БОГ НЕ ПРОХОДИТ МИМО

 

Предисловие

Все знают о трагических событиях, произошедших в храме Апостола Фомы на Кантемировской в ночь с 19 на 20 ноября 2009 г. В храме неизвестным злодеем был расстрелян мой муж, священник Даниил Сысоев. Его убили за проповедь христианства, за обращение ко Христу инославных. Милостью Божией он удостоился прекрасной, мученической кончины, о которой мечтал, так как всем сердцем любил Господа нашего Иисуса Христа.

Этот роман был задуман задолго до убийства. На момент его смерти роман был написан почти полностью. Первым читателем и рецензентом стал мой супруг — отец Даниил. Он полностью одобрил идею и сюжет данного произведения.

Удивительно то, что в романе оказались, можно сказать, косвенные пророчества. Например, описание могилы старца — замерзшие и заснеженные розы, деревянный крест с крышей домиком, деревья с побитыми морозом яблоками — оказалось точным описанием могилы моего мужа. А еще подробное описание расстрела мученика за Христа: выстрел в затылок, падение лицом вниз и все то, что чувствует его душа. Удивительно, но это факт.

В основе романа — реальные события, очень многие эпизоды взяты из жизни. Это приключенческая драма, в книге есть любовь и ненависть к человеку, любовь и ненависть к Богу, предательство и отречение.

Бог не проходит мимо — вот главная идея книги. Промысел Божий — в судьбах людей. Что бы мы ни делали, куда бы ни спешили, как бы ни забывали Бога, Он рядом и никогда не проходит мимо, особенно если мы Его просим. Он устрояет наши жизни, если мы делаем хотя бы шаг навстречу Ему. И этот шаг уже наш личный выбор. События, описанные в книге, отражают личную свободу выбора человека и присутствие Божие в судьбе каждого из нас.

Я надеюсь, что моя работа принесет пользу людям, многих укрепит в вере и уповании на милость Господа нашего Иисуса Христа.

Юлия Сысоева

Известный монастырь. 1993 год. Тишину главного монастырского собора нарушали всплески воды и звуки скребков, которыми несколько женщин в черном, сидя на корточках, очищали мраморный пол от налипшего на него воска свечей. Женщины молчали, лишь изредка обмениваясь короткими фразами по делу. Уборка монастырских храмов входила в список обязательных послушаний для паломниц, приезжающих в монастырь.

Две студентки и неразлучные подруги Настя и Алена впервые приехали в монастырь в паломничество. И это послушание у них было первое. Алена работала с вдохновением, и все в монастыре вызывало у нее восторг. Насте же, напротив, многое не нравилось. Не нравились хмурые женщины в черном, не нравились жирные подсвечники и грязные пятна воска на полу. Насте хотелось домой, ее угнетали монастырская гостиница, неустроенность и неведомые правила поведения, которые нужно было знать и соблюдать, чтобы случайно не попасть впросак. Алена же чувствовала себя раскованно, со всеми знакомилась и уже с кем-то договорилась, чтобы им с Настей попасть к старцу без очереди.

В этот монастырь многие приезжали ради встречи с известным на всю Россию старцем. Собственно, за этим и приехали Алена с Настей. Алену очень волновал вопрос выбора пути: идти ей монашеской стезей или оставаться в миру. Почему ее волновал именно этот вопрос, она и сама толком не знала. Но была твердо уверена, что существует проблема выбора пути, которую ей необходимо срочно решить именно здесь. Настя поехала просто за компанию, она не знала, о чем спрашивать батюшку. В ее жизни особых проблем, требующих подобного вмешательства, не было, а зачем еще беспокоить старца, с которым сотни страждущих искали встречи, она не знала.

К батюшке они в ту поездку попали действительно без очереди. Встали затемно, почти ночью. Алена узнала, что старец будет принимать на полунощнице (самая ранняя служба, в пять утра).

В монастырской гостинице очень многие поднимались в такую рань. Паломники, похожие на тени, почти сливаясь с предрассветной осенней мглой, медленно тянулись в сторону собора. Неслышно, как летучие мыши, в развевающихся, словно крылья, мантиях стремительно скользили вышедшие из своих келий монахи. В соборе царил таинственный полумрак, с тихим потрескиванием горели свечи, пахло ладаном и воском, у аналоя, освещенного единственной лампой, монотонным голосом читал семнадцатую кафизму длинноволосый монах.

Легендарный и знаменитый на всю страну старец оказался согбенным стариком низенького роста в схимническом одеянии. Он сидел, сгорбившись на скамеечке, опершись локтями о колени, и безостановочно перебирал четки. Отец Илиодор, так звали старца, казался немощным и слабым. И Насте даже стало неловко беспокоить старого больного человека, к тому же он был погружен в молитву и словно не замечал окружающей его действительности, но это было первое, внешнее, и, как оказалось позже, обманчивое впечатление.

Очередь была небольшой, стояли молча, изредка крестясь на «Славу» и «Господи, помилуй», некоторые читали потрепанные молитвенники. Очередь подошла.

Настя опустилась на колени, как это делали остальные, подходившие к схимнику. Это делалось не потому, что так было принято, а лишь потому, что отец Илиодор сидел, низко склонив голову, и стоять перед ним было неловко, да и невозможно. А говорил он настолько тихо, что приходилось почти вплотную приближаться к его лицу. Опустившись на колени, Настя почувствовала вначале тонкий аромат, исходивший от его одежды, напоминавший запах ладана, а потом и нечто, что не выразить словами. Это нечто казалось некой благодатной и всеобъемлющей силой, словно она приблизилась не к немощному пожилому человеку, а к небожителю, державшему в руках не четки, а оружие и облаченному не в старенькую, застиранную ряску и монашескую мантию, а в доспехи из запредельного мира. Но, кроме всего этого, было главное: старец излучал любовь, вселенскую любовь, не имеющую ничего общего с тем, что мы привыкли называть любовью. Это было не чувство любви — это была сама любовь.

С этого момента от него не хотелось отходить, время словно приостановило свой ход. Все прежние раздражение, смущение и недовольство куда-то исчезли, Настя не знала, что будет спрашивать, и просто попросила у него благословение.

— На всякое благое дело, — произнес старец и протянул ей сухонькую руку, которая источала тот же аромат.

— Наставьте меня, — робко попросила Настя.

— Молись и трезвись, за сестру молись, не оставляй ее.

Старец еще раз ее благословил, как бы давая понять, что отпускает ее. Но она не хотела от него уходить. Настя вспомнила, что Алена собиралась спрашивать у него про монастырь или замужество, и решила тоже об этом спросить, хотя о монастыре раньше и не думала.

Отец Илиодор тонкими узловатыми пальцами молча перебирал четки.

— Замуж? — задумчиво и с некоторым вопрошанием произнес старец. — Закончишь институт, а там и замуж выйдешь, только храни себя до этого от всякого блуда. Иначе не сможешь выйти за того, кто будет тебе дан.

Последнюю фразу Настя совсем не поняла. Но ушла от него, словно на крыльях улетела. Следующей шла Алена.

Насте хотелось выйти на улицу, вдохнуть полной грудью и побыть одной. Тихая радость воцарилась в ее душе, и особая тишина, и покой. Покой и тишина в природе словно вторили ее настроению, мелкий осенний дождь, называемый грибным, серебряными нитями, как паутиной, пронизывал посиневший от занявшегося рассвета воздух. Разбуженная синица в кустах пела грустную монотонную песню прощания с летом.

«Как хорошо, и как хочется жить, и вся жизнь впереди, и как хорошо быть с Богом! Как я раньше жила без веры и без Господа?» — думала Настя.

Потом она вспомнила слова старца о сестре, вначале не поняла, какую сестру он имел в виду, а потом ее осенило, что это Алена.

«Только откуда он узнал, что я приехала не одна? О чем я думаю! Он прозорливый, и этим все объясняется».

Вечером на всенощной Настю уже все радовало: стройно пел монашеский хор, множество свечей, яркий свет и наполненные глубочайшим смыслом возгласы священников. Ее уже не смущала черно-серая толпа народа. Странные женщины, замотанные в платки, в ужасных темных юбках до пят или ситцевых платьях какого — то монашеско — деревенского покроя в мелкий горошек или цветочек, с длинными, почти до пола четками в руках. Ее не смущали заросшие, нестриженные, небритые и, скорее всего, немытые мужики в экстравагантных ватниках и грязных кирзачах и прочие странные и убогие личности, похожие на умалишенных, которыми заполнялась церковь. Все вдруг встало на свои места, обрело высший смысл, перестало раздражать и шокировать. Впереди была целая жизнь, своя собственная жизнь, свой путь, который достанется ей, и ей за него нести ответственность.

Ранняя весна. Черный «Порш-911» с сильно тонированными стеклами тихо подъехал к чугунной ограде храма. Субботняя всенощная служба только закончилась. Из церкви выходили люди, крестились, шли к ажурной калитке, вновь поворачивались лицом к церкви, еще раз крестясь. Делали они это привычно и даже как-то буднично, словно не задумываясь о происходящем. Одни шли медленно, другие спешили. Выходили поодиночке и группами, разговаривали и молчали…

День заметно увеличился, было еще светло, поэтому человек, сидевший в машине, очень хорошо видел лица выходивших. Они шли мимо его машины, почти касаясь ее, так близко он припарковался к калитке, которая была единственным выходом из церковной ограды. Человек видел каждое лицо, каждую пару глаз. Они были разные, но всех их объединяло что-то общее. Человек хотел понять, что их объединяет, но не мог пока этого уловить.

Сидевшего в машине интересовали верующие молодые девушки. Они обычно выходили несколько позже, чем другие прихожане, наверное потому, что пели в церковном хоре. Его темные глаза внимательно следили за каждой. Он запоминал малейшие движения их походки, как они крестятся, какая у них мимика, как они улыбаются, как смеются и во что одеты. Он запоминал все. Они его раздражали, но он должен был знать о них все. Это его миссия. В салоне тихо играла девятая симфония Бетховена. Человек в такт музыке отбивал пальцами мелодию, другая рука нервно перебирала черные ониксовые четки.

Из храма вышла группа девушек лет двадцати. Они что-то весело и оживленно обсуждали. Человек в машине не слышал, о чем они говорили, но он умел читать по губам и знал, что их так развеселило. Они прошли мимо его машины, очень близко, почти задевая ее. Одна из девушек приостановилась и поправила платок, глядя на свое отражение в темном стекле, почти вплотную приблизив свое лицо к лицу человека. Ее лицо он запомнил навсегда. Девушку позвали подруги: «Алена, что ты медлишь?» Девушка встрепенулась и помчалась догонять подруг.

Наконец ему это все надоело, он завел двигатель, включил Бетховена почти на полную громкость и резко рванул с места, смертельно перепугав выходивших из ограды старушек в серых козьих платках на головах и с темными балониевыми сумками в руках. Старушки еще долго ругались вслед уехавшей машине, крестились и укоризненно качали головами.

Он очень любил скорость и спортивные машины. Всегда после стояния у ограды храма ему необходимы были скорость и адреналин. И он гнал, как бешеный, по вечерним улицам, выжимая почти все из своего мощного автомобиля. Потом заезжал в свой любимый клуб, где была хорошая музыка и изысканная кухня и где можно было расслабиться и привести расшалившиеся нервы в порядок. Из клуба он уезжал на рассвете, когда небо только начинает синеть, а улицы особенно пустынны. Когда город еще спит, а окна домов темны и лишь редкие уборочные машины устало мигают оранжевыми огнями.

Он ненавидел воскресенье и старался попасть домой до рассвета, когда город начнет просыпаться, в храмы потянутся первые прихожане и в церквах станут служить ранние службы. Он вернется в свою огромную квартиру и наглухо закроет все окна, так, чтобы ни один луч наступившего воскресного дня не проник в его убежище. Он примет ванну, выпьет зеленый жасминовый чай и забьется глубоко под одеяло, постарается заснуть, чтобы не слышать и не видеть ненавистный день — воскресенье. А в следующий субботний вечер все повторится снова.

Октябрь 2004 года. Трамвайная улица. Начало шестого утра: тяжкий металлический грохот и стон сотрясают еще спящие кварталы. Можно не обзаводиться будильником. Первые понурые прохожие появятся ближе к шести. Выползут собачники, покинувшие теплые постели ради своих четвероногих питомцев, которых необходимо вывести по естественной нужде. Редкие бегуны выскочат из подъездов, и редкие бомжи покинут ночные пристанища, обходя с утренним дозором помойки своего участка. Лязг мусорной машины во дворе, затишье, и опять глухой стук металлических колес по охающим от старости рельсам. Начало нового дня обычной трамвайной московской улицы.

Настя лежала в постели с закрытыми глазами, разбуженная стуком вагонов, и прислушивалась к звукам за окном. Ее всегда будил первый трамвай, она не могла к нему привыкнуть, зато муж его не слышал. Он прожил в этой квартире всю свою жизнь, его из роддома принесли сюда и положили вот на этот диван.

Забрезжил мрачный осенний рассвет, шел дождь, шумел ветер, и голые ветки деревьев барабанили в окно. Уснуть Настя больше не могла, надо было сделать одно важное дело. В квартире тишина, она любила эту спящую тишину. Дети в детской, муж у себя в кабинете. Раньше это был кабинет дедушки-профессора, ныне покойного.

Уютная угловая комната, от пола до потолка заставленная книжными шкафами, старый письменный стол красного дерева с зеленой настольной лампой сороковых годов и низкая тахта конца семидесятых. Все как при дедушке. Муж добавил только иконы да аналой для чтения молитвенного правила, на котором всегда лежала его требная епитрахиль.

Последнее время он часто там ночевал, ссылаясь на то, что у него служба и надо готовиться. Раньше он не уходил от жены перед службой, а теперь стал. Значит, ему так удобно, но Насте было немного обидно, совсем немного, и даже обращать на это внимание не стоило. Надо подняться и сделать дело, а потом еще поспать. Настя нащупала тапочки, накинула халат и пошлепала в направлении туалета.

Две полоски — значит, да, так и есть. А что еще следовало ожидать от задержки в две недели? Это всегда потрясение, каждый раз. Она не может воспринимать это спокойно, она всегда не готова к этому. А сколько раз она воспринимала это спокойно? Второй, третий и вот теперь четвертый? За третий раз она поплатилась — не хотела этого ребенка, очень не хотела. Старшей было три, младшей всего восемь месяцев, и вновь беременность. Казалось, это катастрофа. Дети в тот год без конца болели: то одно, то другое, сопли и простуда безостановочно. Лекарства, градусники и участковый врач, ставшая почти родной.

Настя не могла смириться и воспринять все как волю Божию и испытание, не хотела, роптала. Беременность очень быстро дала о себе знать с отрицательной стороны: сильнейший ранний токсикоз с постоянной рвотой, затем поздний — с отеками и неизвестно откуда взявшимся давлением.

Потом ее ребенка, которого она так не хотела, не стало, он погиб внутриутробно. Вначале она этого не заметила — стало почему-то легче, потом насторожилась, что плод давно не шевелился…

Так плохо ей не было еще никогда в жизни. Тогда Настя с сильнейшей интоксикацией попала в реанимацию и чуть сама не лишилась жизни. Это было адоподобное состояние, ей вызывали искусственные роды, и она знала, что рожает мертвого ребенка. Она металась в бреду и хотела умереть, чтобы не знать и не чувствовать всего кошмара, который следовало пережить.

Потом началась длительная депрессия и непреходящее чувство вины. Муж сказал, что она сама во всем виновата, потому что не хотела этого ребенка. Это был мальчик, что еще больше усугубляло гнев мужа. Да, виновата, думала Настя, и заплатила за это очень высокую цену. Но упрек мужа был для нее самым болезненным испытанием — ножом в сердце. Она искала в муже поддержку, но не нашла ее. Он только отгородился от жены, оттолкнул ее в тот момент, когда она больше всего ждала его помощи.

После этого муж стал чаще уходить спать в кабинет.

Настя вернулась на свой диван, забилась с головой под одеяло, в комнате было зябко, топить в доме еще не начали. Тяжелые мысли не покидали ее, она старалась не думать о двух полосках, которые, казалось, опять изменили ее жизнь. Настя дрожала, и не столько от холода, сколько от потрясения. Может, это мальчик, и она сможет в этот раз родить сына, пыталась думать она. Вскоре поднялся супруг — шаги и шум воды в ванной. Хорошо, что не нужно готовить завтрак, можно не подниматься и к нему не выходить. Иначе придется сказать о том, к чему она еще сама хочет привыкнуть; что называется, переварить умом свое нынешнее состояние, осознать наконец, что Бог подарил ей очередного ребенка, что его душа, бессмертная душа, уже там и что теперь его тело будет расти в ней все девять месяцев. О своей новости она скажет вечером, в спокойной обстановке, когда он вернется, а не на ходу, когда он спешит в храм на службу.

Муж еще шуршал, шелестел, ходил из кабинета в коридор, затем послышались щелчки открывающегося замка, он вышел и закрыл за собой дверь.

Вновь воцарилась тишина. Настя словно впала с полудрему, погрузившись в воспоминание давних и почти забытых событий. Она вспомнила Алену — пропавшую несколько месяцев назад подругу. Алена вышла замуж и уехала куда-то под Нальчик, и все — ни весточки. Наверное, ей не до старых связей и привязанностей — у нее совершенно новая жизнь. Да и сама Настя, выйдя замуж, часто ли звонила своим старым подругам и приятельницам. Не до этого, ей было всегда некогда. Незамужним с ней стало неинтересно общаться.

Настя всегда удивлялась, как сильно могут меняться люди в короткий срок: старые связи, еще недавно казавшиеся крепкими и необходимыми, вдруг в одночасье теряли свою значимость. Первое время с кем-то еще созванивались по старой памяти, по привычке, а потом все реже и реже, и уже непонятно было, что связывало с этим человеком, зачем он нужен и о чем с ним говорить. Постепенно общение само собой сводится на нет, связь теряется, телефоны и адреса меняются…

У Алены и Насти все было иначе, они были как сестры. В детстве поклялись быть вместе, не найдя ничего лучшего, как расцарапать коленки и поставить на берестяном свитке печать кровью. Настя вспоминала теперь все это с улыбкой — какими наивными детьми они были.

«Когда же это было? Да, в то лето в девяносто восьмом, на даче, Верке полгода было», — вспоминала Настя.

Стояла терпкая июльская жара. Дождей не было недели три, а может, и месяц. Маленькая извилистая дачная речка, до которой Настя катала Верочку в коляске, сильно обмелела, показав всюду желтые песчаные отмели. Пахли сосны и травы, жужжали разморенные шмели. Дачники сонно копошились у себя на участках, побрякивали редкие велосипеды, и изредка гавкали разленившиеся и разомлевшие псы. А всего в каких-то пятидесяти километрах от тихого дачного рая огромный московский мегаполис задыхался в сизом смоге и собственных миазмах, корчился в лучах нещадно палящего солнца, плавился на раскаленном асфальте.

В тот день Алена приехала на своей новой машине, без предупреждения. Да и как она могла предупредить? Тогда мобильные телефоны были редкостью. А потом, они почти всегда встречались без предупреждения. Настоящим друзьям это не нужно.

Настя только уложила сытую и крепко уснувшую Верочку и собиралась блаженно растянуться под тенью яблони в гамаке с книгой и чашкой травяного чая для кормящих матерей. Минуты отдыха между хлопотами о ребенке теперь казались ей верхом удовольствия: так приятно, уложив дитя, прилечь самой, почитать, подремать. Побыть полностью предоставленной себе, отвлечься от круговерти с младенцем. Свекровь уехала в Москву, и этот факт еще более усиливал наслаждение от предстоящего отдыха. Не надо выслушивать бесконечные нотации и рекомендации от сердобольной бабушки, которая, впрочем, от слов к делу никогда не переходила и никогда ни в чем не помогала.

Привычную дачную негу нарушила остановившаяся у забора машина. Распахнулась калитка, и во двор буквально влетела Алена — с неизменным учительским пучком на затылке, в длинной, но очень стильной юбке. Этот строгий стиль она выбрала еще на первом курсе института: образ эдакой институтки девятнадцатого века, — и не изменяла ему на протяжении нескольких лет, несмотря на всяческие потрясения в своей жизни.

— Привет, подруга, все спишь? Не ждали, а мы приперлись, — воскликнула как можно раскованнее Алена.

Настя вскочила, она была очень рада.

— Аленка, ты? Где пропадала так долго? Не звонила, не приезжала…

— Разве долго? Да, пожалуй. С самых крестин не виделись, каюсь, каюсь, плохая из меня крестная. Работы много, меня в Москве почти не бывает. Кстати, в следующий раз с меня подарок, сегодня я и не думала к тебе приезжать — случайно получилось, выдалось свободное время. Так что извини, что с пустыми руками. Вот машину купила, девятка, всего двух лет, теперь я свободная женщина за рулем собственного авто, — произнесла Алена несколько ироничным тоном.

Алена подошла к коляске и по-деловому откинула кружевную накидку.

— Ну вы и выросли, просто бомба, откормленная какая! Да и ты, мать, раздалась, раздобрела.

— А ты, наоборот, похудела. Но тебе идет, такая сразу стройная становишься. Давай скорее пить чай, у меня все готово. Вчера отец Сергий из Москвы кучу булок и печенья с кануна привез.

— Поповская жизнь, — как-то задумчиво произнесла Алена, присаживаясь на садовую скамью. — Все булки да печенья, — жеманно, словно передразнивая кого-то, добавила она.

— Если не хочешь булки, есть свежая клубника собственного производства, — смущенно улыбаясь, произнесла Настя.

Она всегда терялась от проявления любой, даже самой малой агрессии.

— Давай свои булки и клубнику тоже, — развязно, уже явно переигрывая, сказала Алена.

Минут через двадцать в тени старой беседки они пили чай с травами, старый электрический самовар уютно посапывал рядом на веранде.

— Как твоя работа? — спросила Настя, чувствуя в Алене какую-то напряженность и нервозность.

Они слишком хорошо знали друг друга, и Настя сразу поняла, что Алена не просто так оказалась у нее. Последнее время Алена приезжала к ней выговариваться. Ее приходилось слушать, иначе было нельзя.

После того как Настя вышла замуж, а Алену оставил жених, они не могли общаться, как в старые добрые времена их дружбы. Алена стала нервной и жесткой, критично смотрела на все, что ее окружало. Ее раздражали люди, она стала видеть только плохие стороны жизни. Даже внешне она замечала одно плохое: вместо лица — бородавку на носу или гнилой зуб во рту, неопрятные ногти, заштопанные носки, изношенные ботинки, старомодные брюки. Казалось, что все осталось в прошлом, Алена озлобилась, очень сильно озлобилась, словно весь мир был виноват в ее беде. Она винила кого угодно, только не себя, она видела грязь и изъяны где угодно, только не в себе.

Девичьи мечты сменились простой, будничной реальностью. В двадцать лет все было в розовом цвете, кружевах, цветах и бантиках. Мечты о принцах — непременно православных, — романтической любви, медовом месяце, поцелуях, шуме прибоя и лунной дорожке. Множество детей и радость от каждой беременности, дружба семьями, церковные праздники, посты и море простого женского счастья.

— Работа отлично. Пока ты здесь, на даче, киснешь, я почти весь мир посмотрела, просто класс. Очень много интересного узнала, очень многое почерпнула для собственного развития. Я все думаю: как хорошо, что я тогда избежала участи поповской жены. Или, прости, матушки. Я забыла, что ты у нас матушка, — язвительно и зло добавила Алена.

В этот момент она старалась сделать больно Насте, хотела как можно больнее ущипнуть и задеть подругу. Это не значило, что она перестала любить Настю или держала на нее зло, нет, она любила, но по-своему. Ей часто хотелось, чтобы близкие имели возможность испытать и пережить то, что пережила она. Ей казалось, что Настя так и осталась жить в придуманном розовом мире среди сладких соплей, а вот она жизнь настоящую узнала, посмотрела ей в лицо, столкнулась с ее так называемой справедливостью.

Настя поморщилась, но промолчала. Как там, в мультике: стрижка только началась, сейчас подругу понесет.

— Подлить еще чаю? Я, пока на даче живу, очень люблю заваривать с мятой и смородиновым листом.

Алена не слышала, ее действительно понесло.

— Представляешь, кого я встретила на прошлой неделе? Своего бывшего женишка Андрюшу в сане протоиерея и его беременную благоверную супругу. Я ведь ее ни разу не видела. Нет, тогда в церкви, на их венчании, не считается, там я ее даже и не запомнила, просто белая тень в фате. А сейчас представь: живот огромный, ноги отекшие, глазки заплыли как у поросенка. Нет, я просто кайф словила, глядючи на нее.

— Послушай, Лен, зачем так злобиться? Если разобраться, то Андрей и не был твоим женихом. Вы дружили три года, он тебе двадцать пять раз предложения делал, а ты колебалась — ни да, ни нет. А потом вообще уехала на полгода. Ты же не дала тогда ему конкретного ответа. Какой же он жених?

— Насть, ну что ты говоришь! — уже с явным раздражением произнесла Алена. — Был он женихом, а потом предал. Ты знаешь, что такое предательство любимого человека? Не знаешь, а я знаю. Меня предали, растоптали, вытерли об меня ноги. Андрей променял меня на эту жирную курицу из регентской школы. А все почему? Потому что ему рукополагаться срочно надо было. Ему жена для прихода нужна была, ему его владыченька место держал, теплое и сладкое, должность ректора или кого еще там — инспектора в своей семинарии. Ему карьера нужна была. Он меня дождаться не мог. Недаром архиерейских иподьяконов сволочами называют. Он сколько у своего владыки иподьяконом был? Там ведь как у карьеристов: набедренник прямо на рукоположении, камилавка через три месяца, золотой крест через шесть, а дальше, глядишь, потихоньку и в настоятели, почетные протопресвитеры кафедрального собора.

Алена вскочила, оживленно жестикулируя и размахивая руками.

— Машина — иномарочка, домик — с евроремонтом. Он этого хотел и искал. Он меня две недели не дождался! А где его хваленая любовь? Где она? Ему его архиерей дороже был. Он ему, понимаете, рукополагаться велел, а Андрюша противиться не смел. Конечно, как там у них: послушание выше поста и молитвы… И выше любви, и выше обещаний!

— Ну и что ты тогда кипятишься? Давно бы плюнула, сама говоришь, что он карьерист и для рукоположения жениться собирался. Зачем тебе такой муж? Его архиерей был его духовником, почти отцом, насколько я знаю. Он ведь с тринадцати лет при нем был. Андрею сложно было его не послушать, он как между двух огней оказался, — как можно спокойнее произнесла Настя.

Алена села и начала наблюдать, как в ее руку впился комар. Он быстро наливался, Алена с силой прихлопнула его и стала смотреть на безобразное кровавое месиво, оставшееся от комара.

Воцарилось тягостное молчание.

— Ты все его оправдываешь, а меня понять не можешь или не хочешь. Вот что он сделал со мной! — воскликнула Алена, показывая раздавленного комара в лужице ее крови. — Вот кем я была после его предательства. Я чуть с собой не покончила, я была раздавлена и растоптана. Вы с Серегой тоже не в семинарии поженились, он тебя ждал, насколько я помню, — у вас свадьба была через полгода после выпуска. А Андрей ждать не стал, он торопился, к владыке своему торопился, чуть с ног не сбился.

— Мы с Сергеем никуда не торопились, у нас не было подобных обстоятельств. Да элементарно денег не было, а мне хотелось платье подвенечное. Понимаешь, просто мне хотелось платье, шелковое платье с вышивкой, на которое не было денег, а Сергей хотел торжественный банкет, друзей, поэтому мы и не торопились. Ты же сама все прекрасно знаешь. Лен, расскажи лучше про свою работу, чем ты занимаешься, куда ездила?

Насте не столько хотелось услышать про Аленину работу, сколько отвлечь ее. Алена не слышала. Она нервно крошила печенье.

— Ален, а ты помнишь, как в детстве мы такое печенье крошили в молоко, оно там разбухало, и мы ели это ложками. Как это называлось, забыла?

— Тюря это называлось, ты еще гоголь-моголь вспомни, — раздраженно заметила Алена, доламывая печенье. — Судьба надо мной издевается. Тогда я попала на его венчание, теперь я встретилась с ним и его женой, да еще на сносях. В кои веки приехала в Лавру — и там его встретила. Представляешь, он сделал вид, что не узнал меня. Мерзавец. А я его сразу узнала, я его в любом виде узнаю. Он так изменился. Из тощего семинариста превратился в такого солидного холеного попа. Мне хотелось вцепиться в его аккуратную бороденку, в его зализанные волосенки. И его курице тоже прическу примять.

— Лен, ну хватит, зачем ты себя терзаешь столько времени. По всему миру ездишь, у тебя работа интересная, а так была бы на ее месте… Ты же сама говоришь, что не хочешь быть на ее месте.

— Не хочу, но дело не в этом, а в предательстве, я предателей не прощаю! У тебя выпить есть?

— Есть, если останешься у меня ночевать, ты же теперь за рулем. Ален, а скажи откровенно: ты не считаешь, что предательство было и с твоей стороны?

Настя знала, что Алена обидится, знала, но не могла не сказать того, что сказала.

— Спасибо, подруга, я, пожалуй, поеду, хорошо тут у тебя, но мне пора. Накормила, напоила, утешила. Счастливо оставаться, малышку поцелуй за меня. С моей стороны предательства не было, если так хочешь знать, — произнесла Алена, резко вставая.

Настя хотела остановить подругу, попытаться поговорить откровенно, но в коляске проснулась Верочка и настойчиво потребовала к себе внимания. Не успела Настя опомниться, как Алена уехала.

Ну кто тянул ее за язык?! Вот так всегда.

«Свободная женщина на личном авто», — подумала Настя, глядя вслед уезжающей подруге, и покатила в дом коляску.

Октябрь 2004 года. Наконец Настя решила встать. Заснуть так больше и не удалось, слишком велико было потрясение от новой беременности. Муж давно ушел. Дети закопошились в своей комнате. Слышно было, как Верочка со свойственной ей эмоциональностью объясняла младшей, Симочке, как ее новая кукла может ходить на горшок. У Верочки недавно были именины — Вера, Надежда, Любовь, и папа подарил ей новомодную и дорогущую куклу под названием Беби бон, которую она очень давно просила. У Насти и в мыслях не было приобрести ребенку столь дорогую игрушку. Денег постоянно не хватало на самое необходимое — на обувь детям и даже на еду. Настя привыкла жить в режиме жесткой экономии. А муж взял и купил, сделал дочкам сюрприз. Настя тихо возмущалась, прикидывала, сколько можно было купить на эту сумму, но промолчала. Что может сравниться с детской радостью — дети были еще не в том возрасте, чтобы радоваться новым сапогам, да и мужа обидеть она боялась.

Дети не могли выговорить столь сложное имя новой куклы и поэтому называли ее просто Бибон, что всегда вызывало умилительные улыбки взрослых.

С куклы Настя переключилась на мысли о будущем ребенке.

«Еще один ребенок, и это не предел. Сергей и думать запрещает о предохранении. Как хорошо, что у нас большая квартира, — думала Настя. — Вон у нас отец Григорий и его матушка в каких условиях живут, а ничего, деток рожают и не ропщут».

Но в душе Настя сочувствовала многодетной семье отца Григория, и повторить судьбу его матушки ей вовсе не хотелось. Она понимала, что здесь она лжет самой себе, лжет, когда говорит и думает о таких людях с восторгом, нет, такая жизнь восторга в ее душе давно не вызывала. Раньше она мечтала иметь много детей, но то было раньше. Когда Настя столкнулась с реальными трудностями, поняла, что дети — это каторжный каждодневный труд, такое желание в ней поутихло. Она стала бояться многодетности, сочувствовала многодетным. Она понимала, что так думать нельзя, грех так думать, дети — благословение Божие, пыталась бороться со своими мыслями, но терпела поражение в этой борьбе, не признаваясь в этом самой себе.

Свекровь, к общему семейному счастью, покинула их два года назад, окончательно перебравшись на дачу.

«Теперь буду целый день думать только об этом, а вечером надо будет сказать мужу, и он, конечно, обрадуется. Он всегда радуется. Ему ни сидеть с детьми, ни ползать с токсикозом по магазинам, ни стоять у плиты, когда тошнит от одного упоминания о еде. И если для взрослых можно и не готовить, то для детей все равно придется. Надо идти варить кашу. Нет, надо радоваться, несмотря на трудности».

Дети услышали, что мама встала, и наперегонки, с криками, таща за собой любимую куклу, ворвались в комнату и повисли на Насте.

— Доблое утло, мамочка! Мама, наша кукла пописала в голшок. А Сима уписала кловать, — спешила рассказать утренние новости Верочка. Она упорно не выговаривала букву «р», надо было заниматься с логопедом, но на занятия денег не было. Настя переживала и не знала, что делать: скоро в школу, а ребенок простую букву не выговаривает.

Холодильник был пуст, уныло пуст. Значит, прогулку придется совмещать с походом на рынок.

Настя открыла молитвослов и принялась за варку каши детям, последнее время она часто совмещала утреннее правило с варкой каши и другими кухонными делами. Не успевала. Корила себя за то, что не может организовать свой день так, чтобы оставалось время на молитву.

Дети уселись за свой столик, нетерпеливо ожидая завтрак. По утрам у них всегда хороший аппетит. Было время, когда дети по утрам вскакивали ни свет ни заря и требовали есть, совершенно не давая Насте выспаться. Теперь они стали постарше и спят почти до девяти часов. Это для Насти такое счастье, она всегда очень тяжело переносила ранние подъемы. Встать в семь часов, особенно зимой, для нее было сущей пыткой, именно поэтому она очень не любила ранние службы и старалась их по мере возможности избегать, — в отличие от Алены, которая их, напротив, охотно посещала.

В этом они не сходились: Алена была жаворонком, а Настя — совой. В институте Настя до поздней ночи писала, шила и рисовала курсовики, а Алена, сладко посапывая, смотрела десятые сны. Когда же Настя, измученная курсовыми — а она, как правило, писала их и за Алену, — засыпала, полседьмого вскакивала бодрая и свежая Алена, начинала шуметь и демонстративно громко читать утреннее правило, периодически останавливаясь и крича: «Настя, вставай, подъем, Царство Божие проспишь. Кто рано встает, тому Бог подает, святые отцы не одобряют многоспание. Хватит дрыхнуть. Проснись наконец!»

Настя переворачивалась на другой бок и умоляюще просила: «Ну еще пятнадцать минуточек». Потом она вышла замуж, родились дети, которые занимаются тем же, чем и лучшая подруга. А до рождения Веры Настя работала в мастерской по пошиву облачений, тоже приходилось рано вставать. Так всю жизнь.

— Девочки, помолитесь, — машинально произнесла Настя. Ее вновь стало клонить в сон, глаза слипались, навязчивая зевота раздирала рот.

Вера встала и, как большая, картаво запела «Отче наш».

Когда дети уже вовсю ели кашу, Настя дочитала и свое правило, дошла до молитвы о живых, помянула детей, мужа, родственников и в конце произнесла:

«Спаси, Господи, и помилуй заблудшую Елену».

Настя устало опустилась на стул и задумалась:

«Где теперь Алена… вестей от нее нет никаких».

Алена и Настя дружили с детства, можно сказать, с детского сада.

Учились в одном классе, затем поступили в один институт на один факультет — «Дизайн и моделирование одежды». Летом вместе ездили на дачу к Алене, потому что у Настиных родителей дачи никогда не было. Они все и всегда делали вместе. Они читали одни книги: в детстве зачитывались Жюлем Верном, Джеком Лондоном, Виктором Гюго, в более старшем возрасте — Достоевским, Шекспиром, Солженицыным.

Они вместе пришли в церковь и вместе стали петь на клиросе. Светские книги сменились духовными. Библию читали по очереди вслух. Иоанн Златоуст, Григорий Богослов, «Лествица» преподобного Иоанна Лествичника и многое другое читалось и заполняло книжные полки. Они носили похожую одежду, имели одинаковые кулинарные пристрастия.

У Алены, единственной из всей институтской группы, была собственная однокомнатная квартира, предмет зависти всех девчонок на курсе. Появилась эта квартира, как только Алена поступила в институт. Ее отец всю жизнь проработал в Министерстве путей сообщения, имел некоторые связи и влияние. Где-то похлопотал, кому надо позвонил и выбил небольшую квартирку почти в центре — на Пролетарке, в районе Дубровских улиц. Алена с Настей сразу же туда и переселились.

Насте тогда очень трудно было жить с родителями, они занимали крошечную двухкомнатную распашонку в хрущевке. Кроме родителей, там жили еще младший брат — подросток, безостановочно слушавший жуткую музыку, от которой у нормальных людей развивался мгновенный отек мозга, и старый лохматый пес неизвестной породы по кличке Трезвон. От тяжело вздыхавшей на своем коврике в крошечной прихожей собаки невыносимо пахло псиной, всюду валялись комья шерсти. Прихожая была настолько мала, а пес настолько крупный, что его приходилось постоянно переступать. Трезвон не церемонился и выбирал такие позы, что обойти его было невозможно.

Дизайнерский факультет, где учились неразлучные подруги, требовал постоянной практики шитья. Курсовые работы на нем не писались, а шились или рисовались, плюс ко всему мольберты, краски, ватманы, кальки и прочая атрибутика требовала очень много места, что совершенно не совмещалось с тесной квартирой, шумным братом и очень лохматой собакой, которая круглый год линяла.

Началась бурная студенческая жизнь с многочисленными творческими тусовками в новой квартире. Но вечеринкам не суждено было просуществовать долго. Клуб по интересам, как называла эти сборища Алена, был решительно и беспощадно закрыт, как только они с Настей стали регулярно ходить в храм. Алена очень быстро впала в классическое неофитство: джинсы, брюки и короткие юбки были торжественно вынесены на помойку, туда же отправилась и косметика, пышные волосы были собраны в строгий пучок. Настя срочно села за швейную машинку мастерить для подруги новые длинные юбки, модели которых Алена придумывала, лежа с отточенным карандашом на диване. Настя лучше шила, а Алена лучше рисовала, они замечательно дополняли друг друга.

К внезапной религиозности своей подруги Настя отнеслась вначале скептически, но, привыкшая всегда и везде следовать за Аленой, и здесь безропотно пошла за ней. Теперь в субботу вечером, в воскресенье утром и по праздникам они вместе шли в храм и пели там на клиросе вместе с другими такими же, как они, девушками. Они соблюдали посты: четыре поста в году и каждую среду и пятницу. Зато как радостно было разговляться на большие праздники, особенно на Пасху и Рождество, когда собирались за праздничным столом всем приходом, вместе с батюшками, алтарниками и певчими. Они очень гордились, что их называют не просто прихожанками, а певчими. На каникулах подруги ездили в паломничества по святым местам, однажды летом даже потрудились на восстановлении одного далекого полуразрушенного северного монастыря, хотя Аленины родители настойчиво звали ее в Сочи и готовы были оплатить и Настин билет, лишь бы дочь поехала отдыхать, как цивилизованные люди.

Алена очнулась от сильнейшей головной боли, казалось, череп вот-вот разорвется, как переспелый арбуз. Пожалуй, такой боли она еще ни разу в жизни не испытывала. Алена попыталась открыть глаза, один глаз распух и не открывался. Вокруг стояла кромешная тьма, Алене даже показалось, что она ослепла. Руслан так сильно бил ее по голове — это все, что она запомнила, — что она подумала: он ее убьет. Она лежала на твердом и холодном. Было очень страшно.

Алена села, застонав от невыносимой боли, противная тошнота подкатила к горлу, во рту стало горько.

«Лучше бы он меня убил», — подумала она, обхватив голову руками, и тут же вспомнила о ребенке.

«А вдруг?» — пронеслась ужасная мысль. Белье было сухим, значит, ничего не произошло.

«Слава Богу! Глаз заживет, голова тоже. А что же дальше?»

Эта мысль показалась Алене ужасной: «Что дальше? Пока ребенок жив, Руслан меня не убьет. Я не хочу умирать в этой вонючей норе!»

Мозг отказывался соображать. Алена вновь попыталась лечь, так было легче, по крайней мере меньше тошнило, адская боль меньше била по вискам: «Будь что будет, он теперь все равно должен меня убить — я сорвала ему операцию, которую он давно и тщательно готовил. Бомбу, которая не сработала, они уничтожат в обязательном порядке. Но почему, почему это случилось именно со мной. Я так любила его».

Она не понимала, как могла пойти на такое — спокойно жить в лагере и готовиться в смертницы.

Алена вновь застонала от боли. У нее не осталось души, только сплошная невыносимая боль. Думать не было сил, она провалилась в тяжелое забытье. Сколько прошло времени, Алена не знала, сквозь какую-то щель под потолком в подвал сочился мутный серый свет, вскоре и он исчез. Она лежала на полу, пахло сыростью. Следующий раз она очнулась от жажды, губы и язык пересохли, в горле пылал пожар. Казалось, что язык весь наждачная бумага.

«Язык мой прильпе гортани моему, — пронеслось в воспаленном мозгу. — Откуда это? Из Псалтири».

Голова наполнилась свинцом. Обрывки неясных мыслей носились вокруг, кажется, начинался бред. Мутный свет опять появился, значит, прошло больше суток. Но какое теперь это имеет значение… Руки и ноги давно окоченели и потеряли чувствительность. Холод проникал до самых костей. Алена вспомнила метель, вначале неясно: ей казалось, что она проваливается в сон или забытье, все кружится, она слышит звуки ветра, все гудит — и холод, холод…

«Метель, снег», — думала она, превозмогая головную боль. «Почему метель?» — Алена попыталась что-то мучительно вспомнить.

Это была ее последняя встреча с Андреем.

Январь 1996 года. Метель началась еще с ночи. Все кружилось и летело в бешеном вихре, в безумном танце снегопада. Дороги в Москве занесло, движение почти прекратилось. Машины буксовали и еле-еле двигались по заваленным рыжими сугробами улицам. В Москве на дорогах снег всегда сначала становится рыжим, а затем черным.

Автобусы на Сергиев Посад отменили. Алене пришлось сесть на электричку, которая ползла с черепашьей скоростью и останавливалась у каждого столба. За замерзшим окном была непроглядная белая мгла. Казалось, это никогда не кончится, но ей очень надо было доехать и увидеть Андрея. Раньше, в детстве, Алена любила такую погоду за романтику и возможность одной побродить по занесенным улицам. Теперь, глядя в заиндевелое окно пригородного поезда, она ненавидела этот снег, эти занесенные леса и поселки. Вагон был почти не топлен, ноги замерзли и потеряли чувствительность. Ей надо было как можно скорее попасть к нему, а снег и метель словно не пускали туда, замели дороги, заставив мерзнуть в нетопленом, еле ползущем поезде.

Сергиев Посад был словно погружен с головой в снежное кружащееся марево. Ноги увязали и скользили, прохожие кутались в пальто и шубы и медленно брели мимо сугробов. Ветер не давал дышать, норовил пролезть под одежду и пройтись где-нибудь между лопаток.

Алена еле добрела до семинарской проходной. Вошла в теплое влажное помещение, стряхнув с себя целый сугроб, тревожно огляделась. Здесь было тепло и тихо, пахло чем-то школьным. Сидящий на вахте прыщавый и немного взлохмаченный паренек в засаленном кителе был погружен в изучение какого-то непомерно толстого фолианта с библиотечными цифрами на затертой обложке. Парень был так увлечен, что не сразу понял, что от него требуется.

— Ах да, сейчас вызовем, какой класс, четвертый? Фамилию повторите.

Алена сползла по ступенькам в комнату ожидания, перевела дыхание, еще раз стряхнула с себя уже подтаявший снег и уселась на одном из скрипучих кресел с красной драповой обивкой. Время тянулось медленно, словно пытаясь усилить ее, Аленино, волнение. Очень хотелось горячего крепкого чая, непременно с лимоном.

Наконец в дверном проеме появился он, запыхавшийся от быстрого бега. Он был очень красив. Всегда, глядя на него, Алена думала, что в такого красивого парня должны влюбляться все подряд. Ей иногда даже было не по себе: ее удивляло, что Андрей любит именно ее. Пожалуй, у такого, как он, невеста должна быть сказочной красоты.

— Аленка, как я рад! — бросился он ей навстречу. — Подожди, я только куртку возьму. Пройдемся, погуляем, там метель, кажется, я еще не выходил, я так люблю метель…

— Не надо на улицу, я ужасно замерзла, и там жуткий ветер и холод, — оборвала Алена его тираду.

— Ну тогда идем в столовую пить чай и согреваться.

В семинарской трапезной только что закончился обед. Пахло постными щами, кислой капустой и гречневой кашей. Несколько припозднившихся семинаристов доедали свой обед. Девушки в белых халатах собирали грязную посуду в специальные тележки на колесах.

Андрей выбрал стол почище, усадил Алену и стремительно умчался за чаем. Алена брезгливо посмотрела на липкую клеенку в розовый цветочек, обильно посыпанную хлебными крошками. Через несколько минут вернулся разрумянившийся Андрей и водрузил на стол два граненых стакана и большой алюминиевый чайник.

— Это все нам? — глядя на огромный пузатый чайник, попыталась пошутить Алена, выдавив из себя кривую улыбку.

— И только нам, двоим, а к чаю сахар, — весело ответил сияющий Андрей, двигая тарелку с насыпанным в ней сахарным песком.

Они молча пили противный теплый чай, похожий по вкусу на заваренный веник. Андрей преданно смотрел на Алену. Он всегда смотрел на нее преданно и с нежностью. Три года он одаривал ее какой-то детской преданностью и нежностью, словно ребенок, который хочет приласкаться к своей строгой и скупой на ласку матери. Он подолгу мог так на нее смотреть — немного застенчиво и смущенно.

Его взгляд Алену будоражил, она знала, что этот чистый юноша никогда и ни с кем не целовался, и ей нравились эта чистота и природная, простая и естественная для него целомудренность, легкий румянец смущения на нежных щеках и преданный взгляд. Ей нравилось думать об этом и о его верности. Но она так ни разу и не позволила ему поцеловать ее, хотя знала, как сильно он этого хотел. Ее забавляло, как неловко он пытался это сделать, когда они гуляли по бесконечным кривым улочкам Посада, как пытался обнять ее за плечи и приблизить к себе.

Сейчас его взгляд раздражал Алену, она не знала, с чего начать разговор и чем все может кончиться.

— Андрей, я уезжаю, — запинаясь, произнесла Алена, — уезжаю в Англию.

Она опустила глаза, боясь увидеть его реакцию, пальцы нервно теребили край клеенки.

— Так это здорово, Англия такая замечательная страна, там много всего…

— Андрюш, ты не понял, — резко перебила его Алена, — я уезжаю не на экскурсию, я еду на языковую стажировку на шесть месяцев. Мне предложили очень хорошую работу в турфирме, но там нужен свободный английский, а моей школьно-институтской подготовки для этого абсолютно не достаточно.

Алена решилась взглянуть на него.

Андрей резко изменился в лице, преданный взгляд наполнился тревогой на грани отчаяния, губы мелко задрожали, он схватился за воротник кителя, стал нервно его поправлять, затем расстегнул верхнюю пуговицу, словно ему было душно. Алене показалось, что ему плохо и сейчас он расплачется, как ребенок. Он действительно готов был расплакаться, но быстро взял себя в руки.

— Но меня ждет владыка, он хочет, чтобы рукоположение состоялось не позднее мая месяца.

— Андрей, ты говоришь о рукоположении, будто я давно дала тебе согласие, но между нами пока ничего не решено.

— Значит, ты мне отказываешь… — почти утвердительно произнес Андрей.

— Нет и нет, я просто еще не дала тебе ответ, это очень серьезный шаг, на всю жизнь, и ты это сам прекрасно понимаешь. Разве можно торопиться из-за рукоположения, принимая подобное решение.

— О какой спешке ты говоришь? Мы встречаемся уже три года, и ты никак не можешь решить. Мы же не три месяца с тобой знакомы, а три, подчеркиваю, три года, — уже с твердостью в голосе сказал Андрей. — Ты вообще любишь меня?

Алене показалось, что Андрей слишком громко заговорил, так что проходившая мимо девушка с тележкой грязной посуды обернулась и странно посмотрела на них. Алена подождала, пока девушка удалится на приличное расстояние, и быстро заговорила шепотом.

— Я люблю тебя, Андрюшечка, но подожди еще, я приеду и дам тебе окончательный ответ, я приеду и скажу точно, точно скажу, согласна я или…

Она не смогла произнести «нет», ее голос дрогнул и осекся. Теперь Алена сама чуть не заплакала, она быстро смахнула навернувшуюся слезу и отвернулась к окну, словно смотрела на кружащийся там снег.

— Если ты меня любишь, что мешает тебе дать ответ сейчас… Ты приедешь, и мы сразу же поженимся, — с каким-то отчаянием в голосе произнес Андрей.

Андрей был очень решительно настроен, словно собрал все силы и ринулся в бой. Таким категоричным и решительным Алена его еще не видела. Блаженный и преданный взгляд куда-то испарился. В глазах был металлический блеск. Перед ней сидел уже не мягкий юноша Андрюша, ищущий ласку и нежность, а мужчина, собравшийся на войну. Она заметила, что в этот момент он был особенно красив.

— Я приеду и сразу дам тебе ответ, и, если буду согласна, мы сразу же поженимся, и ты успеешь на рукоположение.

— А если нет, тогда как?

— Потом, Андрей, потом, такие вещи на ходу не решаются. Пока, я приеду — и все решим. Андрюш, ты меня не провожай, я побежала, а то электричка, не успею.

Она встала и взяла его за руку. Ладонь была холодная, как у покойника. Они, как во сне, дошли до раздевалки, а потом и до выхода, и Алена исчезла в белой крутящейся пелене.

Что произошло потом, через пять минут, Алена не знала. Андрей долго смотрел туда, где в бешеном ритме кружились миллионы снежинок, он стоял на крыльце и не чувствовал холода, снег слепил глаза и засыпал волосы, а главное, он скрывал его слезы — Алена ушла.

Андрей мчался по коридору, ничего перед собой не замечая, и внезапно налетел на кого-то, посыпались белые листки, закружились, как только что кружились перед глазами бешеные снежинки, он бросился их подбирать.

— Простите, я не заметила, ничего, ничего я сама все подниму, — шептало существо, спешно собирая листы.

Ее убьют, в этом не было сомнений, Руслан может не пожалеть даже своего ребенка. Она видела, как беременные смертницы уходили на задание, и никому не было дела до их нерожденных детей.

Загремели замки, на пороге показалась темная фигура. Алена не смогла понять, в бреду или наяву она видит открытую дверь, силуэт. Тихие шаги приближались к ней.

Алена лежала в маленькой комнате с плотно зашторенными окнами. Незнакомый человек с небритым лицом, в мятом белом халате обрабатывал мокрой ватой ей разбитый глаз. Жидкость стекала за уши и на подушку, отчего наволочка покрылась мокрыми желтыми пятнами. Алене было все равно, она давно устала от постоянной головной боли и полной неизвестности, скорее всего у нее наступил психологический ступор. Ей было все равно, убьют ее или нет. Ей было все равно, что делает рядом с ней этот человек и что с ней будут делать дальше. Она давно в плену, и ее жизнью распоряжаются другие.

Жидкость с ваты тонкой холодной струйкой текла по шее. Алена устало закрыла глаза.

«Солнечный свет, облака, самолет», — вспоминала Алена, еще плотнее сжав веки.

«Зачем это все?» — крутился в голове навязчивый вопрос.

Солнечные лучи проникали сквозь плотно сомкнутые веки, возбуждая новые воспоминания.

Алена летела из Лондона. Самолет должен был приземлиться в девять утра по московскому времени. В иллюминаторе радостно сияло утреннее солнце. Белые облака сплошным волшебным ковром выстилали небесное пространство и походили на бескрайнее море с причудливо застывшими в неподвижности волнами, удивительными воздушными замками, причудливыми фигурами зверей и птиц. Это была другая, сказочная планета, совсем не такая, как внизу. Алена завороженно разглядывала эту неземную красоту, порывы чудесного восторга овладевали ее душой, и ожидание великого грядущего счастья не оставляло ее.

«Дивны дела Твои, Господи, — пела душа и трепетало сердце, — яко чудны творения Твои, Господи. Как удивителен Твой мир, который Ты сотворил, как он величествен и красив. Скоро я прилечу к нему, к своему жениху, и скажу ему «да». Я отдаю себя ему, я решила, решила окончательно и бесповоротно. Я пойду тем путем, каким пойдет он, я стану его женой. Я разделю с ним судьбу, сольюсь с ним воедино, стану с ним одним телом, разделю с ним все радости и скорби. Как Ты сказал, Господи, что двое станут одной плотью. Да, да, да, я скажу ему — да. Я решила. Я обещала дать ему ответ, и я сдержу свое обещание. Сегодня же. Еду домой, бросаю сумки — и к нему, в Лавру. Незамедлительно, не теряя ни минуты. Да».

Какие удивительные облака, солнце и радость, и вечность впереди! Да, радость. Май и тепло. Вскоре объявили, что самолет начинает снижение, защелкали ремни, загорелись оранжевые табло.

Алена ликовала, ее сердце радостно и взволнованно билось. Алена улыбалась. Англичанин, сидевший рядом, удивлено посмотрел на нее, зашелестел газетой и невозмутимо углубился в чтение.

Был воскресный день. В аэропорту ее встречал папин водитель дядя Петя, немногословный, простой и добродушный мужичок, имевший странную манеру разговаривать.

— Евгений Валерьевич просили передать, что уехали в командировку, приедут во вторник, тогда и увидятся.

Лилия Петровна просили передать, что ждут Вас вечером на даче, в городе жарко, хотя и май, сказали, жары не выносят и будут ждать вас на даче. Я за вами в шесть часов заеду, отвезу вас на дачу.

— Спасибо большое, заезжать не надо, у меня много дел, передайте маме, что я сама приеду к ней завтра.

— Как скажете.

Алена радостно влетела в свою квартиру.

— Насть, ты дома? Почему не встречаешь? Я тебе такие подарки привезла! Насть, оглохла, что ли!

Алена вошла в комнату. Настя сидела на диване и испугано смотрела на нее.

Сколько прошло дней, она не знала, да и не важно это было. Бред и безразличие постепенно отступали. Прошло еще какое-то время, постепенно Алена начала вставать. В комнате были туалет и душ, как в гостиничном номере.

Несколько раз в день к ней наведывалась худенькая женщина с темным лицом, голова ее всегда была повязана платком, свободное платье до щиколоток висело, как на вешалке. Ни намека на грудь или другие женские формы, на ногах неизменные шлепанцы и махровые носки. Женщина никогда не разговаривала и не здоровалась. Молча приносила еду, убирала, уносила пустую посуду, меняла белье и никогда не издавала ни звука. Как немая. Алена пыталась с ней заговаривать, хотя бы для того, чтобы не сойти с ума от собственного молчания. Женщина отворачивалась и даже не смотрела в ее сторону.

Алена потеряла счет времени. Руслана она так и не увидела, он ни разу не зашел. Впрочем, после того, что произошло, в этом не было необходимости. Алена иногда думала, что, если бы не эта беременность, ее уже не было в живых. С другой стороны, разве то, что с ней происходит, это жизнь? Она буквально сходит с ума от безызвестности и полной изоляции.

Однажды дверь распахнулась, и на пороге появился Руслан в сопровождении незнакомой женщины в белом халате. Он сильно изменился, как будто постарел или осунулся. Губы его были бледны и плотно сжаты, глаза сверкнули недобрым светом. Алене показалось, что она его до сих пор любит, а может, уже не любит, она не могла ответить себе на этот вопрос. Может, это привычка — испытывать к нему чувства, как хроническая болезнь. Но очень странные чувства посетили ее в тот момент. Раньше она его любила, сейчас его появление было смешано с болью и страхом.

Руслан еще раз сверкнул глазами и сухо произнес:

— Это врач-гинеколог, она должна тебя осмотреть на предмет беременности.

Врачом оказалась полная приятная женщина, с мягкими чертами лица и тихим взглядом. Русская, хотя и одета на кавказский манер. Волосы с проседью убраны в тугой классический пучок, на голове почти прозрачный газовый платок с тонкой золотистой ниткой. Женщина поздоровалась и ласково обратилась к своей пациентке:

— Лидия Александровна — акушер-гинеколог. Я должна вас посмотреть.

— Где я могу вымыть руки? — к Руслану.

— Раздевайтесь, деточка, — к Алене.

Она разложила на столике свои инструменты и перевела вопросительный взгляд на стоявшего рядом Руслана. Руслан понял ее.

— Я муж и буду присутствовать при осмотре, — сухо ответил он.

Лидия Александровна недовольно вздохнула, но ничего не сказала, она прекрасно знала, с кем имеет дело, и сильно испугалась, когда за ней в женскую консультацию приехал бородач с омерзительным шрамом на лице в сопровождении двух людей в камуфляже.

Несколько лет назад, в начале первой войны — они семьей жили в Грозном, — за ее мужем-хирургом приехали такие же люди в камуфляже и увезли в неизвестном направлении, навсегда. Больше она его никогда не видела и о его судьбе ничего не знала.

С Рамзаном, так звали ее мужа, она познакомилась в далеком 72-м, когда училась в Москве в Первом медицинском институте. Его специализацией была хирургия, ее — гинекология. Оба комсомольцы, активисты, молодые, красивые и активные.

Рамзан был редким красавцем и покорителем женских сердец всего факультета. В то время о черноволосом и черноглазом красавце вздыхали многие девушки. Он был воспитан и обходителен, дамам при встрече целовал ручки. Но глаз Рамзан положил на самую скромную и незаметную девушку Лиду, которая на парней не заглядывалась, а стояла где-нибудь в уголке, уткнувшись в учебник. Над Лидой девушки подтрунивали, считали ее зубрилкой и пророчили судьбу синего чулка, и вдруг серая мышка, которую никто никогда не замечал, выходит за первого красавца факультета.

— Как это случилось? — спрашивали девушки.

— Он так красиво за мной ухаживал, — отвечала Лидочка, пряча глаза и теребя поясок от белого халатика.

Свадьбу играли в студенческой общаге — настоящую комсомольскую свадьбу, с «Советским» шампанским, лимонадом «Буратино», докторской колбасой и рижскими шпротами. После ординатуры Рамзан увез Лиду к себе на родину в Грозный, где она прожила счастливые двадцать лет, родив горячо любимому мужу двух дочерей, стала главным врачом родильного дома, заслужила любовь и уважение пациентов.

Дочерей успели выдать замуж за русских, пока все не оборвалось. К власти пришел Дудаев, начались война и неразбериха. Дочери вовремя уехали из Грозного в Россию. Лидия тоже хотела уехать, но Рамзан категорически отказался покидать республику, и она осталась. В одну из осенних ненастных ночей за ним приехали люди в камуфляже. Сказали, что одному человеку требуется срочная операция.

«Я вернусь», — сказал муж на прощание, поцеловал ее в щеку и ушел в ночь. До утра она не находила себе места, металась и плакала, сердце разрывалось от дурных предчувствий. Он не вернулся ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц.

Вскоре квартира в Грозном сгорела, а вместе с ней все семейные фотографии, все вещи. Лидия перебралась в Нальчик, где устроилась работать врачом в женской консультации. В Россию не поехала: слишком далеко от пропавшего мужа — она все еще надеялась его найти, если не живого, то хотя бы могилу. Эта боль не давала ей жить, она поседела, располнела и состарилась. Она регулярно ездила в Грозный, встречалась с полевыми командирами, с представителями МВД и ФСБ — все безрезультатно, никаких вестей, никаких следов. Возвращалась в Нальчик, пыталась отвлечься на любимой работе.

— Ну что ж, беременность девять-десять недель, — проговорила Лидия Александровна, осмотрев невольницу.

— А как развивается беременность, жив ли плод? — спросил каким-то замогильным голосом Руслан.

— На таком сроке сердцебиение плода обычными способами не прослушивается. Необходимо ультразвуковое исследование.

— Что вы голову морочите, доктор? — Руслан был в ярости. — А как же раньше, когда никаких ультразвуков не было?

Лидия Александровна выдержала паузу, сохранив полное спокойствие.

— Если женщину наблюдать в динамике, то по изменениям размеров матки можно судить о развивающейся беременности, а один осмотр на таком сроке не может дать объективной картины. Так что приезжайте завтра ко мне в консультацию, я посмотрю ее на ультразвуке и точно скажу, как развивается ребеночек.

— Нет, мы поступим по-другому, — категорично произнес Руслан, — завтра мои люди подъедут к вам и привезут вас вместе с этим, как его, вашим аппаратом.

— Не получится, аппарат стационарный, и тот очень старый, на последнем издыхании, а переносного у нас нет, так что я вас завтра жду после двух, если желаете.

Руслан ничего не ответил, видно было, что он серьезно раздражен, молча указал врачу на дверь, пропуская ее вперед.

— До свидания, деточка, — сказала Лидия Александровна на прощание.

На следующий день Алену впервые вывели из дома. Появилась Лейла, так звали ее молчаливую горничную, принесла платье, туфли и платок — все новое. Алена еще не видела этого дома снаружи. До лагеря они с Русланом жили совсем в другом доме — уютном коттедже среди садов и гор. Этот же представлял собой огромное кирпичное сооружение казематного вида, окруженное садом и высоченным забором с камерами наблюдения. Возле автоматических ворот стояла будка охраны, и в ней сидел человек в камуфляже.

Алену быстро усадили в машину с сильно тонированными окнами, рядом сел Руслан, на переднем сиденье разместился амбал с бритым затылком и огромной бородой, как в боевике, по-видимому, телохранитель Руслана. Приехали в консультацию, на двери кабинета табличка — «Магомедова Л. А., врач высшей категории, к.м.н.».

«Так и есть, — подумала Алена, — она так же, как я, когда-то вышла замуж за кавказца. Интересно, как сложилась ее жизнь? У нее очень грустные глаза, как будто она пережила какую-то личную трагедию. Наверное, муж не заставлял ее отрекаться от веры. О чем я думаю? Какая глупость: в то время, а ей на вид уже за пятьдесят, мало кто думал о вере и национальной принадлежности».

Думы Алены прервала ласково улыбавшаяся Лидия Александровна. Алене это было важно и приятно, она несколько месяцев не видела нормальной человеческой улыбки, простого душевного отношения. Что она видела последнее время? Лагерь с девушками-смертницами, подонков-боевиков, инструкторов-подрывников, которые из людей вытачивали живые снаряды, а заодно пользовались их телами. Угрюмую Лейлу и того небритого доктора, который обрабатывал ее лицо, наконец любимого, который вдруг обнажил свою страшную личину.

От последней мысли у нее сжалось сердце, как от сильной боли. Она его любила, она полностью ему отдалась, а оказалась всего лишь игрушкой в ужасной кровавой игре, мышкой в когтях кошки, винтиком, который пытались закрутить в механизм смертоносной машины. Она ради него отреклась от дома, от родителей, от веры, она предала Христа!

«Симоне Ионин, любиши ли мя?»

Они с Русланом часто заходили в это уютное маленькое кафе на Ордынке. Там всегда было тихо и немноголюдно, плюс хорошая кухня и великолепный кофе. Руслан не любил шумных мест и очень любил хороший кофе.

Принесли десерт и капуччино. В тот вечер Руслан был как-то особенно напряжен, казалось, он нервничает, хотя почти не показывает этого. Но Алена уже научилась чувствовать его внутреннее напряжение. Алену угнетало его состояние, она сидела словно в предчувствии чего-то. Словно вот-вот что-то должно было произойти. Интуиция ее действительно не обманывала, должно было произойти то, что перевернет их жизнь.

Она медлила, вот уже три месяца. Знала, что он не станет долго ждать. Ведь согласие принять его веру она дала еще весной, но не хватало решимости. Он ждал, не торопил. Словно ждал от нее осознанного шага, но она не делала этого шага, что вносило заметное напряжение в их отношения.

За окном начинало хмуриться, словно небо вторило происходившему между двумя людьми, сидящими в маленьком кафе. Внезапно с севера на Москву пришел холод, окутанный тяжелыми мрачными тучами, тот холод, который проводит границу между летом и осенью, когда вдруг теплые дни сменяются промозглым ненастьем.

— Ты так и не сняла вот это? — произнес внезапно Руслан.

Он подцепил своими пальцами тонкую золотую цепочку на шее Алены, вытащив маленький изящный крестик. Крест испуганно сверкнул в его руке.

— Почему ты не сделала то, о чем я тебя просил? Давно просил, — лицо его выражало злобу, боль и страдание одновременно.

Алена молчала, потупившись, осторожно высвободила крест и спрятала его за ворот платья.

— Ах, вот как! — почти в ярости произнес Руслан. — Ты так ничего и не поняла, видимо, нам придется расстаться!

Он резко встал, бросил, не глядя, несколько купюр на стол, стремительно вышел.

Алена не успела опомниться, вскочила и побежала вслед за ним, краем глаза она видела, как удивленная официантка наблюдает за этой сценой и поспешно подходит к их столику.

Когда Алена выскочила из кафе, Руслан уже сел в машину и, резко сорвавшись с места, уехал. Алену чуть не сбил с ног внезапный порыв ледяного ветра, словно невидимое дыхание вырвалось из самого тартара, бросив ей в лицо охапку пыли. Песок заскрипел на зубах, из залепленных пылью глаз потекли слезы. Душа разрывалась от боли и обиды, страх потерять любовь охватил ее целиком, она бежала, сама не зная куда.

На улице редкие прохожие спешно искали укрытия от надвигавшегося дождя. Ветер бросал ей под ноги сорванные листья вперемешку с грязью, дыхание перехватывало, холодные капли брызнули сверху.

Алена опомнилась на мосту, на середине, на том самом месте, которое столько лет избегала и обходила стороной. Стихия разыгралась не на шутку, на реке вспучивались мутные волны. Стальные тучи плотным панцирем обложили небо, разразившись злом и чернотой. Колючий дождь больно хлестал по лицу, растрепавшиеся волосы мокрыми прядями залепили глаза, соленые слезы смешивались с пресной водой, рыдания готовы были вырваться из груди. Боль, страшная, давящая боль разрывала душу. Она потеряла его, вот так просто потеряла, так же внезапно, как начался этот дождь.

Негнущимися посиневшими пальцами она достала цепочку с крестиком и попыталась расстегнуть замок. Руки тряслись, пальцы не слушались, и маленький, скользкий от воды замок выскакивал и не поддавался.

Тогда Алена в бешенстве дернула цепочку, мягкий тонкий металл мгновенно разорвался. Она зажала крест в кулаке, так что пальцы ее побелели, и вытянула руку туда, где соединялось небо с бушующей водой.

Казалось, она кричала, но крика не было, как в страшном сне, когда крик похищают невидимые силы. Наверное, в этот момент она вошла в тот самый мрачный запредельный мир, в который чуть было не ступила несколько лет назад. В какой-то миг ей показалось, что вот сейчас сзади к ней подойдет тот самый старик в старомодном белом костюме с посохом в руке, она мгновение ждала его и медлила, но его не было, и она словно уходила в воронку водоворота.

Перед глазами все плыло, она видела только сжатый кулак с беспомощно свисающим обрывком цепочки и стекающий по нему тонкий ручеек воды. Нужно только разжать пальцы, и Он исчезнет навсегда. И больше не будет препятствий между ней и ее любимым.

Он встал между ними, и она больше ничего не хочет сказать Ему. Тогда Он допустил ей потерять самое дорогое, и она грозила Ему с этого моста, и лишь птицы насмехались над ней. Но она вернулась к Нему с надеждой и верой, вернулась. Припала к Нему, как евангельская блудница припадала к Его ногам. Теперь Он опять мешает ей. И она больше не допустит трагедии, не даст Ему отнять у нее любовь. Он Сам Любовь? Тогда почему Он отнимает ее?

Крест больно впился в ладонь, словно желая врасти в плоть, — казалось, что проще оторвать руку, чем разжать пальцы. Алена и не предполагала, что такое простое движение так сложно сделать. Но что значит это движение? Это не просто движение руки, повторяемое тысячу раз на дню и даже неосознаваемое, это выбор, это отречение… Отречение от Христа!

Пальцы онемели, они больше не чувствовали лежащего в ладони креста, и душа словно онемела, она больше не чувствовала ни боли, ни холода, ни страдания. Не было больше ничего, только Он был все еще в ее руке. Христос все еще стоял рядом.

— Надо разжать пальцы, и все будет кончено, — послышался тихий, вкрадчивый голос, тот самый голос, который несколько лет назад приказал ей идти и сделать задуманное.

Неимоверным усилием она разогнула пальцы, сверкнула маленькая золотая змейка и исчезла. Казалось, в этот миг исчезло все. Мир перевернулся.

Наступила мертвая тишина. Алена зажмурила глаза и перевесилась через чугунные перила, так что у нее перехватило дыхание. Ей показалось, что она умерла, что ее больше нет.

Вдруг за спиной послышался голос, она вздрогнула, словно разбуженная.

— Скорее садись в машину, ты вся промокла!

Руслан распахивал дверцу и улыбался, как будто ничего не было. Алена бросилась к нему в машину, он снял с себя пиджак, пропитанный его теплом и его запахом, и набросил ей на плечи. Крупная дрожь била по телу, голова не работала, лишь волна непомерного счастья охватила все ее существо. Она с ним, и он рядом, она не потеряла его — и это самое главное.

Они понеслись по Москве. Смеркалось, фонари еще не зажигали. Наступили мутные сумерки, когда уже не светло, но еще не темно, граница между светом и тьмой. Сумеречный мир в преддверии ада.

Алена уже забыла все на свете, и то, что произошло буквально несколько минут назад, словно ушло в вечность, небытие. Будто это было не здесь и не в этой жизни. Удивительно, как быстро может меняться ощущение реальности.

— Куда мы едем?

— Мы едем ко мне, ты у меня еще ни разу не была, посмотришь мое обиталище, тебе понравится. Да, а еще ты мокрая, и тебе надо в горячую ванну, я сделаю зеленый чай с медом и молоком, иначе ты заболеешь и будешь лежать с температурой, а мне не нужна больная невеста.

От слова «невеста» Алену охватила одна большая волна счастья. Она не помнила себя. Озноб сменился жаром, словно она только что побывала в сауне. Она прижала руки к груди, уткнувшись носом в его пиджак и прикрыв глаза от удовольствия.

Они свернули с Кутузовского проспекта и подъехали к махине с множественными остроконечными башнями, упиравшимися в самые облака. Дождь перестал, лишь только ветер не мог успокоиться и продолжал азартно срывать еще совсем зеленые листья.

— А вот и мой дом. У меня небольшой пентхаус под самой крышей, как у Карлсона, вон в той башенке, и гульбище на крыше, правда, там ветер сейчас гуляет. Панорамные виды, вся Москва как на ладони, тебе понравится, ведь это твой будущий дом. Вперед, скорее переодеваться.

Зеркальный бесшумный лифт в одно мгновение доставил их на последний этаж. Они вошли в просторные апартаменты.

— Скорее в ванну. Там полотенца, новый халат, тапочки тоже новые. Вода включается вот так. — И он повернул причудливые блестящие краны. — Ну давай быстрее скидывай все мокрое, а я пошел делать тебе чай.

Руслан стремительно удалился, оставив Алену одну.

Ванна напоминала залу, отделанную в морском стиле с настоящими морскими раковинами на полу и в стенах, с огромным джакузи с прозрачным дном и диковинной подсветкой.

Алена медленно разделась. Она вспомнила о кресте, его не было. Непривычно, что его не было, ее даже передернуло. Она почему-то удивилась, что его нет. Начало знобить, и Алена поспешила укрыться в горячо бурлящих недрах огромной ванны. Теплая нега окружила все ее тело, и она забыла обо всем на свете.

Распаренная, раскрасневшаяся, закутанная в огромный пушистый халат, похожий на сугроб, Алена вышла из ванной.

Руслан хлопотал на кухне, если вообще помещение с несколькими диковинными барными стойками можно было назвать кухней в обычном житейском понимании. Он улыбнулся широкой улыбкой, Алена замерла. Руслан легкой походкой подошел к ней и обнял. Ей хотелось раствориться в нем, остановить время, чтобы эта минута продолжалась всегда. Он был такой сильный и уютный, нежный и теплый, от него исходил какой-то еле уловимый пьянящий запах, который будоражил. Тот самый запах, который исходил от его пиджака.

— Я разжег камин, садись в кресло, принесу тебе чай.

В камине, отделанном розовым неровным камнем, весело потрескивал огонь, рядом, разбросав когтистые лапы, раскинулась шкура огромного белого медведя с оскаленной пастью.

— Не пугайся, его зовут Ричи, — крикнул Руслан, наливая чай в изящные фарфоровые чашки.

Он принес чай и расположился рядом прямо на шкуре.

— Люблю вот так, посидеть на Ричи, попить чайку и полюбоваться огнем. Кстати, это старинный китайский фарфор. Я его как-то приобрел в лавке у одного знакомого старьевщика. На самом деле этому сервизу цены нет. Знаешь, живой огонь успокаивает, удивительно, но он приносит отдых, особенно когда набегаешься в этой городской суматохе, и потом к камину, к огню, и все напряжение как рукой снимает.

Алена молчала и с упоением слушала Руслана.

— Да, мы попьем чай, а потом поужинаем. У меня есть свежая форель, могу запечь в духовке с лимоном, майораном и базиликом, это быстро. Экскурсия на крышу будет завтра. Да, да, и не возражай, во-первых, ты мокрая, а там жуткий ветер, во-вторых, там, кроме огней, в это время суток ничего не видно, и в-третьих, ты ночуешь у меня.

— Но…

— Никаких но. Все решено.

Алена поудобнее устроилась в кресле, подобрав под себя ноги. Кресло оказалось широким и мягким. Она не верила в свое счастье. Ведь Руслан еще ни разу за все время не приглашал ее к себе. Они встречались в кафе и ресторанах, гуляли по городу, катались на машине, но к себе он не звал. Она даже примерно не знала, где он живет. А впрочем, она до сих пор не знает о нем ничего. Чем он занимается, кто он и откуда. Знает, что он чеченец по национальности, владелец какой-то юридической фирмы, что он родом откуда-то с Кавказа, где она никогда не была. Да, он окончил МГУ. Вот, пожалуй, и все.

Руслан словно прочитал ее мысли. Впрочем, она давно заметила, что он часто догадывается, о чем она думает.

— У меня очень хороший бизнес. Жизнь становится с каждым днем все сложнее и сложнее, и людям необходима помощь в решении их жизненных заморочек. Поэтому одна из самых высокооплачиваемых профессий — адвокаты и юристы. Такие известные люди, как Кучерена или Падва, очень и очень неплохо зарабатывают, а я занимаюсь почти тем же, чем и они.

— Но тебя никто не знает, — произнесла Алена, поняв, что сказала глупость, прикусила губу и виновато посмотрела на Руслана.

Ее вопрос нисколько его не смутил.

— По-настоящему известных людей никто не должен знать, они остаются в тени, я, пожалуй, к ним и отношусь. А долю их славы забирают такие, как Кучерена, впрочем, тоже заслуженно, — сказал Руслан, усмехнувшись.

— Одним словом, ты помогаешь людям разрешать их заморочки, — сказала Алена, глядя на весело играющий огонь и укоряя себя за глупые высказывания.

Она не умела скрывать свои мысли — все было написано на лице.

— Да, любой юрист этим занимается, как крупный, так и мелкий. Как тот, который получает за свою помощь миллионы, так и тот, который сидит в скучной конторе за штуку баксов в месяц, — Руслан отхлебнул свой чай и задумчиво стал смотреть на огонь.

Главное, они теперь вместе и ничто не разлучит их, думала Алена.

Из раздумий ее выдернул мягкий голос Лидии Александровны; оказалось, ей давно делают УЗИ.

— Ну что ж, беременность полных десять недель. В матке один плод. Ребеночек развивается нормально. Сердцебиение нормальное, пока никаких отклонений я не вижу.

«Ребеночек, надо же, — подумала Алена, и по щекам у нее потекли слезы. — Неужели он у меня будет?»

Рядом стоял Руслан, заложив руки за спину. Алена боялась смотреть в его сторону. Вид его был страшен.

«Похоже, он не рад, — усмехнувшись, подумала Алена. — Конечно, это с самого начала не входило в его планы, но теперь ему придется с этим считаться».

Это было мгновение безумного злорадства. Да, она жертва, беспомощная невольница, она не распоряжается своей жизнью, тем не менее она сорвала его грандиозные планы. Значит, и он не всемогущ, хотя считал себя избранником Аллаха, который благоволит ему во всех его делах. Бог вмешался в эту ситуацию. Несмотря на то, что она сама хотела делать все, что он ей велел. Или ей казалось, что хотела. Она так и не нашла ответа на этот вопрос. Кто руководил ее сознанием? Это оставалось загадкой, впрочем, она догадывалась, кто. Тот, кто шептал ей на ухо тогда, на мосту.

Да, Руслану пришлось считаться с изменившимися обстоятельствами. В другой ситуации он наплевал бы на какую-то беременность какой-то шахидки. Сколько таких было? Кто с этим считался? Ведь за каждой операцией стоят миллионы, а еще — очень серьезные люди, которые не прощают осечек. Но здесь ему пришлось остановиться — ведь это его ребенок, и даст ли Аллах ему еще детей…

Пятнадцать лет назад, когда он был еще простым студентом юридического факультета МГУ, его отец, старый Хариф, женил его на вдове своего внезапно умершего друга Лейле. Старик был чем-то обязан своему кунаку, вот и принял такое странное решение, понятное только ему одному. Воля отца — закон. Все братья уже были женаты, и выбор пал на младшего Руслана. Воля отца исполнялась в семье беспрекословно.

Однажды отец позвал сына к себе для разговора. Руслан только что приехал домой на каникулы.

Отец принял его ласково. Стол был накрыт к чаю.

— Садись, сынок, — произнес старик, — ты не догадываешься, о чем я хочу с тобой поговорить?

— Нет, отец, я тебя внимательно слушаю, — почтительно ответил сын.

— Ты должен выполнить мою отцовскую волю. Я хочу, чтобы ты женился на вдове моего друга Асланбека, — объяснил отец.

— На Лейле? — воскликнул Руслан, не веря своим ушам. — Отец, ты шутишь или говоришь правду?

Руслана трясло, он мгновенно забыл о почитании родителя и о незыблемом законе — покорности родительской воле. Он посмел поднять голос на отца, столь велико было его негодование.

— Я позвал тебя шутки шутить? — возмущенно спросил отец, прищурив слеповатые глаза под лохматыми седыми бровями.

— Но она старая и страшная, как ведьма, — в глазах Руслана было почти детское отчаяние.

— Заткнись! — старый Хариф с силой стукнул кулаком по столу, так что чашки подпрыгнули, выплеснув чай на накрахмаленную скатерть и оставив желтые расползающиеся пятна.

— Ты мой любимый младший сын, а так разочаровываешь меня, ты непокорный сын и хочешь нарушить вековой обычай наших отцов, ты мусульманин, и тебе должно быть стыдно за свои слова против воли отца. Ты женишься на Лейле, и это больше не обсуждается, иначе я отрекусь от тебя, прокляну и найду себе другого сына вместо тебя!

Эти страшные угрозы подействовали на Руслана, он больше не смел противиться воле своего родителя, это действительно противоречило обычаю и закону, исламские законы Руслан нарушать не хотел.

Лейла ему не нравилась и совершенно не возбуждала как женщина. Худая, страшная, она напоминала ему иссохшую воблу. Она была старше Руслана на пятнадцать лет и представлялась ему старухой.

Но Лейла оказалась горячей и страстной, и Руслану иногда даже нравилось, как она с ним играла. Она была опытная и умела утешить мужа любовными ласками. У нее никогда не было детей, и от Руслана они тоже не родились, хотя каждый раз она буквально набрасывалась на своего нового мужа со словами: «Дай мне детей, и я оставлю тебя в покое».

Отец утешал сына в его горе, говоря, что и у пророка Мухаммеда первая жена была намного старше. Она была мудра и опытна, и именно она открыла в своем муже дар пророчества. Руслану нравилось это сравнение, ведь он был истинным мусульманином и хотел подражать пророку во всем. Со временем это решение отца показалось ему даже мудрым.

На Кавказе никогда не было официального многоженства, с Лейлой Руслан не расписывался, формально был свободен, поэтому смело мог вступать в следующий брак.

На Мадине Руслан женился по огромной страсти. Он уже окончил университет, усиленно изучал НЛП, психологию с гипнозом и общался с нужными и очень серьезными людьми.

Однажды в праздник Курбан-байрам, который он по традиции проводил у себя на родине, он увидел свою двоюродную сестру Мадину. Увидел, как мужчина видит женщину. Ей было всего четырнадцать, тем не менее с ее отцом сговорились быстро и по всем горским традициям сыграли пышную свадьбу. Восточные девушки созревают быстро, но к Мадине это не относилось, она выглядела как щуплый подросток, ее грудь и бедра едва начали приобретать женские формы, но именно эта особенность привлекала Руслана и вызывала в нем нестерпимое и жгучее желание. Он пылал к ней страстью. Через год совместной жизни Мадина забеременела. Беременность протекала тяжело, ребенок оказался слишком крупным для такой худой и недоразвитой девушки.

Руслан в то время был невероятно занят работой: начиналась военная кампания Дудаева. Она требовала огромной идеологической работы, подготовки идейных и надежных воинов ислама. Руслан мотался между Пакистаном, ОАЭ и Иорданией, шла активная международная вербовка боевиков и инструкторов по боевой подготовке из арабских стран.

Мадина оставалась в доме своего отца, врачам ее не показывали. Подошел срок родов, только тогда выяснилось, что у несчастной девочки узкий таз и единственный способ родоразрешения — кесарево сечение.

Начались мучительные и изматывающие схватки, а на всю округу — единственный хирург, способный сделать кесарево. Спросили разрешение у отца роженицы на операцию, так как с Русланом связи в то время не было. Отец, узнав, что хирург мужчина, категорически отказался: мол, нехорошо мужчине прикасаться к чужой жене, ищите женщину хирурга или пусть рожает с местной акушеркой. Все горские женщины так рожали веками, и ничего с ними не было. В результате тяжелейшие роды, акушерские щипцы, серьезная черепно-мозговая травма плода, длительная асфиксия, необратимые повреждения мозга.

У Мадины после родов началось кровотечение, которое невозможно было остановить обычными средствами, пришлось вызывать того самого хирурга мужчину, который ради спасения жизни роженицы вынужден был удалить ей матку. Ребенок чудом выжил. Но врачи вынесли мальчику неутешительный вердикт. Он никогда не сможет ходить, никогда не будет контролировать свои физиологические процессы, никогда не будет говорить, никогда не сможет взять в руку ложку.

Для Руслана это был страшный удар, который он расценил как гнев Аллаха. Первенец оказался уродом. От Мадины у него больше никогда не будет детей. Руслану и в голову не пришло обвинять тестя в своей беде. Тесть поступил по закону абсолютно правильно — не дал прикоснуться постороннему мужчине к чужой жене. На все воля Аллаха. Руслан с головой погрузился в священную войну — джихад, желая снискать милость и благословение Аллаха.

Алену привезли назад. Руслан вошел в комнату, плотно притворив за собой дверь. Руки заложил за спину, на бледных щеках ходили желваки, глаза горели злым светом.

— Амина, до родов ты останешься здесь. Лейла будет за тобой ухаживать. Когда родится ребенок, Лейла заберет его себе, станет ему матерью, а ты должна завершить свою миссию ради Аллаха всемогущего. Тебе все понятно?

Алена хотела сказать, что не отдаст ребенка и не станет завершать свою миссию, но сдержалась, это было бессмысленно и глупо. Только лишний раз навлекать на себя гнев. Она решила изменить тактику.

— А мне что, до родов нельзя будет выходить из этой комнаты?

— Нет, почему же, ты можешь выходить на прогулку в сад под присмотром Лейлы.

— А читать я что-нибудь могу?

— И читать ты можешь, только исламскую литературу. Лейла тебе все принесет. Вопросов больше нет?

— Нет.

Руслан развернулся и взялся за ручку двери.

— Руслан! Это же наш ребенок. Почему мы не можем быть вместе? Вместе его растить. Ты больше меня не любишь?

— Потому что мы на войне, на священной войне.

Руслан стремительно вышел, тихо закрыв за собой дверь. Весь оставшийся вечер Алена проплакала.

«Все кончено, — думала она. — Мне вынесли приговор, я обречена, надежды на спасение практически нет, бежать отсюда невозможно, везде охрана, камеры. Это в боевиках за пленницей прилетает супермен, обвешанный гранатами, всех убивает, улетает с освобожденной на вертолете, а в конце они целуются».

Алену эта забавная мысль немного отвлекла, но ненадолго. За ней уж точно никто не прилетит. Может, родители начнут искать? Ведь последний раз она морочила им голову еще в лагере. Руслан заставлял иногда им звонить и рассказывать сказки о том, как у нее все хорошо. Горный воздух, прекрасный климат и море счастья, скоро приедем, тогда и увидимся. Мама просила оставить телефон.

«Мамочка, это невозможно, здесь только спутниковая связь, я сама буду звонить или писать по электронке, не волнуйтесь, мы сами скоро приедем», — самозабвенно врала Алена.

И мама, слыша ее счастливый голос, совершенно успокаивалась. Они не будут ее искать, по крайней мере в ближайшие два-три месяца. Она прекрасно знает своих родителей, они вообще редко интересовались ее жизнью. Мать всегда была занята исключительно собой, отец — работой. Отец — либерал до мозга костей. Его главное жизненное правило — уважать свободную волю других людей, его дочери в первую очередь. Не важно, какой национальности и религиозной принадлежности будет жених его дочери, главное — это ее собственный свободный выбор.

Родителям не нравился ее первый жених Андрей, нищий мальчишка-семинарист да еще сирота. Мать шокировало, что ее дочь собирается стать попадьей, но отец на корню пресекал все попытки жены мешать Алене самой строить свою жизнь. Мало ли что не нравится им, родителям. И все-таки, несмотря на тяжелую депрессию дочери, они были рады, что у Алены с Андреем ничего не получилось. Отец в то время сделал все, чтобы она забыла свою первую любовь. Устроил ее на хорошую работу, дававшую возможность отвлечься и общаться с людьми совсем другого круга и уровня, нежели ее старое церковное окружение. И надо отдать должное, у него это получилось.

Когда они приняли решение пожениться, Руслан устроил торжественное знакомство с ее родителями. Он заказал столик в Метрополе. Они с Русланом подъехали на его BMW, которая сразу же впечатлила ее родителей. Потом впечатлил и сам Руслан — владелец преуспевающей юридической фирмы. Он совсем не был похож на привычного хачика с рынка, и лицо его было не кавказского типа, а скорее европейского. Плюс безупречные манеры, дорогой костюм, эрудиция, прекрасное образование, знание нескольких европейских и восточных языков, золотой «Ролекс». Мама наслаждалась комплиментами. Руслан откровенно льстил ее родителям. Заказали изысканный ужин.

Алена лежала в своей кровати и вспоминала детали того, почти забытого разговора. Тогда она была влюблена и не понимала, к чему клонит Руслан, к чему готовит родителей. Она устала плакать, глаза неприятно распухли и болели.

— У нас не будет свадьбы в традиционном понимании, — говорил Руслан, — мы распишемся в ЗАГСе и отправимся в свадебное путешествие за границу.

— У меня очень много работы, — продолжал он между тостами, едва пригубив свой бокал, — моя работа связана с постоянными разъездами, думаю, что некоторое время нам с Аленой придется пожить на Кавказе.

— Это что, Чечня? — взволнованно воскликнула мама.

— О, нет! Разрешите за вами поухаживать? — произнес Руслан, и, мило улыбнувшись будущей теще, подлил в ее бокал марочного французского вина. — Почему-то все считают, что Кавказ — это только Чечня. Кавказ очень многогранный регион; Краснодарский край, например, тоже Кавказ. Нет, жить мы будем под Нальчиком, это Кабардино-Балкария. Смею вас заверить, место очень спокойное. У меня там дом, правда, в довольно труднодоступном месте, горы. Но зато прекрасный свежий воздух, и никакой цивилизации, только спутниковый интернет. Я люблю такие уголки. Знаете, после Москвы, после этого огромного мегаполиса, там буквально отдыхаешь душой.

— Да, да, Москва — это ужасно, постоянный смог, я вынуждена часто выезжать на дачу из-за этого, — поспешила поддержать разговор мама. — Думаю, для Аленочки с ее малокровием будет полезно пожить в горах.

— У Алены проблемы с кровью? — озабоченно спросил Руслан. — Она мне не говорила.

— Какое малокровие, просто пониженный гемоглобин. Ты, мама, как скажешь, — вставила Алена.

— Да, конечно, просто я хотела сказать, что очень полезно пожить в горах, особенно тебе, ты так много работала последнее время, совсем себя измотала, — поспешила поддержать дочь мама.

— Теперь у Алены не будет необходимости работать, я достаточно состоятельный человек, чтобы моя жена никогда не работала. Если она очень захочет, сможет и поработать, но я, в принципе, против, чтобы женщина работала. Раньше женщины никогда не работали, это было советское нововведение, чтобы уравнять в правах мужчину и женщину, но этим самым женщину только унизили. Цивилизация и весь этот технический прогресс только разрушают родоплеменные отношения людей, разрушают саму структуру общества, я имею в виду справедливого общества. Человечество катится в пропасть только потому, что выбрало такую цивилизацию и такой государственный строй, уравняло в правах мужчин и женщин, надругалось над семейными традициями. А надо возвращаться к хорошо забытому старому, так сказать, к своим родам, только тогда будет чистое и справедливое общество, но мы отклонились от темы, — и Руслан очаровательно улыбнулся.

— Вы придерживаетесь ретроградных взглядов, — вступил отец, — я считаю, что женщина может работать, если у нее есть такое желание, для самореализации и самосовершенствования. Другое дело, что женщина не должна работать от нужды. Если у нее есть муж, он должен ее обеспечивать, в этом я с вами, Руслан, пожалуй, соглашусь. Алена работала не из-за денег и необеспеченности, а только потому, что ее работа ей очень нравилась. Думаю, Алена должна сама решить, будет она работать или нет.

— Нет, папа, я решила, что это будет зависеть от мнения моего мужа, я буду делать то, что он хочет. Если он против работы, я никогда не стану работать. К тому же моя работа мне уже изрядно надоела. Мама права — я измоталась, и надо просто отдохнуть и пожить нормальной жизнью. К тому же замужняя женщина уже не может мотаться по всему миру с группами туристов.

— Почему обязательно туристы? — возразил отец. — Наша Аленка художник-модельер, вы, Руслан, наверное, это знаете.

— Да, конечно, она мне говорила, — отозвался Руслан.

— Она может, например, открыть свой салон, — продолжил отец свою мысль.

— Пап, я не хочу сейчас ничем заниматься, может быть, через несколько лет, потом когда-нибудь, сейчас мне хочется простого семейного счастья, — произнесла Алена.

— Хорошо, за счастье нашей Алены, — отец поднял свой бокал.

Так за всей этой болтовней прошел вечер. Родители были в восторге. Какие красивые слова говорил Руслан, как красиво все начиналось, словно в сказке! А теперь — как кошмарный, дурной сон. Хочется себя ущипнуть, проснуться и с облегчение вздохнуть, что это всего лишь сон. Но это был не сон, это была реальность, страшная реальность.

Теперь родители точно не скоро начнут волноваться, тем более что Руслан наверняка позаботился, чтобы от Алены регулярно приходили письма по электронке.

«Мама с папой читают сплошное вранье и радуются за свою дочку», — с тоской подумала Алена.

Когда они все же заподозрят неладное, начнут искать, на это уйдут месяцы, и будет поздно. Рожать ей в июле-августе, всего через полгода. А Руслан убедил их, что в Москву они вернутся не раньше, чем через год. Так надо, такая у него работа, а Аленке необходимо для здоровья пожить в горах на свежем воздухе. А родителей они непременно пригласят в гости, да, пригласят, как только обживутся сами.

И родители верили каждому его слову, всему этому вранью, не сомневаясь и не удивляясь тому, что им предстоит столь долгая разлука с дочерью. Верили, как верят жертвы мошенникам, которые прикидываются соцработниками или агентами, и с легкостью выворачивают карманы, отдавая последнее накопленное и спрятанное. Верили, как верят люди, которые попадаются на лохотрон и в азарте игры отдают все, что есть, до последней копейки, даже не подозревая, что попались на крючок. Руслан грамотно их обработал, недаром он учился психологическим приемам у специалистов с мировыми именами. Он умел убеждать, заговаривать зубы. Люди верили и с восхищением слушали его.

Эти мысли повергли ее в еще большее уныние.

Пришла Лейла, как всегда молча, принесла ужин. Алена лежала, отвернувшись к стене, к ужину не притронулась. Через час Лейла вернулась, без единого звука унесла остывшую еду. Как забылась во сне, она не помнила. Всю ночь снилось что-то беспокоящее, Алена ворочалась, не находила себе места, кровать казалась неудобной и слишком узкой. Проснувшись утром, Алена долго разглядывала в зеркале свое опухшее от слез лицо.

Потекли скучные однообразные дни. Лейла выводила ее гулять во двор. Руслана Алена видела очень редко, и то мельком, он заезжал на один-два дня, а потом надолго уезжал. Зима подходила к концу, в этом году она очень теплая, выпадавший снег быстро таял, лишь горы были покрыты белым одеянием, гордо поднимая к небу остроконечные сверкающие шапки. Стояли серые влажные дни, моросили унылые дожди.

Алена была в отчаянии. На прогулках Лейла за ней наблюдала издали, рядом никогда не ходила. Это несколько облегчало существование, Алена тяготилась присутствием своей хмурой надсмотрщицы и тихо ненавидела эту женщину. Если у них все получится, эта неприятная тетка с темным лицом станет матерью ее малыша и он никогда не узнает, кто его настоящая мать. Они вырастят из него воина Аллаха; а если это девочка, выдадут замуж за подобие ее отца. Алена ненавидела этот дом-каземат, эти свинцовые горы с белыми макушками, почти всегда наполовину окутанные туманом, этот бесконечно моросящий дождь.

Как-то раз, на одной из прогулок, Алена встретила еще одну обитательницу этого грустного места. Спускаясь по ступеням, она почти столкнулась с инвалидной коляской. В кресле сидел ребенок, вернее — подобие ребенка: раскосые глаза на вполне идиотском лице разъезжались в разные стороны, из полуоткрытого рта свисал язык, из уголков искривленных губ обильно текла слюна, скрюченные ручки плотно прижимались к кривому, уродливому тельцу. Ребенок промычал что-то нечленораздельное и дернул маленькой недоразвитой головой в красной шапочке с помпоном.

Алена от неожиданности вздрогнула, едва не вскрикнув, но в следующий момент почувствовала на себе цепкий взгляд, полный ненависти. Столько ненависти и злобы на одном лице она еще не видела. На нее пристально, в упор смотрела девушка с черными, как бездна, миндалевидными глазами. Девушка что-то прошипела по-чеченски, по всей видимости, какие-то ужасные проклятия, привычным ловким движением развернула коляску и быстро покатила ее в глубь сада.

Алене стало досадно. Что она сделала этой несчастной девушке? Встреча не выходила у нее из головы целый день. Бедный малыш ей кого-то очень сильно напоминал.

«Руслан! — осенило ее. — Он похож на Руслана, это его сын!»

Оправившись от шока, Алена присела на скамейку в саду. Она думала о ребенке-инвалиде, о сыне Руслана.

Алена не помнила день, когда произнесла шахаду. Кажется, это случилось через неделю после того, как она сняла с себя крест. Гуляя по мрачным аллеям, она пыталась вспомнить этот день, но, кроме того, что Москва стояла в умопомрачительных пробках, в памяти ничего не осталось. Она была так полна любовью к Руслану, что запомнила только пробки, когда он обнимал ее на заднем сиденье, а она замирала от счастья, от его близости. Руслан, который обычно сам был за рулем, в тот день взял своего шофера. Они сидели сзади, раскинувшись на шикарном кожаном сиденье. Руслан прижимал ее к себе, гладил руки, целовал волосы, и ей казалось — вот оно, счастье.

Затем ее мысли переключились на то, как они после свадьбы приехали в его дом под Нальчиком. Алена была безмерно счастлива, ей казалось, что она в сказочном сне, которому не будет конца. Руслан умел создать атмосферу праздника и радости. Она вспоминала их романтические ужины на уютной веранде, сплошь увитой плющом, огромный плавательный бассейн, маленький прудик с золотыми рыбками, из которого вытекал веселый, звонкий ручей, пересекавший сад, несколько ажурных мостиков, альпийские горки и даже настоящий, вечно напыщенный павлин со своей скромной серенькой павой.

Вся эта райская сказка закончилась в один день — они уехали в лагерь. Руслан ничего не объяснял, а Алена боялась спросить, почему и зачем они едут в горы. У нее было единственное желание — всегда быть с ним рядом, и не важно, куда и зачем она едет, и не важно, чем будет заниматься, главное — с ним, она любит его до безумия, до самоотречения.

В лагерь ехали долго, полдня тряслись по непроходимым лесным дорогам, наконец джип остановился, дальше предстояло идти пешком километра два. Руслан отпустил водителя — хмурого бородача с уродливым шрамом через все лицо. Бородача звали Казбек. Шли вдвоем по узкой горной тропе, петлявшей между выступами причудливых скал. Руслан впереди, Алена следом.

Всю дорогу она любовалась им. Он был необычайно красив и грациозен, как молодой олень, — казалось, он рожден ходить по горам: двигался быстро и бесшумно, ни один, даже самый маленький камень не вылетел из-под его ног, словно он шел по воздуху. Она смотрела на его спину, ноги и чувствовала, как сильно его любит, как хочет полностью отдаться его воле, раствориться в нем, стать частицей его тела и души.

Алена едва успевала за ним, иногда он оборачивался и протягивал руку, в этот момент ей хотелось прижаться к нему, ее ноги еще больше начинали скользить, камни сыпались в разные стороны. Алена не решалась сказать ему, как она хочет его прямо здесь и сейчас. Он не смешивал работу с личной жизнью, а переход в лагерь был частью его работы.

Она понимала, что сказка не может продолжаться долго. Руслан давно намекал ей на то, что скоро придется опять приступить к работе и что медовый месяц затянулся непомерно, пора и честь знать. Алена старалась не придавать значения его словам и считала, что надо наслаждаться каждым мгновением, подаренным судьбой. Она боялась, что когда-нибудь все закончится. И сейчас, идя в лагерь, чувствовала приближение этого конца. Она не понимала, зачем Руслан взял ее с собой, ведь это его работа. А работа и жена для мужчины вещи несовместимые, по крайней мере так всегда говорил сам Руслан.

— Подожди, я больше не могу, давай передохнем, — совсем задыхаясь, произнесла Алена.

Руслан обернулся и снисходительно улыбнулся. Его улыбка вернула надежду, промелькнула мысль, что все будет хорошо, все будет по-прежнему. Они сходят в этот проклятый лагерь, а затем вновь вернутся в свой дом, который Алена успела полюбить и с которым не хотела расставаться.

— Ну ладно, давай, ты совсем не умеешь ходить, и хилая какая! Ничего, в лагере потренируешься — будешь такая, как я, — Руслан усмехнулся, приседая на пологий камень и вглядываясь в нависшую над пропастью скалу.

Где-то вдали шумел водопад, крикнула и замолчала какая-то птица. В голубой вышине неба плавно парил орел. Это была страна высокогорного хвойного и мрачного леса. Вековые ели причудливо раскидывали свои широкие когтистые лапы со свисающими с них длинными серыми стариковскими бородами лишайников. Камни и стволы покрыты густыми ярко-зелеными мхами. Кристально прозрачный воздух придавал всему пейзажу особенный, сказочно-зачарованный вид.

Алена сидела на камне и смотрела на своего мужа, думая о том, как безумно его любит и как счастлива сидеть рядом с ним, слышать его ровное, спокойное дыхание, смотреть в его серые глаза, в которых отражалось горное небо, и понимать, что чудесное мгновение равно целой жизни.

— Вставай, пойдем, а то скоро стемнеет, здесь быстро темнеет, — произнес Руслан, протягивая ей руку.

Алена вздрогнула, вставая и выходя из оцепенения. Она ощутила тепло его ладони и не хотела ее отпускать.

Руслан понял ее желание и опять усмехнулся.

— Пусти, здесь не бульвар, здесь ходят только по одному, цепочкой.

В лагерь пришли на закате, это был бывший скит монахов-отшельников, тайно обитавших в нем еще во времена хрущевской оттепели. Последние монахи покинули эти места в начале девяностых, перед самой войной. Куда они ушли, никто не знал, но уходили навсегда, унося с собой все святыни.

Скит был обнаружен случайно людьми Султана во время поисков подходящего места в труднодоступных местах Кабардино-Балкарии для размещения тренировочной базы смертников-подрывников. Сама Чечня не подходила для подобных баз, ее постоянно шерстили и зачищали федералы.

На просторной лесной поляне раскинулось десятка полтора крошечных келий, частично глиняных, частично каменных. В каждом домике помещалось не более двух коек и маленькая печка, в центре скита — бывшая церковь без крестов, как самое просторное помещение оборудована под резиденцию самого Султана, в лагере имелись, кроме того, летняя кухня под навесом и брезентовая палатка для теоретических занятий и просмотра учебных видеофильмов, навес для молитвы. По краям поляны — бывшие скитские огороды, заросшие бурьяном, маленькая заброшенная пасека с несколькими полуистлевшими ульями, в некоторых обитали одичавшие, а может и настоящие дикие, пчелы. Поляна заканчивалась крутым спуском в ущелье, на дне которого протекал звонкий ручей с кристальной ледяной водой. Спуск в ущелье был отделан каменными ступеньками, отполированными за несколько десятилетий подвижническими ногами, по ним монахи спускались за водой, творя Иисусову молитву.

Девушки-курсантки жили по две в домике. Один домик занимали инструкторы-арабы, один — охранники, по совместительству тренеры по рукопашному бою, один домик был резервным для приходящих людей Султана. Султан считался в лагере эмиром. Был домик и для имама — очень странного лысого человека с невероятно кривыми ногами.

Распорядок дня более чем жесткий. Подъем в пять утра, пять раз в день намаз, которым руководил кривоногий имам. Перед завтраком теоретические занятия, затем зав трак, практические занятия, обед, занятия идеологические, которые проводил сам Султан либо опять же имам, и только перед ужином немного свободного времени, употребляемого в основном на хозяйственные дела, стирку и уборку.

Потекли однообразные дни. Алену поселили в домике с некой Насирой. Стройная черноглазая девушка, немного угловатая, неразговорчивая Алену вначале встретила настороженно. Разговорились примерно через неделю.

Оказалось, Насира в лагере уже несколько месяцев, выросла в ваххабитской семье, где еще шесть сестер, два брата погибли на войне, были боевиками у известного полевого командира. Насиру отец отправил в лагерь мстить русским за погибших сыновей, но не только месть была причиной. Отцу обещали тридцать тысяч долларов после удачного выполнения задания, для бедной многодетной семьи огромные деньги, к тому же это большая честь для семьи, а родителям надо выдать замуж шесть дочерей. Дом в Хасавюрте сильно пострадал от артобстрелов, семья еле-еле сводила концы с концами. Насира была очень религиозна, мечтала о рае и о мести; что получит семья, ее мало интересовало.

Первое время Алена очень тяготилась жизнью в лагере. Ранний подъем, интенсивные занятия полностью выматывали, особенно после нескольких месяцев совершенно счастливой и беззаботной жизни с Русланом в его замечательном доме.

Вечером за ужином Алена почти спала, мечтала об одном: доползти до кровати, рухнуть и заснуть. С Русланом первое время почти не виделась, он был постоянно занят, иногда вызывал ее сам. За первые две недели она провела с ним всего одну ночь, и та была первая после прибытия в лагерь. Иногда она задавалась вопросом, почему он не обращает на нее внимание. Наверное, хочет, чтобы она адаптировалась, привыкла. Спросить у него не могла, здесь совсем другие законы. Это дома она задавала вопросы, это там она спала с ним на одной кровати, здесь женщина не имеет права задавать мужчине вопросы, здесь женщина не знает, когда ее позовут.

Недели через две все изменилось, Алена вдруг почувствовала необычайный прилив сил и некую эйфорию. Но эйфория внезапно сменилась удушьем почти до потери сознания. Это случилось вечером после ритуального омовения. Насира увидела, что Алена упала, приняв какую-то неестественную позу, и позвала Гульнару.

Гульнара считалась в лагере самой опытной в духовной практике женщиной, к тому же она была самой старой — как говорили некоторые, ей давно перевалило за шестьдесят. Она была идеологической наставницей для лагерниц. Ведь мужчина не обо всем может говорить с женщиной, да и понять женщинам друг друга легче. Она почти всегда сопровождала исполнительниц к месту совершения теракта и проводила с ними их последнюю ночь, убеждая не бояться и идти до конца. Знала очень много молитв и заговоров. А также удостоилась чести прислуживать имаму, принося ему еду и питье.

Пришла Гульнара, дала Алене какое-то горькое питье, пошептав над ней что-то по-арабски. Алене стало легче.

— Что с тобой случилось? — спросила старуха.

— Я почувствовала радость, а потом меня кто-то начал душить, — почти в бреду вспоминала Алена, она не могла прийти в себя после перенесенного потрясения.

— А ты призывала имя пророка Мухаммеда, вспоминала суры из Корана, когда это с тобой произошло? — старуха была очень серьезна.

— Да, кажется.

— Кажется или точно?

— Да, призывала.

— Тогда ничего страшного с тобой не произошло, это так и должно быть. Милость Аллаха посетила тебя.

Через день радость пришла снова — радость, какую никогда не испытывала. Можно сказать, это была необычная радость в житейском понимании, это была радость потусторонняя. Словно некая разумная сила вселялась в Алену и начинала управлять ею. Удушья больше не было, правда, по совету Насиры, Алене пришлось еще пару раз сходить к мудрой старухе Гульнаре, чтобы та дала ей свое питье и пошептала молитвы. Насира говорила, что нечто подобное было и с ней, когда она только приехала в лагерь, и Гульнара ей тогда очень помогла. Главное, говорила Насира, не испытывать страх перед этими силами, так как они происходят от Аллаха, а не от шайтана.

В лагере говорили, что Гульнара хорошо в этом разбирается и даже может изгнать шайтана из человека.

Занятия перестали тяготить и приносить усталость. Намазы же давали тот самый прилив потусторонней энергии. Алену это не удивляло, она начинала воспринимать свое состояние как совершенно естественное, более того, как открывшее в ней нечто в результате духовного роста и совершенствования.

Она перестала задавать себе вопросы. Зачем она это делает, почему она здесь, в этих совершенно противоестественных для нормального человека условиях. Она переродилась, теперь это была не прежняя Алена — чувственная, страстная, ранимая. Теперь это был некто сильный и жесткий в образе Алены, и этот некто двигал ее руками, ходил ее ногами, смотрел ее глазами и вкладывал в ее мозг свои мысли. Лишь изредка, на несколько мгновений она становилась собой.

Это было в те редкие минуты отдыха, когда Алена спускалась по крутым ступенькам в ущелье к студеному ручью, умывала лицо ледяной водой, так что начинало ломить глаза и пальцы, садилась на камень, скинув обувь и вытянув усталые ноги, смотрела на звонко бегущую прозрачную воду. В такие моменты ее охватывала легкая непонятная грусть, приходившая к ней из прошлой, ставшей далекой и забытой жизни, словно она пыталась что-то вспомнить, но не могла.

Теперь эту другую Алену Руслан звал часто. Уходя к нему, Алена чувствовала на себе завистливый взгляд Насиры, но ей было все равно, что думала ее соседка. Ее звал он. Он был ласковым и нежным, и в такие моменты она особенно остро чувствовала свое счастье, совсем не так, как в той, другой жизни. С каждым разом он требовал от нее все большего, она с радостью выполняла все его даже самые экстравагантные желания. Может, раньше, в другой обстановке, в другой жизни, ее и смутило бы то, что считалось противоестественным, но теперь она все воспринимала с восторгом. Она не принадлежала себе, она была отдана ему — это единственное, что она помнила. Ей это нравилось, ей нравилось, что он подобным образом начал с ней экспериментировать и позволять себе то, чего не позволял раньше. И даже когда доходило до откровенного садизма с его стороны, она с радостью терпела, ведь она отдана ему и только ему. Бывали ночи, когда он отпускал ее почти на рассвете, перед утренним намазом, и Алене удавалось вздремнуть не более получаса. Но в утренний намаз к ней приходила та самая инфернальная сила, приносила эйфорию, вливалась в нее, как солнечный свет вливается в воду, делая ее прозрачной, и Алена с легкостью выдерживала всю тягость дня, все тренировки, без единого намека на усталость и утомление.

Однажды Алена с Насирой отправились на ручей полоскать выстиранное белье, они были дежурными по стирке. День был жаркий, несмотря на высокогорье, стоял терпкий запах сосен, в ущелье же царила приятная прохлада. Девушки уселись на камни, чтобы передохнуть. Насира первая завела разговор.

— Ты действительно ничего не знаешь про наших девочек или делаешь вид?

— А что я должна такое знать?

— Ну конечно, тобой только Султан пользуется.

Алене стало неприятно.

— Вообще-то он мой муж.

Насира рассмеялась.

— Да ладно тебе, муж. Здесь все братья и сестры. И если мужчина зовет, женщина не вправе отказываться. Конечно, по закону мужчина не зовет женщину, если она принадлежит другому. Поэтому ты ничего не знаешь до сих пор — ты принадлежишь Султану.

Насира встала и принялась полоскать белье, делая вид, что больше не намерена обсуждать эту тему.

— Подожди, продолжай, раз начала, — строго одернула ее Алена.

Насира опять уселась на камень и рассказала следующее: оказывается, девушек — всех до единой — используют инструкторы-арабы, охранники и приезжающие к Султану люди. Причем иногда одну девушку имеют сразу двое мужчин.

— Ну, ты понимаешь, как это? — произнесла Насира. — Просто некоторые так любят.

Октябрь 2004 года. Закончилось бабье лето, ушло последнее тепло. Как жаль — хорошего понемногу, думала Настя, убирая посуду после завтрака и поглядывая в окно, за которым вовсю хозяйничала осень. Ветер срывал пожелтевшие листья, остервенело кружил ими и бросал в лужи, в которых отражалось низкое свинцовое небо и несшиеся по нему обрывки серых косматых облаков. Дождь, ливший всю ночь, затих. По блестящим сталью рельсам красным ярким пятном прогремел очередной трамвай.

«Надо выйти погулять, пока дождя нет, продукты заодно купить, холодильник опять пустой, у нас все кончилось, как в рекламе. Детям куртки надо достать, сапоги. Вчера еще лето было», — думала Настя, хлопоча на кухне.

Она расставила посуду, прочитала благодарственную молитву и отправилась в кладовку искать куртки и детские сапожки.

«Дети за лето выросли, а я опять не подготовилась, ничего не купила, в чем теперь идти? И денег, как всегда, нет. И не будет, и не жди. А Верка как повзрослела! Через год уже в школу, как время бежит, невероятно».

Настя доставала один пакет за другим, из них вываливалось всякое ненужное барахло.

«Отнести бы на помойку… как все это надоело! Симе наденем Веркино, немного великовато, но пойдет, если рукава закатать. В прошлом году Вере он был уже мал», — рассуждала Настя, разглядывая Веркин прошлогодний комбинезон.

«А Верке наденем эту курточку — на приходе этой весной нам отдали, не помню кто. И сапоги… из всего выросли, но эти еще налезут — с трудом и без носка. Надо новые покупать. Может, будут требы у нашего батюшки, куплю детям сапоги, помнится, Леня Голубков покупал жене сапоги. Кстати, о жене. Про себя я и забыла. Ботинки развалились еще весной. В чем идти?»

Настя в растерянности стояла посреди кладовки, держа в руках свои ботинки, которые явно с большим аппетитом просили каши.

«Может, заклеить? Нет, на помойку», — и она в сердцах швырнула их в кучу, приготовленную для помойки.

«Надену пока свекровины сапоги, она как уехала два года назад на дачу, так их и не забрала, значит, не нужны. Вроде нормальные, и дырок не видно, хотя и старые».

Настины размышления прервали истошные вопли из детской. Ревущая Сима, прижимая куклу Бибон, бежала к маме. За ней гналась разъяренная Верочка.

— Отдай, моя кукла, мне ее подалили.

Сима, громко шмыгая носом, схватилась за Настину юбку и еще сильнее прижала к себе куклу, приготовившись к отражению атаки со стороны старшей сестры.

— Ну почему вы не можете играть мирно, без драк! Я отберу у вас куклу, и никто с ней играть не будет, пока не научитесь себя вести, — с нарастающим раздражением прикрикнула на них Настя.

Она давно стала ловить себя на том, что дети все больше и больше раздражают ее, особенно их крики и драки. Настю это тревожило.

«Так нельзя, — рассуждала про себя Настя, — нельзя раздражаться, особенно на детей, в конце концов это грех».

Теперь обе малышки завыли еще громче, умаляя мать сквозь рев и слезы не делать этого и не лишать их Бибон.

— Так, девочки, собираемся и идем гулять, — как можно строже произнесла Настя.

— Ула-а-а, гулять! — и девчонки вприпрыжку побежали в свою комнату, мгновенно забыв, что их собирались лишить любимой игрушки.

Наконец дети были упакованы и нетерпеливо топтались у двери.

«Теперь коляску, авоськи, платок на голову, а еще деньги. Ну, конечно, как без них…»

Настя открыла жестяную коробку из-под печенья, куда муж складывал зарплату. В коробке тоскливо лежала последняя бледно-голубая бумажка.

Негусто, учитывая, что зарплата только через неделю. Хоть бы были требы, а то и с голоду околеть можно. Требы-то есть всегда, только бумажки от них не всегда попадают в эту коробочку. Муж часто тратит их на книги, а книги нынче дорогие. От голода не помрем, а вот сапоги Верке и себе только через неделю, и то неизвестно, хватит ли.

Настя представила, как коробка наполняется розовыми и голубыми бумажками и она идет покупать себе осенние ботинки на меху. Удобные и теплые, в которых не будут мерзнуть ноги, особенно пальцы — у нее всегда мерзнут пальцы. И Верочке сапожки, тоже удобные и теплые, на размер больше, чтобы с носочком и на два сезона. А Симе в утешение она купит тапочки в виде пушистых собачек.

«Ну о чем я думаю? Только о деньгах, как так можно? Прости, Господи. Надо бежать».

Дети в прихожей недовольно завозились, им становилось жарко. Сима запищала, стала жаловаться, что ее толкает Вера.

Наконец выкатились на улицу. Свежий прохладный ветер показался вначале даже приятным. Настя взяла курс на рынок. В соседний супермаркет она ходила крайне редко, по большой необходимости, когда идти на рынок не было ни времени, ни сил. Цены в супермаркете казались ей крайне высокими для их скромного семейного бюджета, поэтому прогулку с детьми почти всегда приходилось совмещать с походом за продуктами.

Вот за что любила Настя дачу — только там не надо было решать продовольственную проблему: этим всегда занимается свекровь. И, хотя со свекровью у Насти хронически сложные отношения, в этом деле она всегда помогала без малейших упреков в адрес невестки. Да еще муж. Он считает: когда семья живет на даче, провизию необходимо привозить. Поэтому выходные у мужа на даче всегда превращались в маленький праздник изобилия. В городе он напрочь забывал о выполнении семейной продовольственной программы и из еды приносил только то, что давали с кануна.

Канун в священнической семье — отдельная песня. Это булки, печенье, хлеб, иногда крупа с макаронами. Настя вспомнила, как прошлой весной Великим постом сидели они совсем без денег, занимать у соседей очень не хотелось, да и стеснялась Настя брать взаймы. После того как отдашь все долги, денег почти не остается, хоть опять в долг бери, поэтому Настя предпочитала потерпеть. Просить у своих родителей не могла, да и нечего просить у них. Отец — часовой мастер, мать — медсестра, и брат — нигде не работающий оболтус — сидит у них на шее. И вот прошлым постом, когда денег совсем не было, отец Сергий приносит с кануна макароны, подсолнечное масло и банку зеленого горошка — неслыханная редкость. Так и ужинали всей семьей в тот вечер — макароны с зеленым горошком, обильно приправленные подсолнечным маслом.

Приход, на котором после рукоположения стал служить отец Сергий, был большой, в старом спальном районе. Раньше это была дальняя окраина с садами и частными деревянными домиками, но город стер их с лица земли своими железобетонными лапами. Теперь это далеко не окраина, а, напротив, по современным московским меркам — почти центр. Храм Петра и Павла никогда не закрывался, даже в годы сильных гонений. Вокруг храма располагалось старое кладбище, где давно были запрещены новые погребения, хоронили лишь в уже имеющиеся могилы. Кладбище заросло огромными вековыми ясенями, которые печально скрипели во время непогоды, словно отпевая мертвецов, погребенных под их могучими корнями. За кладбищем начиналась череда однообразных серо-унылых девятиэтажек эпохи застоя, перемежавшихся типовыми садиками и школами.

Отца Сергия назначили четвертым священником, примерно через год в храм пришел еще один священник — пятый. Штат был полностью укомплектован пятью священниками и двумя дьяконами.

Первым был настоятель отец Вадим. Достаточно пожилой, но еще не старый. Очень плотный, с короткой, аккуратно подстриженной бородкой — какой-то серо-пегой, широким, лоснящимся, немного красноватым лицом и маленькими подвижными глазками. Отец Вадим отличался особой важностью, степенностью и постоянной напыщенной сердитостью. Хорошее настроение почти никогда на людях не показывал, да никто и не знал, бывал ли он когда — либо в хорошем настроении, так как веселым и смеющимся его никто не видел. Он был постоянно чем-то недоволен или раздражен. Служащие в храме его боялись, народ сторонился и тянулся к другим священникам. Впрочем, отец Вадим никогда не выходил на исповедь, поэтому с народом и не общался. Служил только по воскресным дням и в праздники, а все остальное время занимался административной работой, общался со священноначалием и спонсорами, контролировал старосту, финансовые дела, бухгалтерию и так далее. Когда он служил, на клиросе пел специальный наемный концертный хор, состоящий сплошь из оперных певцов. Отец Вадим обожал партесное пение. И особо умилялся, когда солистка меццо-сопрано, словно в экстазе, заливалась умопомрачительными трелями, а затем ей громогласно вторили басы и мощное восьмипудовое контральто. Проповеди произносил, только когда в храм приезжал архиерей или другое церковное начальство.

Двое его сыновей служили священниками на очень хороших приходах, третий заканчивал семинарию и был архиерейским иподьяконом, подавая тем самым огромные надежды. Поговаривали, что третий должен принять монашество, а там и до архиерейства недалеко будет.

Отец Вадим был особо любим и обласкан священноначалием, уважаем местными чиновниками из префектуры и даже из Думы. Его постоянно приглашали на званые приемы и праздничные обеды, банкеты с различными высокопоставленными лицами, просили сказать торжественное слово. Вот тогда отец Вадим и мог отличиться потрясающим красноречием. Открывался ли в районе новый садик, закладывался ли сквер или больница — всюду присутствовал отец Вадим, всегда рядом с префектом и главой управы. Так что дел у отца настоятеля было всегда много, и он был очень занят. Матушка отца Вадима появлялась на приходе только по большим праздникам, нарядная и надушенная, всегда стояла на специально отведенном для нее месте — на амвоне возле правого клироса. Ее тоже побаивались, и перед ней заискивали.

Второй священник, отец Василий, был лет на десять старше настоятеля. Вид имел несколько изможденный и постнический. Бороду и волосы никогда не стриг и, казалось, причесывался редко, отчего вид имел неопрятный. С прихожанами обходился строго, подолгу исповедовал, любил назначать епитимьи, но народ его любил в первую очередь за подвижничество, молитвенность и аскетизм. Мяса батюшка давно не вкушал, много лет назад наложил на себя монашеский пост, чем очень раздражал отца настоятеля, который считал подвижничество отца Василия показным и ненастоящим. На общих трапезах требовал от отца Василия вкушать то, что все едят, но отец Василий на требования настоятеля не реагировал и, съев какой-нибудь салатик, тихо удалялся в свою келию в приходском домике, сославшись на плохое самочувствие, и этим тоже раздражал настоятеля, который сознавал свое бессилие перед непокорностью отца Василия. В скоромные дни поварихи в трапезной старались тайком от настоятеля готовить батюшке Василию рыбу. Его очень любили и очень жалели.

Отца Василия жалели и потому, что жена его много лет тяжело психически болела. Дочери с родителями не общались, стыдясь своей сумасшедшей матери и всячески скрывая этот факт от своих мужей и их родни. Отец Василий безропотно нес сей тяжкий крест, ухаживал за невменяемой супругой, лишь периодически, в момент обострений, помещая ее в психиатрическую больницу. В остальное время, когда батюшка был занят на приходе, нанимал за немалые деньги сиделку, отдавая ей почти всю зарплату.

На себя денег практически не тратил, все только на умалишенную супругу. Много лет ходил в одном и том же потертом драповом пальто, старой вылинявшей рясе, стоптанных ботинках. Однажды прихожане подарили ему новые ботинки, он радовался, как ребенок. Старые немилосердно текли, и он подкладывал в них туалетную бумагу, чтобы не сильно мокли ноги. Весть о том, какую скорбь терпел отец Василий в дырявых ботинках и ни разу не пожаловался, разнеслась мгновенно по приходу как еще одно доказательство его подвижнической жизни. Другой раз после истории с ботинками прихожане подарили ему пальто, отец Василий очень благодарил и даже прослезился, но на следующий день в его новом пальто щеголял местный бомж Брошка, стоявший при храме на паперти. Прихожане пришли к батюшке с упреком:

— Что ж вы, батюшка, Ерошке-то пальто отдали?

— Ой, милые мои, простите меня, я посмотрел, а он, Ерошка-то, совсем раздетый, а у меня старое пальто еще хоть куда, почти новое и не холодное, вот я ему и отдал это. В Евангелии-то как сказано: имеющий две одежды отдай не имеющему.

После этого отца Василия еще больше зауважали, правда, тетушки, которые на пальто скидывались, все же обиделись.

Третьим священником был отец Григорий, сорока двух лет, очень многодетный. Казалось, количество его детей не поддавалось счету, супруга его рожала почти каждый год. Жил он за городом в покосившейся деревянной избушке с русской печкой — как в старину, водой в колодце и удобствами на улице. В Москву на службу ездил на электричке, вставая в половине четвертого утра. После службы спешно обедал и удалялся спать к себе в келию, прося алтарников разбудить его к вечерней службе. Отец Григорий казался хронически не выспавшимся, печальным и даже болезненным. Он был постоянно озабочен тем, как кормить семью. Часто просил настоятеля повысить ему жалованье, но настоятель на уговоры не поддавался, ссылаясь на то, что если одному повысить, то и всем повышать надобно, а у храма нет такой возможности. Правда, некоторые прихожане, зная его постоянную нужду, помогали. А отец Димитрий — пятый священник — отдавал свою зарплату втайне от всех, особенно от настоятеля. Служил отец Григорий медленно и долго, сокращений устава почти не допускал, за что и был нелюбим алтарниками, дьяконами и, особенно, настоятелем, который сокращения уважал. А выскочек типа отца Григория не поощрял. Но, несмотря на это, отец Григорий служить умел красиво, обладал потрясающим тенором, который особо ценили разбирающийся в музыке и опере отец Димитрий и многие прихожане — любители эстетики в богослужении. К слову сказать, отец Димитрий, выросший в профессиональной оперной семье, партесный хор отца Вадима не переносил, не стесняясь, говорил, что от такого пения у него начинаются изжога, кишечные колики, головные спазмы и усиление рвотного рефлекса. Такая откровенность сердила отца Вадима, но отец Димитрий продолжал подтрунивать над бедным настоятелем. Отец Димитрий слыл большим шутником, за что и был крайне нелюбим отцом настоятелем.

Четвертый священник — отец Сергий, Настин муж. Коренной москвич, единственный ребенок в семье, внук ныне покойного известного академика-математика. К вере пришел в зрелом возрасте, после армии, тогда же и крестился. Бросил физмат МГУ и под бурное негодование своих ученых родителей поступил в семинарию. По мнению родителей — босяцкое учебное заведение.

В отличие от музыкального отца Григория отец Сергий слуха не имел ни малейшего и, когда запевал, страшно фальшивил, так что отец Димитрий затыкал уши, а дьяконы ехидно посмеивались. От настоятеля держался на почтительном расстоянии и был с ним обходительно дипломатичным, за что отец Вадим считал его темной лошадкой.

Пятый и самый молодой священник — вечно веселый, беззаботный и безбородый отец Димитрий, тот самый, что отдавал свою зарплату отцу Григорию, в ней он не нуждался. Выходец из московской театральной богемы. Родители — оперные певцы с мировыми именами, жена-дочь крупного бизнесмена. Детьми обзавестись еще не успел, да и супруга, похоже, не особо торопилась. Отца Димитрия обсуждали всем приходом. Прихожане относились к нему снисходительно, как и он снисходительно относился к их грехам. Исповедь у него проходила молниеносно, и к нему шли те, кто не любил подолгу простаивать в очереди на исповедь, и те, кто не любил строгости, — у отца Димитрия все сходило с рук. Епитимий он никогда не давал. Служил также очень быстро, за что был особо почитаем некоторыми вечно спешащими алтарниками и певчими. Всегда был весел и даже покойников отпевал весело, незаметно утешая родственников проповедью о жизни будущего века. Походку имел летящую, полы его подрясника всегда развевались, и под ними обнаруживались очень модные брюки и очень дорогие ботинки. Впрочем, подрясник он одевал исключительно перед службой, а в остальное время его можно было принять не за священника, а за случайно заскочившего в храм стильного молодого человека. Некоторые тайно завидовали его благополучию, его красавице жене, одевавшейся в дорогих магазинах и гонявшей на автомобиле спортивного класса.

К тому же автомобили его жена меняла гораздо чаще, чем рожала матушка отца Григория.

Народу на рынке было мало, наверное, всех распугала погода. Торговки — украинки и молдаванки — скучали в своих ларьках, позевывая и зябко кутаясь в теплые пуховые платки. Продуктами Насте пришлось нагружаться по полной программе.

«Надо взять еще мяса, — подумала Настя. — У нас событие, приготовлю мужу вкусный ужин, прежде чем сообщить».

Три тяжелые сумки повисли на коляске. Коляска недовольно заскрипела.

— Симочка, пройдись ножками, а то нашей коляске очень тяжело все везти, — сказала Настя, ссаживая недовольную Симу, которая крайне не любила ходить ножками.

Симе было уже три года, но расставаться с коляской она не желала. Да и Насте было удобно с коляской, все из-за того же рынка.

«Скоро начнется токсикоз, недели через две, — погрузилась Настя в свои печальные думы. — Кто станет все это таскать? Дети, коляска, авоськи останутся при мне. Придется, преодолевая приступы тошноты, покупать продукты, готовить еду… А если опять повторится? Нет, не надо думать об этом. Отвлечься. Веру надо записать в дом детского творчества и на подготовку к школе. Надо зайти туда и узнать, какие есть кружки для ее возраста. Только не сегодня, с сумками это нереально».

— Вера, ты хочешь ходить на лепку или рисование?

— Хочу, а когда мы пойдем?

— Пока не знаю, надо все разузнать.

— Мама, достань мне птичку!

— Как я тебе ее достану? Она на проводах сидит.

— А может, она мертвая и ее можно достать.

— Если она сидит, значит, она живая и достать ее невозможно, — с улыбкой объясняла Настя.

Начал накрапывать холодный дождь — вначале мелкий и редкий, с каждой минутой становившийся все сильнее и сильнее.

— Девочки, идем быстрее, а то промокнем.

Вскоре Настя поняла, почему свекровь оставила свои сапоги. Старая кожа немилосердно, как губка, пропускала влагу. Ногам стало отвратительно сыро и холодно.

Еще простудиться не хватало! Опасно болеть на таких сроках беременности, да и таблетки нельзя принимать. Пришлось посадить Симу в коляску и увеличить темп. Теперь они почти бежали. Вера периодически хныкала, коляска жалобно попискивала и подозрительно прихрамывала на правый бок. Прогулка явно не удалась. В довершение всего, правда, почти у самого дома, у коляски отвалилось колесо.

«Не выдержала старуха такой жизни, — с отчаянием подумала Настя, — а ведь она еще так нужна, сумки сами не ходят».

Эта коляска, конечно, видала виды. Ее отдали прихожане еще для Веры, а до Веры на ней покатались два мальчика. И хотя коляска была очень добротная, итальянская, из дорогих, она была уже не в состоянии выдержать подобные муки.

Как добрались до дома, Настя не помнила. Дождь, ноющие дети, сломанная коляска, три тяжелые сумки, да еще беременность в придачу.

В квартиру не вошли, а ввалились в буквальном смысле слова.

Надо готовить обед, кормить детей, укладывать спать и самой прилечь, хотя бы на часик, — если получится, конечно. Да, и срочно в шерстяные носки, а то простуды не миновать. Настя почти падала от усталости.

Она блаженно прилегла, закрыла глаза, воспоминания унесли ее в уже, казалось, далекий май девяносто шестого года.

Май 1996 года. Алена была так весела, что Настя сразу поняла: она ничего не знает и ей, Насте, придется первой сказать подруге о том, что произошло. И, может быть, принять весь удар первого негодования на себя.

Она не знала, с чего начать и что в подобных случаях говорят. Не понимала, почему Андрей не сделал этого сам. Не знала и не понимала, а от Сергея, кстати, друга Андрея, она никаких внятных объяснений добиться не смогла. Какая дурацкая ситуация! Тем не менее Сергей сегодня уехал на его венчание. Настя с ним не поехала — это было бы подлостью по отношению к подруге, к тому же Настя знала, что именно сегодня возвращается Алена.

Что она должна сказать радостной и сияющей Алене, которая бросилась ее целовать? Алена, не волнуйся, но твой Андрей сегодня венчается? Смешно и глупо. Но Алена начала первая.

— Слушай, Насть, ты чего такая странная, как пришибленная? Что-нибудь случилось?

— Случилось, — Настя даже зажмурилась.

Надо сразу сказать, и дело с концом, подумала она. Но начала не сразу и издалека.

— Знаешь, что ни случается, все к лучшему и все по воле Божьей.

Алена опустилась на диван, мгновенно изменившись.

— Что-нибудь с Андреем? Да? Я права, ну говори же, не молчи.

— Да, с Андреем, он женится, — и Настя закрыла глаза, чтобы не видеть исказившееся лицо подруги.

— Как женится? — прошептала Алена. Лицо ее стало серым.

Настя думала, что такое бывает только в книгах. Ей казалось, что она во сне, надо только набраться сил и проснуться, стряхнуть с себя этот кошмар. Увидеть, что в комнате шторы с любимым рисунком, утренние солнечные зайчики на обоях. Но солнечных зайчиков не было, а была подруга, посеревшая и оцепеневшая, как от смертельной инъекции.

— Алена, Алена, очнись, скажи что-нибудь, не молчи, — Настя начала трясти ее за плечи.

— Какая я дура! — с нечеловеческим хрипом выдавила из себя Алена. — Какая дура!

Она схватила себя за волосы и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Какая дура, этого не может быть! Слышишь, Насть ка?! Этого не может быть! Скажи мне, что это вранье, что ты шутишь, скажи! Как это произошло? Как это он женится?

С Аленой начиналась истерика. Настя не на шутку испугалась. Она не знала, что в таких случаях говорить.

— Тебя долго не было, кажется, вы не общались, — начала, запинаясь, Настя, — я слышала, что ты вроде ему отказала. В общем его духовник благословил…

— Это все бред! Слышишь? Бред!!! — закричала Алена не своим голосом. Она стремительно вскочила, заметалась по комнате и выбежала из квартиры. Выбежала настолько быстро, что Настя опомниться не успела.

Это был необычайно жаркий для мая день. Один из тех дней, которые случаются поздней весной и напоминают лето. Люди еще одеты в плащи и куртки, которые от жары сбрасывают на руки. Во дворах зацветает сирень, а нахохлившиеся воробьи лениво греются на припекающем солнце.

Алена шла, не разбирая дороги. Улицы, переулки, дома, дворы и задворки — все смешалось в одном круговороте. Спешащие прохожие, мчащиеся машины, алкаши возле пивного ларька, дамы с собачками, солидные мужчины в иномарках, продавцы овощей с лотков и овощи на лотках — все это было как на другой планете, не здесь и не сейчас. Или Алена была на другой планете, а мир, ее окружавший, стал чужим и ушел в параллельное измерение.

Алена с трудом понимала, что с ней произошло и почему она бессмысленно бродит по улицам. Впрочем, она никуда и не шла. Ей уже некуда было идти. Всего несколько часов назад она строила планы и питала надежду на встречу с любимым. Она сотни раз прокручивала в голове эту встречу: как она приезжает к нему, как он рад ее приезду и как она говорит, что готова стать его женой, навсегда. Она приходит на ту самую семинарскую проходную, там сидит тот же паренек с истертым фолиантом в руках, те же красные кресла и тот же, не изменившийся Андрей, словно и не было разлуки. А впереди у них большое будущее. Они поженятся, и он рукоположится, как планировал. Она родит ему детей, и они будут вместе всегда и всю жизнь.

«Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить», — кажется, это неслось из какого-то кафе, а теперь навязчиво крутилось в голове. — «Да, мне действительно некуда больше спешить, и жить мне больше незачем, он предал меня, он растоптал меня, меня больше нет».

В одном из кривых переулков она набрела на храм, кажется, он не так давно открылся, колокольня была в лесах, а главный купол уже блестел свежей позолотой. Алене захотелось зайти. Просто так. Может, помолиться, а может, и возопить к Богу о своей скорби. Ей казалось, что там, внутри, тишина и полумрак, тихо потрескивая, горят свечи, и старушка в белом платочке дремлет у свечного ящика. Алена встанет на колени у иконы Богородицы, поскорбит и ничего просить не будет, просто постоит.

Первое, что бросилось в глаза, — обилие света, исходившего от центрального паникадила. Алена сразу не поняла, что происходит: пение хора, скопление людей.

«Исаия ликуй, Дева име во чреве, и роди Сына Эммануила… Святии мученицы иже добре страдавша и венчавшеся…» — доносилось до нее.

Алена стояла ошеломленная, кружилась голова, в храме шло венчание. Пожилой священник в правой руке высоко держал крест, а левой рукой, связав руки брачующихся епитрахилью, вел их вокруг аналоя. Стройными голосами пел хор. Лицо невесты в обрамлении венка из белых цветов казалось строгим и сосредоточенным. В женихе Алена узнала Андрея.

Январь 1996 года. Андрей бросился поднимать рассыпавшиеся листки.

— Простите, я не заметила, — лепетало существо, — я сама подниму.

В коридоре царил полумрак, и ее лицо невозможно было рассмотреть. Белый платок сполз на плечи, несколько непослушных локонов падали на лицо, и она их сдувала и откидывала движением головы.

— Вы из регентской школы? — это был глупый вопрос, откуда ей еще быть. — Вас как зовут?

— Вероника, — робко пролепетало существо.

— Вы в смешанном хоре поете?

— Да, а я вас знаю, вы Андрей из четвертого класса, — она немного осмелела, растерянность ушла.

Непослушная прядь волос упала на лицо, она пальцами заложила ее за ухо и поправила сползший платок.

— Откуда вы меня знаете? — немного заискивая, спросил Андрей.

— Конечно, знаю, мы же в одном хоре поем. Вы не заметили? — она заметно повеселела и даже улыбнулась.

— Давайте на ты, — предложил Андрей.

— Давайте, то есть давай, — теперь она даже засмеялась, и на щеках появился еле заметный румянец.

— Давай прогуляемся после ужина, — предложил Андрей, почти не надеясь на положительный ответ.

— Да, после ужина, я на спевку опаздываю, тогда до вечера?

На спевку Вероника летела как на крыльях. Какое счастье, наконец он обратил на нее внимание. Вероника давно и безнадежно была влюблена в Андрея, который, как говорили у них на регентском, не замечал ее в упор. Встречи с ним в коридорах, в хоре и на спевках были для Вероники сущей мукой. Андрей ее не видел. Он почти всегда был весел. Легко общался с регентшами из их хора, шутил и смеялся с ними. Буднично бросал «привет», «пока». Вероника мечтала хотя бы об этом, но он ни разу с ней даже не поздоровался. А так хотелось, чтобы он и ей сказал «привет».

По природной своей робости она не могла первая с ним ни заговорить, ни даже поздороваться. На других ребят она и не смотрела. Сказывалось теткино монашеское воспитание: та всю жизнь учила ее, как надо блюсти себя, а не как общаться с молодыми людьми. И Вероника блюла, два года тайно наблюдая за Андреем и тайно по нему страдая. О том, что она влюблена, не знал никто, кроме лаврского духовника отца Ефрема, к которому Вероника и ходила изливать свою душу. Как-то отец Ефрем сказал ей: «А ты молись Преподобному Сергию, может, Господь вас и столкнет». Вот Ника и молилась, каждый день ходила на акафист к Преподобному.

Вероника бежала на спевку и думала, как точно выразился отец Ефрем — столкнет. Сегодня она с Андреем именно столкнулась, она восприняла это как предзнаменование, как воспринимают люди сбывшееся пророчество, вот почему она так растерялась и почти лишилась дара речи.

«Столкнет, — думала она, — надо же, столкнул!»

Вероника в одно мгновение забыла даже о том, что у Андрея есть невеста — и не чета ей. Статная, строгая, похожая на институтку из романа образованная москвичка, изысканно и со вкусом одетая. Невеста часто приезжала к нему. Вероника видела, как он сиял и расцветал при ее появлении, как нежно и трепетно брал за руку.

Она смотрела, как они вместе уходили гулять. Смотрела сквозь слезы и понимала, что ее любовь безнадежна. Он обязательно женится на ней, Вероника была уверена, что у них давно все решено и однажды она с горечью увидит сияющее обручальное кольцо на его пальце. Каждый раз, встречая Андрея в хоре, Вероника старалась взглянуть на его правую руку. Она испытывала облегчение, когда видела, что кольца нет, но оно все равно рано или поздно появится, в этом она была уверена. А потом будет рукоположение, его молодая жена будет стоять здесь же, в храме, а Андрея под руки проведут сквозь царские врата к престолу Божьему. Хор будет петь «аксиос, аксиос, аксиос». Прошедший царскими вратами, обратно не возвращается. Вероника придет на его рукоположение и будет тихо плакать где-нибудь в уголке и молить о нем Бога, навсегда прощаясь со своей тайной мечтой. А из алтаря он выйдет уже в подряснике и без обручального кольца, его жена подойдет к нему, и они пойдут вместе. Он, конечно, никогда не узнает о бедной Веронике, ее любви и пролитых слезах.

Вероника не была красавицей. Роста ниже среднего, даже маленького, полноватая. Из-за своего роста и фигуры она постоянно комплексовала. Ей казалось, что у нее очень короткие ноги, короткая шея, короткие пальцы на руках. На хоре, чтобы увидеть ноты, ей приходилось стоять всю службу на цыпочках. До полноты ей было еще далеко, она была просто пухлая — какой-то особой младенческой пухлостью, с белой молочной кожей.

Вероника относилась к типу тех женщин, которые в девичестве бывают приятно обаятельны и умилительны. Но, выходя замуж и рожая детей, обретают существенную полноту и обрюзглость тела. Это тип уютной домохозяйки, нежной и заботливой, которая ждет мужа, печет пироги, растит детей и не ищет в жизни ничего другого, видя в этом свое единственное предназначение. Она всю жизнь будет чтить мужа и благоговеть перед ним, ни разу и ни в чем не возразив ему. Она родит ему много детей, сама всех воспитает и не заметит, как станет бабушкой, плавно занявшись воспитанием уже внуков. На хвори и болезни она не будет обращать внимания, как никогда не будет обращать внимания и на свою внешность.

Выросла Вероника в далеком уральском городке без отца и матери, на попечении строгой тетки-монахини. Краснокомбинатск — так именовался городок — был рабочим поселком при комбинате «Красный фрезергцик». Скучным, серым и пыльным, застроенным панельными пятиэтажками (местное VIР-жилье) и длинными деревянными бараками, жители которых мечтали переселиться в VIР-квартал за выслугой лет. Все население городка в несколько смен работало на заводе, а в выходные беспробудно пило горькую. Примерно половину населения составляли татары, приехавшие на комбинат из соседних татарских деревень. Татары хотя и считали себя мусульманами, в питии от русских не отставали, а по некоторым позициям даже лидировали. Завод вытачивал какие-то скучные болванки для других заводов, грузил ими товарные эшелоны и с грохотом отправлял по железной дороге.

В городке, кроме завода, бараков и пятиэтажек, была одна достопримечательность — железная дорога. Тетка Вероникина тоже когда-то работала на сем замечательном предприятии бухгалтером, но потом решила принять монашеский постриг, уйти со светской работы и с мирской жизнью покончить. Она мечтала уехать в монастырь — в Киев или в Пюхтицы. В советское время монастырей было мало, и попасть туда было не очень просто. И вот, когда она уже получила все благословения ехать в Пюхтицы, оформила необходимые бумаги, появилась маленькая Вероника. Все планы разом рухнули. Теперь тетка мечтала вырастить Веронику и лишь тогда осуществить свою мечту. Она поселилась с Вероникой при храме в соседнем селе, в семи километрах от Краснокомбинатска.

Был у Вероники и дядя священник, живший и служивший в Москве. Судьба Вероникиной матери была трагична. Мать, как и дядя с тетей Зоей, происходили из очень религиозной патриархальной семьи со строжайшими нравами. Все были глубоко верующими, соблюдали посты и церковные уставы, несмотря на то что религия в стране гласно и негласно преследовалась и всячески притеснялась. А их младшая сестра Ольга не желала жить подобной жизнью.

«Не хочу быть верующей, — говорила Ольга. — Вы отсталые, сумасшедшие ханжи, не хочу походить на вас. Не буду фанатичкой и посмешищем, весь поселок над вами смеется, а вы ничего не видите».

Тетка же твердила: «Бог тебя накажет за такие слова, не хочешь ходить в церковь — не ходи, а богохульствовать не надо».

В семнадцать лет, едва окончив школу, Ольга забеременела от одного татарина, токаря с завода. Зоя, которая была старше Ольги на десять лет, страшно вознегодовала. К тому времени брат Кирилл уже покинул поселок в пользу Москвы. А следовательно, все попечение о сестре и ребенке должно было лечь на ее плечи. Татарин жениться не захотел, вернее, ему родня запретила. Как узнали, что от него русская забеременела, быстро забрали его в родную деревню и женили на ком положено. Тетка в эту деревню ездила, пыталась их усовестить, но вышел хозяин семьи и заявил: «А мы почем знаем, с кэм этот дэвыц еще спал».

Зоя уехала несолоно хлебавши, утешая себя тем, что и правильно, нечего с инородцами связываться, сами вырастим. Ольга родила девочку, маленькую и слабенькую, но материнские чувства в ней не проснулись. Бросив дочку на попечение сестры, она пошла в полный разнос. Никакие увещевания и призывы к совести не помогали. Все чаще ее видели в компаниях парней, которые пили, дрались, матерились и гоняли на мотоциклах. Так и погибла Ольга.

Поехала кататься на мотоцикле с очередным своим ухажером. В то воскресенье с утра вся компания пила. На заводе в пятницу выдали аванс, поэтому возлияния в тот день были особенно обильными. Был жаркий июнь, ребята сильно разгорячились и решили охладиться, съездить на речку искупаться. Ольга со своим возлюбленным до речки не доехала: на дороге шли ремонтные работы, и пьяный парень не заметил многотонный асфальтовый каток. Оба погибли на месте. Как выяснилось позже, парень ни тормозить, ни объехать каток даже не пытался.

После гибели Ольги тетка с Вероникой переехала в село, купив маленький домик возле храма. В поселке ей оставаться было невыносимо. Так и росла Вероника с младенчества при храме. Бывало, и спала в церкви: заиграется и заснет прямо под лавкой, а тетка ее потом ищет. Тетка пела на клиросе и прислуживала в алтаре. Пекла просфоры, убирала, шила и латала облачения, пряла домашние коврики батюшке под ноги и готовила трапезу. Все это вместе с ней делала и Вероника. На клиросе пела лет с шести и службу всю знала наизусть лет с девяти, по-славянски читать выучилась раньше, чем по-русски.

Зоя приняла монашеский постриг с мужским именем Николая. А как только Вероника окончила школу, ее дядя отец Кирилл похлопотал, чтобы сироту приняли в регентскую школу при Московской семинарии: если там жениха себе не найдет, то пойдет с теткой в монастырь, а если найдет, станет матушкой и с мужем уедет на приход. Как было решено, так и сделали.

Веронику определили в регентскую школу, а тетка Николая со спокойной душой стала собираться в монастырь.

Теткины опасения, что у девочки могут проснуться гены матери, не оправдались. Ника выросла тихой и послушной, никогда не перечила и к службе Божией имела огромное усердие. Как только Вероника поступила учиться, дом в селе тетка продала, деньги разделила на две части. Одну — взнос на монастырь, а другую положила на книжку Веронике на приданое. Возврата назад, в Краснокомбинатск, не было.

Обезумевшая Алена выбежала из храма.

«Это он, и он венчается. Этого не может быть, как я могла прийти в храм, где он…»

Алена бежала и сама с собой разговаривала. Прохожие оглядывались. Ей было все равно, что они думают и что говорят. Она их не видела, с размаху налетела на какую-то толстую тетку с пакетами, которая осыпала ее проклятиями и руганью. Кто-то бросил: «Сумасшедшая».

Наконец она устала и повалилась на лавочку в каком-то сквере.

«Надо вернуться и расстроить ему свадьбу, — подумала Алена и даже вскочила, но тут же в бессилии опустилась. — Я не помню, где этот храм, я далеко ушла».

Отчаяние и нечеловеческая злоба овладела ее душой.

«Жалко, что я не пришла на полчаса раньше, когда священник вопрошал у брачующихся, не обещался ли другой невесте. Я бы вышла и сказала, что обещался, что он лжец, вот я, другая невеста, мне обещался!»

Теперь в своем отчаянии Алена рассуждала так, как будто заранее знала, где и когда состоится венчание, как будто она специально шла именно в этот храм, чтобы расстроить свадьбу. Она пришла, и лишь некоторые обстоятельства помешали ей это сделать.

На миг она пришла в себя.

«Какую чушь я надумала! Венчание, расстройство. Бред, ничего я не сделала бы».

Алена вспомнила книгу святителя Николая Сербского о некой горбатой девушке по имени Юлия, которая была безобразна собой, но очень богата. И однажды к ней посватался молодой человек, но сделал он это не по любви, а дабы поправить свое материальное положение. И, когда он расплатился со своими долгами, а деньгами его щедро снабжала невеста, он бросил бедную горбатую Юлию и собрался жениться на другой. Юлия же пришла в ярость и негодование и решила застрелить своего бывшего жениха прямо в церкви во время венчания.

«Нет, это не про меня, — подумала Алена, — хотя его и надо было бы застрелить».

С этого момента она возненавидела его и себя. Рассудок ее вновь помрачился. Несмотря на жару, ее бил сильный озноб.

«Зачем Бог так поступил со мной? Почему Он это допустил? Господи! Я Тебя любила, я Тебе служила. А теперь я не хочу любить Тебя. Слышишь, Господи, или Ты глухой Бог?! Я не хочу любить Тебя. Ты несправедливый и жестокий Бог. И не желаю Тебе служить. Я забуду Тебя…»

Алена вскочила со скамейки и погрозила кулаком в небо. Там, в бледно-голубой вышине, скользили легкие быстрые стрижи, издавая характерный свист. Звуки большого города мерным гулом сливались со свистом птиц, создавая странную симфонию неба и земли. Солнечное марево плотной пеленой выстилало половину неба и слепило глаза, стрижей становилось все больше и больше.

Только Бога там не было. Там была равнодушная высота и носившиеся в ней птицы, которым не было дела до большого города, шумевшего внизу, и не было дела до девушки, грозившей в небо кулаком.

Рука Алены опустилась, глаза до слез резало от яркого света. Алена вспомнила, как когда-то в детстве, в далеком, далеком детстве, летом в деревне, бабушка сказала, что если она будет себя плохо вести, то Боженька ее накажет.

— А я его не вижу, — возразила Алена бабушке.

— Его видят только хорошие девочки, — нашлась бабушка.

Алену так поразили эти слова, что она, выйдя из дома, до боли в глазах всматривалась в небо. Но кроме стрижей, паривших в бесконечных голубых далях, она так ничего и не увидела. Она хотела увидеть Бога.

«Наверное, я плохая», — решила Алена, не смея усомниться в словах бабушки.

Потом Алена спросила у мамы, видит ли она Бога. Мама сказала, что Бога никто не видит, потому что Его выдумали люди. В древности они боялись грозы и других природных явлений, поэтому и вынуждены были Его придумать.

— Почему же бабушка говорит, что Он есть?

— Потому что бабушка старенькая, а многие старые люди в Него верят, — ответила мама.

— А почему именно старые в Него верят? — не унималась Алена.

— Потому что раньше всех воспитывали в вере в Бога. Раньше наука не была развита, и люди верили в Бога.

Больше Алена не спрашивала свою маму о Боге и не верила бабушке, потому что она старенькая, а старые люди часто верят в Бога от старости.

Алена прошла по Варварке, мимо храма Василия Блаженного и оказалась у Большого Каменного моста. Она знала, что хочет сделать, но у самого моста остановилась в нерешительности. С минуту постояв, повернула было назад. Прохожих не было. Непривычно пустынно, только кучка пестрых туристов фотографировались вдали у Васильевского спуска.

Тихий вечер и мерный гул вечного города. Неугомонные стрижи все еще парили в порозовевшем от наступившего заката небе. Алена их возненавидела — наверное, за их любовь к жизни и близость к небу. Зной постепенно отступал, от раскаленного за день асфальта поднимались струи теплого, пропахшего городом воздуха.

«Делай, что делаешь!» — услышала Алена вкрадчивый голос позади себя и вздрогнула от неожиданности, но поблизости никого не было.

Она хотела уйти, ей казалось, что мост ожил и разговаривает с ней, обдавая ее своим тяжелым дыханием.

«Сделай, что задумала!» — повторилось более настойчиво.

Мост, словно магнит, тянул ее к себе. Алена уже не в силах была сопротивляться этому настойчивому зову.

«Выйду на середину, нагнусь — и все. Это не страшно. Это высоко, удар о воду будет достаточно сильным, чтобы мгновенно потерять сознание и утонуть».

Алена не заметила, как оказалась на середине моста. Она стояла, перегнувшись через чугунные перила, глядя в мутную воду Москвы-реки. Дыхание сдавило болью. Зажмурилась. Еще одно движение… где-то внизу послышались звуки парохода и музыка.

«Надо переждать, пусть он проплывет».

Музыка нарастала, вскоре показался нос парохода. На палубе шумно веселились, смеялись и танцевали нарядные люди, динамики истошно вопили: «На пароходе музыка играет, а я стою, стою на берегу-у».

Судно плавно удалилось, оставив после себя несколько пустых бутылок, мерно покачивавшихся на встревоженных волнах. Вновь воцарилась тишина.

«Ну же, ну, смелее», — повторил знакомый цепкий голос.

«Надо написать записку».

Алена трясущимися руками достала из сумочки ручку, вырвала из записной книжки листок и неровно нацарапала: «В смерти моей прошу винить Андрея Подольского».

Она свернула бумажку в трубочку и засунула ее в стык между перилами. Перегнулась, еще один маленький толчок — и она камнем ринется навстречу темной речной воде. Это будет конец, она так решила, она отомстит ему, и он будет всю жизнь мучиться и страдать от своего предательства и своей подлости…

— Сегодня необыкновенно теплый вечер, не правда ли, сударыня? — вдруг раздался приятный баритон у нее за спиной.

Алена от неожиданности вскрикнула, повернулась и прижалась спиной к чугунному бордюру. Обладателем приятного баритона оказался старик в светлом полотняном, немного примятом костюме, какие носили русские интеллигенты веке в девятнадцатом. Старомодные парусиновые туфли, абсолютно седые волосы и белая, аккуратно подстриженная бородка. Взгляд его был строг и одновременно добр. В руке он держал длинную трость с круглым блестящим набалдашником. Такие трости бывают разве что у архиереев. Да, это была настоящая архиерейская трость.

— Простите, я, кажется, вас напугал? Очень приятный, по-летнему теплый вечер сегодня. Честь имею.

Старик поклонился и медленно зашагал в сторону Васильевского спуска.

Алена бросилась бежать к Замоскворечью. Через несколько мгновений остановилась и оглянулась — на мосту никого не было.

Осень 1986 года. Люба Подольская возвращалась в родную станицу из Ставрополя на рейсовом автобусе, слезы обильно текли у нее по щекам, она украдкой смахивала их платком, отвернувшись к окну и делая вид, что рассматривает окрестности.

Была ранняя южная осень, сухая и ветреная. Солнце уже не было таким знойным, как летом. Поля почти все убрали, и лишь сухие черные головки подсолнечника понуро ждали своей очереди. От длительных суховеев листва на деревьях не желтела, а сразу начинала подсыхать.

Старенький «ЛиАЗик» прыгал по кочкам, каждый толчок отдавался у Любы глухой болью в спине и пояснице. Она ехала из краевого онкодиспансера, где всего несколько часов назад врачи вынесли ей окончательный вердикт, равносильный смертному приговору. Они не стали ничего скрывать, наверное, если бы у нее были взрослые родственники, ей и не сказали бы о ее безнадежном положении, а так, что называется, чего греха таить…

Люба плакала не о себе, а о тринадцатилетнем сыне, которому суждено было остаться сиротой.

Она вспоминала, как однажды возвращалась этим же автобусом тринадцать лет назад из краевой женской консультации и как радовалась и ликовала ее душа. Она была беременна своим долгожданным. Теперь же незаметно подобравшаяся смерть должна отнять ее у сына.

Слишком поздно она обратилась к врачам. Все думала, что боли в позвоночнике — от длительного сидения за швейной машинкой. Но эти боли были уже признаком метастазов. Болезнь проявлялась только утомляемостью, плохим аппетитом да холодным потом по утрам. Ну какой нормальный человек обратит внимание на подобные пустяки? Кому придет в голову, что это смертельная гадина поселилась в организме и медленно его убивает? Опухоль оказалась неоперабельной, множественные метастазы в позвоночнике и легких. Смерть неминуема, даже если пройти курс лучевой и химиотерапии, — таков был вывод врачей. Промучившись на химии и под рентгеном, можно продлить себе жизнь всего на несколько месяцев и умереть, когда сыну едва исполнится четырнадцать лет.

«Какой в этом смысл, — рассуждала Люба, — это ничего не меняет, это только усложнит жизнь ей и сыну. Ему придется мотаться между школой и больницей. А ведь сын только перешел в седьмой класс. Как понесет ребенок все это бремя? Пусть уж лучше она доживет с ним оставшиеся ей месяцы и умрет дома, а не на казенной койке краевого онкодиспансера».

Как сказать сыну Андрею о своей болезни, она не знала. Приехав домой, Люба достала из шифоньера ткань, белый китайский шелк сказочной красоты. Этот шелк она купила по огромному блату почти тридцать лет назад в Москве. Долгие годы берегла его на свадьбу, мечтая сшить подвенечное платье.

Люба была швеей, специализировалась по пошиву свадебных нарядов. Свадебные платья шили многие портнихи, но Люба была редкостной мастерицей, обладала тем тонким чутьем, которое помогало ей из любой, даже самой неказистой невесты сделать прекрасную принцессу. Несмотря на то, что брала она за свою работу недешево, особенно после рождения сына, будущие невесты приезжали к ней со всей округи. Теперь из свадебного шелка ей предстояло сшить себе погребальный саван.

Всю жизнь Люба провела за швейной машинкой. Окончила швейное училище, потом работала в ателье, брала заказы на дом, работая день и ночь, размышляла о своем скромном женском счастье. Каждый раз, обслуживая очередную невесту, мечтала Люба сшить и свое собственное свадебное платье. Для этого и берегла драгоценный материал. Но шли годы, свадьбы проходили мимо, Люба тихо старела под мерный стук своей машинки, а любимого мужчины, которого она ждала, все не было. В тридцать лет Люба с ужасом обнаружила у себя первые седые волосы и первые морщины вокруг глаз.

Прошло еще пять лет, и Люба уже шила платья дочерям своих первых клиенток. Вот так и стала бабушкой, думала она. Схоронила маму и осталась совсем одна на белом свете. Любе стало страшно. Страшно оттого, что одинокая старость уже не за горами и скоро некому будет подать стакан воды. И Люба решила родить для себя.

Для этого по совету своей знакомой взяла путевку на двадцать один день в Кисловодский дом отдыха. 'Гам ходила на танцы и вечера для тех, кому за… Присматривалась к разношерстной скучающей курортной публике. Но ЕГО все не было. Люба даже начала сомневаться в успехе своей затеи.

Если не сейчас, то никогда, тридцать седьмой год как-никак, думала Люба. И когда она было совсем разочаровалась и решила, что не судьба, ОН появился: красивый и статный, похожий на голливудскую звезду. Он сам пригласил ее на танец, потом еще и еще. Они гуляли по аллеям, ездили в горы и по лермонтовским местам, а потом случилось то, для чего Люба сюда приехала. Для Любиной затеи он подходил на все сто: не пьет, не курит, занимается спортом, якобы разведен, но имеет двоих детей. Это значит, что он не бесплодный, не импотент, не извращенец. Другое Любу и не интересовало.

Закрутился бурный курортный роман, но Люба даже влюбиться в него не догадалась. Она думала только об одном: забеременеть, обязательно забеременеть. И когда он деликатно предложил ей предохраняться, она с возмущением это отвергла. Оставшиеся две недели пролетели как один день. Вернувшись домой, Люба с ужасом ждала, что беременность не подтвердится. Она боялась радоваться, боялась ходить и дышать. Когда через месяц ее уже серьезно тошнило, она была вся — счастье, воспринимая женские скорби как самое лучшее, что могло случиться в ее жизни. Весной она родила сына Андрея. Отчество дала ему в честь своего отца — Павлович. В графе «отец» у Андрея стоял прочерк, впрочем, как у тысяч таких же советских детей матерей-одиночек. Когда маленький Андрей спросил у мамы, где его папа, Люба ответила честно: папы, сынок, у тебя нет, у тебя есть только мама. Она не стала рассказывать сыну глупости о погибшем во льдах летчике или о доблестном милиционере, павшем от бандитской пули.

«Есть дети, которые имеют и маму, и папу, а есть дети, у которых только мама».

«Мама, а есть дети, у которых только папа?»

«Есть и такие дети», — ответила Люба. На этом вопрос о папе для Андрея был закрыт, и эта тема мальчика больше не интересовала.

Лишь на смертном одре Люба пожалела, что ничего не знает об отце Андрея. Она даже имя его точно не запомнила: то ли Родион, то ли Ричард, да и вряд ли он называл свое настоящее имя. Правда, осталась одна фотография, случайно сделанная на прогулке в окрестностях Кисловодска.

Тогда на пустой аллее к ним буквально пристал уличный фотограф, умолявший сделать снимочек. Ричард категорически отказывался, но Люба поддалась и согласилась сфотографироваться. Когда она забирала фотографии, уже перед самым отъездом, фотограф рассыпался в комплиментах, говоря, что они очень красивая пара. Люба улыбнулась и, прижав к себе фотографии, быстро вышла на улицу. Больше она никогда не видела ни Ричарда, ни фотографа, да и в Кисловодск не случилось съездить. Кто он и откуда, этот Ричард, она не знала, а значит, и Андрей никогда об этом не узнает.

Умерла Люба в середине декабря. На похороны съехалось очень много народа. Был ужасный промозглый ветреный день, с утра шел проливной дождь, часто сменявшийся обильным мокрым снегом. Дороги развезло, и на кладбище грязь была непролазная.

На юге принято хоронить на следующий день после смерти. Покойников редко везут в храм — священника приглашают домой. Местный батюшка отпел Любу дома, а потом, несмотря на погоду, отправился и на кладбище. В могиле стояла вода, и это очень встревожило и без того потрясенного Андрея. Он не давал опускать чуда гроб, обхватил его своими руками и долго беззвучно трясся, только батюшка смог его уговорить отпустить I роб. Батюшка пригласил Андрея к себе, а потом, чтобы мальчика не забрали в детский дом, мать отца Леонтия оформила над ним опекунство. По тем временам служителю культа усыновить или оформить опекунство над ребенком было невозможно. Но матери священника, как герою труда и фронтовичке, это сделать разрешили.

Так и остался Андрей у местного священника, пока к ним в станицу однажды не приехал на престольный праздник архиерей, епископ Серафим. Владыке очень понравился красивый благоговейный юноша, прекрасно певший и знавший церковный устав. Времена шли самые что ни на есть перестроечные, тем не менее хорошие иподьяконы всегда были редкостью. Вот и забрал владыка Андрея к себе в иподьяконы, уговорил отца Леонтия, расписав сказочные перспективы в архиерейском доме. Священник не мог препятствовать воле епископа и не без сожаления отпустил своего подопечного. Епископ Серафим стал со временем для Андрея и отцом, и духовником.

Через несколько лет владыка, уже будучи правящим архиепископом, отправил Андрея в семинарию в надежде вернуть его уже в сане священном и сделать своей правой рукой.

Они встретились после ужина, как и договаривались.

К вечеру снегопад прекратился. Стояла удивительная снежная тишина.

Лавра закрылась для посетителей, было безлюдно. За день намело огромные сугробы, деревья клонились под тяжестью серебристых снеговых шапок, напоминая причудливых чудовищ из сказочного мира. Расчищенные дорожки освещались желтым светом фонарей под старину. На Лаврской колокольне тихую мелодию проиграли старые часы, и опять все замерло, только тихо скрипел под ногами мягкий снег.

Андрей не понимал, что делает рядом с ним эта маленькая девушка в белом пуховом платке и зачем он пригласил ее на прогулку. Он думал, что это наваждение. Ему было совестно, словно он изменил Алене, казалось, что завтра она приедет и все встанет на свои места. Он возьмет ее за руку, и они пойдут бродить по заснеженным улицам Сергиевого Посада. Ему начинало казаться, что и не было вовсе сегодняшнего тяжелого разговора, что это был странный сон или видение. Но реальность пересилила, рядом с Андреем шла совсем чужая девушка, почти на голову ниже Алены.

Она странно смущалась и смотрела себе под ноги. Он не решался взять ее за руку, она была чужая и непривычная. Андрей хотел распрощаться с ней прямо сейчас и больше не встречаться, никогда. Не замечать ее, как и раньше не замечал. Надо ждать Аленку, она приедет, и все будет по-прежнему. И если вдруг Алена откажет ему, то принять монашество. Сразу же подать прошение на постриг. Андрей понимал, что монашество надо принимать по призванию, а не потому, что невеста отказала. Но, может быть, отказ невесты — это знак от Господа, что Он не благословляет его на брак, а призывает на путь иночества.

Два года назад он впервые сделал Алене предложение, но ответ так и не получил. Вначале она говорила, что надо закончить институт. Когда она его закончила, Андрей почти при каждой их встрече делал предложение, но так ничего и не добился.

Его скорбные мысли прервал голос Вероники.

— Как красиво, правда? Знаешь, а мне эта красота Нарнию напоминает, мою любимую сказку.

— Что это за сказка?

— Ты не читал Льюиса? У него есть целая серия сказок — «Хроники Нарнии» называется, мне эту книгу мой дядя отец Кирилл подарил. Так я ее три раза читала. Там тоже такая же зима была, и фонарь там был такой, как этот.

Она подошла к одному из фонарей и провела рукой в пушистой шерстяной варежке по чугунному столбу. Потом сняла варежки и, зачерпнув немного снега руками, в задумчивости смотрела, как он тает на теплых пальцах. Андрей заметил, что варежки у нее на веревочках, как у маленького ребенка, его это рассмешило. И вообще она казалась ему ребенком, за которым нужно смотреть и ухаживать.

«Какая она смешная, — подумал Андрей, — варежки на веревках, пальто, как из детства, с капюшоном и меховой оторочкой, пуховый платок, и сказки она читает».

Глядя на нее, он забыл, что минуту назад думал о монашестве и об Алене.

С этого момента все изменилось, они стали встречаться. Андрей воспринимал ее как маленькую девочку, о которой надо заботиться. Когда-то в детстве он мечтал иметь младшую сестричку, которую будет за руку водить из детского сада. А сестричка будет прыгать и смеяться, и варежки у нее будут на веревочках, чтобы не терялись.

Тогда, в детстве, в родной станице у него был друг Мишка, а у Мишки младшая сестренка Нинка. Мать у Мишки и Нинки работала сутками в местной больнице, и им приходилось забирать девочку из садика. Зимой они сажали ее на санки и везли к речке кататься на горках, а Нинка хохотала и падала прямо в снег. Мишка злился и усаживал сестру на санки, но, проехав несколько метров, она опять со смехом валилась в сугроб. Андрей представлял, что Нинка — его сестра. Ему так хотелось, чтобы эта девочка с пухлыми румяными младенческими щечками и шаловливыми глазами была его сестрой. Андрей не понимал, почему Мишка злится, почему не хочет играть с ней и водить ее в сад.

Однажды они с Мишкой катались на кругом склоне их речки. Склон заканчивался обрывчиком, под которым стояла большая илистая лужа. Зимы на Ставрополье мягкие, и лужа эта почти никогда не замерзала. Чтобы не улететь с обрыва в лужу, надо было вовремя затормозить, а так как друзья очень увлеклись, в один прекрасный момент они со всего размаху шмякнулись в жидкую грязь, испачкав свои школьные драповые пальто. Нинка, наблюдавшая за всем этим с вершины склона, хохотала до слез. Испорченные пальто вычистить своими силами было совершенно невозможно, и Мишке дома грозила капитальная порка. Когда Мишкина мать уже взялась за ремень, Нинка неожиданно взяла вину на себя, сказав, что это она падала со склона, а брат, спасая ее, не удержался и рухнул в «муляку». Порка миновала, а Мишка с того времени сестру очень полюбил.

Через пару лет после того случая они уехали из станицы куда-то за Минеральные Воды. Мать Мишки и Нинки вышла замуж. Знойным июльским полднем их всех увез усатый дядя на серой «Волге». Нинка махала Андрею ручкой с заднего сиденья, пока машина не скрылась за поворотом, оставив после себя клубы дорожной пыли. В этой пыли растворилась его мечта о сестре, и это была первая потеря в жизни Андрея — он потерял свою названную сестру. Андрей убежал на речку и долго сидел там, в камышах, смотрел на неподвижную воду, смахивая выступавшие слезы. Он еще не знал, что через два года потеряет самого близкого человека — свою мать.

Теперь он не смотрел на Веронику, и ему казалось, что это та самая Нинка — немного повзрослевшая сестра из его далекой детской мечты. Он и воспринимал Веронику не более как сестру, которой ему всегда так не хватало.

Андрей каждый день мучительно вспоминал свою несостоявшуюся невесту, каждый день надеялся и ждал. Ждал, что она приедет и они поженятся. Но главная мука будет впереди — когда он окончательно поймет, что навсегда потерял свою любимую. И это станет третьей потерей в его жизни. А пока он гулял с Вероникой и вглядывался в силуэты похожих на Алену девушек, надеясь, что это она. Что она вернулась.

Потянулись однообразные дни. Сутки напролет Алена проводила у себя в комнате в полном одиночестве. Часто вспоминала свою историю с Русланом, тогда ничто не предвещало беды, что с ней приключилась.

— Я понимаю, что ты не готова сейчас дать мне ответ, поэтому и не тороплю тебя. К тому же я уезжаю в командировку на две недели, у тебя будет достаточно времени все обдумать. Я тебя не хочу ни к чему принуждать, это очень серьезное решение, которое принимать только тебе самой.

Они молча вышли из ресторана. Зазвучала сигнализация на его машине. Руслан поцеловал Алену в щеку как-то буднично и даже холодно, от этого поцелуя у Алены сжалось сердце, и знакомая тупая, гнетущая боль прошла сквозь душу. Он сел в машину, махнул ей рукой, бросив привычное «пока».

Алена стояла, окаменев, и смотрела, как его серебристая низенькая BMW, словно паря над дорогой, быстро скрылась за поворотом. Неужели она снова должна потерять любимого человека? Она не хочет никого другого, она любит только его!

Однажды она уже теряла. Андрея. Несколько мучительных лет пыталась его забыть, вырвать из своего сердца, растоптать и стереть память о нем. Но воспоминания и любовь возвращались, как возвращается бумеранг, и приносили новые страдания и боль. Она пыталась узнавать о нем у отца Сергия. Андрей жил на родине, в Ставропольском крае, у него рождались дети, больше ничего узнать не удалось. Она забывалась на работе, постоянные поездки несколько отвлекали, но ненадолго. Наступал вечер, потом ночь, и снова приходили воспоминания, а с ними — горе, обида, зло, досада и ненависть.

Однажды, выйдя из больницы, где она лечилась от депрессии, Алена порвала все фотографии Андрея, собрала их в конверт, купила билет на прогулочный теплоход по Москве-реке и развеяла белые клочки над мутными водами реки. Они долго качались на волнах, привлекая внимание любопытных чаек. А пароход уносил ее, как тогда казалось, в новую жизнь — без Андрея. Алена сделала так, потому что боялась этих волн, которые недавно чуть было не затащили ее в свою бездну, теперь этой бездне она попыталась отдать того, кого любила, как дань, как заместительную жертву. Не помогло. Фотографии уничтожены, но образ его остался в глубинах ее сердца, не давая покоя.

С появлением Руслана он пропал, как пропадает пятно под действием отбеливателя, как рассеивается дым от ветра и как уходит туман от солнечного света. Алена поняла, что никого и никогда так не любила, как Руслана. Все чувства к Андрею оказались жалки, смешны и ничтожны. Алена радостно осознала, что впервые за эти годы не чувствует привычной боли, она освободилась от нее, словно приняла анальгетик, боли не было. Она освободилась от этого гнета тогда, в лесу. Это был самый прекрасный и красивый момент их отношений с Русланом.

Это было поздней осенью, вот-вот должен был выпасть снег. Они мчались на его машине куда глаза глядят, далеко, за сто километров от Москвы. Была ночь, очень черная ночь — из тех черных и непроглядных ночей, которые бывают только поздней осенью перед снегом. Густая, почти осязаемая мгла окутывала голые безмолвные леса и узкую ленту шоссе. Мощный голубоватый свет фар словно отвоевывал куски застывшего в ожидании леса.

Внезапно Руслан остановил машину и выключил свет, воцарились полная темнота и глухая тишина. Никогда ничего подобного Алена не испытывала. Тогда он впервые поцеловал ее, поцеловал сильно и страстно, обнял и прошептал: «Родная моя». Алена готова была ему отдаться всем телом, всей душой. Она думала, что все случится прямо там, в тесном салоне его спортивного автомобиля. В тот момент она и полюбила его, до беспамятства и безумства.

Руслан не воспользовался ее желанием. Он так же внезапно включил свет, завел двигатель и, сорвав машину с места, понесся еще быстрее, казалось, что они летят с бешеной скоростью. Алена была счастлива, она ликовала, она никогда не испытывала такой сильной радости. Она не заметила, как машина буквально внесла их в спящую Москву, окутанную толстым слоем желтовато-оранжевого света ночных фонарей.

И теперь, когда она обрела наконец настоящее счастье, почувствовала, что любит и любима, она должна это все потерять?! Вторую потерю пережить будет невозможно.

С этой встречи Алена уезжала с самыми тяжелыми чувствами. Ощущение безграничного счастья было столь коротким, что она уже сомневалась, а было ли оно. Теперь она стояла на распутье. Вернее, ее поставили на это распутье, и поставил не кто-нибудь, а любимый человек.

Алена села в машину и задумалась: «Вот тебе и выбор, как в сказке: направо пойдешь — коня потеряешь, только у меня не конь, налево — жизнь. Кажется, у меня начинается бред. Я бы много отдала, лишь бы найти правильное решение в создавшейся ситуации».

Алена вдруг вспомнила эпизод из институтского прошлого. Была у них в группе девочка Катя Логинова. У Кати, как тогда выражались, имелся парень — Ильдар, татарин по национальности. Он часто встречал ее после института и увозил на собственной машине, тогда как все остальные плелись в сторону автобусной остановки. Девчонки про него были немало наслышаны, но познакомились ближе на дне рождения Кати — на последнем дне рождения. Через месяц Катю убили — задушили при загадочных обстоятельствах в собственной квартире. Эта новость тогда потрясла весь институт.

Шла зимняя сессия, сдавали последние экзамены перед уходом на диплом. В тот день Катя не пришла на экзамен. После сдачи вся группа по традиции сидела в аудитории и ждала результатов. Время шло, народ скучал, некоторые начали шутить, что оценочная комиссия заснула или пьет тормозную жидкость вместо чая, как вдруг вошла замдекана, прозванная Фиолетовой за одноименный цвет лица — под цвет ее волос, и сообщила, что Катя трагически погибла и что все должны оставаться на местах, так как с группой будет беседовать человек из следственных органов. Оценки не объявляли, а просто внесли список, но он уже никого не интересовал.

Приехал человек из следственных органов, долго задавал унылые, однообразные вопросы типа «с кем дружила, с кем ругалась, что подозрительного было накануне». Девчонки выложили следователю про Ильдара, нашлись и свидетели, сообщившие, что Катя накануне сильно поссорилась со своим другом. Из института уехали поздно, по темноте и морозу.

Через пару дней стало известно, что Ильдара арестовали по подозрению в убийстве. Но еще через два дня, как раз ко дню похорон, его благополучно выпустили. У Ильдара было железное алиби: сразу после ссоры с Катей он завалился на тусовку к своим друзьям, напился там вдрызг и проспал всю ночь напролет прямо за столом на глазах как минимум десяти свидетелей. Следствие зашло в тупик.

Тогда, на дне рождения, все веселились и много пили. Катя собрала почти всю свою группу, был, конечно, и Ильдар, который оказался очень эрудированным, остроумным, веселым, да еще, что немаловажно, и при деньгах. Некоторые девчонки даже завидовали Кате.

Поскольку тогда пили шампанское и коньяк одновременно, все гости очень быстро опьянели и здорово развеселились. Вначале хохотали по разным пустякам, затем разговор зашел о более серьезных вещах. Начали спорить о религиях: все ли из них ведут к одной вершине и какая из них более правдивая.

В разгар спора Ильдар заявил:

— А я мусульманин!

— Какой же ты мусульманин, если пьешь, — заметил кто-то.

— И свинину ешь, — добавил другой, глядя, как Ильдар с аппетитом отправляет в рот очередной кусок буженины.

— А я пьющий мусульманин, — нашелся Ильдар.

— А почему ты мусульманин? — спросила Алена.

— Потому что я татарин и предки у меня все мусульмане, — ответил Ильдар.

Потом зашел спор о национальной принадлежности религии. Почти вся публика пришла к выводу, что религия зависит от национальности и что человек должен исповедовать веру своего народа.

С этим не согласились Алена и Настя, и спор пошел бы по новому витку, но вмешалась виновница торжества Катя.

— Как известно, — произнесла она, — если хотите, чтобы все перессорились, заведите разговор о вере. Не важно, кто во что верит, важно, что каждый при этом оказывается прав. А существование Бога еще никто не доказал.

Алена с Настей с этим опять категорически не согласились, но ради хозяйки торжества промолчали. Остальная публика дружно поддержала хозяйку, и разговор снова приобрел непринужденный характер.

В день похорон вся группа приехала на отпевание в церковь на Митинском кладбище. Алена с Настей немного опоздали и подъехали позже других. Был ослепительно яркий и пронизывающе морозный день с темно-синим небом и радужным, сверкающим, громко хрустящим снегом.

Возле серого угрюмого здания церкви, больше похожего не на храм, а на офис бюро ритуальных услуг, стоял замерзший и осунувшийся Ильдар. С красными заплаканными глазами, синюшными губами и огромным букетом неестественно ярких, кроваво-алых роз, завернутых от мороза в прозрачную, застывшую, как лед, бумагу.

— Ты почему не заходишь? — спросила Настя.

— Я не могу заходить в православную церковь, я мусульманин.

— Она была твоей невестой. Пойдем, помолишься, некрещеные могут заходить, — добавила Алена.

— Нет, я не могу, я мусульманин, мне нельзя молиться в христианском храме. Возьмите цветы и деньги, помолитесь за нее и свечки поставьте, она же была православной, — и он трясущимися окоченевшими руками полез в карман за деньгами.

— Не надо денег, мы и так за нее помолимся, — ответила Настя.

«Какая она православная, — подумала Алена, заходя в полутемный притвор церкви. — Ильдар, наверное, не знает, что она два аборта сделала, не уверена была, что это от него беременности. Впрочем, зря я теперь так о ней. Упокой Господи ее душу».

Теперь, сидя в машине, Алена достала маленький изящный мобильник — подарок Руслана, набрала Настин номер. Трубку не брали.

«Эта Настя так и не обзавелась нормальным телефоном, клуша, никогда ей не дозвонишься. Надо ей трубку подарить».

Алена начала злиться. Через минуту набрала номер еще раз, долго не подходили, пока наконец она не услышала запыхавшийся голос Насти.

— Где ты ходишь? — почти заорала Алена. — Заведи наконец себе мобильный, не дозвониться до тебя.

— Мы гуляли, только вошли. Ты хочешь приехать? Приезжай, мы дома, больше никуда не пойдем.

— Подруга, ты понимаешь меня без слов, конечно, я хочу приехать. Жди.

Алена повернула к Ленинградскому проспекту, но минут через десять уперлась в плотный хвост еле ползущей пробки. Это обстоятельство еще больше заставило ее нервничать. Машины почти стояли, вхолостую тарахтя движками и извергая в воздух невыносимую вонь. Водители соседних авто лениво покуривали, крутили радиоприемники, разговаривали по мобильным, равнодушно поглядывая по сторонам.

Наконец пробка немного сдвинулась, Алена успела быстро перестроиться в небольшой просвет, образовавшийся в соседнем ряду, нагло подрезав при этом «помеху справа» в виде дряхлого, перекошенного «Опеля» цвета детской неожиданности, целившегося в ту же дырку. Рассерженный «Опель» истерично за сигналил и заморгал фарами.

Алена посмотрела на него в зеркало заднего вида и сквозь зубы произнесла: «Да пошел ты, переживешь». Она была так зла, что хотела показать ему средний палец, но вовремя сдержалась. «Опель» не успокоился и, улучив момент, оказался впереди, активно выпихивая из ряда Аленину «девятку» мятым гнилым задом.

Алену это хамство почти взбесило: «Была бы я на машине Руслана, посмотрела бы я на тебя, сволочь».

Она поймала себя на мысли, что последнее время очень часто видит себя рядом с Русланом. Вот и сейчас, в этом банальном эпизоде пробочной автобрани, она подумала о нем. Она привыкла свою жизнь связывать с его жизнью, не осознавая, насколько сильно сроднилась с ним, словно вросла в него и мыслями, и сердцем. Он стал близким и родным, именно родным.

Единственное, чего Алена не могла принять в нем, — его веру. Руслан прав: единство веры — главнейший аспект совместной жизни. Он — мусульманин, она — христианка. До сегодняшнего разговора с ним она считала, что подобное соотношение возможно, главное — любовь и взаимопонимание, а все остальное приложится. Он абсолютно прав: все остальное — это не остальное, это главное. И она должна сделать выбор. Еще час назад ее обескуражила столь жесткая и принципиальная позиция жениха, теперь она поняла, что он прав.

Пробка понемногу двигалась. Алена спокойно ползла в своем ряду, не пытаясь перестраиваться. Она уже пожалела, что отправилась к Насте. Что скажет Настя, ясно как белый день. Решать ей, а не Насте, и решать свою судьбу.

В этом году была очень холодная весна, шла вторая неделя после Пасхи. У Насти, конечно, будут куличи к чаю. Захотелось есть. Пробка опять встала. Алена вспомнила Великую субботу, впервые за много лет она пропустила все службы Страстной седмицы, даже на погребение плащаницы не ходила — боялась расстроить Руслана.

Великая суббота врезалась в ее память. В Москву внезапно пришел дикий холод. Небо почернело, и посыпался обильный мелкий снег, похожий на манну. Все закружилось и завертелось. Во дворах храмов стояли столы, ломившиеся от пасхальной снеди, принесенной на освящение. Белые облачения священников раздувались, как паруса, и сливались с метелью, словно были едины со стихией. Свечи в руках прихожан гасли, столы с куличами и люди, стоявшие подле и шедшие с узелками и сумками на освящение, мгновенно побелели. И только красные неугасимые фонарики горели кое-где робкими, дрожащими огоньками. К вечеру все прекратилось. Снегопад напоминал о себе только кучами мокрого серого месива под ногами тысяч людей, шедших к Пасхальной заутрене.

Начиналось Христово Воскресение.

Наконец пробка внезапно рассосалась, и Алена помчалась по направлению к Настиной улице. Протарахтев по трамвайным путям, повернула во двор, до отказа забитый машинами, припарковаться было негде. Пришлось кое-как пристроиться на загаженном пятачке возле помойки.

Выйдя из машины, Алена поскользнулась на разбросанных вокруг бачков очистках, подвернув ногу. Почувствовала резкую боль, выругалась и, прихрамывая, поковыляла к Настиному подъезду. На первом этаже из-за двери с рваным дерматином раздавались истеричные крики женщины и матерная брань мужика. Лифт не работал, а стоял, уныло распахнув двери.

«А еще профессорский дом называется. Что тогда творится в пролетарских кварталах? Правильно говорил Руслан: повальный алкоголизм довел до всех этих мерзостей», — подумала Алена, медленно поднимаясь по лестнице.

Рихард Геппес всегда приезжал на встречи вовремя, но, глядя на черный «Ауди ТТ», аккуратно припаркованный у входа в кафе, в очередной раз испытал дикое внутреннее раздражение. Султан опять опередил его. Ни разу Рихарду не удалось приехать на встречу раньше Султана. Рихард ненавидел Султана, ненавидел за то, что Султан был хитрее, умнее и могущественнее его, во всем его опережал, был богаче и мастерски умел подчинять себе людей.

Рихард всегда мечтал о власти над людьми больше, чем о деньгах. Много лет он отрабатывал технологии управления людьми и в определенной степени достиг серьезного успеха, но Султану, который к тому же был намного младше него, не годился и в подметки.

«Хитрая тварь, всегда приезжает на этой машине, хотя их у него много. На деловые встречи ездит только на этой», — почувствовал свою уязвленность Рихард.

Прежде чем войти внутрь, он остановился покурить и собраться с мыслями.

«Нельзя приходить к нему с раздражением, он это мгновенно просекает, а ты показываешь свою слабость и бессилие», — думал Рихард, затягиваясь сигаретой.

Их сегодняшняя встреча была назначена в маленьком английском пабе «Честертон», затерянном в кривых переулках Самотеки, вдали от людской толчеи. Это кафе — надежное и проверенное место, оно не слушалось ни теми, ни другими службами. Уютный полумрак и со вкусом сделанные над столиками ниши скрывали своей тенью лица посетителей от лишних и любопытных глаз. Сногсшибательные цены отпугивали случайных и малобюджетных посетителей.

«В такое место нужно приходить первому, — размышлял Рихард. — Ведь, войдя с улицы в полумрак, на несколько мгновений практически теряешь зрение, а в этот момент тебя внимательно рассматривают, видят твое растерянное и незащищенное лицо, изучают мимику и лезут дальше, в глубину подсознания».

С такими, как Султан, нельзя быть незащищенным. Рихард прекрасно знал, что Султан владеет гипнозом, технологиями зомбирования и манипулирования сознанием. Рихарда коробило от встреч с ним, но это была его работа, за которую, кстати, очень хорошо платили.

Шестидесятидвухлетний Рихард был связным между руководителями крупных террористических группировок и их хозяевами в высших кругах власти и бизнеса. Хозяева с руководителями встречаются через посредников, дабы себя не компрометировать, — таковы правила игры. У них известные всему миру имена, власть и миллиардные состояния. У хозяев должна быть незапятнанная репутация, поэтому нужны сложные цепочки посредников. Терроризм — их бизнес, очень прибыльный бизнес. Но этот бизнес необходимо вести грамотно, он не прощает ошибок и халатности. Все четко просчитано и выверено.

Стареющий Рихард не любил свою работу.

Рихард Геппес происходил из простой латышской семьи. Отец — рабочий, заслуженный коммунист и революционер, мать — посудомойка. В свое время пролетарско-коммунистические заслуги отца помогли ему поступить в самый престижный советский вуз — МГИМО. Это было в пятидесятые годы. Тогда в этот вуз, как, впрочем, и всегда, поступали дети только высокопоставленных родителей. Случайных туда не брали. Но сын латышского красного стрелка пробился сам, не имея ни малейшего блата и сдав все экзамены на «отлично».

Рихард с детства был пробивным мальчиком. Родившись в бедной семье, в стесненных условиях, он изо всех сил боролся за лучшее место под солнцем. Он считал, что у него должно быть все лучшее, и во что бы то ни стало мечтал вырваться из своей среды. Вырваться из его среды можно было бы и просто став инженером или учителем. Однако такие низкие планки его не устраивали, он мечтал стать дипломатом, и мечтал с детства. Карьера — вот главная, вожделенная цель всей его жизни. Ради нее он, будучи студентом четвертого курса, женился на дочери консула, дабы иметь возможность уже через тестя двигаться по карьерной лестнице. Ведь комсомольской путевки для дальнейшего продвижения было уже недостаточно. Рихард это прекрасно понимал и искал связи. Он завидовал своим однокашникам, у которых все было с самого рождения. Их карьера была устроена могущественными отцами, а бедный Рихард должен был, как альпинист, штурмовать вершины сам, порою лезть на скалы без всякой страховки, рискуя сорваться и разбиться вдребезги.

Свою жену он никогда не любил. Это была очень больная, изможденная, некрасивая и скудоумная девушка, к тому же старше его почти на восемь лет. Она страдала хронической болезнью крови, из-за которой ей было строжайше запрещено рожать. Но ради ее здоровья врачи все же настаивали на замужестве. Считалось, что регулярная супружеская жизнь может заметно улучшить состояние ее здоровья, а то и способствовать длительной ремиссии. Отец ради своей любимой и единственной дочери готов был пойти на все.

С Рихардом будущий тесть познакомился все в том же МГИМО: узнав, что он земляк, пригласил к себе на каникулы. Рихард не заставил себя долго ждать, считая, что знакомство с консулом может сулить в дальнейшем широкие перспективы. Будущий зять незамедлительно явился к консулу в гости на его уютную дачу на Рижском взморье, даже не заехав к своим родителям. Ни отец, ни мать не были ему интересны, они сыграли свою роль. Рабочее происхождение, партийность отца помогли Рихарду покорить главный вуз страны, больше они ничего не могли для него сделать. Мавр сделал свое дело, мавр должен уходить. Рихард был обижен на них и на судьбу — его родители не были сильными и высокопоставленными людьми.

Когда Рихард увидел дочь консула, он понял, что это и есть его следующий шанс, очередной трамплин на пути к вожделенным карьерным вершинам. И не важно, что она тяжело больна и некрасива. Уже через неделю он изображал безумную любовь к Эльзе, с восторгом за ней ухаживая и ни на минуту не отходя от нее. Они часами гуляли в дивных окрестностях Дзинтари среди дюн и сосен, по песчаным берегам Балтийского моря, любовались красотами и искали на побережье янтарь. Рихард читал ей стихи и вел беседы о возвышенном. Ему абсолютно не интересно было общение с болезненной и убогой Эльзой, но цель оправдывает средства — именно такому принципу он всегда следовал.

Будущую тещу он осыпал комплиментами и цветами, галантно целовал ручку по утрам и вечерам, чем приводил старуху в неописуемый восторг. Отец Эльзы также видел в Рихарде своего будущего зятя. Лучшей партии для больной дочери он придумать не мог. Подающий надежды, одаренный, талантливый и сказочно красивый. Мужчины, имеющие столько положительных качеств, встречаются редко. А желающих жениться на девушке-инвалидке найти было очень трудно.

Рихард искусно играл в любовь, так искусно, что даже старый дипломат не смог разглядеть в нем фальши. Всю жизнь ему приходилось играть роли. Роль влюбленного жениха, верного мужа, убежденного коммуниста, героя-любовника, альфонса-повесы… Для Рихарда вся жизнь была игрой. Наверное, если бы он родился где-нибудь в Америке, стал бы голливудской звездой, так хорошо он умел воплощаться в поставленные образы.

Через месяц Рихарда принимали в семье консула как жениха, а через шесть месяцев он женился на Эльзе. Еще через полгода окончил институт и был устроен своим тестем на хорошую работу в Английском консульстве.

Рихард не был верным мужем. Единственной его слабостью были женщины, вернее секс с женщинами. Они не интересовали его как личности, ему интересны были лишь их тела. Тела, приносившие, пожалуй, самое большое удовольствие в жизни. К тому же он пользовался у них огромным успехом: красив, галантен, страстен.

Рихард был твердо убежден, что на свете почти нет женщины, которую бы он не смог соблазнить и затащить в постель. Он от природы владел искусством обольщения, которому в отличие от искусства дипломатии и манипулирования не приходилось учиться. Секс и карьера-два кита в его жизни, правда, требовавших умелого и грамотного обращения, иначе можно на них потонуть.

В своих любовных похождениях он умело лавировал между тестем и женой, как корабль среди айсбергов. Развестись в нелюбимой Эльзой он не мог, во-первых, потому, что дипломаты не должны разводиться, во-вторых, из-за высокого покровительства своего тестя. Он исправно исполнял все супружеские обязанности, заботился о жене, регулярно дарил ей дорогие подарки. Эльза была счастлива. Ему постоянно приходилось играть роль верного и любящего супруга, а любовные интрижки тщательно проверять на безопасность.

Через девять лет их совместной жизни жена скончалась от обострения своего давнего заболевания, наконец избавив мужа от тяжкой обузы, к тому времени уже сильно его тяготившей. Рихард виртуозно сыграл очередную роль — убитого горем вдовца, рыдая на плече тестя и шепча ему, что теперь у него осталось единственное утешение — его работа. Получив вожделенную свободу, Рихард не стремился к новому браку, тщательно избегая контактов с женщинами, мечтавшими о замужестве. Он предпочитал либо замужних, либо так же, как он, дороживших своей свободой. Будучи тонким психологом, он сразу вычислял женщин, ищущих брак и серьезных отношений.

Войдя в кафе и окунувшись в полумрак, Рихард мгновенно почувствовал на себе цепкий и пронизывающий взгляд, словно рентгеном выворачивающий его душу, проникавший в глубь тела, шаривший под одеждой. Его передернуло от отвращения. Он не видел Султана и от этого был еще более беззащитен и безоружен. Омерзительное ощущение наготы всецело овладело им, он едва мог справиться с нахлынувшей паникой. Если бы Султан пришел позже, этого бы не случилось. Но как обхитрить его, приезжать, как дураку, на три часа раньше назначенной встречи? Глупо.

Рихард увидел его развалившимся на диване за угловым столиком. Султан смотрел в упор, с насмешкой и снисходительно. Он уловил смущение Рихарда и немало этим развлекся.

— Привет, Ричи, как дела? Давно мы с тобой не виделись.

— Я просил не называть меня Ричи, ты не Дункан Маклауд, а я не Ричи.

Такой диалог, такое начало было просто провальным для дипломата и опытного разведчика. Рихард не успел взять себя в руки после того, как его буквально раздели донага на пороге сего заведения. Чувство омерзения не проходило, словно он попал в яму с червями.

— Почему не Дункан Маклауд? Как известно, он относился к клану бессмертных, и я отношусь к бессмертным, только еще более могущественным, — съехидничал Султан, с довольной улыбкой отпивая свой кофе.

— В таком случае Ричи тоже относился к бессмертным, и давай закончим этот глупый разговор.

— Как скажете, Рихард Карлович. Или прикажете называть вас ставочной кличкой Дипкурьер? — усмехнулся Султан. — Тебе заказать виски?

— Я сам закажу, и не только виски, я еще не завтракал, — почти рассвирепев, ответил Рихард.

«Знает мою кличку, сволочь», — с раздражением подумал он.

Завтрак необходим был как пауза, чтобы собраться с мыслями перед серьезным разговором, а с таким раздраем в душе продолжать встречу просто невозможно. Он заказал себе двойную яичницу с беконом, капучино, мясную слойку и виски со льдом.

«Жалко, что этот мерзавец не пьет, это сильно усложняет общение с ним», — думал Рихард, поедая свою яичницу.

Рихард пил, но пил, как положено пить разведчику, — никогда не пьянея и не теряя самоконтроля. Он мог выпить почти бутылку виски или водки, нисколько не опьянев. Эту способность ему приходилось тренировать годами самому и на специальных занятиях в разведшколе.

— Ну что, ты доел? Мы можем переходить к делам? Мое время денег стоит.

Рихард на этот раз выдержал паузу.

— Именно поэтому я здесь, и, заметь, мое время тоже стоит денег.

Он спокойно отставил пустую тарелку и не спеша закурил, раскинувшись на мягком кожаном диване. Воля была уже собрана в кулак, нервы успокоены, теперь можно было перейти к работе.

— Ну что, приступим к делам, здесь карточка с авансом, — Рихард достал из портфеля конверт и протянул его Султану.

Конверт мгновенно исчез.

— Пинкоды и пароли, как обычно, там же.

— Процентная ставка тоже как обычно? — спросил Султан.

Рихард с удовольствием затянулся, выдерживая паузу и тем самым беря верх над соперником.

— А вот предоплата на этот раз — сорок процентов, — произнес он, взглянув на Султана и почувствовав свое преимущество.

— С каких это пор? — Султан держал себя великолепно, не показав, что насторожен и раздражен неожиданным поворотом дела.

— Так решило начальство, все вопросы к Генералу, — Рихард стряхнул пепел с сигареты.

— Я буду разговаривать с Генералом. И в следующий раз откажусь работать на подобных условиях.

Султан резко встал.

— До скорой встречи, Ричи.

Наталья сидела на кухне. Она очень любила эту кухню и эту квартиру, которая осталась ей от бабушки. Здесь все было как при ней. Бабушка умела создавать особый уют. Красновато-оранжевый абажур, светивший мягким, теплым и приглушенным светом, полы, застеленные шерстяными ковриками, по которым так приятно было ступать босиком, угловой диванчик с разноцветными самодельными подушками и множество буйно вьющихся растений, создававших эффект домашних джунглей.

В этот вечер Наталья праздновала свой второй день рождения. Сегодня исполнялось ровно десять лет со дня ее второго рождения 3 октября 1993 года.

Стол был накрыт к тихому торжеству. Наталья, не спеша, наслаждалась вкусом французского белого вина с виноградом и камамбером. В духовке в чугунном горшочке томилось ее любимое жаркое с грибами, издававшее умопомрачительный аромат, а в ногах, громко мурлыкая, лежал большой серый кот Барсик. Старый кот приятно тарахтел от удовольствия, издавая звук, похожий на звук хорошо отлаженного дизельного двигателя.

Только тогда, после своего второго рождения, Наталья научилась ценить жизнь. Она почувствовала вкус к жизни и из каждого прожитого мгновения извлекала наслаждение. Она не понимала, как можно унывать или впадать в депрессию, как можно быть недовольной погодой, политикой и всем остальным, чем обычно постоянно недовольны люди. Последние десять лет у Натальи все было хорошо, и она была всем довольна.

У нее была любимая работа, полный материальный достаток и масса свободного времени, которым она распоряжалась, как считала нужным. Правда, за эти десять лет она потеряла самых близких людей — родителей и бабушку, и осталась совсем одна, как перст. Но к этому она прекрасно приспособилась, извлекая изданного факта максимальное удовольствие.

Теперь одиночество она считала самой главной жизненной ценностью и не представляла, как можно страдать от такого замечательного подарка судьбы, ведь оно дает великую свободу. Великую, вожделенную и наиглавнейшую свободу, которую Наталья после своего второго рождения ни на что не променяет. Ни на какое замужество, ни на какую страстную любовь, ни на каких детей!

Когда-то, а это было до 3 октября 1993 года, она была совсем другой. Как ей казалось теперь, она была глупой и неопытной. Она была погружена в мечты о большой и светлой любви, о принце на белом коне, о подвенечном платье. Ее подруги и однокурсницы по журфаку одна за другой выходили замуж, она гуляла на их шумных свадьбах и мечтала, что когда-то наступит и ее очередь.

Но эпидемия свадеб закончилась так же быстро, как и началась. Вчерашние невесты превратились в серых и унылых теток, обросли детьми и бесконечными проблемами. Общих интересов у них с Натальей почти не осталось. А обсуждать по телефону их кастрюльные проблемы, детей, молочные смеси, ревнивых, гуляющих, пьющих или мало зарабатывающих мужей, воспитательниц детского сада и постоянную нехватку времени, во сколько ни вставай, Наталье было скучно. У нее всего этого богатства не было.

Наталья никогда не страдала от недостатка внимания со стороны мужчин. Более того, она была избалована их постоянным вниманием, но до серьезных отношений никогда не доводила принципиально. После очередного бурного романа поклонник становился ей неинтересен. Из красавца и доблестного «агента 007» он превращался в обычного мужика, со своими мелкими страстишками, изъянами интеллекта и множеством физиологических отправлений, которые в Наталье вызывали отвращение. Она ненавидела запах нечищеных зубов по утрам и запах пота и носков по вечерам, когда он приходил с работы и, не заходя в ванну, принимался за стандартный набор примитивных мужских ласк. И, как только роман подходил к своему логическому концу, она немедленно давала от ворот поворот своему не успевшему остыть до конца любовнику.

Конечно, есть высшая форма любви, без всех этих физиологических отправлений и «обмена жидкостями», как говорилось в одном американском фильме. Фильма Наталья не помнила, но это меткое выражение ей пришлось по душе. Где она, эта высшая форма любви, Наталья не знала.

«Любовь — это розы, — говорила Наталья. — Пока они свежи, они радуют взгляд своей нежностью и тонким ароматом, но проходит время, они увядают, а вода под ними начинает протухать и превращаться в зеленое зловонное болото. Нужно уметь вовремя от них избавиться, чтобы потом, выливая тухлую воду в унитаз, не зажимать себе нос. От роз должны оставаться хорошие воспоминания».

Этот жизненный принцип привел тогда Наталью в тупик, жизненный тупик, как рельсы, которые вдруг заканчиваются бессмысленной серой бетонной глыбой. Дальше поезд не пойдет, просьба освободить вагоны. Пришла пустота. Единственный человек, который хоть как-то заполнял эту пустоту, был Кирилл Гольдман — друг еще с университетской скамьи. Кирилл, который тогда, третьего октября, нашел ее истекающей кровью от пулевого ранения возле Белого дома. Ее, потерявшую сознание, он тащил на себе, тащил туда, в переулки Красной Пресни, где можно было найти «скорую помощь» и врачей. Наверное, он спас ее от неминуемой смерти, она потеряла слишком много крови.

Что их понесло тогда к Белому дому? Конечно же, журналистский интерес, погоня за горячими новостями и сенсацией. Как они встретились в этом месиве, вернее, как он набрел на нее, знало одно провидение. Ведь после окончания универа они практически не общались, работали в разных местах, почти не пересекаясь. Потом он приходил к ней в «Склиф», приносил гранатовый сок и фрукты и молча сидел возле ее койки. Когда она поправилась, они жили какое-то время вместе, наверное, Наталья пошла на это в знак благодарности за спасенную жизнь.

Она умела быть благодарной. Кирилл все эти годы был безнадежно влюблен в Наталью и хотел предложить ей руку и сердце. Но она не любила Кирилла, он был просто другом, приятелем, коллегой, любовником наконец, кем угодно, только не любимым мужчиной, с которым она могла бы прожить свою жизнь. Впрочем, Наталья и не собиралась ее ни с кем проживать. А Кирилл ждал все эти годы и надеялся.

В жизни у него было только два увлечения — Наталья и журналистика. Он был очень талантлив, его журналистские расследования всякий раз буквально будоражили общество. Он умел находить сенсационные новости и, главное, грамотно их преподносить, и это обеспечивало газете «Новая правда» немалую популярность.

Однажды Наталья неудачно пошутила с ним, о чем впоследствии очень жалела. После очередного, вовремя увядшего романа она явилась к Кириллу. Дело было в редакции, Кирилл работал над очередной сенсационно разоблачительной статьей, которая должна была выйти в завтрашнем вечернем номере. Наталья даже помнила, что статья была о воспитателях-садистах, моривших голодом детей в детском доме.

Было поздно, одиннадцатый час вечера, в комнате, кроме Кирилла, никого не было. Он увлеченно стучал пальцами по клавиатуре, уставившись в экран, курил и отхлебывал кофе из огромной синей кружки. Свет монитора падал ему на лицо, отчего оно казалось голубоватым, а в очках отражались два сизых экранчика. Наталья вошла тихо, Кирилл был так увлечен, что не сразу ее заметил.

— Привет, — сказала она, усаживаясь на край соседнего стола.

Кирилл вздрогнул и расплылся в улыбке.

— Ой, привет, я тебя не заметил. Как дела? — при виде Натальи он даже бросил писать.

— Ты так увлечен, что немудрено не заметить, — несколько кокетливо произнесла Наталья, затем встала и кошачьим движением провела ладонью по его взлохмаченным волосам.

Кирилл растаял и уже был у ее ног. Она любила наблюдать, как его влечет к ней от каждого ее движения.

— Я хотела сказать тебе нечто очень важное, мне больше не с кем поделиться, — она выдержала паузу, Кирилл уставился на нее нежно внимательным взглядом, — представляешь, я беременна.

Лицо его изменилось на скорбно-трагическое, как у ребенка, которого бросили одного на людной улице.

— Ты выходишь замуж? — спросил он, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

— Нет, с отцом ребенка у меня все кончено, я буду одна, стану матерью-одиночкой или просто избавлюсь от ребенка.

То, что происходило дальше, просто ошеломило Наталью. Он умолял ее не делать аборт, а выйти за него, убеждал, что готов стать отцом ее ребенку, ведь тому все равно нужен отец, что он готов, готов… Он будет носить ее на руках, они проживут долго и счастливо и умрут в один день. Наталья моментально пожалела о своей шутке.

Получилось глупо и жестоко по отношению к Кириллу, очень жестоко, она уже и не знала, как сказать ему, что просто-напросто пошутила. Конечно, она выкрутилась, сказав, что хотела проверить его чувства, но все равно Кирилл тогда страшно обиделся и не звонил две недели, а потом уехал с двумя ребятами в командировку в Чечню делать какой-то очень важный репортаж о чеченских бандформированиях. В тот раз в Чечне их группу похитили боевики и месяц продержали в плену.

«Как хорошо, что не случилось замужества, что нет детей. Не надо никому отчитываться и спешить после работы домой, — думала Наталья, потягивая из бокала великолепное французское вино, — чтобы накормить свое семейство ужином, ублажить мужа, проверить уроки у детей, а потом бессильно упасть в кровать, чтобы следующий день провести в такой же бессмысленной круговерти. И так всю жизнь, от рассвета до заката, без просвета и без глотка свежего воздуха, как в душной комнате, где уже нечем дышать и вот-вот потеряешь сознание».

Эта аллегория понравилась Наталье, и она одним глотком допила оставшееся в бокале вино. Приятное тепло разлилось по телу, Наталья откинулась на спинку дивана, ощутив легкое головокружение, и принялась за ароматное жаркое.

Настя почти проснулась, ей было хорошо, и мысли с Алены переключились на лето и дачу. Снова захотелось тепла, цветов и пения птиц.

Однажды летом на даче у Насти страшно разболелся зуб. Он заболел еще вечером, сразу после ужина. Настя промучилась от нестерпимой боли почти всю ночь; выпив лошадиную дозу анальгина, ей удалось заснуть лишь под утро. Утром свекровь, увидев бледную и осунувшуюся невестку, участливо спросила:

— Настенька, что случилось, ты заболела? У тебя очень нездоровый вид!

— У меня зуб всю ночь болел, не могла заснуть.

— Что ж ты мне сразу не сказала, зачем терпела?

— Вера Борисовна, мне не хотелось вас беспокоить, это ночью случилось.

— Нет, Настенька, с зубами не шутят. У меня есть прекрасный стоматолог, я сейчас ему позвоню.

Она быстро зашелестела листками своей старой записной книжки.

— Ну где? — бормотала себе под нос Вера Борисовна. — А, вот, одну минуту, сейчас, сейчас.

Такой заботы от свекрови Настя не ожидала. Впрочем, Настя догадывалась, почему свекровь бросилась ей помогать, хотя обычно никогда не интересовалась чужим здоровьем. «Какой смысл, когда своих болячек хватает, а тут еще чужие», — рассуждала она. А тут такая забота, такое участие. Здесь была своя тактика, очень важная для Веры Борисовны. Настина мама работает медсестрой в Семашковской стоматологической клинике. И Настина мама может свою дочь устроить к любому дантисту, вернее, не к любому, а к самому лучшему. Вера Борисовна, которая свою сватью на дух не выносила, не могла допустить подобного контакта Насти с мамой. И уж, конечно, у нее, у Веры Борисовны, должно быть все лучше, чем у Настиной мамы. Это был жест своеобразного самоутверждения. У Веры Борисовны все должно быть лучше: она умнее, богаче, образованнее, у нее лучшие связи, куда уж там какой-то полуграмотной медсестре из стоматологической клиники.

— Ну вот, нашла! Алло, Валерочка… — Вера Борисовна удалилась в комнату.

Через пару минут вернулась, положила мобильник на стол.

— Настенька, собирайся, я договорилась, поедешь к моему стоматологу, Валерий Эрастович прекрасный специалист, он ждет тебя ровно к одиннадцати. Нам повезло, что он не в отпуске и сегодня принимает.

— Адети? — робко спросила Настя, ошеломленная столь проворной и безапелляционной заботой.

— Ну что ты, о чем ты говоришь? Я побуду с детьми, об этом даже не беспокойся, с зубами шутки плохи, собирайся, а то опоздаешь.

Настя была очень рада, что Вера Борисовна своими стратегическими действиями освободила ее от неприятной необходимости общения с матерью. Последнее время, а именно после третьей, неудавшейся Настиной беременности, отношения с матерью у нее окончательно испортились.

При каждой встрече мама говорила, что нормальные люди в современном мире не рожают больше двух детей и только сумасшедшие, пьяницы и прочие асоциальные элементы плодят нищету. Надо предохраняться, надо делать аборты, как делают во всем цивилизованном мире. «Мама, я не хочу обсуждать с тобой эту тему, это наше дело, сколько рожать детей, прошу тебя, не лезь ко мне со своими претензиями», — слабо сопротивлялась Настя при каждом таком разговоре, но от подобных возражений мать еще больше заводилась.

Всю ночь Настя думала, как ей придется в очередной раз общаться с матерью, что ей отвечать. Этого очень не хотелось, и вот Вера Борисовна, сама того не ведая, избавила свою невестку от столь тяжкой необходимости.

Настя была очень рада, что вырвалась с дачи и, кроме похода к стоматологу, сможет просто немного развеяться. Безвылазно находиться на даче с двумя детьми, под пристальным взглядом свекрови было очень тяжело.

Муж приезжал раз в неделю, в свои выходные — в понедельник и вторник, и вместо того, чтобы как-то разнообразить существование жены, удалялся с книгой в свою любимую южную мансарду.

В старом доме имелось три мансарды: южная, западная и восточная, а также две веранды, множество лесенок и потайных кладовых. Это была дача из старых московских, еще пятидесятых годов постройки, несуразной архитектуры, с двумя огромными верандами, одна из которых пришла в полную негодность из-за прохудившейся крыши и прогнивших полов.

Верандой этой давно никто не пользовался, там всегда пахло пылью, плесенью и очень старыми вещами, она была завалена всякой рухлядью, которая не годилась даже для дачного использования, и выходила в самую глухую, заросшую и дикую часть сада. Свекровь частенько вздыхала по поводу плачевного ее состояния и намекала на ремонт, но ее игнорировали, ссылаясь на то, что веранда эта вовсе не нужна, так как выходит на северную сторону, в сырой и темный сад, и непонятно, зачем дедушка ее вообще построил, когда в доме есть прекрасная южная, теплая и светлая веранда с дубовым овальным столом под старинным абажуром, за которым так приятно собираться всей семьей в обед или на чаепитие. Дом окружал такой же огромный участок, не менее пятидесяти соток, добрую половину его занимал все тот же старый сад дедушкиной посадки. Свекровь садом не занималась, ей хватало огорода с необходимым набором овощных культур и довольно внушительного цветника, который она любила и всячески лелеяла. В углу сада, почти на самой меже, было еще одно удивительное и, на первый взгляд, несуразное строеньице, опять же дедушкиного изготовления. Это была настоящая русская баня с великолепной печью, срубленная из толстенных бревен, о которых дедушка с гордостью говаривал, что везли их по его спецзаказу из самой Сибири. Баня была черна от времени, но в прекрасном состоянии, правда, после смерти дедушки ею редко кто пользовался. Свекровь ссылалась на слабое сердце, а отец Сергий был равнодушен к парилке. Лишь Настя, до фанатизма любившая русскую баню, выбирала время, раз в неделю, для парилки и тщательно ее топила не менее двух часов. Свекровь ворчала, что так дров не напасешься, но Настя возражала, что, если баню не топить, она погибнет, как погибла веранда в доме, и Вера Борисовна скрепя сердце соглашалась с этим аргументом.

Для Насти баня была местом не только отдыха, но и уединения, где можно было на протяжении трех часов побыть в полном одиночестве. А с этого лета она стала для Насти еще и местом одного из самых сладостных воспоминаний в ее жизни и ожидания повторения случившегося.

В тот день Настя затеяла баню еще днем, думая к приезду мужа, напарившись, сесть с ним на веранде пить чай. Он появился внезапно, когда она поддала очередную порцию пара и залезла на верхнюю полку в обнимку с душистым березовым веником. Это была страсть, никогда не посещавшая их за все годы супружества. Он был сильный, красивый, как никогда. Она даже и не предполагала, что сама способна на такую сильную любовь, такое бурное выражение своих чувств. Все эти годы она стеснялась. Стеснялась всего: обнаженного своего тела, скрипов и звуков. Ей мерещилось, что свекровь все слышит, особенно здесь, на даче, где в старом доме скрипело все: пол, стены, потолки, а кровати скрипели и стонали непомерно громко, где даже мышь не могла пройти незамеченной.

Их медовый месяц прошел здесь же, на даче. Был хмурый и дождливый октябрь, газовое отопление тогда еще не было проведено, поэтому приходилось топить печь, которая к утру быстро остывала, и в дом закрадывалась промозглая сырость. Они уехали на дачу сразу после венчания, поскольку проводить медовый месяц в компании свекрови и еще не ушедшего свекра не хотелось, а денег на романтическое свадебное путешествие у них тогда совсем не было, вот и пришлось ехать на дачу в не самый подходящий для этого сезон.

Свекор ушел к другой женщине ровно через год, знаменательно, что к тому времени он успел-таки сделать на даче газовое отопление. Ушел внезапно: уехал в очередную командировку в Воронеж, где на химическом заводе их институт внедрял новый пластификатор каучука, и не вернулся. Позже выяснилось, что женщина у него в Воронеже уже давно и ездит он туда не только по делам своей лаборатории. Потому что нашел простое человеческое понимание, нашел женщину простую, не ученую, как его жена Вера Борисовна, но которая варила восхитительные борщи и смиренно ждала его очередного приезда и постоянно им восхищалась.

Свекровь занимала западную мансарду — чтобы любоваться закатом, к тому же ее мансарда была увенчана причудливым балконом, обставленным плетеной мебелью, где когда-то дедушка-профессор показывал внуку Сереже луну в телескоп.

Отец Сергий обитал с южной стороны, там он ложился на старом горбатом диване, подле окна, сплошь увитого диким виноградом, прихватив с собой бутылочку прохладного пива, читал да спал в перерывах между чтением. Это у него называлось отходить от трудов праведных. Потом он вспоминал, что у него есть дети, выходил к ним и устраивал какую-нибудь безумную игру с щекоткой, кувырками, визгами и криками.

Два выходных дня проносились незаметно, и рано утром супруг отбывал на первой электричке, когда все еще спали. Настя выходила провожать его до калитки, получала свой прощальный поцелуй, такой же холодный, как раннее туманное утро. Потом она стояла еще некоторое время, ежась от пронизывающей утренней свежести, наслаждаясь разгоравшимся летним рассветом.

Теперь она ехала в электричке и радовалась, что у нее заболел зуб и появился законный и науважительнейший повод съездить в Москву и самой немного отдохнуть от трудов праведных.

Стоматолог Веры Борисовны действительно оказался редкостным профессионалом, можно сказать виртуозом своего дела, и уже в первом часу Настя освободилась, получив вылеченный зуб и несколько часов свободного времени в придачу.

Настя решила съездить к отцу. Она не видела его с момента отъезда на дачу и очень соскучилась. Отец для нее последнее время стал самым близким человеком: с матерью Алена прервала всякое общение, с мужем отношения были более чем напряженными. Муж стремительно отдалялся и жил как бы своей жизнью, делиться которой он ни с кем не желал, в том числе с женой, за исключением некоторых светлых моментов — таких, как тогда в бане. Он был занят своими делами, приходом и прихожанами, и об этих делах Насте знать не полагалось. И когда Настя пыталась расспрашивать его о том, как у него прошел день, он только отмахивался с раздражением: «Я слишком устал от всех дел и забот, чтобы еще раз пересказывать все это тебе, когда просто хочется отдохнуть и помолчать». Вначале Настя обижалась, потом привыкла. Наверное, это была его манера общаться — наследственность или еще что-то, какие-то личностные особенности, как выражались психологи в своих умных книжках. Впрочем, в этом он был очень похож на свою мать Веру Борисовну, которая всегда усложняла жизнь себе и другим какими-то постоянными секретами и многозначительным молчанием.

Все равно было немного обидно, что муж не посвящает ее в свои дела, а о его планах она узнает преимущественно из его же телефонных разговоров с друзьями или из общения со знакомыми, зачастую попадая в неловкое положение из-за своей неосведомленности.

Настя доехала до знакомого с детства так называемого «Дома быта», где ее отец много лет проработал часовым мастером. Сколько она себя помнила, столько отец там работал, в обычной часовой мастерской. В детстве она любила сидеть в его мастерской, сплошь заваленной и уставленной самыми разными часами, которые, как живые, тикали и такали дружным хором, выводя свою собственную, особую, неповторимую музыкальную симфонию времени. В такие моменты она погружалась в особый мир созерцания, представляя себя в сказочном замке времени.

Отец был очень рад ее внезапному появлению.

— Доченька, — он встал со своего места и устремился ей навстречу, — какими судьбами, ты что же отца не предупредила, я бы тортик купил или пирожное.

— Ничего не надо, пап, я случайно в Москву приехала, зуб лечила, — ответила Настя, целуя его в мягкую, всегда идеально выбритую щеку.

Настя заметила, как он постарел, как много новой седины появилось в его некогда пышных и черных волосах. Она унаследовала его волосы, такие же кудрявые и черные.

— Дочка, садись, садись, я чайку сейчас заварю, — засуетился отец, насыпая дешевый черный чай в две большие эмалированные кружки. Настя ненавидела этот чай и терпеть не могла, когда его заваривают именно таким способом, но промолчала, чтобы не обижать отца.

— Садись вот здесь, сейчас чайку попьем, — заботливо суетился вокруг нее отец, — хорошо, что ты приехала, я хотел тебе сказать одну вещь, думаю, ты обрадуешься, ты ведь все меня в свою религию приглашаешь.

— Ну ты скажешь, пап, ну как можно в религию приглашать, прям смешно, — усмехнулась Настя.

— Ну так и есть, приглашаешь или агитируешь, — засмеялся отец.

— Пап, никого я не агитирую. Ну и что ты мне хотел сказать?

— Знаешь, дочка, я тут много размышлял и пришел к следующему, очень любопытному выводу, что наши все-таки были неправы, — и Илья Давидович многозначительно поднял указательный палец.

— В смысле, кто — наши? — спросила Настя, отпивая противный горький чай.

— Кто? Евреи, кто же еще. Не правы насчет Иисуса.

Настя замерла, от отца она еще ничего подобного не слышала.

— И в чем они не правы насчет Иисуса? — осторожно спросила Настя, отставляя в сторону кружку.

— Прочитав много книг, в том числе и Библию, я нашел очень интересную вещь. Пророчества в Библии, да и в Торе тоже, говорят об одном человеке — Машиахе. Евреи сейчас считают, что он еще не пришел и что его пришествие впереди, но в этом-то они и ошибаются. Мессией как раз и был Иисус. Вот к какому выводу я пришел.

Отец посмотрел на дочь с лукавой хитринкой в глазах и многозначительно подмигнул, словно приглашая присоединиться к только что сделанному открытию. Он всегда так делал, когда делился свежими мыслями.

— Ты и Библию прочитал? Я не знала, что… Пап, так тебе, может, креститься? — робко спросила Настя.

— Э нет, погоди, не торопи, вот ты меня опять и приглашаешь в свою религию, я далеко не все еще обдумал, я пока только сказал, что понял, что Мессия — это и есть Иисус, — отец потер ладони и опять лукаво подмигнул, глаза его радостно сияли.

Настя не знала, что и ответить. Отец всегда отличался нестандартным, оригинальным мышлением, и его умозаключения подчас ставили Настю в тупик. Она давно хотела, чтобы родители пришли к Богу, но этот вопрос был закрыт в их семье. Особенно мать не любила всех этих разговоров. И вот теперь отец сам поднимает эту тему, можно сказать, извечный вопрос. К тому же до недавнего времени он убеждал ее в нелепости веры в Богочеловека и даже говорил, что мусульмане правы, что не верят в это: мол, у иудеев и мусульман это общее, можно сказать объединяющее начало. Они с отцом почти повздорили тогда, и Настя уезжала от него с очень тяжелыми чувствами на душе. И вот теперь отец говорит прямо противоположные вещи и практически признает главный христианский догмат. Настю это и радовало, и пугало одновременно. Пугало то, что отец в своих размышлениях может опять куда-нибудь уйти и в следующий раз она может от него услышать что-либо противоположное.

«Может, папа придет к вере, — думала Настя, спеша на электричку. — Может быть. Как бы я хотела этого! Господи, помоги ему прийти к вере».

— Привет, Настена! Кормить будешь? — бросила Алена, проходя, прихрамывая, в прихожую.

— Аленка, ты почему хромаешь?

— Я поскользнулась на какой-то дряни возле вашей помойки.

— А что ты делала возле нашей помойки?

— Настюха, не доставай глупыми допросами, машину я там парковала, больше негде. Кормить-то будешь? Вначале накорми, напои, баню истопи, а потом и расспрашивай, — проворчала Алена, проходя в ванную.

Алена обладала уникальным организмом, способным потреблять огромное количество самой разнообразной и высококалорийной пищи, при этом совершенно не толстея. Ела Алена всегда очень много, но оставалась стройной и худощавой. Любая другая на ее месте с подобным аппетитом давно превратилась бы в слона, а про Алену говорили: не в коня корм. Настя ей в этом просто завидовала. После родов она вынуждена была очень сильно ограничивать себя, особенно в сладком, тем не менее фигура ее начала стремительно портиться, и она набрала уже килограммов десять лишнего веса.

— Мама, кто там плишел? — послышался тоненький голосок Веры.

— Это крестная твоя, иди, поздоровайся, а Сима где, почему ее не слышно? Она не хочет выйти поздороваться?

— Ула, клестная тетя Лена! — весело заверещала Вера, подбежала и обняла вышедшую из ванной Алену. — А Симка спляталась под стол, она всегда плячется, когда гости плиходят.

— Сима опять под столом! Верочка, пойди и скажи ей, что так делать некрасиво, пусть выходит и поздоровается, — строго сказала Настя. — Алена, садись, что стоишь, как в гостях.

Алена действительно застыла в дверях кухни, она не слышала про Симу, которая залезла под стол, и даже забыла, что голодна. Она — крестная, ее так называют в этом доме. Но скоро ее уже не будут так называть, она не будет крестной, да и христианкой она не будет. Алена потрогала свой крестик. И креста на ней не будет, он словно начал жечь ей грудь. Эти мысли покоробили, ее бил озноб, Алена заняла свое любимое место в углу на диванчике и попыталась успокоить нахлынувшее волнение.

«Надо поесть, — подумала она, — надо срочно поесть, это всегда помогает».

— Корми меня скорее, а то я с голоду помру.

— Я картошки нажарила, пока ты ехала, а еще у нас курица: после Пасхи всегда изобилие, — и салаты самые разные из яиц. В этом году на Пасху прихожане столько яиц нанесли, что я их во все салаты кладу. Вот мимоза твоя любимая, — приговаривала Настя, хлопоча между плитой и холодильником.

— А что, у вас прихожане уже и яйца несут? Интересные у вас прихожане, — пошутила Алена, принимаясь за салат.

— Ален, мы помолиться забыли, давай помолимся.

— Насть, какая же ты фарисейка, дочь фарисея! Я уже ем, а ты — помолимся, — произнесла Алена, и непонятно было, шутит она или нет.

Настя была удивлена и не знала, как реагировать на эту тираду, поправила очки и принялась искать что-то в кухонном шкафчике.

Алена набросилась на еду, как голодный удав, словно голодала как минимум три дня. Ее всегда так разбирало в моменты сильного душевного волнения. Настя, знавшая подругу как облупленную, заметила это.

— У тебя что-то случилось? — спросила она робко.

— Н-нет, слушай, дай прожевать, а то подавлюсь. Чаю налей, у тебя куличи всегда такие вкусные, ехала сюда и мечтала кулича съесть, у меня в этом году их нет, — как бы издалека начала Алена.

Но Настя пропустила фразу про отсутствие кулича, не придала этому значения.

«Может, и не заводить вовсе этот разговор, ясно, что она скажет. Зачем это нужно? Посидим, поболтаем, да и поеду», — раздумывала Алена.

— А что так долго не звонила, где пропадала?

— Так ты сама не звонишь.

— Я тебе звонила, не могла застать дома, а на мобильный не буду звонить по пустякам, да еще с городского.

— А я тебе сколько раз говорила — заведи мобильник.

— Ален, мне не на что, да и незачем, у отца Сергия есть, а мне не надо.

— Знатные у тебя куличи, просто объедение. Что значит, тебе не надо? Ему надо, а тебе не надо? — произнесла Алена, откусывая кулич. — Они у тебя какие-то сочные получаются, я именно такие люблю, но такие у меня не получались никогда.

— Ты про куличи или про мобильник?

— Я про то и про другое, заведи мобильник, не жмоться.

— Я не жмотюсь, просто денег пока нет на мобильники.

— У тебя никогда денег нет, хронический процесс, — проворчала Алена, дожевывая кулич и запивая его чаем. — А ты чего не ешь кулич?

— Я стараюсь не есть мучного, совсем толстая стала.

— Ты? — и Алена заглянула под стол. — Я не заметила, что ты толстая, по-моему, обычная.

В этот момент в кухню вошла Верочка, таща за руку упирающуюся и шмыгающую носом Симу.

— Сима, ты так и не поздоровалась с тетей Леной? Давай вместе поздороваемся, помашем ей ручкой и пойдем спать. Ален, ты пока тут поешь, я пойду девчонок спать уложу, им давно пора, а то если не заснут днем, весь вечер гундосить будут.

— Вы или ручкой машите, или здоровайтесь, — опять пошутила Алена, пытаясь отвлечься от своих тяжких мыслей и заодно раздумывая, стоит ли заводить этот разговор с Настей.

Настя всегда такая правильная, что Алену иногда это просто раздражает. Впрочем, в неофитскую молодость, еще в институте, было наоборот.

Правильной была Алена, и именно Алена не садилась за стол без молитвы и не ложилась спать без прочтения вечернего правила. Именно Алена никогда не пропускала церковные службы и никогда не нарушала посты. Куда все это пропало, где теперь прежняя Алена? Она чувствовала, что ее как будто подменили. Она стала совершенно другой. В ней давно не было того рвения и того былого горения в вере, которое она испытывала первые годы. Да, люди меняются. Все ее жизненные потрясения последних лет, начиная с измены Андрея, заставили многое пересмотреть, или даже не пересмотреть, а увидеть под другим углом, в другом цвете, в другом ракурсе.

А Настя — она какая была, такая и осталась, только стала еще более набожной. Именно это начинало Алену жутко раздражать — ее раздражала Настина набожность. Эту Настину религиозность она приравнивала почти к тупости и узости сознания. Вот и сейчас это ее «давай помолимся перед едой» почти взбесило Алену, и она еле удержалась, чтобы не наговорить этой правильной Насте грубостей.

— Не хотим спать, — в голос заныли дети.

— Мама, я хочу с крестной побыть, — капризно надув губки, пропищала Вера.

— Нет, мы поспим, а с крестной потом поиграем, — Настя взяла их за руки и повела в детскую. Еще некоторое время из детской раздавались голоса и возня.

Алена смотрела на улицу, где по трамвайным путям промчались два дружно сцепленных красных вагона. Была ранняя весна, снег давно сошел, голые ветки деревьев, освещенные нежным светом весеннего солнца, тихо раскачивались на ветру. На соседнем дереве в гнезде, похожем на старую лохматую шапку-ушанку, устроилась большая ворона. Было все как всегда: люди, трамваи, вороны, серый асфальт в пятнах и выбоинах после зимы. Из приоткрытой форточки струился воздух, головокружительно пахнущий прелой травой, мокрой землей, полноводной рекой — так пахнет только весной, после снега, с началом долгожданного тепла. От этого запаха хотелось бежать куда-то в лес, в луга, шевелить ногами прошлогоднюю траву, вдыхая ее аромат, смотреть на разлив реки.

Алена немного успокоилась, она наелась, и нервная система пришла в относительное равновесие.

«Странный организм, — подумала Алена, — как у мужика: пока голодная — всегда психую и раздражаюсь, как наемся — сразу успокаиваюсь и добрею. Пожалуй, поеду, зачем Настю грузить, я же не собираюсь с ней советоваться, глупо все это».

Вошла Настя, села напротив Алены, привычным движением поправив съехавшие на нос очки.

«Замученная, — подумала Алена, глядя на Настю, — за собой не следит, волосы собраны в хвост, ноги коротко подстрижены, юбка застиранная…»

— Девчонок уложила, можно и чай допивать, — произнесла Настя, усаживаясь на стул.

— А я замуж выхожу, — как-то задумчиво и неожиданно для себя произнесла Алена, добавив, — может быть.

Настя округлила глаза и расплылась в улыбке, она всегда округляла глаза, перед тем как выразить какую-либо эмоцию, вообще они у нее были почти круглые, несколько навыкате.

— Аленка, наконец-то, что ж ты сразу-то не сказала, молчишь, как партизан. Специально, что ли? Слушай, а почему ты мне раньше не говорила, что у тебя жених есть, ты давно с ним познакомилась, кто он? — быстро заговорила подруга.

— Я с ним еще осенью познакомилась и никому не говорила — ни тебе, ни маме, прости. Я думала, говорить тебе или нет…

— Как это думала? Ты что? — Настя вновь округлила глаза, теперь ее улыбка выражала удивление.

— А вот так. С этим есть проблема, и очень большая проблема, может, вообще невозможно будет за него замуж выйти.

Теперь улыбка окончательно сползла с Настиного лица, на смену пришла озабоченность. И вопрос, два больших вопросительных знака в каждом глазу.

— Он что, женатый? Ален, ты говоришь какими-то загадками.

— Нет, он не женатый, он мусульманин, — почти выпалила Алена, стараясь выглядеть спокойно и говорить с максимальным безразличием, как будто не она выходит замуж, а тетя Груня с пятого этажа, и ей самой все равно или, как некоторые выражаются, абсолютно фиолетово, за кого эта тетя Груня собралась замуж.

Так играть умела только Алена, часто в ответственные моменты жизни она разыгрывала холодность, безразличие и отчужденность. Нет, она умела ярко выражать свои эмоции, радоваться, злиться, плакать до истерики и исступления, но это было лишь тогда, когда ей не приходилось принимать ответственные решения, а просто можно было дать волю чувствам, где-то даже усиливая их накал, где-то переигрывая и входя в раж. Сейчас ее состояние было больше похоже на ступор, или на игру в ступор.

— Поставь чайник еще раз, уж больно у тебя кулич вкусный.

Настя поднялась, залила в чайник воду, щелкнула кнопку и села на место все с тем же удивлением на лице.

«По-моему, я ее ошарашила, она никак не въезжает, как это можно за мусульманина замуж выходить», — подумала про себя Алена, и эта мысль ее даже развлекла.

— Ален, ты шутишь? — еле слышно, почти прошептала Настя.

— Нет, не шучу, я абсолютно серьезно, мой жених мусульманин.

— И он не собирается креститься? — Настя поправила совсем сползшие на нос очки.

— Он хочет, чтобы я приняла его веру, только при таком условии мы сможем пожениться. Это его условие.

Повисло молчание. Лишь закипающий чайник нарушал гнетущую тишину своим шипением. За окном простучал трамвай, чайник щелкнул и выключился, испустив напоследок облачко белого пара.

Настя встала и разлила чай по чашкам.

— Но тогда ты не можешь выйти за него замуж, ты же не станешь принимать ислам, это же невозможно в принципе, ты же православная!

— Почему невозможно в принципе? Я больше не могу и не хочу, главное — не хочу, жертвовать своим счастьем. Я не хочу выбирать между счастьем и религией, я выбираю счастье, — крест снова словно обжег кожу. Алена поморщилась и потерла это место на груди.

— Для тебя христианство — просто религия, когда можно делать выбор, принимать то одну, то другую?!

— Веры вообще относительны. А может, я приму ислам формально, ради счастья с любимым человеком, ради возможности быть с ним вместе, а не потерять его, не успев приобрести, — как в исступлении, произносила Алена. — Я его люблю больше жизни. Разве недостаточно, чтобы пожертвовать ради этого всем? Я пока не могу принять ислам сердцем и не хочу, значит, я приму его формально, ради него. А потом, может быть, постепенно я буду говорить ему о христианстве и о Христе, если все сложится удачно и благоприятно. Может, он обратится и крестится, мы с ним обвенчаемся. Может, это моя миссия — привести его ко Христу, может, мы и встретились для этого. Ты же не знаешь промысел Бога о нас. А если я ему откажу только из-за того, что у нас разные веры, он никогда… — она не успела договорить, как Настя внезапно перебила ее.

— Алена, это отступничество и отречение от Христа, это самое страшное, что вообще в жизни может случиться. Какую цену ты готова заплатить за это якобы счастье?

Настя, которая обычно боится сказать резкое слово, боится обидеть неосторожным словом, проявила здесь редкую твердость.

— Я еще с натягом могла бы понять, если бы он не ставил условие перехода в ислам и не препятствовал бы в дальнейшем христианскому воспитанию детей, но, когда он требует от тебя отречения как главное условие вашего брака, я не могу понять, как возможен такой брак. Вот у нас на приходе история. Одна девушка, будучи еще малоцерковной, вышла замуж, за, казалось бы, номинального мусульманина, который и в мечеть-то никогда не ходил и не соблюдал никакие свои обряды. Правда, эта девушка после замужества начала активно ходить в храм. У них родились близнецы, встал вопрос о крещении. И тут ее муж совершенно неожиданно категорически запретил ей их крестить, под всякими угрозами, вплоть до того, что он детей у нее отнимет, увезет к себе на родину и спрячет так, что она никогда в жизни их не найдет. Возможно, это были только угрозы с его стороны, кто знает. Но из-за этого ей пришлось крестить их тайно. Теперь она придумывает всякие предлоги, чтобы сходить в церковь и причастить детей, крестики она им надевает у входа в храм. Она даже абонемент купила в бассейн, чтобы муж думал, что она повезла их плавать, — придумала себе алиби, так сказать. И заметь, она не принимала ислам и детей пытается воспитывать в христианстве. А ты вообще собралась принять его веру, причем с глубоко чуждым нам менталитетом. Ты хочешь такой жизни? Или тебе все равно? А знаешь, как в мусульманстве женщина подчинена мужу? Я не уверена, что ты со своим свободолюбивым характером такое выдержишь.

— Настя, что ты вообще знаешь об исламе? Ты рассуждаешь, как недалекая религиозная фанатичка, которая не в состоянии гибко мыслить. А как в Православии женщина подчинена мужу?! Ты посмотри на себя. Ты же вся замучена жизнью, твой муж ничего не делает для того, чтобы ты выглядела более или менее привлекательно. Наряды он тебе не покупает, золото, драгоценности, — ты даже не помышляешь об этом. А в исламе мужчина обязан женщину с ног до головы одевать и заботиться о ней. Знаешь, как они заботятся? Тебе это и не спилось, и многим русским бабам с их русскими мужьями это не снилось. А я знаю одно, что я иду за любимым, и я готова ради него на любые жертвы, и подчинение ему для меня благо и величайшее счастье. Я хочу полностью принадлежать ему, быть его, раствориться в нем, как соль растворяется в воде и делается неотделимой…

— Да? Пожертвовать всем? Даже спасением? — опять перебила ее Настя. — А я думала, что мы как христиане должны полностью принадлежать Богу и даже самому любимому мужу принадлежать не можем. Конечно, существует послушание мужу, но это непринадлежность ему. И это главная разница, на мой взгляд. А все эти наряды, золото, как ты говоришь, ерунда все это. Ты не вещь, которой можно полностью владеть, а они, кстати, владеют женами, как вещами, как верблюдами, баранами. Ты это точно подметила, в исламе женщина полностью принадлежит мужчине.

— Да ты чушь говоришь, полнейшую чушь! Да и что вы все заладили о спасении? Спасение, спасение… Все о нем говорят, а сами толком не знают, что это такое! Ты так говоришь, потому что никогда не любила по-настоящему, а я узнала, что такое любовь! — почти прокричала Алена. — А насчет баранов и верблюдов ты не права. Зачем говоришь то, чего не знаешь? Он меня любит и, как к барану, относиться никогда не будет!

— Алена, я не хочу тебя обидеть, но и не сказать тебе этого тоже не могу, просто не имею права. Я не могу сказать, что любовь к мужчине превыше всего. Хотя сейчас так модно говорить, что главное — любовь, я даже книги такие православные видела, но я это никогда не поддержу.

— Ну вот заладила, — Алена закатила глаза. — Ну и зануда ты, и мышление у тебя плоское. Вбила себе в голову несколько аксиом и пляшешь вокруг них. А подняться над этим у тебя ума не хватает?

— Погоди, не перебивай. То, что ты хочешь сделать, называется отречением, отречением от Христа. Неужели ты готова на это пойти? Я не верю ни минуты, что ты сделаешь это. Ты так говоришь под действием влюбленности.

— Ну вот, пошла мораль читать. Нет, правильно говорили, что ты зануда. Знаешь, давай я не буду с тобой это обсуждать. Давай или спокойно чай допьем, или я поеду… Я, пожалуй, поеду, — произнесла Алена, глядя на часы, — мне еще в одно место успеть надо.

Алена поднялась из-за стола.

— Спасибо, вкусно было, ты меня так накормила! Ну пока, я поехала.

— Ален, не обижайся, я правду сказала, — словно оправдываясь, произнесла Настя.

— Да ладно, Насть, мы столько лет друг друга знаем, что обижаются уже глупо.

— Ален, ты подумай, это ошибка, — уже умоляюще произнесла Настя.

— Насть, я подумаю, — натягивая плащ, сказала Алена, — девчонок поцелуй за меня, жаль, не успела с ними поиграть, ну в другой раз, еще увидимся.

— Алена! — крикнула Настя вдогонку подруге, она хотела еще что-то сказать, но уже не находила слов.

— Пока, — послышалось уже с нижнего этажа.

Эта поездка в Лондон для Алены была полной неожиданностью. Индивидуальный тур с двумя пожилыми парами должна была сопровождать другая девушка, но в последний момент начальство поменяло ее на Алену. Алена была рада: она давно мечтала посетить Лондон, где не была со времен своей учебы. Эйфория от поездки развеялась в первый же день. Старики оказались крайне избалованными и капризными, постоянно брюзжали, жаловались, меняли маршрут и были всем недовольны. Алена не радовалась доставшейся поездке и с нетерпением ждала возвращения в Москву. Она и не знала, что именно в этой поездке ее ждет встреча, которая перевернет всю жизнь.

Как-то за ужином Алена заметила, что в ресторане отеля за соседним столиком за ней неотрывно наблюдает молодой человек. Вначале она хотела рассердиться, настолько пристально смотрел на нее этот незнакомец.

Но потом ей даже понравилось, что она вызывает такой интерес, она стала несколько подыгрывать ему, правда, всеми силами демонстрируя, что не замечает ничего и очень занята своими стариками.

В один из дней незнакомец не вышел к завтраку, и Алена почувствовала нечто вроде пустоты, поймав себя на мысли, что данный факт ее расстроил. За ужином его опять не было, и она решила, что больше его не увидит, корила себя за то, что вообразила невесть что, как тринадцатилетний подросток.

Но на следующее утро, едва переступив порог ресторана, она увидела его. Он сидел все за тем же столиком и, увидев Алену, смотрел на нее, не отрывая глаз. У нее дрогнуло сердце, Алена почувствовала стук крови в висках.

Она испугалась такого своего состояния. Она не верила в любовь с первого взгляда, всегда считала подобные рассказы полнейшей чушью, глупыми выдумками авторов любовных романов. Но тут ее словно огонь объял и нашло безумие. Она не могла есть, не могла слушать. В этот день у ее стариков было хорошее настроение, и они, перебивая друг друга, без умолку болтали, вспоминая что-то из своей молодости, делились впечатлениями о вчерашней поездке в Национальную галерею и прогулке по Трафальгарской площади. Что они говорили, она не могла уловить, он смотрел на нее.

Он ждал ее у выхода.

— Простите, — обратился он к ней, — мне кажется, что мы когда-то встречались.

Сердце Алены заколотилось еще быстрее, но она взяла себя в руки и одарила его фальшиво холодным взглядом.

«Как банально, — подумала Алена. — Неужели он не мог придумать что-нибудь по-оригинальнее?»

— Вы полагаете? — как можно более равнодушно процедила Алена. — Думаю, что вы ошибаетесь.

— Нет, не ошибаюсь, у меня прекрасная память на лица, мы с вами встречались в Москве, вы же из Москвы, — совершенно уверенно произнес незнакомец.

Он уже добился нужного эффекта, Алена сменила холодный взгляд на удивленный и силилась вспомнить, где они могли «встречаться».

— Боюсь, что вы ошиблись, — ответила Алена после некоторого замешательства и указала глазами на недовольно топтавшихся у лифта стариков, — простите, меня ждут.

— Простите, возможно, я ошибся, — фальшиво произнес незнакомец. — Еще раз простите, забыл представиться — Руслан Мерзоев, или просто Руслан.

Он протянул ей визитку.

— Очень приятно. Алена Ветрова, или просто Алена, — подражая его тону, с некоторым кокетством сказала она. — Мне надо бежать, меня ждут.

Старики стояли, недовольно поджав губы, по ей было все равно, ее душа ликовала. Совершенно не понятно, почему, что такого случилось. Она была уверена, что больше никогда в жизни не увидит этого Руслана, да и его манера знакомиться оставляла желать лучшего. В лифте, улучив момент, Алена взглянула на врученную ей визитку. На достаточно дорогой бумаге было напечатано «Руслан Мерзоев — адвокат» и стояли два телефона.

«Как бы не так! — с усмешкой подумала Алена. — Он, что, хочет, чтобы я ему позвонила — визитку мне вручил?»

Вечером того же дня, после весьма насыщенного путешествия по Тауэру и окрестностям, старики, сославшись на крайнюю усталость, решили не идти к ужину, а заказать его прямо в номер.

Алена обрадовалась такому повороту событий и с надеждой помчалась в ресторан. Ужин начался полчаса назад. Оглядев зал, Алена поняла, что Руслана нет. Этот факт ее мгновенно расстроил, и, взяв тарелку, она побрела выбирать блюда.

«Да что же это такое! — думала она про себя, усаживаясь за столик. — Какой-то Руслан, смотревший на меня из-за соседнего столика и сунувший утром возле лифта визитку, так очаровал, что я, как школьница, сгораю от желания вновь его увидеть».

Алена почувствовала, как пылают ее щеки. Даже дотронулась до них, чтобы убедиться, что они горячие.

«Боже, какой позор, — думала она, — хорошо, что никто не знает, почему у меня горят щеки».

Но она ошибалась.

— О, я смотрю, вы сегодня ужинаете одна. Разрешите присесть? — раздался совсем рядом уже знакомый голос.

Он стоял у ее стола — высокий, красивый, безупречно одетый и в то же время какой-то по-домашнему уютный и беззаботный.

— Так вы разрешите мне присесть или я так и буду стоять с тарелкой возле вас? — непринужденно и весело произнес он, словно они знакомы лет десять и он лишь для проформы и куража произносит все эти стандартные и ненужные фразы.

— А где ваши замечательные старики? — продолжил Руслан, расположившись напротив смущенной Алены с ее разрешения. — Я заметил, они были крайне недовольны, что я отвлек вас сегодня утром возле лифта. Если у вас из-за меня были неприятности, я прошу прощения.

Ее новый знакомый говорил шутливым тоном, открыто улыбаясь и одновременно отправляя в рот кусочек нежного куриного филе.

Алена была так ошарашена, оглушена его внезапным появлением, что не сразу поняла, о чем речь. Конечно, он говорил о пустяках, можно сказать, о глупостях, но на это надо было что-то отвечать, не молчать же как рыба, набравшая в рот воды. Ей показалась смешной мысль про рыбу, и она почти непринужденно улыбнулась.

— Что вы, они очень милые пожилые люди, правда, немного занудные, — Алена даже рассмеялась, от смущения прикрыв губы кулаком, так легко ей вдруг стало в обществе этого обаятельного незнакомца.

С этого момента ей хотелось с ним говорить, и говорить о всяких пустяках и даже глупостях, забыв обо всем: о времени, о работе, о проблемах…

— А прочему их нет с вами? Я заметил, что они ужинают и завтракают только в вашем обществе и ни на минуту от вас не отходят, — и Руслан снова одарил ее сияющей улыбкой.

— Они сегодня так устали — набегались по Тауэру и окрестностям: Тауэрский мост, Римские стены, сады Тринити-сквера…

— О, ваши старики, наверное, очень интересовались эшафотом. Кстати, последним обезглавленным там был мятежный шотландский лорд Ловат, казненный в тысяча семьсот сорок седьмом году, если мне память не изменяет, — продолжал держать ироничный тон новый знакомый.

— Память вам не изменяет. Вы хорошо знаете Лондон?

— Я бы сказал, неплохо, я часто здесь бываю по работе и стараюсь уделять внимание культурным мероприятиям. Впрочем, меня больше интересуют не холодные достопримечательности, по которым бегают толпы туристов со своими гидами, а сами люди — их менталитет, традиции и уклад их жизни. Наверное, если бы я не был юристом, я стал бы ученым-этнографом. Существует Лондон туристический и Лондон живой и неизвестный, есть простая жизнь улиц, старинные пабы, курьеры на мотоциклах и велосипедах, уличные музыканты и даже бездомные бродяги, ночующие под арками и навесами, — пожалуй, второе гораздо интереснее первого. По крайней мере, первое бывает интересно только в первый раз. Конечно, надо обязательно знать и главные туристические места типа Букингемского дворца, Британского музея или тех же королевских конюшен.

Руслан засмеялся.

— Я боюсь показаться вам занудой и болтуном, — продолжил он в том же тоне, — вы подумаете, что избавились от занудных стариков и познакомились с занудным адвокатом.

Он смотрел на Алену так, будто пытался заглянуть ей в душу, оценить, насколько понравились ей все его шуточные, почти глупые речи. Он не любил пустословить, но для того, чтобы знакомство сделать как можно более непринужденным и располагающим, приходилось прибегать к подобным приемам.

Алене нравилось все, что он говорил, ей нравился он сам, его голос, его интонации и мимика. Не важно, что он говорил, важно было, как он говорил. Она слушала его, как слушают звук воды или пение птиц в лесу, как слушают шум дождя или потрескивание поленьев в печи. Она не отдавала себе отчет в этом, она не понимала, что просто слушает его голос, звук его голоса, вибрации, интонации, тембр. Ей было интересно то, что он говорит, интересна информация и ее подача, пусть даже шутливым тоном, она привязывалась к нему, как привязываются к чему-то неопределенному, но очень приятному и привлекательному, увлеклась, как увлекаются невероятным и фантастическим сном, таким сном, после пробуждения от которого начинаешь продолжать сочинять его.

— Нет, нет, вы так интересно рассказываете. Я сама часто задумывалась над тем же. Очень хотелось узнать жизнь людей, но все эти стандартные маршруты, рассчитанные исключительно на туристов, не дают полноты картины, не дают узнать о стране и ее жителях. Тем более проживая в таком отеле… Правда, я училась здесь несколько лет назад, но тогда, кроме учебы и нескольких экскурсий, тоже ничего не было.

— Насчет отеля вы точно заметили, лучше всего селиться не в таких огромных отелях, а в каком-нибудь маленьком и очень красивом, спрятанном где-нибудь в переулках возле Сент-Джеймс-плейс. В некоторых даже настоящая антикварная мебель, не говоря уже о настоящих британских традициях. А все эти мировые сети похожи один на другой как близнецы-братья. Это я к тому, что, чтобы почувствовать национальный колорит, надо прежде всего останавливаться в национальном отеле. Затем национальная кухня, маленькие неизвестные музеи, например музей Фрейда и его знаменитый диван с красным восточным ковром, или Фентон-хаус с уютным садом, старинной мебелью и коллекцией клавишных инструментов. И еще Ковент-Гарден, место хотя и туристическое, но очень яркое. Кстати, там есть замечательная улочка Нилс-Ярд в сельском стиле, которая славится великолепными сырами.

— Да, да слышала про эту улицу, правда, пока не довелось там побывать.

— Алена, вы много потеряли. Жаль, что у нас мало времени, я бы вам показал настоящий Лондон. Впрочем, я уже чувствую себя хвастуном и сгораю от стыда. Может, перейдем на «ты»?

— Конечно, давайте на «ты», — Алена заметила, что, несмотря на то что он много болтал, его тарелка была пуста, а она даже не притронулась к еде.

Ей стало как-то неудобно, она боялась выдать свой восторг от этой случайной, мимолетной встречи.

— Тогда давай, а не давайте, — и Руслан засмеялся. — Ой, ты ничего не съела, это я виноват, совсем заболтал молодую девушку. Давай принесу тебе салат и себе тоже, я, кажется, не наелся. Здесь есть замечательный салат, я его в прошлый раз распробовал. Сейчас.

В тот вечер она оставила ему номер своего телефона, договорившись, что в Москве он обязательно ей позвонит и они куда-нибудь вместе сходят, а вот куда — будут решать на месте. Они еще долго сидели в ресторане отеля, затем поднялись на смотровую площадку, оборудованную прямо на крыше, откуда открывались прекрасные виды на вечерний город и Темзу, и болтали без остановки, все о том же и ни о чем.

Прилетев в Москву, Алена сразу поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет его звонка. Иногда она доставала визитку Руслана из записной книжки и рассматривала набор цифр его телефонного номера. Ей казалось, что если набрать эти цифры, то можно услышать его голос. А голос был таким близким и в то же время недосягаемым. Почему она вспоминала этот голос — она не могла понять. Ей хотелось слышать его интонации, видеть мимику его лица, его глаза, улыбку и его легкий смех, похожий на шелест листьев. Но позвонить первой она, конечно, не решалась. Не позволяли воспитание и женское достоинство. Ей начинало казаться, что он уже никогда не позвонит и она никогда не услышит его голос.

Руслан позвонил через неделю.

— Ассалям малейкум, Мавлади, дорогой!

— Малейкум ассалям, какими судьбами, Султан, что звонишь в такую рань? — раздался в трубке мягкий, несколько хрипловатый после сна голос.

— Мавлади, у меня к тебе дело, я тебя по пустякам рано никогда не беспокою. У вас в Волгограде, записывай адрес: поселок Степное, улица Южная, дом три, квартира три. Записал? Так вот, по этому адресу попик один проживает.

— Попик? Ты уже и за этих взялся? Его, что, надо того? — в трубке послышался легкий ехидный смешок.

— Нет, того его не надо, доставь его ко мне, срочно, только, Мавлади, ты его привези мне по-хорошему, без мордобития, он мне для одного дела очень нужен.

— Султан, все в лучшем виде, как скажешь, вечером тебе его доставлю со всеми потрохами.

— Ну бывай, жду, приедешь — увидимся, потолкуем еще.

Иеромонах Вячеслав пил, пил беспробудно вот уже вторую неделю. Из дома выходил только по нужде — до ближайшего магазинчика на углу.

«Нина, Нина, — шептал отец Вячеслав в пьяном угаре, наливая себе очередной стакан дешевой водки местного разлива, — как ты могла так со мной поступить…»

Он пил, как пьют алкоголики — из простого граненого стакана, почти не закусывая. Нет, последние дни он стал закусывать, чтобы меньше тошнило. Бабушки-прихожанки всегда снабжали своего батюшку домашними разносолами: помидорчики, огурчики, перчики — вкуснятина.

«Спаси их, Господи, — думал отец Вячеслав, пуская пьяную слезу и доставая из банки очередной крепенький огурчик. — Любит наш народ своих пастырей. Эх, Нина, Нина, векую оставила мя еси».

Выпив залпом очередной стакан и похрустев огурчиком, шмякнулся на диван, зазвенели задетые ногами пустые бутылки. Через два часа он очнулся от сильной тошноты, еле-еле доплелся до туалета, а может, и не дошел до него, он плохо соображал. Следующий раз он очнулся у стола, пытаясь трясущимися руками налить водку, но драгоценная жидкость только расплескалась, горлышко бутылки звенело по стакану, отдаваясь дикой головной болью, пришлось допить так, прямо из горла. Полегчало, он сел, огляделся и стал доставать неподатливыми пальцами последний огурчик. Огурчик плавал, как рыбка, и доставаться не хотел. Тогда отец Вячеслав выпил рассол, а непослушный огурчик вытряхнул на стол, но тот явно не спешил посетить нутро батюшки и резво ускакал прямо под стол.

— Куда, сволочь! — захрипел отец Вячеслав, крякнул и, попытавшись нагнуться, свалился под стол в самую толпу пустых бутылок.

Бутылки жалобно зазвенели и покатились в разные стороны. Только он протянул руку, пытаясь схватить нахальный огурец, и уже было схватил его, как бешеный корнишон опять выскочил, как живой, и умчался куда-то в сторону дивана. В этот момент, тщетно пытаясь встать, он увидел перед собой ноги в блестящих изящных ботинках, потом еще ноги в высоких военных ботинках на шнуровке, потом еще одни ноги в таких же ботинках.

— Кыш, кыш, нечистая сила, свят, свят, свят, — заорал что было мочи отец Вячеслав.

— В ванну его, под холодную воду, пусть очухается, — скомандовал тот, кому принадлежали изящные ботинки.

Двое в военных ботинках подняли обмякшего отца Вячеслава и потащили его в ванну.

«Интересно, зачем Султану понадобилась эта пьяная свинья?» — подумал человек в изящных ботинках, с брезгливостью оглядывая убогое жилище священнослужителя.

— Мавлади, куда его? — спросил один из боевиков по-чеченски, вытаскивая из ванны трясущегося и окончательно обмякшего батюшку.

— В машину, и быстро, а то уже и так шуму наделали.

Отец Вячеслав попытался поднять голову, мокрые волосы залепили лицо, перед глазами все плыло, струйки холодной воды противно стекали по спине до самого исподнего белья.

«Зачем эти люди? — неслось в воспаленном мозгу иеромонаха. — А может, это и не люди, а бесы из преисподней? Нет — люди, это архиерей их прислал. Нина, Нина, за что?»

Его Нина, бухгалтерша с прихода, веселая вдова тридцати восьми лет, последние три года скрашивала отцу Вячеславу его скорбное монашеское существование в захолустном приходе. Вдруг как белены объелась, заявила, что надоело ей ходить в тайных любовницах, сколько можно — не девица уже и не семнадцать лет, и пригрозила, что если он не женится на ней, то она пойдет к владыке и все о блудном иеромонахе расскажет. А жениться отцу Вячеславу за эти годы ох как расхотелось, тоже ведь не семнадцать лет ему.

Решил отец Вячеслав сам к владыке идти, а то Нина — женщина отчаянная, если сказала — пойдет, значит, пойдет, а там позора не оберешься. Лучше уж самому с архиереем поговорить, глядишь, умилостивится, может, и сан снимать не придется. Не любят архиереи таких историй, ох как не любят! А не смилуется — так можно со спокойной душой отказаться от монашества и от священства, да и жениться на Нинке. Только перед тем, как идти к владыке, решил отец Вячеслав выпить для смелости бутылочку марочного коньяка, что подарили ему прихожане на прошедшую Пасху. О житье своем скорбном подумать, о смысле этой бессмысленной жизни. Только вот выпил бутылочку — мало; выпил запас кагора, домашнюю настойку бабы Шуры в объеме полутора литров, три «кристалловские» водки, что на поминках за отпевание дали, — и понеслось.

Дальше он не помнил, сколько пил, деньги были Нинке на подарки, вот все подчистую на храбрость и ушли.

Кое-кто из соседей заметил, как от дома отъехал черный и очень грязный джин. Больше в поселке отца Вячеслава никто не видел.

Славик Архипов рос тихим послушным мальчиком. Семья его была глубоко верующая. Он никогда не перечил старшим, не спорил с мамой и не высказывал ей своего мнения. Вырос он в маленьком городке в окружении церковных людей и храмов. Часто в их доме гостили монахи и иеромонахи, странники, странствующие монахини и прозорливые старицы.

Мама Славика всегда мечтала, чтобы ее сын стал священником, а еще лучше — монахом. Когда мама отдавала Славика в семинарию, мальчик не сопротивлялся и покорно шел, куда она велела. Хотя в душе он в попы не хотел, он хотел в моряки. Дальние страны, загадочные моря, приключения и романтика — вот что манило Славика. А попы? Ну что в них интересного: служи, кадилом маши, выслушивай бесконечные исповеди назойливых старух, крести визжащих младенцев, отпевай хладных покойников…

Нет, все это ему не по душе.

В Московскую семинарию он не прошел но конкурсу, и мама отвезла его в Питер — тогда еще Ленинград — и слезно договорилась о его поступлении. Славика взяли скрепя сердце, настолько откровенным было его неверие.

Потянулись годы учебы. Несмотря на неверие и циничное отношение к жизни, Славик старательно грыз гранит богословской науки, получал за это пятерки и так же старательно пытался стать верующим. Он пытался, искренне пытался достичь богопознания, но в то же время у него была уникальная способность сходиться со всякого рода мерзавцами, которые всякий раз сбивали бедного бесхребетного Славика с пути истинного и с вершин богопознания. В конце концов Славик решил, что, хотя путей богопознания вовсе не существует, по церковной лестнице идти все же придется, так как деваться больше некуда, не идти же в самом деле в моряки — мама этого не поймет.

В четвертом классе семинарии, окончательно сформировав свое скудное мировоззрение, Славик решил жениться. Он смотрел на девушек и мечтал, как наконец женится и будет обладать одною из них. Его всецело увлекло женское естество, моря, приключения и путешествия отошли на второй план, как отходят детские мечты, сменяясь жизненными реалиями. Он мечтал о женщинах, но признаться в своих таких взрослых мечтах стыдился даже самому себе. Приходили ночи, все спали, а он, свернувшись под семинарским казенным одеяльцем, предавался плотским грезам. Решиться познать женщину он не мог. Живя в церковной среде, сделать это для столь нерешительного характера не представлялось возможным. Надо было законно жениться.

«Женюсь и буду белым священником», — думал Славик.

Но грянул гром среди ясного неба: в середине четвертого класса Славику как отличнику и кандидату в академию предложили постриг. Нет, не постриг простого чернеца, а путь ученого монаха, со всеми его заманчивыми карьерными перспективами и регалиями, которые белому священнику недоступны. Славик напрягся. С одной стороны, столь заманчивое предложение, словно птица счастья, само идет в руки. А с другой — как же женитьба? Как прожить без женщины, как отказаться от простой природной потребности человеческого естества? Лишить себя семьи, вести искусственный, искаженный образ жизни…

Славику казалось это непосильной жертвой, и птица счастья вот-вот должна была выпорхнуть из его рук. Но, как обычно, в нужный момент очередной мерзавец подсказал Славику, что его сомнения и яйца выеденного не стоят и при желании даже монах всегда может найти способ общения с женским полом. Стоит только захотеть. Славика это утешило, и он принял постриг с именем Вячеслав, затем и рукоположение в иеродьяконы, а через некоторое время — в иеромонахи. Следующие четыре года он прожил в академии, пытаясь стать настоящим академическим ученым монахом, создавая монументальный труд — монографию в области церковной истории и раннего христианства. К окончанию академии труд был завершен, и Славик готовился почивать на лаврах, мысленно примеряя «селедку» — знак богословской кандидатской степени. Но, получив монографию с рецензии, Славик не мог поверить своим глазам. Авторитетный профессор Богоявленский весь его великий труд в тысячу страниц перечеркал красным карандашом, написав: «Абсолютная галиматья и графомания». Возмущенный Славик прибежал к профессору — седовласому и седобородому старцу.

— Отец Вячеслав, — произнес степенный профессор, — при всем уважении к вашему сану я не могу принять вашу работу хотя бы потому, что вы многократно повторяетесь, переливая, так сказать, из пустого в порожнее, — это называется тавтология. Я думаю, что вам стоит попробовать себя на другом поприще.

Профессор с достоинством удалился, а обескураженный отец Вячеслав остался глотать обиду. Вожделенная «селедка» уплыла, как золотая рыбка, махнув на прощание хвостиком.

Закончилась академия, и Славика назначили преподавателем славянского языка в младших классах семинарии. Но пройтись по преподавательской лестнице и достигнуть высот инспекторства, за которым маячит перспектива архимандритства, а там, глядишь, и архиерейства, отцу Вячеславу не удалось. Его тихо удалили за скандальную связь с некой девицей из работниц академической канцелярии. На ковре у митрополита он слезно каялся и умолял не отправлять его в монастырь. Тогда архиерей сжалился и назначил его на приход вторым священником в одно из сел Волгоградской области.

— Скажи, Султан, зачем тебе понадобилась эта грязная, пьяная поповская свинья? — спросил Мавлади, проходя в комнату, где на атласных подушках сидел, развалившись, Султан.

— Он что, пьяный? — поморщившись, в недоумении спросил Султан.

— Да вдрабадан, мы его из-под стола всего в блевотине выковыряли.

— Странно, у меня была информация, что он не пьет, — произнес Султан.

— Ахмет, там у нас гость, распорядись, чтобы, когда протрезвеет, его помыли, переодели. Как сможет говорить — сразу ко мне.

— Так зачем тебе этот вонючий кафир? — устраиваясь на подушках и закуривая элитную сигару, еще раз спросил Мавлади.

— Дорогой, ты покушай — барашек, шашлык, бери, что хочешь, ешь. Устал, отдыхай.

Мавлади понял, что на его вопрос Султан не ответит, все же Султан выше его, Мавлади, и запросто может не отвечать.

— Ты кушай, потом о делах поговорим, у нас есть что обсудить. Работы много навалилось, слава Аллаху.

На следующий день Мавлади уехал, а к вечеру Ахмет привел протрезвевшего, вымытого и переодетого отца Вячеслава. Выглядел он, мягко говоря, неважно: серое помятое лицо, огромные синюшные мешки под заплывшими глазами.

— Присаживайся, гостем будешь, — указал на стул напротив Султан.

Отец Вячеслав стоял как столб. Ахмед толкнул его в спину, дав понять, что надо садиться.

— Ахмет, ты можешь нас оставить, нам надо поговорить, я тебя позову, — в глазах его сверкнула усмешка. — Ах да, Ахмет, принеси нашему гостю стакан горячего чая и аспирин от головы. Ты прости, — обратился он гостю, — похмелиться тебе не дадим, а вот чаю с аспиринчиком — с удовольствием.

Отец Вячеслав неохотно присел и поморщился от головной боли. От еды его все еще тошнило, а вот горячего чаю хотелось нестерпимо, поэтому он был даже благодарен своему похитителю-незнакомцу, по крайней мере, его не сразу будут убивать.

— Зачем я вам понадобился и кто вы такие? — спросил иеромонах.

То, что это люди не от архиерея, он понял уже давно, да и архиерей померещился ему в пьяном бреду.

— А вот вопросы здесь задаю я, — строго ответил Султан и растянул губы в белозубой улыбке.

Отец Вячеслав поежился от его взгляда и проверил наличие на себе одежды, ему вдруг показалось, что его забыли одеть после душа.

«Почудилось, надо ж так перепить, «белочка», что ли, продолжается», — подумал несчастный.

Вошел Ахмет, похожий на араба из древних литографий, — черноволосый, кареглазый и очень красивый парень лет двадцати пяти, на подносе большая кружка дымящегося черного чая и стеклянный стакан с шипящей в воде таблеткой, — поставил перед носом отца Вячеслава и мгновенно удалился.

«Не отравили бы, бестии», — подумал пленник и машинально перекрестил стакан, сложив по-священнически пальцы.

Султан при виде крестного знамения, исходившего даже от такого ничтожества, что сидело перед ним, сделал омерзительно злую гримасу, но удержался от комментариев и каких бы то ни было действий. Он всегда умел держать себя в руках.

Отец Вячеслав гримасы не заметил и мгновенно опрокинул в себя стакан с аспирином.

— Ну что, приступим к делу, а то время идет, мы с вами здесь не на чаепитие собрались. Хотя вы чаек пейте потихоньку, в вашем состоянии очень помогает. Итак, я вам хочу предложить очень выгодную сделку, — он выдержал нужную паузу и продолжил. — Во-первых, я предлагаю вам отречься от вашей ложной религии и перейти в истинную. Вы, наверное, и сами прекрасно понимаете, как человек с академическим образованием, что христиане исказили принцип единобожия и теперь, слава Аллаху, единственная истинная и чистая религия — это ислам, а единственный истинный пророк, чье послание дошло до нас неискаженным, — это Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует.

— О, нет, нет, я с вами дискутировать на богословские темы не собираюсь, — поспешно вставил пленник.

— Не перебивайте, я еще не договорил, я тоже дискутировать, тем более с таким, как вы, не собираюсь.

Султан глянул на своего невольника так, что тот опять заерзал и стал теребить одежду.

— Так-то лучше, я надеюсь, что мы здесь не шутки шутить собрались.

Отец Вячеслав и не собирался с ним спорить, он вообще никогда никому не перечил, но боялся, страшно боялся, он ненавидел себя за эту вечную трусость. Он никогда не мог возразить ни матери, ни другим людям, вершившим его судьбу. И вот теперь какие-то негодяи похищают его и начинают к чему-то принуждать, и он опять не сможет отказаться. Он уже знал, что не откажется, его загнали, как зверя. Вначале Нина, теперь эти.

— Итак, я предлагаю вам принять истинную веру — ислам, я вам предлагаю самый чистый ислам, даже не тот ислам, о котором вы привыкли слышать в своих кругах, но это детали.

— Расстригой, что ли, хотите меня сделать? — робко, почти заикаясь, спросил неволец.

— Ха, ха, ха, — рассмеялся Султан, обнажив стройные ряды идеальных зубов, — ой, не могу, расстригой, да ты и так без пяти минут расстрига. Ты что, думаешь, твой архиерей тебя за твои выходки по головке погладит? Может, он тебе приход предложит и жену при этом в придачу или сделает тебя своим секретарем, а? Да тебе в лучшем случае светит, как там у вас называется, запрещение, а в худшем — лишение сана.

— Извержение, — поправил его пленник, обхватив голову руками и нагнувшись, словно сейчас зарыдает.

— Не важно, извержение — по вашей терминологии. И будешь ты прозябать без денег и без пропитания у себя в вонючей дыре в своем Зажопинске, и твоя любимая Нина тебя бросит, потому что ей такой, как ты, не нужен, и будешь ты жрать свою паленую ханку, пока не сдохнешь, как собака под забором. Тебе в твоей церкви ловить больше нечего. Или ты думаешь, что твой архиерей ничего не знает о твоих похождениях? Все он знает, и давно, твой настоятель ему все и докладывал. Так что скажи ему за это спасибо.

— Вот сволочь, — в сердцах рявкнул отец Вячеслав, тряхнув головой.

— Кто сволочь?

— Настоятель сволочь. А вам, что, тоже настоятель про меня доложил? — удивленно спросил иеромонах, прищурив глаза.

Эта информация оказалась для него новостью.

— Я, может, и сам уйти хотел, оставить сан и монашество, без вашей великодушной помощи, — поспешил добавить страдалец, потирая раскрасневшиеся глаза.

— Нет, ваш настоятель с нами не контачит, у нас другие источники информации. Впрочем, это отступление от темы. Тем более мы никогда и никого не неволим, все делается добровольно. Но я недосказал: если ты примешь ислам, то мы решим абсолютно все твои материальные проблемы. И ты сможешь жениться на своей любимой женщине и обеспечить себе и ей достойное существование. А можешь выбрать себе любую жену. Цена вопроса — тридцать тысяч долларов плюс жилье в любом регионе, в зависимости от того, где тебя назначат работать. По-моему, недурно, очень недурно, учитывая, что такие деньги в твоей церкви тебе никто никогда в жизни не предложит, тем более сейчас, — Султан натянуто улыбнулся, дав понять, что настроен более чем дружественно.

— А зачем вам опальный монах? За такие деньги вы можете найти и более привлекательную кандидатуру.

— Ну, во-первых, мы не за деньги, как ты изволил неудачно выразиться, ищем себе кандидатуры. Мы обращаем в истину и награждаем достойно в отличие от вашей Церкви, которая считает, что служить в ней должны лишь за одно спасибо и за три копейки, тогда как верхушка ее постоянно обогащается. Во-вторых, ты пока еще не опальный, нет ни одного официального документа, — пока нет, но скоро будет, и тогда ты не отмоешься от того дерьма, в которое влез. Пока есть шанс отречься от Православия по убеждениям. Разобраться в правде, разочароваться во лжи, в которой провел всю свою жизнь. А уж пиаром займутся профессионалы. В Интернете и в прессе появятся сообщения, что очередной священник перешел в ислам и что это не банальная случайность, а закономерность, что служители престола не желают больше врать себе и людям и морочить головы своим прихожанам байками о Троице. Ты станешь известен, ваши поднимут вой и встречную волну в прессе, вся страна, по крайней мере в религиозных кругах, узнает твое имя, а ты будешь ездить, проповедовать и рассказывать о тьме и мракобесье, в котором жил, а теперь избавился от всего этого, будешь призывать свою паству обратиться. Ты вырвешься из своей Тмутаракани, в которой сидишь безвылазно уже много лет, увидишь жизнь, почет и уважение. У тебя будет законная жена, с которой не надо прятаться по углам с тараканами и бояться каждого шороха.

— Мне надо подумать, дайте время, у меня очень сильно болит голова, и это все так неожиданно. Я вообще хотел уйти из религии… — он недоговорил, запнулся, впрочем, он уже и сам не понимал, что хотел сказать.

— Конечно, подумать — обязательно. Отлежись, поешь нормальной пищи, поспи, а потом продолжим, обговорим детали. До послезавтра.

Через два дня иеромонах Вячеслав выглядел и чувствовал себя гораздо лучше. Исчезли мешки под глазами, появился аппетит и даже надежда на лучшую и насыщенную событиями жизнь.

В обед Ахмет проводил его к Султану, тот сидел за богато накрытым столом.

— Присаживайся, угощайся, все очень и очень вкусно, и заметь, что так ты сможешь есть каждый день.

Султан прошелся по всем болевым точкам отца Вячеслава. Это и обиды на священноначалие, которое его, ученого монаха, загнало за можай на гнилой приход, и жажда достойного существования, и даже мечты о вкусной еде.

Вкусная еда всегда была его слабостью, он был гурманом от рождения, но, к своему великому сожалению, очень редко ел так, как ему мечталось. Он с ужасом вспоминал свои детские полуголодные годы, в его семье питались более чем скромно, плюс строго соблюдали все церковные посты. Затем шли семинаристские и академические годы, когда опять же питались по принципу щи да каша — пища наша. Потом был постриг, пришлось вовсе воздерживаться от мяса, по крайней мере на людях, ведь монахи по русской традиции не вкушают мясной пищи.

Иеромонах буквально набросился на еду, за эти дни он страшно изголодался, поэтому ел, почти не жуя, торопясь попробовать как можно больше предложенных блюд. Такого изобилия он не видел даже на самых важных архиерейских приемах, на коих ему посчастливилось побывать в свое время.

Здесь была и нежнейшая баранина в каком-то диковинном соусе, несколько сортов красной рыбы и икры, вкуснейшие копчености, молодая картошка, национальные лепешки с различными начинками, жареный сыр. Отец Вячеслав прикрыл глаза от нахлынувшего удовольствия.

— Ну что, вы решили?

— Я согласен, — едва прожевав, произнес он.

— Тогда после обеда пишите письмо своему архиерею, как там у вас положено, с просьбой снять с вас сан по религиозным убеждениям и в связи с принятием ислама, ну а дальше дело техники, вам все подскажут, вы всегда будете чувствовать поддержку. Да, и сообщите, в каком банке вы желаете открыть счет.

Счет в банке! Бывший иеромонах едва не подавился от услышанного. «Мечты сбываются», — возликовал он внутренне, с глубочайшей благодарностью глядя на своего благодетеля.

Через несколько дней на всех исламских интернет-порталах появились сообщения о том, что очередной православный священник отрекся от своей ложной веры и добровольно перешел в ислам.

Православные не заставили себя ждать, ответив на православных порталах бурным возмущением поступком бывшего иеромонаха. Религиозная общественность загудела, как растревоженный улей, на форумах шли стенка на стенку. Было написано несколько статей в церковных газетах и журналах. А через несколько месяцев бывший иеромонах под новым именем Али Микаэль Вячеслав вступил в публичный диспут с одним известным православным священником. Диспут получил небывалый резонанс в религиозных кругах и даже освещался известной радиостанцией «Свобода слова».

Шли дни. Лето близилось к закату. Некоторые девушки покинули лагерь. Новых пока не привозили. Занятия шли со старым составом. Говорили, что многих после подготовки отправляют в так называемый резерв, то есть они отправляются домой и живут обычной жизнью до тех пор, пока не понадобятся для выполнения задания.

В то время Алена достигла особого подъема, ей все в лагере нравилось и хотелось скорее пойти на задание, чтобы окончательно доказать Руслану свою любовь. Она даже не задумывалась, что это задание будет для нее последним в жизни и что любимого она оставит здесь, на земле, а сама уйдет.

На идеологических занятиях им много рассказывали о рае и о том, какие блага и награды ждут мучеников. И чем больше неверных удастся уничтожить и отправить в ад, тем больше будет награда в раю. Алена верила этому учению, но в отличие от других смертниц не мечтала о наградах и рае, она думала только о своей любви, ради которой она пойдет на все.

Шахидками двигают не только ненависть и желание отомстить, но иногда и любовь.

Но однажды, это было уже в октябре, произошел случай, который несколько ослабил Аленину эйфорию.

Как-то поздним вечером бородатый Казбек и Ахмед привели в лагерь русского пленника. Его сразу же поместили в подвал, находившийся рядом с резиденцией Султана.

— Русского привели, — возбужденно шептала поздно вечером Насира Алене. — Дядя сказал, что Султан его скорее всего убьет. Вот интересно посмотреть.

— На что посмотреть? — спросила Алена.

— Как его убивать будут.

— Что в этом интересного?

— Ненавижу русских, — прошипела Насира.

— За что?

— Они убивают мой народ, они убили моих братьев, — почти прокричала Насира.

Она отвернулась к стенке и замолчала.

Султана в тот день не было, он появился к вечеру следующего, с ним было еще человек пять, по виду боевики.

Гости, по всей видимости, были очень важными, так как весь день готовилось обильное и богатое угощение.

Продукты для стола завезли еще накануне. В лагере заранее знали: если завезли много мяса и прочих деликатесов, значит, у Султана будет большой прием. Приемы были непростые — перед ответственными операциями, на них обсуждались все окончательные детали, а также кандидатуры исполнителей.

Шашлык и мясо готовили инструкторы, на время превращаясь в поваров, все остальные блюда — девушки. Если девушку приглашали обслуживать стол, это значило, что ее кто-нибудь выберет на ночь. Для многих это была большая честь: собственные охранники им давно надоели. Для гостей приглашали только молодых девушек, всякие вдовы и бывшие жены, то есть разведенные и брошенные мужьями, за тридцать, не приглашались, они готовили еду.

В этот день Алена была приглашена на обслуживание стола, с ней еще три девушки. Насире же досталась самая грязная работа — мытье посуды, чем она была крайне недовольна. Как-то раз Насира сказала Алене, что очень надеется, что на одном из приемов ее выберут не просто на ночь, а в жены. Выйти замуж она жаждала гораздо больше, чем мстить русским. Но ни на один прием ее до сих пор не позвали, хотя инструкторы с охранниками ее не касались. Видимо, Насира не врала, что она находится здесь на особом положении и на нее у руководства существуют определенные планы. Она очень надеялась, что Султан выдаст ее замуж, ведь ее отец отказался делать это, пожертвовав дочерью ради собственного материального благополучия и статуса семьи. Насире было обидно, что сестер выдадут замуж, а ее, обмотав взрывчаткой, принесут в жертву, как приносят в жертву барана в Курбан-байрам. И все соседи, посмотрев новости по телевизору, пойдут поздравлять ее родителей и будут говорить, что девочки Таланбиевы — достойные невесты. На них появится много желающих, а значит, и калым дадут гораздо больше, чем обычно. Но ее, Насиры, уже не будет. Ее семья, как и многие семьи в их селе, принадлежала к самому радикальному течению ислама, которое традиционные мусульмане считают сектантским.

Да, она мечтала о рае, но земное счастье, жажда мужской любви, желание иметь детей были выше желания попасть в рай, да еще в столь юном возрасте — Насире едва исполнилось семнадцать.

В самый разгар пира Султан приказал привести пленного.

Ввели парня небольшого роста с сильно разбитым лицом.

— Развяжите его, — с важностью произнес Султан.

Ахмет быстро развязал ему руки. Парень стоял, понурившись, растирая синие затекшие ладони.

— Что нам скажет Ахмет о нашем госте? — хитро прищурившись, спросил Султан, как будто ничего не знал о своем невольнике.

— Его Казбек поймал, он в нижнем ауле вынюхивал про лагерь, пытался даже нанять машину, чтобы его в район Хачарского водопада довезли.

— Наверное, хотел полюбоваться достопримечательностями природы, — с ехидной усмешкой перебил его Султан, сверкнув идеальными зубами, и обратился к пленному. — У нас красивые места, не правда ли?

Грянул общий смех. Раздались одобрительные гортанные фразы. Поднялся шум. Парень еще более потупился и смотрел в пол.

— Продолжай, Ахмет, что у тебя еще на него?

Воцарилась тишина, бородачи прекратили жевать, ожидая развязки начавшегося спектакля. Султан любил устраивать показательные представления, это очень нравилось публике и ему самому. К тому же давало разрядку в напряженной работе.

— По документам Гольдман Кирилл Михайлович, шестьдесят восьмого года рождения, москвич, родился в городе Реутов Московской области, журналист газеты «Новая правда».

— Еврей? — подняв брови, спросил Султан.

Пленный молча кивнул.

— Значит, иудей по вере? Обрезанный?

— Нет, — еле слышно произнес невольник.

— А кто же тогда, современный безбожник?

Грянул раскатистый смех.

— Христианин, — еще тише ответил мужчина.

Смех внезапно оборвался. Публика напряглась. Дело приобретало совсем другой оборот. Послышались возгласы: «Аллаху акбар»

— Христианин?! — прошипел Султан, лицо его изменилось, словно почернело.

Гости смотрели на Султана, ожидая дальнейших событий. Султан кивнул Ахмету, тот понял его жест и дернул за ворот рубахи невольника.

— У него крест! — неожиданно высоким голосом закричал Ахмет.

Зрители шумно зашевелились, посыпались гортанные фразы и «Аллаху акбар», забряцало оружие, декорации неожиданно для самого Султана сменились.

Кирилл понял, что вертухаи Султана требуют срочно пристрелить невольника, другие же предлагают какие-то более изощренные казни.

«Только не пытки, — подумал Кирилл. — Скорее бы застрелили, и все».

Еще вчера Кирилл понял, что отсюда он живым не выйдет, если только за это время не случится какой-нибудь исключительный форс-мажор. Слишком близко он подобрался к логову самого Султана, да и не надо было самому ввязываться во все это.

«Права была Наталья, отдал бы этот треклятый диск в ФСБ, и все. Так нет, мне, дураку, понадобилось это журналистское расследование. Проверить все самому, узнать еще больше, запустить потрясающую сенсацию в прессу и этим самым усилить антитеррористическую деятельность государственных структур, всколыхнуть общество. Как это было наивно и глупо, как я мог поддаться на подобную авантюру! Теперь сдохну здесь, как собака, и могилы не останется. Если бы Наталья согласилась выйти за меня, не поехал бы сюда, отдал бы диск и остался с ней. Господи, прости мои прегрешения. Не думал, что конец так близок. Жил я так, как будто до Тебя высоко, а до смерти далеко, и оказалось, что вот она, смертушка. Возьмешь ли Ты меня, как разбойника взял в рай? Думал я, что буду умирать в своей постели, окруженный детьми и внуками, пособоруюсь, исповедаюсь, приму причастие и тихо отойду, а оказывается, все совсем не так».

Из раздумий его вывел резкий толчок, вначале показалось, что на шею ему пытались накинуть удавку, но оказалось, что это Ахмет сорвал с него крест — тот самый, который ему батюшка при крещении надел со словами: «Носи и никогда не снимай». С тех пор он никогда не снимал его. Даже в больнице, когда ему делали рентген груди, зажимал крест губами. Кирилл попытался выхватить крест из руки Ахмета, но в ту же секунду получил оглушительный удар в челюсть, так что отлетел в угол и упал на пол.

Грянул раскат бешеного хохота.

— Поддай ему еще, Ахмет! — заорали бандиты по-чеченски, изрыгая какие-то немыслимые ругательства.

Султан дал знак, и все мгновенно замолчали, с напряжением ожидая продолжения драмы.

— Посадите его за стол, — произнес Султан.

Некоторые выразили удивление, другие же вознегодовали.

Казбек, сидевший рядом с Султаном, вскочил и злобно зашипел:

— Я не буду сидеть за столом с этой собакой!

— Остановись, сядь, — спокойно произнес Султан, слегка махнув рукой Казбеку.

Тот недовольно подчинился и, послав несколько проклятий в адрес пленного, сел на свое место. Воцарилась мертвая тишина. Султан заговорил, обращаясь к своему невольнику.

— Итак, мы не преследуем цель обязательно тебя убить. Это не является нашей задачей, мы не звери и не убиваем просто так или ради своего удовольствия. Хотя то, что ты христианин, меняет многое, — Султан на ходу переписывал сценарий начавшегося спектакля. — Аллах всемилостивый и всемогущий призвал нас на джихад против неверных. Неверные прогневляют его, они не имеют права топтать землю, которую он создал. Ислам — это мир. И мы вышли на священную войну, Аллах инша, ради этого мира и установления на всей земле праведности и порядка. Джихад продлится до тех пор, пока последний неверный не будет уничтожен. Я понятно изъясняюсь?

Султан в упор смотрел на Кирилла. Вновь послышались одобрительные возгласы и «Аллаху акбар».

— Более чем понятно, — с трудом произнес Кирилл. Разбитое лицо нещадно болело, верхняя губа распухла и противно пульсировала.

— Принесите ему лед на лицо, — вдруг прокричал Султан.

Это получилось у него как-то истерично, по-бабьи. На секунду он потерял контроль над собой, не сумев скрыть свое раздражение. В ту же минуту кто-то передал тряпочку с завернутым в нее льдом.

— Приложи, — произнес Султан, — разговор у нас предстоит серьезный, приведи себя в порядок, передохни.

— Дайте ему чай и закуски, — распорядился Султан уже спокойно, как ни в чем не бывало. Девушка в хиджабе внесла поднос с чаем и едой.

Кирилл залпом выпил чай, он больше суток ничего не пил. Ему так хотелось пить, жажда его мучила больше, чем боль от разбитого лица, и удержаться при всем отвращении к происходящему он не мог. От льда и чая стало легче. Боль немного утихла, по желудку разлилась приятная теплота.

«Господи, дай мне силы», — взмолился Кирилл.

Гости принялись жадно поглощать еду.

Вошли еще две девушки, одна из которых показалась Кириллу русской и даже кого-то напоминала: «Нет, это мне мерещится, хотя она действительно русская».

Девушки принесли шашлык, овощи и горячие лепешки. Бородачи набросились на мясо, смачно отрывая куски от шампуров, по губам и бородам потек жир, некоторые вытирали его прямо рукавом. Кирилл с презрением смотрел на эту вакханалию, на то, как его палачи набивают свои желудки жареным мясом. Лишь Султан ел с безупречной аристократичностью, его невозможно было представить чавкающим или рыгающим, губы он промокал салфеткой, ел немного, не показывал, что голоден. Хотя на самом деле он был очень голоден и готов наброситься на угощения со зверским аппетитом.

Он был крайне раздражен: того, что пойманный журналистишка окажется христианином, он никак не ожидал. Когда он раздражался, у него начинались приступы безудержного голода. Это была его слабость, о которой не знал никто, кроме Алены, он как-то сказал ей об этом еще в Москве. Теперь ему нужно поесть, успокоиться и продумать грамотную тактику. Он рассчитывал, что будет как обычно бывает с журналистами, а тут совсем другой оборот.

Кирилл к еде не притронулся, было слишком противно, он не мог есть, понимая, что сидит за столом с собственными убийцами. Жизнь кончилась, а этот пир только начало глумления над ним.

«Скорее бы все закончилось. Господи, если это конец, то ускорь его, я не выдержу, я слабый и немощный. Господи, дай мне понять, что жизнь моя в Твоих руках, а не в руках этих подонков».

На это в голове возникла мысль — цитата из Евангелия: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить».

С этого момента в сердце прошел страх, Кирилл перестал бояться, тот жуткий животный страх, который поглощал все его существо, бесследно исчез. Наступило успокоение — такое нужное и необходимое в данной ситуации.

«Что произошло, то произошло, теперь поздно жалеть о своем поступке, теперь предстоит отдать все в руки Господа», — никогда еще он не чувствовал подобной близости Бога. Он не был особенно религиозным, в храм ходил только по большим праздникам, постился кое-как или вообще никак, постоянно и во всем оправдывая свою лень. Но крест не снимал, всегда носил с собой карманное Евангелие и читал его почти каждый день. Вот, пожалуй, и все.

«Господи, я ничего Тебе не принес, а жизнь моя кончилась, и мне даже нечего сказать Тебе, кроме того, что однажды сказал Тебе мытарь: будь милостив ко мне, — произнес про себя Кирилл. — Я жил в суете, блуде, писал дурацкие статьи, предавался многочисленным страстям, думал, что страдаю или испытываю счастье, а на самом деле все оказалось такой туфтой по сравнению с вечностью, в которую я уйду вот-вот. Как бы я хотел во всех своих грехах покаяться, прими мое покаяние, какое есть. Я столько раз проходил мимо храма, мимо таинств, не понимая, какое драгоценное время я терял. Только сейчас понял, сколько было упущено. Жаль, что время не вернуть. Оказывается, чтобы я вразумился, меня надо было вот гак… Я получил по заслугам, прости мне все, что я делал неправильно».

Бандиты начинали насыщаться, некоторые довольно откинулись на подушках, кто-то нюхал какой-то порошок, кто-то сыто рыгал. Казбек бросал злобные взгляды на пленника и лязгал зубами, как волк, которому не дают разорвать его добычу. Наконец он выхватил из-за пояса кинжал и вскочил с места:

— Султан, дай я зарэжу эту собаку!

— Подожди, сядь на место, — осадил его Султан.

Принесли еще закуски, какие-то напитки и фрукты.

— Ну что, продолжим нашу беседу с дорогим гостем, — сказал Султан, подождав, пока все закончат. — Итак, я еще раз повторюсь, что мы не преследуем цели лишить вас жизни. Мы предлагаем тебе жизнь в обмен на отречение от твоих христианских заблуждений. Мы предлагаем тебе стать одним из нас. Ты начнешь работать с нами во имя Аллаха всемилостивого, сможешь обрести истинную праведность. Ты должен понимать, что мы имеем власть лишить тебя жизни и имеем власть, данную Аллахом, даровать тебе ее. Что скажешь?

— Вы говорите, как говорил Пилат.

Никто из окружающих не понял ответа Кирилла, кроме образованного Султана. Султан неприятно поморщился. В свое время он тщательно изучал христианство. Врага надо было знать в лицо. И, в отличие от своих подельников, он знал Его в лицо.

Христос был личным его врагом. Он знал Священное Писание, хорошо был знаком с творениями святых отцов, таких как Авва Дорофей, Ефрем Сирин, Иоанн Златоуст, Никодим Свято горец, Нил Синайский. Его эрудиции могли позавидовать многие православные, знакомые со святоотеческими учениями через пень колоду. Чем больше Султан изучал христианство, тем больше он ненавидел это учение и Самого Христа. Он объявил войну не неверным, а Ему Самому. Он ненавидел не только Его, но и всю символику, связанную со Христом, людей, исповедующих христианство, особенно тех, кто служит Ему.

Сейчас он понял, что его пленник не так уж прост, с ним нужно поступить грамотно и не ударить самому лицом в грязь. Ответ Кирилла о Пилате уже поверг его в некоторое замешательство. Он ответил на его предложение, хотя никто из окружавших его баранов ничего не понял. Да, именно баранов, он не любил своих соратников, зачастую уподоблявшихся грязным животным, жаждущим крови. Аллаху не нужна просто кровь, ему нужна идея, кровь ради идеи, а эти необразованные бараны… Хотя они свои, они поставлены Аллахом на свои места и названы им верными.

Не всем же быть такими, как он, Султан. У него высшее предназначение, а тут какой-то жалкий журналистишка, почти покойник, отвечает ему про Пилата. А ведь через его руки много прошло таких вот жалких, которые отрекались от своей веры, валялись у него в ногах, размазывали сопли, прося о пощаде. Этот жидочек, назвавший себя христианином, не такой, Султан почти сразу это понял.

— Подумай, мы предлагаем тебе жизнь. Ну зачем тебе все эти бредовые идеи? Все равно твой Бог тебя не спасет, Он не в силах остановить наши пули и даже нож нашего Казбека. Представляешь, Казбек будет спускать с тебя живьем шкуру, а твой Бог будет на все это смотреть, как там Его у вас малюют на иконах, — раздалось всеобщее ржание, последняя фраза очень понравилась публике.

Султан сказал ее скорее для них, а не для Кирилла. Надо потешить ребят.

— Спаси себя и наю? Это ты хотел сказать, Султан? — произнес Кирилл с усмешкой, глядя в глаза своему убийце.

Султан сделал вид, что пропустил ответ Кирилла мимо ушей. Он понимал, что теряет контроль над ситуацией и проигрывает поединок. Хорошо, что окружающие опять не поняли, в чем дело.

— Мы тебя не торопим. Можем дать время для раздумий. Отречься от заблуждений — это серьезный шаг, достойный настоящего мужчины. Более того, я скажу, что недавно один православный священник отрекся отложной христианской веры и добровольно перешел в ислам. Ты как журналист наверняка слышал эту историю, больно громкое дело было, очень много шума поднялось в прессе и интернете. Слышал? Это бывший иеромонах Вячеслав, ныне истинный служитель Аллаха, да благословит он его и помилует, Али Вячеслав Микаэль.

— Конечно, слышал, — ответил Кирилл.

— И что скажешь?

— Ничего не скажу. Предатель он, хотя неизвестно еще, какие обстоятельства у него были, но теперь ничего хорошего его не ждет.

— А что хорошее ждет тебя в твоем тупом упорстве?

— Пожалуй, я не стану дискутировать с вами на эту тему, — произнес Кирилл.

Султан засмеялся.

— Можно подумать, мы собрались здесь для того, чтобы подискутировать с журналистом Кириллом Гольдманом. Не забывайся, ты не у себя в газете на пресс-конференции. Аты знаешь, что ты, мертвец, служишь дьяволу? Разве нет? Ты увидишь, что твоя вера и поклонение человеку и рабу Бога приведут тебя в ад. Всемогущий Аллах отведет от тебя милость свою, и ты будешь вечно гореть в аду, если не одумаешься прежде. Будут у таких, как ты, отрублены руки и ноги накрест за твою ложь шайтанскую, а в последней жизни еще большее мучение, если бы только знал!

— АЛЛАХУ АКБАР! АЛЛАХУ АКБАР! Нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммед, посланник и раб его! — хором зааплодировали гости столь проникновенной речи Султана.

— Иншалла-а-а! Субханаалла-а-а-а-х! — раздавалось из углов.

— По-моему, ты плохо понимаешь, в какой ситуации находишься и что для тебя решается риторический и вечный, можно сказать, шекспировский вопрос: to be, or not to be, быть или не быть, — вновь с предельно вежливыми интонациями заговорил Султан.

— Ты правильно заметил, именно: to be, or not to be, и решаешь этот вопрос не ты, Султан, и не твои джигиты. И я выбираю — I chouse to be, давай закроем поскорее эту тему.

— Как понимать сию тираду? Разве ты сможешь долго удерживаться в своих похотях, которые у тебя взращивает твоя вера в падшего бога-человека? Посуди сам, ты говоришь, как и любой христианин, о любви, но ее у тебя нет и быть не может. И знаешь, почему? Потому что ты образ того, кому поклоняешься. Открой свою книгу, к Галатам, пятую главу, двадцать четвертый стих, которая создана для разделения истины от лжи, в последней твоя природа блуждает. Разве ты не хочешь выйти из этого грязного состояния похотливого и мерзкого многобожия в истину ислама, покорности Творцу и нахождения в этом мире? Смерть близка, разве твое сердце, покрытое грязью и изводящее смрад, не говорит тебе, что твоя дорога лжива и что ее нужно сменить? Подумай. Я пока даю тебе такой шанс. Ваша звезда закатилась давно, вы, христиане, трупы ходячие уже сегодня, все ваши дела как труха, если вы не войдете в ислам и не подтвердите словеса Аллаха, свят он и велик. Говорит Аллах: «Разве ж тот, кто своим лицом защищается от злейшего наказания в день воскресения… И сказано тиранам: “Вкусите то, что вы приобрели!” Считали ложью те, кто был до них, и пришло к ним наказание, откуда они и не знали. И дал им вкусить Аллах унижение в жизни ближней, а ведь наказание последней больше, если бы они знали! Мы приводим людям в этом Коране всякие притчи, может быть, они опомнятся!» Итак, я жду окончательного ответа.

— Бисмилла! Аллаху Акбар! Иншалла! — вновь послышались восторженные вопли со всех сторон.

Гости зааплодировали, так им понравилась эта тирада Султана.

Султан, довольный собой и многочисленными аплодисментами, откинулся на подушках, устремив взгляд на свою жертву.

— Я не буду отрекаться от Христа, — произнес Кирилл, когда толпа несколько притихла.

— Твое решение окончательное?

— Да.

— So what, then not to be, — обратившись к Кириллу, сказал Султан.

— Ахмет, кончай его. Да, ноги ему свяжи, чтобы не попытался убежать, хотя здесь бежать некуда.

Поднялся Ахмет. Кирилла бил озноб.

«Неужели это все? Господи, спаси. Мне страшно, я не хочу умирать, я боюсь ее, смерти».

В этот момент, яростно сверкая налившимися, как у быка, кровью глазами, вскочил Казбек.

— Султан, дай я его прикончу, это моя добыча, я его поймал, это мой урус, — неистово закричал он по-чеченски.

Безобразный шрам на его лице побелел, лицо исказилось судорогой, напоминая гримасу паралитика.

— Не надо, сиди, Ахмет справится, — спокойно, также по-чеченски ответил Султан.

Казбеку ничего не оставалось, как смириться. Он буквально рухнул на свое место и еще долго злобно скрежетал зубами.

Ахмет подошел к Кириллу, с силой дернул его за шиворот, почти вытащив из-за стола.

— Вставай, пошли к твоему Богу, — с усмешкой произнес Ахмет.

— Ноги ему свяжи, — напомнил Султан.

— Не надо, пусть только дернется, хуже будет.

Ахмет достал пистолет.

У Кирилла кружилась голова и подкашивались ноги. Палач подтолкнул его между лопаток дулом пистолета.

— Пошел, шевелись быстрее.

Вслед послышалось уже знакомое: «Аллаху акбар, смерть кафиру, смерть кафирской собаке, Иншалла, Субханалла».

Гости бесновались, словно в экстазе.

Почти стемнело. Горы погрузились во мрак, стояла тишина, лишь шум ручья откуда-то снизу едва доносился до слуха. Шли недолго, пересекли лагерь. Кирилл спотыкался, холодный пот струился ручьями и заливал глаза. Ужас объял все его существо, колотила крупная дрожь.

«В руки Твои предаю дух мой. Ты же меня благослови и помилуй и живот вечный даруй мне».

— Что ты там бубнишь, молишься своему Богу? Посмотрим, придет ли Он спасти тебя, — усмехался Ахмет.

Пришли к бывшему пчельнику. Остановились. Кирилл почувствовал холодное дуло на своем затылке. В нагрудном кармане все еще лежало Евангелие. Абреки не заметили его. Он схватился рукой за него, как хватаются утопающие за соломинку.

— Что это у тебя? — Ахмет заметил движение его руки и выхватил книгу, быстро переложив ее в свой карман.

Щелкнул предохранитель.

Кирилл зажмурился. Время остановилось.

«Господь мой!» — пронеслось в голове, а может, это было сказано уже за гранью жизни.

Он не слышал выстрела. Короткая и жгучая боль разорвала мозг. Тишина и свет. Боли больше не было. Его распластанное тело с окровавленной головой лежало лицом вниз. Над ним склонился человек, затем выпрямился и пнул его сапогом в бок, тело слегка покачнулось. Человек убрал пистолет, переложил Евангелие в другой карман и не спеша направился обратно.

Наталья сидела на своей кухне и пила. Рядом с ней стояла открытая трехлитровая банка с маринованными помидорами и литровая бутыль горькой перцовки, наполовину опустевшая. Она налила еще рюмку, залпом выпила, достала рукой помидор, пососала, капая на скатерть. На краю стола валялся компьютерный диск. Наталья покосилась на него и произнесла: «Это все из-за тебя, сволочь. Если бы не эта дрянь, Кирюха никуда не рванул бы, а теперь его нет». Она рассуждала вслух, глядя на диск.

В какой-то момент ей захотелось спустить его в мусоропровод или вышвырнуть в окно, за которым хлестал проливной дождь. Кончилось зыбкое и короткое бабье лето. Конец октября, в Москве зарядил сезон холодных и промозглых дождей. Скоро выпадет снег и на улицах начнется непролазная грязь.

Наталья прислушалась к шуму дождя, словно пыталась расслышать в этих звуках что-то еще. Потом подняла мобильник, небрежно брошенный на пол, и в который раз набрала повтор с номером Кирилла, услышав ставшее привычным: «Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».

Кирилл не отвечал уже две недели. Уезжая, он вручил ей этот диск и номер телефона некоего майора ФСБ Евгения Бережева и попросил: если через десять дней от него не будет вестей, отдать диск этому самому Бережеву.

Вначале Кирилл звонил из Нальчика, потом из какого-то городка, сказав, что дня три будет в горах вне доступа, а потом обязательно ей перезвонит, напомнил еще раз про диск и про десять дней.

Десять дней давно прошли, Наталья чувствовала, что что-то случилось, но с указанным майором так и не связалась. Хотела пойти в милицию, потом передумала, показалось глупо. Одновременно корила себя за бездействие, возможно, она теряет драгоценное время, размазывает сопли вместо того, чтобы действовать.

Надо срочно звонить этому майору, с Кириллом что-то случилось, а она сидит и льет слезы.

Расстались они плохо. Кирилл приехал к ней, они так же сидели на кухне, пили чай с коньяком, потом он сделал ей предложение, очередное предложение, а она так совершенно буднично ответила ему, что эта тема давно закрыта и не обсуждается. Она никогда не станет его женой, она не уверена в своих чувствах, а главное, она ценит свободу и презирает семейную жизнь…

Кирилл помрачнел и сказал, что уезжает в частную командировку в Кабардино-Балкарию, хочет провести там какое-то журналистское расследование.

— Две недели назад мне подкинули вот этот диск, — и он достал из внутреннего кармана пиджака самый обычный компьютерный диск.

— Кто тебе его подкинул?

— Не важно, я и сам не знаю. Важно другое: на нем, по всей видимости, очень важная информация о некоем чеченском террористе по кличке Султан. Эту болванку надо передать в ФСБ, думаю, им тоже будет интересно, но прежде я хочу сам кое-что проверить. Ты же знаешь, я этим всегда занимался и это моя тема.

— И что ты хочешь проверить? — почти равнодушно спросила Наталья, подливая чай в чашки.

Она привыкла к импульсивности и горячности своего друга, более того, она считала, что он, как всегда, что-то воображает и преувеличивает. Ну зачем диск с серьезной информацией подкидывать какому-то журналисту? Наверняка там секрет полишинеля, ФСБ давно это знает и только посмеется над ним. А Кирилл в очередной раз пытается раскопать сенсацию, а заодно вывести на чистую воду какого-то террориста.

— Я хочу поехать туда, — задумчиво произнес Кирилл.

— Куда ты поедешь? — уже с явным скепсисом спросила Наталья.

— Здесь указывается примерное местонахождение лагеря смертников. Ну лагеря, где готовят шахидов-смертников, вернее, шахидок. Это женский лагерь. И руководит им некий Султан. Он не только шахидками занимается, у него достаточно широкая террористическая деятельность. Здесь об этом тоже есть.

— Одно мне непонятно: почему координаты лагеря указаны весьма приблизительно, неужели у того, кто подкинул диск, неточная информация? Может, это вообще блеф? Некто хочет запустить в прессу очередную утку, поэтому информация нуждается в проверке. И я должен это проверить, может, и Султана никакого не существует, — Кирилл отхлебнул чай из кружки и задумался.

— Ты с ума сошел, туда ехать, — Наталья переменила тон на серьезный и заметно изменилась в лице. — Ты вообще соображаешь, что ты задумал? Отдай этот диск нафиг фээсбэшникам, и пусть они сами разбираются со всякими ханами-султанами. Ехать в лагерь смертников — это равносильно тому, чтобы приговорить себя к смерти!

— То, что это опасно, я и сам понимаю, буду соблюдать осторожность. Наташ, я журналист, я не могу просто так перекинуть информацию, не воспользовавшись ею. Многие на моем месте просто и не мечтали получить то, что я получил. Да ему цены нет, — и он потряс сверкнувшей всеми цветами радуги болванкой. — Я не могу писать про открытие нового детского садика или про посещение мэром дома культуры, мне это скучно, я деградирую, когда нет нормальной работы.

— А это ты называешь нормальной работой? Копание во всяком дерьме, хождение по лезвию ножа — это нормальная работа? Ты забыл, как три года назад у чеченов в подвале месяц просидел, тебе мало тогда по башке настучали, еще хочешь приключений на свою задницу?!

Три года назад трех российских журналистов под Грозным похитили неизвестные. Тогда, конечно, поднялась шумиха в прессе и на телевидении. Новостные каналы пестрели анонсами о дерзком похищении. Чеченцы на это и рассчитывали, они собирались обменять журналистов на своих боевиков, что им благополучно удалось сделать. Под шумок в очередной раз ругали правительство, президента.

Евгения Стародворцовская — скандально известная либеральная правозащитница — в эфире столь же скандальной программы «Наше дело» взахлеб рассказывала о бедных чеченских детях, которых уничтожают злые федералы, а несчастные чеченские матери и их героические отцы вынуждены идти на столь непопулярные меры, как похищение людей, взрывы домов, захват заложников. В ответ на либеральные выступления вышло несколько патриотических фильмов и передач, затем выступил патриарх, после него муфтий, который заявил, что истинные правоверные мусульмане никогда не похищают людей.

Тем временем трех журналистов и еще одного случайно попавшегося под руку шофера-дальнобойщика, у которого чехи конфисковали на нужды свободной Ичкерии фуру, груженную моторным маслом, держали в темном сыром подвале, где они сильно простыли, покрылись фурункулами. Содержались они практически без еды, по нужде ходили в одно грязное ведро. Шофера-дальнобойщика боевики отпустили раньше журналистов, дав ему в качестве моральной и материальной компенсации за украденный «КамАЗ» с товаром триста фальшивых долларов. Журналистов позже обменяли на боевиков и после непродолжительного лечения в больнице несколько раз показывали в разных прямых эфирах, где они рассказывали о своих злоключениях. Одним из похищенных журналистов и был Кирилл.

После этого случая он сильно изменился: как выразилась Наталья, ударился в религию. Она думала, что это случилось с ним от сильного нервного потрясения и вскоре пройдет, но все оказалось очень серьезно.

Кирилл крестился и стал ходить в храм исповедоваться и причащаться. Интимные отношения с Натальей стал называть блудом, что ее просто шокировало, более того, он стал настойчиво предлагать ей выйти за него замуж, и не просто, а обязательно венчаться в церкви. Иногда Кирилл постился, по крайней мере, старался поститься. Наталья готова была крутить пальцем у виска, но старалась относиться к состоянию Кирилла снисходительно — как к тяжелой и продолжительной болезни. Что произошло с ним, вернее с его душой, в заключении, она так и не смогла выяснить. Он уклонялся от ответа, говоря, что о таких тайнах даже самым близким не рассказывают. Одно только сказал: с ним произошло чудо и он рад, что там побывал.

— Журналистская работа — это всегда хождение по лезвию ножа, иначе это не журналистская работа, — с некоторым раздражением ответил Кирилл.

Наталье показалось, что он обиделся, во всяком случае искал в ней поддержку, а наткнулся на стену непонимания. Если бы Наталья тогда знала, что Кирилл решил не ехать, если она даст согласие выйти за него! Но она этого не знала…

— Кира, давай выпьем еще коньяка, — предложила Наталья. — Знаешь, мне кажется, не стоит тебе ехать, это большой риск, к тому же ты собрался туда один, нелегально…

— Я решил ехать, — перебил ее Кирилл.

Потом они еще посидели и говорили о какой-то ерунде. Кирилл все медлил уходить, словно ждал от Натальи, что она передумает и согласится стать его женой. Наталья в тот вечер ждала совсем другого, она рассчитывала, что он останется с ней на ночь, даже намекала на это, но безрезультатно.

После столь странного разговора откровенно приставать к нему и тащить его в постель она постеснялась, хотя в другой обстановке и при других обстоятельствах спокойно прибегала к разного рода ухищрениям, и он, несмотря на свои убеждения, что с женщиной спать можно только в венчанном браке, оказывался в ее объятиях.

Наталья набрала номер телефона майора.

— Алло, — ответил приятный баритон.

Наталья растерялась и хотела нажать отбой, но мысль о беде с Кириллом не оставляла ее. Его надо срочно искать, наверняка опять попал в плен и сидит в очередном грязном подвале. ФСБ его найдет и освободит, а дальше будет как в сказке: они будут жить долго и счастливо. Голова кружилась от выпитого алкоголя, Наталья окончательно растерялась и не знала, что говорить.

— Алло, я вас слушаю, — повторил баритон в трубке.

— Здравствуйте, — стараясь четче выговаривать слова, произнесла Наталья.

Она только сейчас поняла, что пьяна и язык у нее здорово заплетается.

Три ночи подряд Ахмет читал Евангелие. Он был потрясен, он не мог ни есть, ни пить, не мог понять, что с ним происходит и почему эта небольшая книга, которую урусы считают священной, производит на него такое впечатление. Он брал Коран, перечитывал некоторые суры и не чувствовал ничего. Затем открывал Евангелие, читал, вновь читал, закрывал и обдумывал то, что прочел. Казалось, что слова, написанные там, проходят через ум прямо в сердце.

«Может, это заколдованная книга? — думал Ахмет. — Нет, в ней какая-то потусторонняя сила, это не просто книга, недаром этот журналист носил ее с собой. Бог общается с людьми, Божий Сын лично приходит к ним, чтобы их спасти и умереть за них! Невероятно, Аллах никогда лично с людьми не общается, а только через пророка. Иса, оказывается, Сын Божий, ходит с людьми, учит их любви, а потом умирает за них! Он учит любить своих врагов, проявлять к ним милосердие!»

Ахмет был потрясен. Ничего подобного никогда в своей жизни Ахмет не слышал, его учили ненавидеть неверных, его учили беспощадности к врагам. Он много лет только и делал, что убивал, думая, что этим служит Всевышнему, надеясь заслужить у него благоволение.

Эти мысли не выходили у него из головы, теперь он все время думал о прочитанном, он словно попал из своей привычной жизни в какую-то другую. И эта другая жизнь его манила и казалась более реальной, чем та, которой он жил. Война, его священный джихад оказались абсурдом, он всю жизнь воевал и не знал ничего, кроме войны. Он убивал ради Аллаха и не знал ничего другого, его так учили, ему так внушали.

У Султана был прием, на этот раз не столь многочисленный, как прошлый, когда прикончили несчастного журналиста. Опять подавались обильные закуски, стол ломился от яств. Девушки приносили еду и напитки.

Ахмет сидел в задумчивости, почти не ел, в разговоре почти не участвовал, отвечал невпопад. Еще днем, ожидая приема, собирался развлечься, вкусно закусив, а затем взять себе на ночь какую-нибудь красавицу, но к вечеру его одолели ставшие привычными мысли о Евангелии. Из головы не выходил Иса, Он там поселился — и не только в голове, а в душе, в сердце. Ахмет даже пытался выгнать Его как непрошеного гостя, но безуспешно, Он опять и опять приходил и не давал покоя.

Обсуждались детали предстоявшей очень важной операции, а Ахмет с трудом понимал, о чем идет речь. Это не скрылось от цепкого и проницательного взгляда Султана.

— Ахмет, ты устал или чем-то опечален? — спросил Султан, пристально глядя ему в глаза.

Он всегда так смотрел, чтобы понять, будет врать собеседник или нет. Он очень остро чувствовал малейшую ложь, обмануть Султана могли лишь самые искусные и равные ему самому.

Ахмет был предан ему с юности. Иорданский юноша, рано лишившийся родителей, в свое время попал к Султану еще там, в Иордании, когда тот занимался вербовкой кадров для ведения террористической войны в Российской Федерации.

Ахмет происходил из древнего знатного эмирского рода прямых потомков Измаила, который вел свою родословную со времен Авраама. Правда, род этот был обедневшим и весьма немногочисленным. Сам Султан тайно завидовал его происхождению. Сын простого чабана и прямой потомок Авраама — Султан чувствовал колоссальную разницу. Именно своим предкам Ахмет был обязан прекрасным, породистым лицом без малейшего изъяна. Султан завидовал и его внешности и, хотя сам был весьма недурен, хорошо понимал, что в нем не было породы, того самого неуловимого, что делает облик человека благородным, как благороден облик чистокровного арабского скакуна. Тем не менее Ахмет много лет был его ближайшим сподвижником и помощником, а Султан про себя в шутку называл его лицом рекламной кампании, так как Ахмета постоянно снимали на видео, где бы он ни выступал с различными экстремистскими заявлениями.

— Наверное, устал, — ответил Ахмет, потупив взор.

— Ты что-то недоговариваешь, меня невозможно обмануть, — тихо произнес Султан, хитро прищурив кошачьи глаза, глядя на Ахмета так, будто пытался разглядеть его душу.

Ахмет еще больше потупился, он не мог противостоять психологической атаке своего господина.

В этот момент в помещение тихо вошла Алена, неся поднос с фруктами и кувшин лимонной воды. То, что произошло в следующую минуту, было столь молниеносно и ошеломительно, что многие сидящие за столом даже не поняли, что, собственно, случилось. Алена на минуту задержалась за спиной Султана, и именно это стало решающим в жизни Ахмета.

— Я прочитал книгу, которая была у того журналиста, Новый Завет называется, — ответил Ахмет.

Лицо Султана мгновенно перекосилось от ярости, глаза налились кровью и ненавистью, как у разъяренного быка.

— Ты прочитал Инжил?! — в бешенстве заорал Султан. — И что ты там вычитал, в этой поганой кафирской книге?

— То, что Иса, оказывается, Сын Божий, Спаситель людей, и Бог, оказывается, может общаться с людьми… — Ахмет недоговорил.

— Сволочь, собака! — Султан выхватил пистолет и выстрелил, но в эту секунду Алена, стоявшая сзади, бросила поднос на руку Султана.

Пуля прошила стол, разбив блюдо с мясным соусом, фрукты разлетелись по всей комнате, а Султан оказался облитым лимонной водой. Он мгновенно забыл про Ахмета, вскочил и, как разъяренный зверь, бросился на Алену, выкрикивая нечленораздельные ругательства, ударил ее с размаху несколько раз по лицу и, схватив за плечи, швырнул в другой угол комнаты.

— Как ты посмела, женщина, вмешиваться в мужские дела! Вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видел!

Вечером Алена лежала на своей кровати, отвернувшись лицом к стенке и поджав под живот ноги. На левой скуле вздулся большой фиолетовый синяк. Слезы давно высохли, в душе осталась одна пустота — ни мыслей, ни эмоций, не было ничего.

Только что вернулась Насира, она уже знала, что произошло с Аленой, и в душе радовалась, что той наконец влетело, ведь Алену она больше всех девушек ненавидела за то, что ее постоянно вызывал их господин. У нее было прекрасное настроение, и она напевала какую-то песню на чеченском языке. Но Насира еще не знала, какое счастье ее ждет сегодня и что именно сегодня ночью она исполнит свое женское предназначение, о чем мечтала все время, что находилась в лагере.

Около полуночи дверь отворилась без стука: запираться в лагере было запрещено. На пороге появился сыто ухмылявшийся Казбек.

— Дядя? — вскрикнула испугавшаяся Насира.

— Тебя Султан зовет, — произнес Казбек, омерзительно хихикая и потирая руки.

Насира поспешно вскочила и последовала за дядей.

Алена поднялась и посмотрела в темное окно на удалявшиеся фигуры.

Острая боль пронзила ее душу. Она мгновенно забыла о том, что Руслан пару часов назад ее избил, то, что произошло сейчас, было сильнее и страшнее любых побоев. Может быть, если бы она воспитывалась в той среде, что Насира, она восприняла бы подобное нормально, ведь мужчина имеет право делать то, что считает нужным. Но она расценила это исключительно как предательство и измену со стороны человека, которого безумно любила и которому отдалась всецело.

Ком подкатил к горлу, ей хотелось рыдать от обиды и досады, спазмы буквально душили ее, словно ледяные невидимые пальцы сжимали горло, не давая дышать. Утром Насира так и не появилась. Не пришла она и на следующий день. Алена все это время не выходила из домика, сказавшись больной. Весть о том, что она прогневала Султана, уже разнеслась по всему лагерю.

На третий день появилась Насира. Лицо ее сияло от счастья, черные глаза блестели лихорадочным огнем, алые губы заметно припухли и словно горели, в руках она держала сверток. Алена, лежавшая на кровати, отвернулась к стенке, чтобы не видеть ее.

— Посмотри сюда, что я принесла, — восторженно произнесла Насира, разворачивая сверток. Алена невольно обернулась.

Свертком оказалась простыня — грязная простыня, на которой отчетливо были видны несколько бурых пятен от крови. Алена все поняла, ее затошнило от отвращения и злобы. Первая мысль была вскочить и вцепиться этой нахалке в волосы, но сил на подобное просто не нашлось. Она была раздавлена и уничтожена.

— Я отдала ему свою невинность, — гордо произнесла Насира, потрясая грязной простыней. — Он захотел ее взять, и я с радостью отдала ее ему! Потом он спросил, какой подарок я хочу, и я сказала, что лучший подарок будет, если он отдаст мне вот эту простыню.

И она закружилась в танце по крошечной комнате, прижимая материю к лицу так, будто ласкала ее, и напевая что-то на своем языке. Алена схватила со стола стакан и запустила им в Насиру. Ловкая и гибкая, как кошка, девушка увернулась, стеклянный стакан попал в стену и вдребезги разлетелся. Насира зашлась бешеным хохотом и повалилась на свою кровать, все так же прижимая к лицу и груди мятую простынь.

Сколько она так хохотала, Алена уже не помнила, ее колотил озноб, и она лежала как в бреду, не веря, что это происходит с ней на самом деле. В ушах звенел безумный смех даже тогда, когда Насира давно успокоилась и куда-то удалилась.

У Султана она провела еще несколько ночей, все это время ходила с безумными глазами и высоко поднятой головой, ее узкие зрачки смотрели колко и с издевкой.

Однажды вечером, будучи не в силах видеть Насиру, Алена спустилась к ручью. Осень подходила к концу, и вода в потоке стала еще более студеной. Алена умылась до ломоты в глазах и опустила в ледяную воду ступни, присев на камень, чтобы хоть как-то привести в порядок разгоряченные мысли. От любви Руслана она зависела, как наркоман от дозы, и, когда он отказал ей в ласке и на глазах у нее взял себе другую девушку, это было равносильно удару ножа в спину. Без его любви, именно без плотской любви, к которой она за два года привыкла, как привыкают к воздуху, ей было очень плохо. Это состояние можно сравнить разве что с абстинентным синдромом, столь сильную зависимость от нее она испытывала. Ради этой любви, особенно теперь, она готова была пойти на все.

От холода ноги нестерпимо заломило, словно тысячи иголок впились в самые кости. Алена убрала закоченевшие ноги из воды, в этот момент ее охватило такое сильное отчаяние, что захотелось разбить себе голову камнем. Она уже нащупала рукой булыжник потяжелее и побольше, чтобы нанести удар по виску, такой удар, чтобы хлынула кровь и чтобы было больнее, чем ногам от холодной воды. Ее душевная боль стала несоизмеримой ни с какими физическими страданиями. И она жаждала этих страданий, она хотела сделать наконец то, к чему готовил ее Руслан. Пальцы уже сжали увесистый круглый камень, когда она почувствовала за спиной легкие шаги. Ей даже показалось, что это Руслан, сам пришел за ней, она так хотела оказаться в его объятиях и отдаться ему прямо здесь, на камнях. Алена вздрогнула и резко обернулась.

— Прости, что напугал, — это был Ахмет.

От досады и раздражения Алена чуть было не запустила булыжником в его красивую физиономию. Тем более что именно этот человек был прямой причиной ее несчастья. Ее движение Ахмет уловил моментально, улыбнулся и несколько подался назад. Конечно, он знал, за что она злится на него.

— Я хотел сказать тебе, да только не мог застать тебя одну, что я твой должник.

Ахмет, так же как и Султан, владел безупречным русским и говорил без акцента, что для человека его происхождения было крайней редкостью. Видимо, в свое время Султан усиленно обучал его языку, ему нужен был чисто говорящий помощник.

— Спасибо за тот случай, — он помялся, в смущении переступил с ноги на ногу, наверное, благодарить ему приходилось в жизни редко, тем более женщину он благодарил впервые. — Извини, — он запнулся, раздумывая, продолжать начатую фразу или нет. — То, что ты сделала для меня, я не забуду.

Ахмет повернулся и стал быстро подниматься по крутым ступенькам. От досады и злости Алена с силой запустила камнем в скалу на противоположном берегу. Камень с глухим стуком отскочил от склона, как мячик, и булькнулся в воду. Алена, не в силах сдерживать свои эмоции, безудержно зарыдала.

Через несколько дней Насира и еще одна девушка исчезли из лагеря, вернее, их увел Казбек. Незадолго до их ухода уехал и Султан. Находясь в лагере, Алена не могла знать, что через три дня после их исчезновения все новостные каналы сообщали о теракте возле касс одного из московских стадионов, на котором планировалось проведение молодежного музыкального фестиваля.

Взрыва Насира не услышала, лишь адская боль пронзила внутренности. Тела не стало, вернее, оно разорвалось на несколько кусков. Голова и часть туловища лежали отдельно в луже крови, внутренности и остатки ног были разбросаны поодаль вперемешку с несколькими другими изувеченными телами людей, которые оказались в страшную минуту рядом со смертницей. Тела не было, а был ужас от происшедшего. Звуки она слышала, как во сне или как в испорченном магнитофоне, но к ним добавились и звуки, которые люди никогда не слышат при жизни. Это были голоса ОТТУДА, для нее это были страшные голоса. На земле метались дико кричащие окровавленные люди, кто-то лежал, не в силах подняться, кто-то полз, кто-то уже никогда не поднимется. Радости от увиденного она не испытала, был страх и кошмар. Повеяло холодом и тленом, что-то черное и безысходное медленно надвигалось на нее.

Она поняла, что ее обманули, подло обманули: здесь не было обещанного рая, здесь начинался ад, и это черное должно было вот-вот поглотить ее, как поглощает воронка водоворота. Рая не будет, назад ничего не вернуть, время для нее кончилось, она переступила порог, и оттуда нет возврата. Теперь был только страх и ужас. В панике она попыталась отыскать свое тело, спрятаться от этого зла, начавшего уничтожать ее, рвать ее трепещущую душу, но от тела остались одни кровавые куски. Голова с безобразно раскрытым ртом, будто в последнем крике, вместе с частью туловища лежала отдельно. Ничего не вернуть, ничего не исправить, все кончено. Рая не будет никогда.

Первые полосы всех газет пестрели подробностями происшедшего. Велось расследование, было возбуждено уголовное дело по статье «терроризм». Передавались сводки о количестве погибших, раненых и скончавшихся в больницах. Очень быстро были установлены личности террористок-смертниц — ими оказались две чеченские девушки, одна из которых — семнадцатилетняя Насира Таланбиева.

В селе Алканюрт в доме Таланбиевых был траур и праздник одновременно. Резали баранов, готовили угощение — якобы на поминки. Соседи, друзья и родственники Таланбиевых приходили с поздравлениями. Женщины, готовящие еду, временами, как по команде, громко плакали, мужчины были сдержанны.

Вскоре в доме Таланбиевых появились представители МВД и ФСБ. Допрашивали мать и отца Насиры, которые показали, что их дочь была похищена неизвестными несколько месяцев назад, куда увезена и что с ней происходило все это время, они не знали. На вопрос, почему не заявили о происшедшем, ответили, что в семье остались еще четыре дочери, за судьбу и безопасность которых они боялись. Вот так просто все было. Через полгода семья Таланбиевых переехала в Азербайджан, сменив старую развалюху на новый добротный дом. Затем две дочери были удачно выданы замуж, а материальное благосостояние семьи заметно улучшилось.

— Алло, я вас слушаю, говорите же, — повторил голос в трубке.

— Здравствуйте, вы меня не знаете, меня зовут Наташа, мне необходимо с вами встретиться, есть информация.

Наталья не знала, как правильно построить фразу. Она боялась, что диск могут искать, может быть, уже ищут и прослушивают телефоны. А уж ее телефон будут прослушивать в первую очередь, так как она подруга Кирилла.

В трубке помолчали, наверное, обдумывали услышанное.

— Более конкретно вы не можете объяснить ситуацию?

— Только при встрече, но это важно, это касается пропажи человека.

Она сказала про похищение, чтобы хоть как-то себя обезопасить. Если ее слушают, она, естественно, должна беспокоиться о пропавшем приятеле.

— Но пропажа человека — это не совсем по адресу, — возразил голос.

— Нам надо встретиться, и я все объясню, — поспешно вставила Наталья.

— Хорошо, когда и где?

— «Макдональдс» на Пушкинской, в любое удобное для вас время, только поскорее, — быстро ответила Наталья.

— Х-м, интересное место, ладно. Завтра в семь вечера вас устроит? Как вы выглядите?

— Я надену красную куртку; черные вьющиеся волосы будут собраны в хвостик.

— Хорошо, я понял. До завтра.

— Подождите, а как я вас узнаю?

— Я сам к вам подойду. До свидания, — трубку повесили.

Наталья долго сидела, словно в оцепенении, потом выпила еще и поплелась в душ.

На следующий день она проснулась поздно, почти в двенадцать, голова болела. Позвонила на работу, сказала, что заболела.

«Обойдутся, — подумала Наталья, — я не Кирилл, а про открытие очередного детского садика, встречу мэра с префектами и обманутых пайщиков напишут другие».

Она ни о чем не могла думать, кроме того, что произошло с Кириллом и что ей надо делать, а главное, как правильно делать.

За полчаса до назначенного времени Наталья появилась в «Макдоналдсе». От запаха американского фастфуда вдруг почувствовала острый приступ голода, вспомнив, что ни вчера, ни сегодня ничего не ела. Наталья взяла двойной чизбургер, большую порцию картошки и коктейль. Свобоных мест почти не было, только сейчас она заметила, что зал буквально до отказа забит людьми, пришлось пристроиться на неудобном, дурацком высоком стуле. Она ненавидела такие стулья и называла их куриным насестом, и бары не любила именно из-за подобных стульев.

«И кто их только придумал?» — в очередной раз задалась Наталья этим вопросом, пытаясь пристроиться на неудобном круглом сиденье.

Наконец она принялась с жадностью поглощать картошку и чизбургер, не замечая, что за ней уже наблюдают.

Коктейль оказался слишком приторным, но сползать со своей табуретки и идти за кофе, а затем искать новое место ей совсем не хотелось. Она порылась в сумочке, чтобы найти мобильник и посмотреть время. Ненавистный диск лежал на месте. Наталья положила сумку на колени, подумав, что слишком опрометчиво повесила ее на спинку стула: любой мог подойти сзади и вытащить диск. Может, эта болванка — единственная нить, связывающая с Кириллом, и единственная возможность его найти. Человек, которого она ждала, подошел незаметно, на подносе, который он держал в руках, стояли два стаканчика с кофе.

— Здравствуйте, вы Наталья?

— Наталья, — чуть было не задала ему идиотский вопрос, откуда он узнал ее имя, но вовремя спохватилась.

«Совсем мозги вчера пропила», — критично подумала о себе.

— Добрый вечер, да, я Наталья, а вы, если не ошибаюсь, Евгений… Простите, не знаю вашего отчества.

— Петрович, можно просто Евгений. Хотите кофе?

— Спасибо, если можно.

— Интересное место вы выбрали.

— Почему?

— Слишком многолюдное, хотя с точки зрения безопасности это правильное место. Итак, что у вас ко мне?

Это был человек среднего роста, из тех, про кого можно сказать «человек без особых примет». Такого встретишь на улице и никогда не обратишь внимание.

«Интересно, в этой организации все такие неприметные и неинтересные?» — подумала Наталья.

Ей еще не доводилось вот так запросто общаться с людьми из органов. Впрочем, она общалась с кем-то из этой конторы, когда лежала в «Склифе» в полубессознательном состоянии после пулевого ранения, но это было давно и почти неправда. Она абсолютно не помнила, что за люди тогда к ней приходили, какие вопросы задавали и какие бумаги она подписывала. Наталья отметила, что одет он достаточно дорого, хотя и неброско, в спортивном стиле. Если бы она не знала, кто он, ни за что не поверила бы, что он майор ФСБ.

— Мой друг, журналист Кирилл Гольдман, две недели назад уехал в частную командировку куда-то в горы Кабардино-Балкарии и пропал, — запинаясь, проговорила Наталья.

Она не знала, с чего начать разговор. Евгений спокойно пил кофе, глядя куда-то в зал или на темные окна с видом случайно сидящего рядом человека. Не переставая, лил осенний дождь.

— Уезжая, он оставил диск с какой-то информацией и просил передать его вам, если не появится через десять дней, — продолжила Наталья, взглянув на своего молчаливого собеседника.

— Что на диске? — как-то жестко и сухо спросил тот.

— Я не знаю, я не смотрела. Кирилл говорил, что информация о каком-то террористе по кличке… — Наталья запнулась, она забыла кличку, профессиональная память на всякие мелкие детали, а тем более на имена, вдруг ее подвела. — Кажется, что-то восточное, Султан, вроде Султан.

— Султан? — переспросил Евгений, он внимательно посмотрел на Наталью. — Вы ничего не путаете?

— Возьмите диск и смотрите сами, — с некоторым раздражением произнесла Наталья и судорожно полезла в сумку.

— Вы говорите, ваш приятель пропал. Зачем он поехал в горы?

— Он сказал, что ему надо кое-что проверить, он хотел провести свое расследование.

— Что конкретно он хотел проверить?

— Информацию на диске, он сомневался, что она подлинная.

— Откуда он взял диск?

Наталья побледнела, она чувствовала себя как на допросе в ЧК. На нее опять нахлынуло раздражение, ей показалось, что этого человека мало интересует судьба ее Кирилла, это просто его работа. Наталья взяла себя в руки. Евгений мгновенно заметил ее изменившееся состояние, казалось, он, как рентген, определяет частоту ее пульса, давление и другие показатели.

— Вам нехорошо? — уже более мягко обратился к ней майор.

— Нет, нет, все в порядке, о чем вы спросили?

— Откуда у него взялся диск?

— Я точно не знаю, он сказал, что подкинули. Пожалуйста, помогите! — умоляюще воскликнула Наталья. — С ним случилась беда, я это чувствую, он, наверное, попал к этим людям, террористам, помогите, прошу вас!

— Успокойтесь, и тише, вы привлекаете внимание, мы поэтому с вами так долго и разговариваем, чтобы помочь. Вы обращались в милицию?

— Нет.

Он достал из внутреннего кармана своей фирменной куртки визитку и протянул Наталье.

— Здесь адрес, вам необходимо прийти к нам и рассказать все до малейших подробностей, это первое. Заявление все же придется написать. И второе, про вашего друга, и тем более про этот диск, никому не говорите. Я надеюсь, об этом больше никто не знает?

— Что касается меня, я никому не говорила, а насчет Кирилла я не знаю.

— Ну что же, всего хорошего, завтра в три, до встречи, — Евгений поднялся и протянул ей руку.

Его ладонь оказалась сухой и теплой. Наталье нравилось, когда у мужчин руки сухие и теплые, она считала это хорошим признаком.

Майор исчез так же быстро, как и появился, он как невидимка мгновенно растворился в гудящей толпе. Наталья встала и поплелась к выходу, ее ждали пустота и одиночество.

Старый лис Рихард заподозрил опасность. Он всегда ее чуял и вовремя уходил, именно поэтому ему удалось дожить до седых волос. Если бы не его интуиция, лежать ему в гробу уже несколько десятилетий. Но на этот раз опасность не радовала его. Слишком серьезные люди работали с ним последние несколько лет. Если эти серьезные люди решили вдруг избавиться от Султана, значит, и ему пришел конец. По шпионским законам связной должен быть уничтожен, слишком большой информацией он владел: ставки, пароли…

«Надо уносить ноги. Срочно уносить ноги», — думал Рихард, сидя за рулем своего верного «фольксвагена».

В дорогом кожаном портфеле лежала его кащеева смерть — приговор, который подписали и ему. Он не знал, что это произойдет так быстро, что рядовая рабочая встреча с агентом будет иметь такой вот неожиданный результат. Вместо очередных инструкций он получил этот диск с компроматом на Султана и задание подкинуть его какому-то журналисту, работающему по чеченскому вопросу.

Рихард облокотился на руль и склонил голову. Он бывал в разных переделках, и жизнь его много раз висела на волоске, но он всегда выходил сухим и чистым. Он не терял надежды, что и на этот раз все кончится благополучно.

«Старого лиса так просто не провести», — тихо, почти про себя произнес Рихард, еще ниже склонив голову.

Со стороны можно было подумать, что человеку в машине стало плохо с сердцем, но сердце у него было здоровым. Рихард часто принимал такую позу в моменты тяжких раздумий и опасности.

«Что делать? Времени очень мало. Передать диск и исчезнуть», — думал он.

Тупая боль билась в висках, спина взмокла от напряжения.

Благо Рихард всегда готовил пути к отступлению, у него всегда имелись запасной парашют и тайный подземный ход. На этот раз запасным парашютом были документы на имя некого Ивана Беляева, приглашения на ПМЖ в Австралию, тайный счет в одном из банков Сиднея. Об этом не могли знать ни те, на кого он работал, ни те, кто за ним строго смотрел. Это утешало.

«Передаю диск и завтра же улетаю. Они меня не уберут, не убедившись, что диск передан», — Рихард повернул ключ в замке зажигания и тронулся с места.

Москва стояла, машина Рихарда почти не двигалась, это волновало и раздражало, добавляя нервозности и обостряя чувство опасности.

Казалось, что за ним уже следили. Бывалый разведчик, он всегда чувствовал слежку. Вот и на этот раз неприятное ощущение в спине и затылке не оставляло его, словно чужой взгляд впивался в голову, пытаясь проникнуть в мозг. Рихарда передернуло, он внимательно всмотрелся в зеркало заднего вида. Ничего подозрительного не было, обычный поток обычных машин. Хвост он всегда определял безошибочно, на этот раз хвоста не было, но было ощущение. Рихард подумал, что это наваждение.

«Кажется, я теряю профессионализм, надо, и правда, отдохнуть, сделать перерыв, коли начало мерещиться».

Он еще раз внимательно осмотрел вид сзади, ловко перестроившись в соседний ряд.

«Может, и не передавать этот диск, взять билеты и прямо сейчас улететь», — думал Рихард, глядя в бесконечный поток красных огней.

Если бы он знал, что это и есть спасительная для него мысль, он, наверное, именно так и поступил бы. Но старый шпион привык доводить дело до конца, именно поэтому плелся в пробке к дому журналиста.

«Трафика нет, трафика нет», — повторял Рихард, барабаня пальцами по рулю.

Красные огни расплывались в глазах, наворачивались слезы от усталости и переутомления. Лобовое стекло покрылось жидкой грязью, дворники работали почти непрерывно. Москва стояла.

Лишь через два часа Рихард въехал в грязный переулок, где жил объект. Машину предусмотрительно оставил у соседнего дома. Дворы были темны и пусты. На счастье, не гуляли даже собачники. Дул промозглый ветер вперемежку с мелким колючим дождем.

Рихарда забил озноб. Он натянул капюшон почти на самые глаза, сунул руки в карманы и быстро пошел к дому журналиста. Со стороны, глядя на фигуру жалко съежившегося человека, можно было подумать, что спешит домой сильно припозднившийся на работе замерзший инженер или менеджер среднего звена, вынужденный ходить пешком и ездить на автобусе.

Панельная девятиэтажка, к удивлению Рихарда, встретила его свежеотремонтированным подъездом, еще пахнущим масляной краской, и абсолютно новыми почтовыми ящиками с блестящими хромированными замочками.

«Как хорошо, что ящики целые», — обрадовался разведчик.

Быстро опустив диск в нужную щель, Рихард бесшумно покинул подъезд.

Возле метро он позвонил из автомата и не своим голосом произнес одну-единственную фразу: «В почтовом ящике для вас конверт». Быстро положил трубку.

Уже на следующий день все было готово к отъезду. Билеты и документы на имя Ивана Белова, кредитные карты. Рихард собрал вещи — самый минимум.

Был поздний вечер, телевизор работал в половину громкости. Рихард еще раз осмотрел собранные вещи и документы.

«Завтра начнется новая жизнь», — он устало опустился в кресло и прикрыл глаза.

Он не слышал, как тихо щелкнул замок и входная дверь в его квартире бесшумно отворилась. Черная тонкая тень, как крадущаяся кошка, скользнула по стене.

В следующую минуту тень была уже в комнате. Два бесшумных выстрела в голову и контрольный в сердце. Бездыханное тело так и осталось в кресле, залив и обагрив все вокруг кровью. Тень исчезла так же быстро, как и появилась, словно ее и не было.

Утром в половине десятого шестидесятилетняя домработница Зинаида Ивановна тяжело поднималась по лестнице на пятый этаж. Сталинский дом, где обитал ее работодатель Рихард Геппеус, не имел лифта, это единственное, что не устраивало ее в работе у господина Геппеуса. В остальном она была довольна: платил всегда вовремя, не скупился, сам был аккуратен и пунктуален. Грязи никогда не оставлял, поэтому работы в квартире было немного. Конечно, хорошая домработница всегда найдет работу, именно к таким хорошим и относила себя Зинаида Ивановна. Она работала в разных домах и в разных семьях, но этот клиент был самым порядочным и чистоплотным.

Зинаида Ивановна остановилась на третьем этаже, чтобы перевести дыхание.

«Наверное, придется отказаться от работы, — подумала она, глядя на беленый потолок и держась за сердце. — Здоровье не то, а тут такой подъем. Как жалко, и ведь все хорошо, все устраивает, но эта парадная, как ложка дегтя. И почему так складывается, когда все устраивает? Обязательно появляются какие-нибудь препятствия. И кто это придумал дом без лифта?»

На площадке пятого этажа она долго не могла отдышаться, потом долго искала ключи в старой клеенчатой сумке.

«Надо с получки другую сумку купить, — ворчала Зинаида Ивановна, — эта такая неудобная, да и порвалась вся внутри. Как раз сегодня получка, Рихард Карлович, наверное, деньги оставил на тумбочке».

Она открыла дверь. На тумбочке в прихожей действительно лежал конверт, он всегда оставлял его в день зарплаты, на конверте было что-то написано, но Зинаида Ивановна не обратила внимание, да и без очков она все равно не прочитала бы. Привычным движением она сунула конверт в сумку, повесила пальто на плечики и принялась снимать сапоги.

— Рихард Карлович, я пришла, — на всякий случай позвала она хозяина. Она всегда так делала: вдруг хозяин еще не ушел на работу.

— Рихард Карлович, — повторила домработница, обувая ноги в свои тапочки, хранившиеся здесь же, в тумбочке.

«Значит, ушел», — подумала Зинаида Ивановна и по-деловому направилась в кухню.

Сколько пробыла на кухне, она не помнила. Уборку всегда начинала с кухни — самая тяжелая работа, которую она старалась выполнить со свежими силами. К удивлению домработницы, на кухне был некоторый беспорядок, словно хозяин куда-то очень спешил, что на него было не похоже.

«Интересно, в комнатах тоже беспорядок?» — подумала Зинаида Ивановна, направляясь в гостиную, чтобы оценить предстоящий фронт работ.

В начале одиннадцатого утра на пятом этаже элитного сталинского дома раздался душераздирающий женский крик.

Через час в квартире уже работали эксперты-криминалисты, представители прокуратуры. На так и неприбранной кухне хлопотала бригада «скорой помощи», делая успокоительный укол перепуганной домработнице.

Глаза Зинаиды Ивановны были красны от слез, она поминутно всхлипывала и сморкалась в кухонное полотенце.

Привалившись спиной к дверному косяку, стоял следователь по особо важным делам из районной прокуратуры и пытался допрашивать впавшую в истерику свидетельницу.

Обычные опера давно уехали, это был не их случай.

Во дворе среди многочисленных зевак топтались несколько журналистов и съемочная группа одного из новостных каналов. Телевизионщики, нервно покуривая, ждали выхода кого-нибудь из официальных представителей правоохранительных органов, чтобы хоть что-то узнать. Официальных заявлений по поводу громкого заказного убийства литовского дипломата пока не было.

Отец Андрей включил телевизор. Смотрел он в основном новости и иногда старые классические советские фильмы, напоминавшие ему детство, маму и даже бабушку.

Телевизор стоял у них на кухне. Так потребовала Вероника, не желавшая видеть его в доме. На тему телевизора у отца Андрея с женой часто шли, как он сам выражался, бурные теледебаты.

Вероника требовала телевизор убрать совсем, а отец Андрей считал, что в его наличии нет особого вреда, о котором постоянно толковала ему жена.

Шли криминальные новости. Отец Андрей хотел было переключить их, как вдруг его что-то зацепило.

— Сегодня ночью в Москве был убит литовский дипломат, — промелькнули фотографии дипломата, что-то сказали о его деятельности.

Отец Андрей бросился в комнату матери. Среди старых бумаг, множества поздравительных открыток с Новым годом, Восьмым марта лежали две пожелтевшие фотографии: счастливая Люба стоит под руку с неизвестным мужчиной. Мужчина красив и статен, светлое лицо, широкий лоб и еще что-то неуловимо знакомое в образе, что промелькнуло ныне в новостях. На обороте аккуратная надпись, сделанная рукой матери: «Кисловодск, я и Р.».

Отец Андрей нашел эти фотографии совсем недавно, перебирая старые вещи матери. Он много лет не прикасался ни к чему в ее комнате.

Маленькая мамина комната постепенно превращалась в затхлый чулан, пахнущий застоялым воздухом, пылью и старыми вещами. Лишь иногда отец Андрей заходил туда стереть пыль с мебели и собрать паутину из углов. Он боялся трогать ее вещи, как люди боятся рыться в чужих вещах, читать чужие письма — ему казалось, что вещи должны хранить память от прикосновения ее рук. Хотя в глубине души считал, что такая память о покойной матери где-то сродни фетишизму. И вот однажды он решился.

Как-то душной летней ночыо, когда в доме уже все спали, отец Андрей, мучимый бессонницей, вошел в комнату матери, открыв ее своим ключом. В комнату никто из домашних никогда не входил — ни жена, ни дети. В ту ночь он очень долго разбирал разные бумаги, старые фотоальбомы, которые тоже хранились там, письма. Он хотел знать, чем жила его мать, что думала, во что верила. Еще он хотел знать, кто же его отец, кого любила мать и кто дал ему жизнь. Этот простой и достаточно естественный вопрос мучил его уже несколько лет. Он часто задумывался, жив ли его отец и кто он, удивлялся, что его жену Веронику это совершенно не интересовало, а ведь они находились в схожих ситуациях, она тоже никогда не знала отца.

Отец Андрей держал в руке пожелтевшую фотокарточку, рука его мелко дрожала: «Литовский дипломат Рихард Геппеус, значит, это он. Убитый при невыясненных обстоятельствах сегодня в Москве».

Первое желание было срочно поехать в Москву и все разузнать о нем.

Отец Андрей посидел еще некоторое время в тишине, собираясь с мыслями и пытаясь понять, что же все-таки произошло в его жизни.

«Пусть это останется маминой тайной, — подумал он, вкладывая фотографию в стопку открыток, — ведь мама даже на смертном одре не поведала, кто мой отец. Значит, не сочла это нужным, значит, вообще не считала этого человека отцом своего ребенка».

— Пусть останется тайной, — повторил вслух отец Андрей, поднялся и запер комнату на ключ.

Вскоре после ухода Насиры в домике у Алены появилась новая соседка.

Поздно вечером, когда Алена уже собиралась спать, дверь отворилась, и в комнату вошла девушка с перепуганным лицом и каким-то забитым взглядом. Она робко присела на краешек Насириной кровати и стала озираться по сторонам.

— Как тебя зовут? — спросила Алена.

Девушка молчала.

— Ты не хочешь отвечать? — как можно мягче спросила Алена.

— Зарема, — после некоторой паузы произнесла девушка.

Она была недурна собой: несколько полноватая, черные, как маслины, глаза, круглое лицо, пухлые чувственные губы. Весь ее облик носил отпечаток глубокого, недавно пережитого страдания. А ее забитость и явный страх говорили о том, что пожаловала она сюда явно не по своей воле.

— Как ты попала сюда? — спросила Алена.

Девушка вместо ответа разрыдалась, она плакала долго, пока Алена не подошла к ней и не погладила по голове. Зарема явно не ожидала ничего подобного.

— Хочешь пить, тебе налить воды?

Зарема утвердительно кивнула головой. Залпом выпила стакан воды.

— Ты такая же добрая, как моя младшая сестренка Айша, жаль, что я ее больше никогда не увижу, — и девушка вновь залилась слезами.

— Расскажи, что с тобой произошло. Тебя разлучили с сестрой? — настаивала Алена, хотя эго было против лагерных правил.

Рассказывать о своей прошлой жизни и о причинах, приведших сюда, было строго запрещено.

Зарема происходила из очень религиозной радикальной семьи. У ее родителей было еще три сына и четыре дочери. Все братья Заремы были боевиками у известного полевого командира Вахи Закаева. Сестры и мать трудились с рассвета и до ночи с перерывами на еду и молитву, хозяйство вели практически натуральное, с него же и кормились. Множество овец, коровы, куры, утки, козы, сад и огород. Целыми днями девочки занимались хозяйством: трепали овечью шерсть (она вся шла на продажу), ходили за скотом, кормили, убирали, доили, пололи огород, делали овечий сыр и айран на продажу.

Отец торговал на рынке и больше ничем не занимался. Кроме того, он был связным у боевиков, но это женской половине знать не полагалось. Братья наведывались очень редко и всегда тайно. Девочки не имели права выходить за двор, вся их жизнь протекала в доме и на скотном дворе. Если девочки и ходили куда-то по поручению матери или отца, то всегда парами, низко опустив головы и уткнув глаза в землю. Смотреть по сторонам или прямо перед собой разрешается только замужним женщинам, и девочки это прекрасно усвоили с раннего детства.

Семья никогда и никуда не выезжала. Зарема с трудом представляла, что находится за ее родным селом. В районном центре была один раз, когда отец возил ее к врачу: у нее был острый отит, который не поддавался никакому домашнему лечению. В школе давно не учились. Сама Зарема закончила четыре класса начальной школы. Дальнейшее образование для девочек родители считали излишним. Женщина должна заниматься домашней работой и рожать мужу сыновей, все остальное не нужно. Красивых нарядов и развлечений у сестер никогда не было. Скромные длинные платья с рукавами, глухим воротом и платок, вот и вся одежда.

Их отец был крайне жестоким человеком: за малейшую провинность или оплошность полагалась порка — либо он просто бил своей палкой по спине или куда придется, либо сажал на ночь в чулан, где водились крысы и было темно и страшно. Матери тоже частенько доставалось от него, после побоев она тихо плакала на кухне, стараясь не показывать дочерям своих слез. Муж обязан учить жену, и она это прекрасно понимала. Никакой ласки или добрых слов в семье никогда не было, только работа и покорность.

Сестры все до одной, кроме самой младшей — шестилетней Айши, которая еще играла в куклы, мечтали выйти замуж. Они не любили друг друга, старались следить друг за другом, чтобы в случае какой-либо оплошности немедленно доложить родителям.

Единственным светлым пятном в жизни Заремы была младшая сестра Айша. Айша любила Зарему, а Зарема — Айшу. Девочки были очень привязаны друг к другу и даже получали за это выговоры от матери, когда Зарема излишне, на ее взгляд, много времени уделяла младшей сестре вместо того, чтобы заниматься домашней работой. Так они и жили, пока с Заремой не случилась беда.

Несколько месяцев назад старшую сестру Хаву выдали замуж за парня из соседнего села. Ее вначале похитили, — так часто делается в горных селах, такова традиция, затем прислали сватов и сыграли свадьбу, как положено. Правда, буквально через неделю Хава прибежала к матери жаловаться на семью мужа и на него самого. Свекровь ее невзлюбила и нагружала самой тяжкой и черной работой, как последнюю поденщицу. Муж стал поколачивать, причем с каждым разом все сильнее. Хава запиралась с матерью на кухне, и они о чем-то долго шептались, а зачастую и плакали. Хава никогда не оставалась в родном доме на ночь: так можно было опозорить себя и родителей — а уходила так, чтобы успеть в дом мужа до захода солнца.

В тот день, когда случилась трагедия, мать послала Зарему в лавку за мукой, все сестры были заняты, готовилось угощение — ожидались гости, какие-то родственники отца. Зарема впервые пошла одна. Лавка была недалеко, всего в двух кварталах. Зарема шла и упорно смотрела себе под ноги, чтобы никто из соседей не увидел, что она смотрит по сторонам, и не сказал родителям, какая у них беспутная дочь. Она даже размышляла о том, как выглядит со стороны и что могут подумать окружающие, почему она идет одна.

Был знойный пыльный полдень, и на улицах, кроме пасущихся почти у самого асфальта гусей и осликов, никого не было. Село словно вымерло. В какой-то момент Зарема услышала, что за ее спиной медленно едет машина. Зарема ускорила шаг, но оглянуться не посмела, это было бы неприлично с ее стороны. Когда машина поравнялась с ней и двое мужчин забросили ее в салон, она подумала, что ее похищают, чтобы выдать замуж. Так было с сестрой, и она нисколько не испугалась и не сопротивлялась. Более того, она с интересом пыталась разглядеть неизвестных мужчин, думая, что один из них наверняка окажется ее мужем.

Ехали недолго. Машина остановилась в лесу, затем начался кошмар — она кричала от боли, плакала и молила о пощаде. Все трое, по очереди, долго насиловали ее на заднем сиденье. Под конец она замолчала и мечтала только о том, чтобы после всего ее убили, но они ее не убили, а, когда стемнело, выбросили на окраине села. Зарема как-то доползла до своего двора и, забравшись на крыльцо, стала стучать в дверь.

Открыл отец, за его спиной маячила перепуганная мать. Глядя на ее разорванную и грязную одежду, отец мгновенно все понял. Он не пустил ее в дом, а заорал не своим голосом и пнул в живот, как собаку, так, что Зарема кубарем скатилась с высокого каменного крыльца и больно ударилась затылком. Дверь захлопнулась, и больше никто из дома не выходил. Зарема лежала у крыльца, прося Аллаха послать ей смерть и проклиная себя за то, что принесла такой позор и такое горе в дом. Совсем стемнело, жалобно запели сверчки, когда Зарема кое-как поднялась и на четвереньках поползла в овечий сарай, там она забилась в самый дальний и темный угол, ожидая к утру своей участи.

Утром явился отец и избил ее своей палкой в качестве воспитательной меры. Зареме было все равно, ей хотелось умереть, и она жалела, что отец не забил ее до смерти. Потом он спросил, кто это был. Зарема ответила, что не знает их и впервые видела.

— Это были русские? — спросил отец.

— Нет, это были не русские, я не знаю, кто они, не из нашего села, — ответила сквозь рыдания девушка.

— Если кто-то придет и будет спрашивать, кто это был, ты ответишь, что это были русские, русские военные.

— Но это не были русские, — стала сопротивляться Зарема.

— Если ты скажешь, что это были свои, а не русские военные, я тебя убью, — произнес разгневанный отец.

— Убей меня сразу, мне больше незачем жить! — прокричала Зарема в спину уходившему отцу.

Никто не приходил спрашивать ее о происшедшем, отец, видимо, опасался, что придут из милиции, когда спрашивал дочь о том, кто это был. Зарема осталась в сарае одна, ни мать, ни сестры не появлялись, лишь к вечеру в овчарню пробралась младшая Айша и принесла лепешки и молоко. Айша сказала, что пришла тайно, отец строго-настрого, под страхом порки запретил всем общаться с нечистой сестрой. Зарема попросила Айшу принести ей кувшин с водой, она испытывала омерзение от невозможности обмыться после того, что с ней произошло.

Потекли дни, ни отец, ни тем более мать больше не появлялись, про нее словно забыли, от нее все отгородились, как от чумной больной. И мать, которая первая должна была разделить горе своей дочери, ни разу не заглянула к ней, не принесла одежду, не дала воды. Получается, что ее оставили здесь подыхать с голоду. Если бы не забота младшей сестренки, она умирала бы здесь от жажды и истощения. Выйти на свет Зарема никогда не осмелилась бы, — лучше смерть, и она знала, что приговорена к ней.

Айша каждый день тайно приходила и приносила еду. Однажды сестра сообщила Зареме, что приехали братья и заперлись с отцом на семейный совет. Маленькая и юркая девочка подслушала часть разговора, из которого стало понятно, что такой позор с семьи можно смыть только кровью. Это было подтверждением смертного приговора.

Каждый день Зарема ждала, что за ней придут, но никто не приходил. На рассвете распахивалась дверь, выгонялись овцы, но никто не звал ее. На закате овцы загонялись обратно, и Зарема засыпала тревожным сном под их громкое блеяние. Приходили сестры, молча чистили сарай, на Зарему не обращали никакого внимания, будто ее вовсе не было, в такие минуты она пряталась за старую телегу, чтобы не попадаться им на глаза и не смущать своим присутствием.

Прошло около месяца. Зарема чувствовала себя как-то странно: ее тошнило, кружилась голова, и вставать с подстилки не хотелось. Она лежала целыми днями, уткнувшись лицом в солому, ее тошнило от запаха овец, который она раньше не замечала. Зарема догадывалась, что беременна, правда, она почти ничего не знала ни о мужской, ни о женской физиологии, но знала одно: женщина, побывав с мужчиной, может забеременеть. Она даже думала, что женщина обязательно должна забеременеть, поэтому свое новое состояние не стала списывать на ужасающие, скотские условия, в которых находилась. Она уже обо всем догадалась. Того, кто находился в ней, она ненавидела так же, как и себя, — ему не суждено родиться, это она знала точно.

В своей беде девушка, выросшая по законам ислама, винила только себя. Мужчина никогда не виноват, виновата только женщина, так ее воспитывали. И если с ней случился такой позор, значит, она допустила это, вела себя ненадлежащим образом. Но другая половина, где-то в душе, отчаянно сопротивлялась подобным мыслям.

В чем она виновата? Она даже платья никогда не носила выше щиколоток, никогда ни на кого не заглядывалась и ни с одним парнем ни разу не поговорила. Она почти никогда не видела неба, потому что должна была смотреть под ноги, ждала, что ее выдадут замуж, и больше ни о чем не мечтала.

И в тот злополучный день она шла по улице одна только потому, что с ней некого было послать. Тем не менее мужчина имеет право желать женщину, если эта женщина не замужем и не принадлежит другому мужчине, а следовательно, те трое были полностью правы и их нельзя винить, они захотели воспользоваться ее телом и воспользовались им. А что будет с ней дальше, они не обязаны знать. Дальше только ее проблемы, и больше ничьи. Это даже не проблемы ее семьи, так как ее семья от нее отреклась.

Однажды в овчарню вошел отец, за его спиной стояла все с тем же перепуганным лицом мать. Отец сказал, чтобы она собиралась, мать ей поможет. Ее вывели на улицу, от свежего воздуха у девушки закружилась голова, и она упала в обморок. Очнулась в летней кухне, где на плите грелись ведра с водой для мытья. Ее решили помыть впервые за целый месяц! В доме была ванна, но в дом Зареме нельзя: своей нечистотой она осквернила бы жилище. И мыть ее будут не из сострадания, а потому, что отправляют туда, откуда она уже не вернется.

Мать не сказала ни слова, ее губы были плотно сжаты, а все лицо выражало отвращение от нечистоты дочери. Она была ужасно грязная, от нее очень дурно пахло, волосы сбились в сплошной грязный колтун, который мать отрезала ножницами, больно дергая за концы. Зареме было все равно, она была покойницей.

— Ты беременна, — наконец произнесла мать, голос ее был сухой и шелестел, как прошлогодняя листва, — я вижу это по твоим грудям.

Зарема молчала.

— Ты опозорила всю нашу семью, твоих сестер мы не сможем выдать замуж, а у Хавы начались проблемы в семье, — заметно было, как мать постарела и осунулась за этот месяц.

По лбу пролегли глубокие морщины, на переносице образовалась складка, которой раньше не было, из-под черного платка выбивались седые пряди. Зареме стало жалко ее.

Когда девушка была вымыта и переодета, в кухню вошел отец, мать с поспешностью удалилась.

— Зарема, ты знаешь, какой позор ты принесла нам всем, единственный выход — смыть его собственной кровью, другого пути у тебя нет, — сказал отец.

Он сел на крашеный облезлый табурет, опершись руками о свою палку.

— Сейчас за тобой приедут люди, они все объяснят, ты должна будешь покинуть этот дом.

Через некоторое время в кухню вошла грузная, тяжело дышавшая женщина лет пятидесяти. Отец удалился, оставив их наедине. Женщина шаркала отечными ногами и поминутно задыхалась, тем не менее глаза ее выражали неподдельный, живой интерес к Зареме. Этот взгляд был адресован Зареме — человеку, а не Зареме — животному, что тут же расположило девушку к этой толстой женщине. Она говорила ласково и гладила Зарему по голове, но говорила она то же, что и ее родители. Нет, она не упрекала Зарему, не обвиняла ее, напротив, она убеждала, что воля Аллаха на то, что с ней произошло. Что она избрана для особой миссии, которая достается не каждой.

— Аллах дает тебе уникальную возможность смыть свой позор, более того, став шахидкой, ты сразу попадешь в рай и прославишь не только себя, но и всю свою семью. Они снова обретут почет и уважение.

Зареме было все равно. Зачем ее уговаривать и убеждать, если у нее нет другого выбора? Да, она верила в рай, но не понимала, зачем для этого убивать других людей, пусть даже и неверных. По природе своей она была очень доброй и милостивой, ей всегда было жалко любую домашнюю скотину, которую вели на убой, будь это курица или баран. Она вспомнила, как плакала всякий раз, когда мать хладнокровно отрубала курице голову, затем бросала ее в ведро, и курица еще какое-то время судорожно дергала ногами. По их убивают ради пропитания, и это как-то успокаивало. Теперь она уподобилась домашней скотине, даже хуже — она стала изгоем, которого надо предать смерти ради чести семьи.

Жизнь женщины не ценнее жизни барана — вот что поняла Зарема за этот страшный месяц.

Потекли однообразные лагерные дни, занятия продолжались. Зарема занималась плохо, подрывные науки ей были глубоко неинтересны. К тому же ее мучил сильнейший токсикоз, она почти ничего не ела, постоянно хотела спать. Потом она впала в совершеннейшую депрессию.

Султан, видя ее состояние, принял решение ее «подлечить», «назначив» ей какую-то фирменную психотропную смесь, от которой человек становился похожим на зомби — безразличным и управляемым. Глаза Заремы заблестели, зрачки сузились, а выражение лица приобрело вполне слабоумный оттенок. Усваивать материал от этого «лекарства» Зарема лучше не стала, напротив, сидела на занятиях с глупой неподвижной улыбкой, глядя в одну точку. Впрочем, успехов от нее и не требовали.

Зарема очень быстро исчезла из лагеря. Султан не питал никаких иллюзий по поводу ее миссии. Она была всего лишь отвлекающим объектом маневра перед ответственной операцией, на который должен был пойти дешевый материал, коим и являлась Зарема. Более того, дело было сугубо семейным, о котором его попросил сам Ваха Закаев. Султан не мог отказать своему старому приятелю Вахе, поэтому и взял Зарему в лагерь, по-быстрому придумав ей дело.

Октябрьским вечером в час пик в городе Невинномысске на автобусной остановке раздался взрыв. Как потом сообщали в новостях СМИ, «по счастливой случайности никто не пострадал, шахидка-смертница взорвала себя за минуту до прибытия на остановку переполненного автобуса. Как показала посмертная экспертиза, девушка была на третьем месяце беременности».

Теракт, исполнителем которого должна стать Алена, был назначен на тридцать первое декабря. Султан специально выбрал именно этот день.

— Хочу устроить русским праздничный новогодний фейерверк, очень знаменательно, неправда ли, — говаривал он, сидя за столом со своими сподвижниками.

Тридцать первое декабря — день еще рабочий, но настроение у людей самое что ни на есть праздничное. Народ едет на работу уже не столько потрудиться, сколько отметить Новый год в кругу коллег, предвкушая корпоративные вечеринки, а вечером — продолжение любимого праздника в кругу семьи и друзей. И если в такой момент в переполненном вагоне метро совершить взрыв, то резонанс от происшедшего будет небывалый, гораздо сильнее того, что был после февральского взрыва на перегоне между «Автозаводской» и «Павелецкой».

Однажды вечером за ужином Алена почувствовала дурноту, ее вдруг ни с того ни с сего чуть не вырвало от запаха тушеной баранины. Алена поспешно ушла с ужина, сославшись на внезапный приступ мигрени.

Она легла и замерла, прислушиваясь к новым внутренним ощущениям, на утро вновь почувствовала дурноту и приступ какого-то неестественно сильного голода.

«Может, это гастрит?» — подумала Алена, но, вспомнив землистое и осунувшееся лицо Заремы, решила, что скорее причина недомогания у них одинаковая.

Алена так увлеклась новой лагерной жизнью, затем постоянными переживаниями после случая с Насирой, что совершенно забыла о месячных и о цикле.

«Когда они были последний раз? — тщетно силилась вспомнить Алена, ей казалось, что за время, проведенное в лагере, их вовсе не было. — А, может, были? И, если это действительно беременность, тогда какой срок? По крайней мере, это произошло до случая с Насирой».

Вопросы сыпались один за другим, ответов она не находила. Скоро ее тошнило почти постоянно, особенно по утрам. Алена заметила, что не может чистить зубы, так как малейшее неосторожное прикосновение зубной щетки к языку вызывает рвотный рефлекс, который очень сложно остановить.

Постепенно с Алены начала спадать некая пелена, словно затуманившая ее разум. Если бы об этом узнал Султан, наверное, он принял бы срочные меры по возвращению Алены в прежнее состояние или накачал и ее своим фирменным препаратом. К счастью, он узнал об этом слишком поздно.

Но теперь Алена быстро приходила в себя. Она уже не желала делать то, к чему ее так упорно и тщательно готовили. Она все яснее начала осознавать всю пагубность своего положения и весь ужас, в который ее втянул любимый человек. До нее наконец дошло, что она приговорена им к смерти, что он желает уничтожить ее собственными руками, сделав из нее живую бомбу и направив в толпу ни в чем не повинных людей. Ее любовь к этому человеку потерпела катастрофу, и эта катастрофа была гораздо страшнее и трагичнее ее первой беды.

Если бы она не забеременела, наверное, не смогла бы всего этого осознать. Но, как известно, беременность способна изменить женщину полностью, что и стало для Алены спасительным — и не только для нее, но и для тех людей, которые могли погибнуть вместе с ней. Султан не знал, что она изменилась, что она просто пришла в себя, как после долгого бредового сна.

И она сказала ему об этом. Сказала тогда, когда должна была выезжать из лагеря в Москву для выполнения страшной кровавой миссии. Сколько он ее бил, она не помнила. Она думала, что он убьет ее, но этого не произошло.

Вместо Алены поехала другая — сорокалетняя Амина Махмудова, вдова боевика. Она попалась на глаза милицейскому патрулю еще на входе в метро. Запаниковала и не смогла привести в действие взрывное устройство. Дистанционная страховочная связь в тот момент не сработала. Операция «С Новым годом!», как назвал ее Султан, потерпела крах. О провале немедленно узнали в высоких лондонских кругах, Султану грозили крупные неприятности, в том числе серьезные финансовые потери — он обязан был выплатить неустойки. Бизнес есть бизнес, он не терпит столь грубых промахов. Амина Махмудова, взятая с поличным в метро, на допросах очень быстро заговорила, ее желание мстить русским за убитого мужа мгновенно куда-то испарилось, а это сулило еще более глубокий провал для террористической организации.

В доме-крепости шли однообразные, скучные дни. Дом, как поняла Алена, находился не в поселке, а где-то в лесу — из-за забора доносились только лесные звуки — ни крика петухов, ни лая собак, которые свидетельствовали бы о присутствии поблизости людей.

Лейла добросовестно и ответственно выполняла все свои обязанности. Она приносила еду, убирала комнату и выводила Алену на прогулку, все делалось по-прежнему молча. Это было похоже на тюрьму повышенной комфортности. Обильная вкусная еда, чистая постель, прогулки и отсутствие какой бы то ни было свободы. Все под контролем, никакого общения.

Алена держалась из последних сил, чтобы не сойти с ума. На тумбочке лежали книги, принесенные Лейлой, — Коран, Сира и еще что-то, Алена даже не смотрела. Она больше не могла читать исламскую литературу. Она пыталась молиться, силясь вспомнить православные молитвы, которые в свое время знала в большом количестве, но память была словно стерта чьей-то невидимой рукой. Тогда она стала просить Бога спасти ее от убийц ради ее нерожденного ребенка.

Мадину с мальчиком-инвалидом Алена видела редко, видимо, у них не совпадали часы прогулок. Алена уже знала, что Мадина с ребенком занимают почти всю правую половину дома и имеют свой обслуживающий персонал, — она иногда видела двух женщин, выносящих ведра или выбивающих половики. Раз в неделю на территорию заезжал небольшой грузовичок, привозивший продукты и еще что-то. Охранники на воротах дежурили сутки через трое сразу по два человека. Один через каждые десять минут обходил территорию, другой неотрывно следил за воротами и мониторами с камер слежения.

Окно комнатки, которую занимала Алена, выходило в сад, туда, где кроме деревьев нельзя было ничего разглядеть. На прогулках Алена старалась максимально запомнить малейшие мелочи и распорядок жизни этого каземата. Она почти не надеялась на побег. С такой охраной это было невозможно, но она надеялась на чудо, на то, что Бог помилует ее, только это спасало ее от отчаяния и сумасшествия.

Единственная небольшая надежда была на добрую Лидию Александровну, врача-гинеколога. Алена была уверена, что рано или поздно ее опять повезут к гинекологу, у нее уже заметно округлился живот, она начала чувствовать первые робкие шевеления ребенка. Руслану в сложившейся ситуации понадобится узнать пол ребенка, следовательно, ее еще раз вывезут в город. Это вселяло надежду и в то же время страшило. Она боялась, что, если ребенок окажется девочкой, Руслан может принять решение не сохранять беременность, и сразу лишит Алену жизни. Тогда конец — ни она, ни Лидия Александровна ничего не успеют сделать. Если окажется мальчик, у Алены еще останется время, и, быть может, это время сработает на нее.

«Надо постараться как-то предупредить Лидию Александровну, дать ей знак, что я в плену и что мне грозит опасность, — думала Алена, гуляя по аллеям сада. — А если врачиха с ними заодно?»

То, что гинеколог может оказаться их человеком, Алене пришло в голову в последнюю очередь.

«Допустим, — рассуждала Алена, — мне удастся дать ей знак или, еще лучше, передать записку. Тогда она немедленно сообщит о попытке Султану. Если будет мальчик, он ее меня все равно не убьет, но ужесточит режим и наблюдение, и тогда шансов почти не останется. Но все равно попробовать надо, вдруг она не с ними».

От этих мыслей у Алены мурашки побежали по коже, она ускорила шаг. Всюду буйствовала весна, пели птицы, распускались цветы, но Алена этого не замечала, все не радовало ее. Она смотрела на птиц только потому, что они были свободны и спокойно перелетали через ограду, куда ей доступа не было, и Алена им завидовала. 'Гам, за забором, текла размеренная и спокойная жизнь, шелестел лес, вдали была слышна река.

Она думала о том, как написать записку для врача, хотя это было почти нереально. Все кругом просматривается, у нее нет ни бумаги, ни карандаша. Даже туалетная бумага отсутствовала ввиду имевшегося в наличии биде. Видимо, туалетную бумагу поэтому и не приносили, в целях безопасности.

Алена решила пойти на хитрость.

— Лейла, ты знаешь, что я по профессии художник-модельер?

Лейла молча слушала. Алена продолжила.

— Нельзя ли мне принести несколько листов бумаги и карандаш, я хочу порисовать или придумать несколько моделей исламской одежды для наших женщин.

— Я спрошу, — произнесла немногословная прислуга и удалилась.

— Рисовать не разрешили, — доложила Лейла тем же вечером.

Через некоторое время Алена попросила у Лейлы туалетную бумагу, ссылаясь на то, что не может пользоваться исключительно одним биде. Лейла опять обещала узнать.

— Бумагу не разрешили, — произнесла она, принеся ужин.

«Сволочи, — подумала Алена, — все чуют». И на бумажную тему решила больше не заикаться.

Была надежда еще и на мусор. Охранники курили на территории, а следовательно, кто-нибудь из них мог обронить пустую пачку из-под сигарет. Алена во время прогулок стала внимательно смотреть под ноги, но ни окурков, ни, тем более, пачек от сигарет нигде не валялось. Сад был стерильно чист.

«Еще мусор, — думала Алена, — его выносят на задний двор в больших черных мешках, а потом увозят на все том же грузовичке».

Но как она подойдет к мусору, как развяжет мешок и начнет рыться в отходах? Это тоже нереально. Были и более утопические мысли, например, как в фильме: ей удастся забраться в кузов грузовика, затем ее закидают мешками с мусором и вывезут на свалку.

«Для этого мне самой нужно превратиться в мешок, — в отчаянии думала Алена, — да и к грузовику охрана не подпустит на пушечный выстрел».

Любую погрузку и разгрузку на территории двора внимательно наблюдал один из охранников.

Идея подкинуть доктору записку становилась все более нереальной. Дать знак ей она тоже не сможет, ведь Руслан не отойдет от нее ни на шаг и с врачом она с глазу на глаз ни на минуту не останется.

Алена знала, что комната и даже санузел просматриваются камерами наблюдения. Что можно придумать в комнате, которая как на ладони. К врачу ее повезут без предупреждения, и это может случиться в любой момент. Ночью под одеялом она оторвала кусочек простыни, совсем маленький, надеясь, что Лейла не заметит, когда будет менять белье. Простыня была почти новая, поэтому пришлось изрядно поработать зубами. Она спрятала его под матрац.

Наконец настал день посещения врача. Однажды утром вместо Лейлы явился сам Руслан.

— Собирайся, после завтрака поедем к доктору, — это было сказано таким будничным голосом, словно она не пленница и смертница, а просто жена, которую любящий муж хочет отвезти на прием к врачу.

Пришла Лейла, принесла завтрак: гренки с сыром, салат, яичница с помидорами, кофе, сливки в изящном фарфоровом сливочнике, свежевыжатый апельсиновый сок.

Алена принялась за завтрак, сев вплотную к кровати, где под матрацем лежал заветный кусочек простыни, незаметно вытащила его пальцами и положила под накрахмаленную льняную салфетку, которую всегда приносили вместе с едой. Она макала ложку в кофе, приподнимала салфетку и на кусочке простыни старательно выводила корявые и расплывавшиеся буквы — SOS, с аппетитом уплетая при этом яичницу и гренки. Затем она пролила кофе на стол и, делая вид, что вытирает кофейную лужу, быстро засунула тряпочку с надписью йод халат.

Пришла Лейла, убрала все со стола, ни слова ни сказав про полностью испорченную кофе салфетку, принесла одежду. Алена нарочито долго одевалась, наконец ей удалось пристроить тряпочку под резинку трусов.

Ехали, как и в прошлый раз, в том же составе, молчали.

«Столько манипуляций проделала с этой псевдо запиской. Будет ли толк? Да и поймет ли врач, что я хотела сказать? А если и поймет, что я прошу помощи, что сможет сделать? Правда, она знает, где меня держат — первый раз ее привозили в дом, вряд ли ее везли с завязанными глазами. Значит, если она поймет, то хотя бы укажет место, откуда просят помощи. Но и это может не помочь: местная милиция наверняка ни за что не станет трогать Султана. А идти в ФСБ доктор явно не догадается, да и там могут не понять и отправить ее куда подальше, а она, решив, что сделала все возможное, больше ничего предпринимать не станет. Кто я для нее? Если она вообще не с ними заодно. Может, они ей деньги платят, а она на них работает? А если не с ними и поймет, что мне нужна помощь, то, вполне возможно, не захочет связываться с бандитами, побоится — у нее наверняка семья, дети, подумает, что не стоит рисковать», — думала Алена, сидя на заднем сиденье рядом с Русланом.

Когда Алена пристраивалась на кушетке в кабинете УЗИ, ей удалось незаметно бросить свою записку в щель между стеной и краем кушетки.

Лидия Александровна была все так же добра и приветлива. Руслан стоял рядом и напряженно следил за каждым движением доктора.

— Головное предлежание, сердцебиение в норме, ритмичное, органы в норме, — спокойно произносила Лидия Александровна привычные для нее слова.

— Пол ребенка уже можно определить? — спросил Руслан.

Лидия Александровна еще поводила датчиком по животу Алены, внимательно глядя на монитор. Алена вся напряглась и сжалась. Вдруг окажется девочка? Доктор не знает, что этого не следует говорить, что ей, Алене, грозит смертельная опасность — ей и ее ребенку.

— У вас мальчик, — так же спокойно произнесла Лидия Александровна.

Алена возликовала: у нее есть шанс, по крайней мере, есть время. Она была права, для Султана действительно очень важен пол ребенка.

— Это точно? — переспросил Руслан.

— Сто процентов.

— То есть вы гарантируете?

— Если вы сомневаетесь в моем профессионализме, — поддела его Лидия Александровна, которой явно не нравился муж ее пациентки, — можете обратиться к другому специалисту, но смею вас заверить, что он скажет вам то же самое.

В конце рабочего дня санитарка женской консультации убирала в кабинетах. Она вымела из-под кушетки лоскуток ткани с кофейными пятнами SOS, не обратив на него ни малейшего внимания. Доктора уже все разошлись, и санитарка торопилась поскорее закончить работу и уйти домой, где ее ждали некормленые дети, стирка и уборка.

Наивно было полагать, что кто-то обратит внимание на обрывок грязного лоскута, валяющийся иод кушеткой в кабинете женской консультации. Алена это прекрасно понимала, но придумать еще что-либо была не в состоянии. Все остальные варианты были либо совершенно бредовыми, либо физически невыполнимыми.

Алена была на грани отчаяния и надеялась лишь на чудо, которое может произойти за это время. Но времени становилось все меньше. Весна незаметно перешла в лето. Стояли теплые солнечные дни. Алена с ужасом думала, что до родов остается меньше двух месяцев и ничего не меняется. Только живот растет, и ребенок все более и более активно двигается и толкается. Она никогда не могла предположить, что ожидание ребенка для нее превратится в кошмар, в ожидание смерти. Ведь за его рождением последует ее неминуемая смерть, а матерью ему станет эта противная и злая Лейла.

Это случилось поздно ночью. Алена спала, когда в комнату вошла Лейла и бесцеремонно зажгла свет. Вспышка света ослепила Алену, она в испуге села в кровати, прикрывая рукой глаза.

— Что случилось? — спросила она, не в силах открыть глаза.

— Одевайся, быстро, тебя увозят, — ответила Лейла, бросив на кровать одежду.

Алена вскочила, ее охватили паника и страх. Куда ее собрались везти, может, ее решили убить?

— Я не поеду, — вдруг произнесла Алена, но мгновенно поняла, что сморозила глупость.

Что бы ни ждало ее впереди, это все же шанс спастись. Из каземата у нее не было никакого выхода. К тому же, если они решили ее увезти, они все равно ее увезут, что бы она ни говорила и как бы она ни сопротивлялась.

Алена начала медленно одеваться.

— Быстрее шевелись, — поторапливала Лейла, — вот здесь, в рюкзаке, твои вещи, — и она указала на синий рюкзак, стоявший у ее ног.

«Если увозят с вещами, то убивать сразу не будут», — подумала Алена.

Впереди ее ждала полная неизвестность. Куда ее везут? От страха дрожали колени. Вышли во двор, заполненный ночными ароматами, у ворот ожидал знакомый «УАЗик». Алену затолкали на заднее сиденье, завязав платком глаза.

— Лэжы и нэ вставай, — услышала она знакомый голос Казбека.

Алена повиновалась. Хлопнула дверца, «УАЗик» тронулся и помчался по дороге. Ехали долго, около двух часов, дорога была хорошая. Затем машину начало трясти и подбрасывать, судя по толчкам, они выехали на грунтовую дорогу. Чувствовались множественные повороты, подъемы и спуски, значит, ее везли далеко в горы.

«Но зачем, зачем меня везут в горы? — задавалась Алена мысленным вопросом, на который не знала ответа, — может, прячут от кого-то».

Счастливая догадка осенила ее: Султана ищут.

Алена не знала, что теракт, который она должна была выполнить, сорван полностью и ее дублер Амина Мухамадова взята с поличным. Более того, Султан еще с осени попал в разработку ФСБ — после того как журналистка Наталья Якунина передала им диск с компроматом на террориста.

Лагерь смертников был обнаружен в январе, сразу после того, как задержанная Амина Мухамадова дала первые показания. Но в лагерь, располагавшийся в бывшем монашеском скиту, в одном из самых труднодоступных мест, военные прибыли поздно. Ни боевиков, ни инструкторов, ни тем более самого Султана там не оказалось, зато нашли полтора десятка женских трупов. По предварительным данным, все женщины скончались в результате самоотравления. Сами они выпили яд или их заставили — этого никто не знал. Кстати, ФСБ тогда очень постаралась, чтобы данная информация никаким образом не просочилась в СМИ.

В горах было холодно и снежно, тем не менее удалось установить, что женщины погибли не более недели назад, значит, омоновцы опоздали всего на неделю. Но кто постарался предупредить боевиков и кто сделал так, чтобы федералы опоздали?

За лагерем, на месте бывшего монашеского огорода, была найдена плохо замаскированная могила, из которой эксгумировали труп мужчины. Как установила судебно-медицинская экспертиза, мужчина скончался от пулевого ранения в затылок. Опознание показало, что труп принадлежит пропавшему три месяца назад журналисту газеты «Новое время» Кириллу Гольдману. Дело о похищении журналиста было закрыто.

Султан все еще оставался неуловимым. Федералам пока так и не удалось выйти на его след.

Алену никто не искал, ее родители были уверены, что с ней все в порядке. Они регулярно переписывались с «ней» по электронке, ничего не подозревая. Они и в страшном сне не могли предположить, что Султан, о котором столько говорилось последнее время во всех новостях, и муж их дочери, преуспевающий юрист Руслан Мерзоев, — одно и то же лицо. О браке же Руслана Мерзоева с некой москвичкой Еленой Ветровой ни в какой разработке не было указано. Брак Руслана Мерзоева был чистой воды инсценировкой самого Султана. Все печати в паспорте и свидетельства о браке были липой, не говоря уже о том, что Султан всегда имел несколько паспортов на разные фамилии. Единственной его законной женой являлась Мадина Сельмурзаева.

Правда, Амина Мухамадова показала, что главным исполнителем теракта должна была быть другая девушка, которую в лагере тоже звали Аминой. Почему их поменяли в последний момент, она не знала.

На место приехали на рассвете, едва светало. Но Алена этого не могла видеть — ее глаза были плотно завязаны черным платком.

— Выходы, — послышался голос Казбека, когда машина остановилась.

Алена с трудом выбралась, от тряски ее сильно укачало, руки и ноги затекли от лежания в неудобной позе, живот неприятно тянуло. Алена услышала крик петуха, забрехала собака, где-то блеяли овцы, значит, ее привезли в поселок, а не в глухой лес, это уже утешало.

Казбек держал ее под руку. Она услышала скрип калитки и голос старой женщины. Говорили на чеченском, Алена почти ничего не понимала. Ее ввели в дом и сняли платок. Перед ней стояла старуха вся в черном, похожая на ведьму, с кривым носом и огромной волосатой бородавкой на щеке.

Старуха с интересом разглядывала Алену, как-то по-птичьи наклонив голову набок.

— Фатима, — представилась бабка.

— Тэпер ты будэш жит здес, у Фатимы, пока нэ родыш, — прорычал Казбек хриплым басом.

— Иды за мной, — бабка цепкими, как клешни, пальцами схватила Алену за руку и потащила на второй этаж по узкой скрипучей лестнице.

— Живы здес, — проскрипела старуха, втолкнув Алену в небольшую комнату с каменными белеными стенами. Дверь мгновенно захлопнулась, старуха загремела ключами, запирая замок.

Алена осмотрелась. Пахло мышами и старыми вещами, как пахнет в нежилых домах. В небольшое окошко пробивался серый рассвет. В комнате были тумбочка, стул и железная кровать с панцирной сеткой, застеленная стареньким, но чистым бельем.

Алену охватил ужас, из одной тюрьмы ее перевезли в другую. Теперь ей предстоит рожать здесь, на этой облезлой койке, в этой затхлой конуре, в присутствии старой ведьмы. Впрочем, какая разница — старуха Фатима или Лейла.

Алена подошла к окну, оно выходило в сад и было довольно высоко от земли, на уровне второго этажа. Одно сразу утешило: окно было без решетки. Она легла на кровать и сразу провалилась в беспокойный сон.

Проснулась от яркого солнца, бившего в тусклые, давно немытые стекла. В двери загремели ключи, показалась старуха с кувшином молока и горячими лепешками, все это она поставила на тумбочку и с ехидным любопытством посмотрела на Алену и на ее живот.

— Ешь, — проскрипела старуха и так же быстро удалилась.

«Интересно, меня безвылазно будут держать в этой комнате?» — подумала Алена, принимаясь за еду. Она почувствовала сильный голод — за эти несколько месяцев научилась есть все и в любых условиях.

Старуха не спешила появляться, и тогда Алена решила сама напомнить о себе. Здесь она не собиралась церемониться со старой кочергой — если она не выберется отсюда, она не выберется никогда.

Алена начала стучать в дверь.

— Выпустите меня, я в туалет хочу.

Минут через десять на лестнице послышались шаркающие шаги, загремели ключи.

— Зачэм шумиш? — одышливо спросила бабка.

— Я в туалет хочу!

— Иды за мной, — прошелестела старуха и цепко впилась в ее руку.

Они вышли во двор с бурно разросшимся садом, окруженный хилым штакетником и густой малиной. Дом был несколько несуразен, построен из самого обычного необработанного камня, с плоской крышей и небольшой терраской или, скорее, навесом. За садом виднелось еще несколько крыш, значит, ее привезли в горное село или аул. Его со всех сторон окружали горы, сплошь поросшие лесом. Сразу за домом начинался зеленый холм, где мирно паслись буренки и небольшое стадо овец и коз. Идиллическая картина.

Алена чуть не запрыгала от радости: ни высокого забора, ни охраны, ни камер наблюдения — только она и старая ведьма. Туалет представлял собой обычное деревянное строение деревенского типа. Понятно было, что вывозили ее в спешке, возможно, что больше некуда было, поэтому привезли сюда. В нормальной обстановке Султан никогда не привез бы ее в этот дом, значит, у него начались большие неприятности.

Теперь Алена серьезно обдумывала разные варианты побега. Нельзя было обольщаться тем, что здесь нет охраны, а есть гнилой забор и одна старая бабка. Во-первых, кругом горы и глухомань, во-вторых, из этих аулов не так уж просто удрать, здесь наверняка есть своя местная охрана, состоящая из своры пацанов, которые следят за всеми перемещениями в поселке и сразу докладывают куда надо.

Алена знала, что в таких вот мирных, на первый взгляд, аулах могут прятаться самые отъявленные боевики и бандиты, более того, здесь могут располагаться религиозные и идеологические подготовительные центры. Незнакомец, случайно заехавший или забредший в такое милое и тихое сельцо, скорее всего, назад не выйдет. Именно на это рассчитывал Султан, оставив Алену без охраны. А следовательно, отсюда просто так не убежишь.

Да и куда бежать? Алена даже примерно не знала, где находится. Если она побежит, то, скорее всего, не доберется даже до околицы, где ее и поймают бдительные аборигены. Но и затягивать нельзя, как только начнутся роды — а осталось всего каких-то полтора месяца, — конец всему. Уж о ребенке они сразу позаботятся.

Алена решила первым делом подружиться с бабкой или хотя бы вооружиться ее доверием. Она вышла из туалета, старуха караулила рядом, намереваясь вести ее обратно в дом.

— Бабушка Фатима, можно посидеть здесь, во дворе, на стуле, я никуда не денусь.

— Шайтан тэбя знает, — неожиданно проговорила старуха.

— Нет, правда, вы меня будете видеть, я здесь посижу, давайте что-нибудь поделаю, картошку, например, почищу или еще что. В доме душно, а мне плохо, у меня сердце слабое, я от духоты могу потерять сознание.

Возможно, описанные проблемы с сердцем произвели на старую каргу впечатление, ей явно не хотелось иметь проблем со своей подопечной, к тому же было видно, что она сильно тяготится свалившейся на ее голову обузой.

— Ладно, сиды, но не уходы.

Алена устроилась на терраске в тени бурно разросшегося винограда. Старуха занялась своими хозяйственными делами, поминутно поглядывая на свою гостью. Она что-то скребла и мыла, ходила на задний двор, где, по всей видимости, держала свою живность, возвращалась, топила летнюю печь, которая находилась тут же, во дворе под навесом, месила тесто, что-то стряпала. Затем наступило время намаза, старуха взяла коврик и начала молиться прямо на террасе, наверное, чтобы не упускать из виду свою невольницу. Намаз закончился, и бабка вновь захлопотала у плиты, так ни разу не присев и не отдохнув.

Она горбилась, шаркала ногами, иногда заходилась в кашле, но работала как заведенная, не давая себе отдыха. Это насторожило Алену — значит, старая не так уж и немощна, как кажется на первый взгляд, а следовательно, будет стеречь ее, как цербер. К тому же, как поняла Алена из первых наблюдений за своей надсмотрщицей, у нее прекрасный слух и зрение, что в несколько раз усложняло поставленную задачу.

«Это все надо учесть», — подумала Алена.

К вечеру она сделала еще одно открытие: у старухи есть спутниковый телефон, значит, ведьма всегда на связи. Ей позвонили, она что-то коротко объяснила на своем гортанном языке, вероятно, интересовались Аленой. Разговор закончился, и старуха быстро спрятала телефон где-то в складках своего платья.

«Значит, она его всегда таскает с собой», — сделала вывод Алена.

В связи с телефоном возник и другой план. Ударить бабку сзади чем-нибудь тяжелым, благо рукопашному бою учили в лагере. Насмерть или не насмерть — это уж как получится. Отобрать у нее телефон и позвонить в Москву. Но Алена плохо представляла, как вообще работает спутниковая связь, куда и как можно дозвониться со старухиного телефона. Варианта с телефоном она боялась. Во-первых, ее звонок сразу засекут — бабушку наверняка слушают свои. Во-вторых, телефон ни в коем случае нельзя брать с собой. Засекли же через телефон того же Дудаева. Бабку придется устранять физически только ради побега. Пользоваться трубкой все-таки нельзя.

Моральный аспект плана ее почти не беспокоил. Она не Раскольников, а Фатима — не старуха-процентщица. Речь идет о ее жизни и жизни ее сына. Поэтому жалеть милую бабушку в данной ситуации она считала неуместным.

«Если не удастся бежать незаметно, то придется дать старушке по голове, только действовать надо наверняка и без шума. Первым делом все тщательно изучить и максимально осмотреться. Времени на это — не более трех недель. Дальше затягивать опасно».

Алена боялась родить раньше времени после всех перенесенных потрясений.

Потекли дни. Каждый день Алена вставала с мыслью о подготовке к побегу. Не терять зря ни минуты. Смотреть во все глаза. Изучать все старухины повадки. Вскоре у Алены было вполне четкое представление о распорядке дня старой ведьмы: вставала она затемно, совершала намаз, затем поднималась в комнату пленницы и проверяла, все ли в порядке. После проверки отзванивалась по своему телефону, который всегда носила с собой. В девятом часу приносила Алене завтрак, а после завтрака выпускала ее во двор, пока не стемнеет. Спала бабка очень беспокойно, можно сказать, почти не спала, наверное, страдала бессонницей. Алена слышала ее шаркающие шаги на первом этаже, сухой кашель, похожий на треск хвороста, и оханья на разные лады. Старуха часто выходила на улицу и обходила дом с дозором. По нескольку раз проверяла замки на своих калитках. Во дворе было две калитки: одна выходила на деревенскую улицу, другая, на заднем дворе, вела на тот самый зеленый холм, где паслась домашняя скотина жителей, в том числе и две старухины козы. Окно в комнате Алены было единственным во всем доме, выходившим на задний двор и на холм, это тоже было преимуществом.

Вскоре Алена убедилась, что убежать ночью незамеченной ей не удастся. Бабка слышала малейшие звуки и шорохи. Алена это проверила, устроив среди ночи возню в комнате. Она просто ворочалась на кровати так, чтобы та слегка поскрипывала. Старая ведьма явилась незамедлительно.

— Ты чего шумыш? — со злобным недовольством прошипела она.

— Ой, бабушка, не спится, душно очень, окно бы открыть, — пропищала как можно ласковее Алена.

— Еще чево, — возмутилась бабка, развернулась и, притворив дверь, принялась греметь ключами.

Со временем старуха стала больше доверять своей пленнице, выпуская ее во двор, и даже давала кое-какую незатейливую работу.

Дни стояли сухие и солнечные. Начался сбор малины, которой у Фатимы было видимо-невидимо. Малина густо росла по всему периметру участка. Бабка Фатима лазила среди зарослей, отчаянно охая и ворча на своем языке. Алена решила воспользоваться уборочной кампанией, чтобы получше изучить особенности участка и окрестностей, предложив старухе свои услуги по сбору малины.

— Бабушка Фатима, давайте я помогу малину собирать, — простецки предложила Алена.

Старуха с недоверием посмотрела на Алену, но удержаться от соблазна дармовой помощи не смогла. Молча принесла корзину и протянула ее Алене.

Это была еще одна маленькая победа. Теперь Алена могла спокойно изучать обстановку, особенно интересовавший ее задний двор. Сбор шел быстро. Довольная Фатима целыми днями варила варенье на летней печи и все с большим доверием поглядывала на свою подопечную.

Наблюдения из малины никакой полезной информации не дали. Заросли были столь густы, что ни людей, ни домов Алене не удалось разглядеть. Она понимала, что рядом идет другая жизнь, но что-то узнать о ней не было никакой возможности. Целыми днями ее окружала молчаливая горная тишина, изредка нарушаемая лишь позвякиванием колокольчиков на шеях пасшихся у холма коров.

Через неделю появился Казбек. Алена напряглась: вдруг ее опять увезут, — но ничего не произошло. Казбек оставил продукты, коротко переговорил с Фатимой и укатил, оставляя за собой клубы пыли, по которым Алена определила направление дороги. Это была ценная информация.

Еще через неделю, когда Казбек появился вновь, Бог подал Алене руку помощи. Только так она могла объяснить непростительный для боевика промах, который совершил в тот день Казбек.

1996 год. В четвертом классе шел урок литургики. Старенький преподаватель, профессор и доктор богословия Пал Палыч Вознесенский с утра был не в настроении. Впрочем, его плохое настроение имело свое оправдание. Шел третий урок, а студенты, как сговорились, — отвечали тему из рук вон плохо. Профессор сердился, пыхтел и поминутно вытирал лоб белым батистовым носовым платком.

— Садитесь, воспитанник, отвратительно. Сегодня, к превеликому своему сожалению, я вынужден поставить вам двойку, — он уже занес сморщенную руку в старческих пигментных пятнах над журналом.

— Ну почему двойка? — заныл здоровенный детина с густо пробивавшимся юношеским пушком над верхней губой, — я же учил.

— Но не выучили, садитесь, воспитанник Журавлев, стыдно в выпускном классе не знать таких элементарных истин, — с пафосом ответил преподаватель, глядя поверх узких золоченых очков, и вывел жирную двойку в ведомости.

Воспитанник Журавлев был сыном одного ярославского протоиерея, учился скорее из-за боязни отца, и науки ему не давались. Недовольный Журавлев, посопев и потоптавшись, сел на место.

— Следующим пойдет отвечать на предложенный вопрос… — рука старика мелко задрожала над раскрытым журналом.

Класс замер в молчаливом ожидании. Тишину нарушила распахнувшаяся дверь. В аудиторию вошел старший помощник инспектора по кличке Гоголь, прозванный так за свой вредный, несговорчивый нрав и гордо поднятую голову. Он стремительно подошел к профессору и быстро зашептал ему что-то на ухо.

Доктор Вознесенский не любил, когда его прерывали, он бросил гневный взгляд на Гоголя, затем на притихшую братию и почти с раздражением произнес:

— Андрей Подольский, вас вызывает преосвященный Серафим.

— …В кабинет ректора, — хитро прищурившись, добавил Гоголь.

Лицо Андрея резко изменилось, сердце учащенно забилось. Он знал, что владыка должен приехать в Лавру, но не думал, что это произойдет так скоро.

Владыка в свой приезд обещал поднять вопрос о рукоположении, но к этому Андрей был совсем не готов. Он думал, что до его приезда решит вопрос с Аленой, более того, он был уверен, что она даст ему окончательный ответ, причем обязательно положительный. Но Алена уехала, оставив его в неопределенной ситуации, не сказав ни да, ни нет, отложив этот разговор до мая месяца. Андрей был в отчаянии.

Он шел по гулким академическим коридорам в сопровождении Гоголя, не обращая на провожатого никакого внимания, полностью погрузившись в свои нелегкие думы.