НА КРЫШЕ ХРАМА ЯБЛОНЯ ЦВЕТЁТ

Рассказы о святых и верующих

Погибшие цветы ожили снова —

От одного живого слова.

Совсем не страшно, не больно, не тепло, не холодно

Врач сказал, операция будет довольно сложной, и мне надо серьезно к ней подготовиться. Составить у нотариуса завещание, отнести комнатные цветы, кота и рыбок родителям или друзьям, прибрать все личные вещи и… не волноваться.

Последнее может только усугубить мое нынешнее состояние, а это сейчас нежелательно.

Я молча слушаю. В ординаторской открыто окно, и ветер нервно, совсем по-человечески теребит шторы. «И пожалуйста, не забудьте подстричься, — заключил медик, — коротко, очень коротко. Все равно вам перед операцией голову побреем. Так что постарайтесь хотя бы немножечко облегчить нам задачу и подготовиться сами. И пожалуйста, не задерживайтесь утром…»

В коридоре поликлиники непривычно тихо.

Я иду по бледно-желтому линолеуму, который только что помыли хлоркой, мой тридцать девятый быстро делает отражения-отпечатки. Раз-раз-раз. Новенькие туфли умело подчеркивают стройные бледные ноги, я бы сказала даже худые, но не скажу, надо себя любить. Хотя бы теперь, накануне, а потом…

О, как я не права!

Если я буду где-то, пусть и вне тела, значит, там тоже будет любовь. Я почему-то в этом уверена. Иногда. Что за странность? Уезжать из родного гнезда в семнадцать, безнадежно ломать жизнь среди чужих людей, а потом удивляться, почему в больнице никто не навещает. Да очень просто. Не нужна я в этом мире ни-ко-му, кроме одного маленького человечка, который уверен, что я повелеваю звездами, людьми, машинами, ветрами и бурями и вообще всем, что есть в этом огромном мире, он меня называет своей мамой, а я его сыном.

Я — Арина Райдер, двадцатипятилетний безнадежно больной журналист.

Природа прощается со мной как может. Холодный ветер забрасывает меня гнилыми листьями, придорожным мусором.

По дороге быстро ездят грязные машины. Мчатся, будто торопятся изо всех сил на тот свет. Я их понимаю. Этот не слишком привлекателен. Иду медленно. Сегодня я последний раз иду по этой тропинке, одинокие прохожие моей медлительности удивляются, зачем, спрашивается, подолгу смотреть, да еще так внимательно, на окружающую серость? Отовсюду проступающий густой мрак. Так бывает только ранней весной или поздней осенью.

По правде сказать, я всегда серости боялась. Еще в детстве меня пугала сама мысль стать таким же потребителем, как все, смотреть тупо целыми днями телевизор, хлопать коврики на детской площадке, запасаться вареньями-соленьями на всю зиму с таким остервенением, как будто на всю оставшуюся жизнь. И жить, как живут все вокруг, ну или почти все — сезонами редиски.

Мерещился мир, полный солнца, цветов и красивых замков.

Одно время даже обшарпанный подъезд, в котором я живу, стал вдруг напоминать большой старинный корабль, устремляющийся в неведомое, а потому, безусловно, прекрасное пространство, и тогда я поняла: все, больна. Стали мучить ночами кошмары, а затем появились приступы боли и беспамятства. Через полгода силы медленно начали оставлять меня. Приходила слабость, а вместе с ней и непонятное успокоение.

Вскоре я поняла его природу: успокоение — это отсутствие сиюминутных желаний, это радость от каждого лучика солнца, от каждого придорожного цветка, это осознание ценности настоящего момента, который уже поэтому прекрасный и, несомненно, самый важный. И нет ничего светлее этой радости.

Примечательно, но, несмотря на наличие денег, меня вдруг стали сторониться цыганки.

Этому объяснения я не знаю, ведь в моей студенческой молодости, когда перебивалась с хлеба на воду, смуглые представители городского кочевого племени не давали покоя. «Хорошая моя, дай я тебе погадаю!» — сколько раз слышала я эти слова в свой адрес. И бежала, бежала от них, стараясь не смотреть в глаза цыганам, кто не слышал об их гипнозе? Об их поистине уникальных воровских талантах? Как же они почувствовали, что это все? Все? Проходили мимо, стараясь не смотреть на меня, и от этого становилось не по себе. Теперь самой просто так хотелось им денег дать, но они обычно шли мимо все как одна, не глядя в мою сторону.

Цветы я долго поливала, а потом вместе с рыбками и котом отнесла это добро соседке, сказала, еду срочно в командировку. Любопытная соседка на этот раз почему-то не спросила, куда еду и надолго ли? Посмотрела с какой-то не то грустью, не то сожалением и сказала, чтобы я за свое имущество не волновалась, она все сохранит в лучшем виде.

Но самое горькое в сегодняшнем дне, что напоследок нельзя даже выпить вина. А как хочется.

Зажигаю свечу и начинаю молиться. «Отче наш, иже еси на небеси и на земли…» — четко представляю небо со всем содержимым и чувствую, ухожу, ухожу безвозвратно…

Кто-то сказал, в молитве человек соединяется с Богом. Так вот это не совсем так. Человек соединяется с Богом в самой искренней молитве, а значит, последней. Мгновение. И я уже вижу себя со стороны. Чуть пухлое лицо, толстые косы. Какая глупость, жить на земле и грустить.

В детстве я слышала такую легенду: когда рождается человек, Господь посылает ему с неба душу. Чтобы мизерное облако долетело до земли, Он прикрепляет к ней зерно. Где человек родился, там оно и приземляется, и со временем вместе с взрослением человека вырастает в большое дерево. Чтобы это дерево всегда было полным жизни, человеку нужно творить добрые дела, радоваться, честно выполнять свое предназначение, и тогда — невидимое миру дерево благоухает, как плакучая верба весной, посаженная возле полноводного озера. А когда человек грустит, злится, оно начинает сохнуть, сбрасывать листья, ветки, а потом и вовсе гибнет и отпускает душу.

Мое дерево далеко отсюда, но я чувствую, как оно вянет. Почему? Ведь я стараюсь не грустить. Ну разве чуть-чуть. Не стоит же из-за этого сбрасывать листья или тем более ветки.

Теперешнее мое чувство не передать словами, его можно понять только на уровне интуиции. Совсем не страшно, не больно, не тепло, не холодно. Знаю, душа сейчас делает большую работу по самоочищению, вспоминаю грешные эпизоды своей жизни, прощаю всех и прощаюсь с каждым. Все происходит медленно и молча, трепещет только сердце, оно как дикая птица в клетке бьется-бьется, будто рвется на волю.

С полной ответственностью могу заявить, что душа есть.

Однажды я брала интервью у пожилой женщины, которая в отдаленном городке почти двадцать лет моет покойников. Призвание у нее такое, а может, и не призвание, а кара небесная. Но это с одной стороны, а с другой — раз ее деятельность кому-то нужна, а ей не то чтобы нравится, нет, просто зарабатывать на жизнь надо, то почему бы и не мыть покойников? В этом деле, как, впрочем, и во всяком, главное привычка. Не более.

Это, пожалуй, как журналистика для меня.

Раз стихи и сказки никому не нужны, а жить надо, то почему бы не писать сиюминутные статьи, «горячие» репортажи, искать сенсации, в которых совершенно никакой пользы. Прочитал — и забыл.

А если и западет такое «творчество» в память, то это обязательно будет из области потребительского, то, что нужно использовать. И все. Впрочем, что это я о себе?

…Желание людей красиво уйти из этой жизни — древнее, очень древнее. Как и весь род человеческий, наверное. Потому и возникла похоронная индустрия. Сначала были фараоны и цари со своими гетерами и плакальщицами, которых к этому ремеслу готовили с раннего детства, сейчас многочисленные похоронные бюро. Но не о них речь. Речь об обычной бабушке, которая уже многие годы моет покойников. И в этом маленьком поселке, где все знают друг друга с детства, знают, ее имя окружено ореолом таинственности, а домик, в котором она живет, стоит на пригорке. Как бы возвышаясь над всем остальным миром.

Началось все довольно давно.

У той женщины с самого начала не получилась личная жизнь. Муж выдался горьким пьяницей, а в плену зеленого змия мог и руку на нее поднять, и на детей, зарплату домой чаще всего не приносил, к тому же частенько воровал деньги у жены, спрятанные на покупку детям одежды, обуви или просто на еду.

В общем, сделал все, чтобы ее жизнь была невыносимой. Она пыталась от него много раз уйти жить к матери, но каждый раз он бежал за ней на другой конец деревни с топором, угрожая, убить и ее, и детей, если не вернутся в дом. Куда деваться? Приходилось возвращаться и жить с ним. Бывало, ночами плакала так, что подушка оказывалась насквозь мокрой. Утром вставала, закрашивала синяки и шла на работу в совхоз, а в обеденный перерыв, когда все, как и написано в законе, отдыхают, бежала на вторую работу — в контору полы мыть, чтобы как-то свести концы с концами.

О себе не думала, но каждый раз, когда она выкраивала копеечку на юбку или кофточку, муж устраивал такую ссору, что хоть святых выноси. Все село жалело ее, но помочь, увы, никто не мог или не хотел.

Как-то после очередной ссоры выпалила в сердцах подруге, что лучше б муж сдох. А та возьми да и посоветуй заказать на живого человека панихиду, авось и вправду его нечистый возьмет. Терять все равно уже нечего. Сказано — сделано.

Вышло так, вернее всего случайно, что в тот же день тело мужа привезли домой. То ли подрался с кем, то ли машина сбила. Видя откровенную нищету, милиционер даже не стал объяснять вдове подробности произошедшего, буркнул что-то вроде «последствия пьяной драки» и быстро ушел. «Допрыгался», — злорадно подумала женщина.

Не было ни чувства сожаления, ни горечи. Просто смерть заглянула в ее дом — и все. Думалось о том, что нет денег на похороны. Страшно сказать, сколько все это стоит! Выкопать могилу — раз, гроб заказать — два, памятник какой-никакой, но поставить надо, да и поминки вроде надо справить. А тело помыть, причесать, костюм купить…

За раздумьями она начала снимать с мужа окровавленную одежду, натопила баню, достала корыто, стала обмывать тело. Вспомнила, что вроде при этих делах полагается церковную свечку зажечь, зажгла и удивилась. Свеча, горевшая у изголовья мужа, вдруг стала быстро клониться пламенем в сторону спины, как будто хочет дотронуться до тела. Она ее переставила, и снова пламя наклонилось. «Господи, да неужели душа покойного сейчас стоит за спиной?». Утвердительный ответ пришел сам. Стало страшно.

Страшно как никогда в жизни. Выпила залпом полстакана водки, сплюнула и продолжила мыть, стараясь ни о чем не думать. Да и времени на раздумья не оставалось, кругом столько дел.

А после похорон внезапно обнаружила абсолютную пустоту.

Странно, до этого не было ни любви, ни счастья. И даже горя не было по большому счету, ко всему давно появилась привычка и отвращение, и вдруг на2 тебе — почти ощутимая пустота! С которой, по всей видимости, срочно надо было что-то делать. Но что именно делать?

Ответа не было, а вскоре и к пустоте тоже появилась привычка.

Зато теперь она совсем не боится, говорит, что душе бывает порой очень тяжело, она как маленький ребенок плачет, всего боится, когда отходит от тела. Этот ребенок все видит и замечает. И ему очень важно, чтобы его любили, чтобы был такой человек, который останется первым у гроба и последним на могиле.

Это внимание обязательно будет зафиксировано в вечности. Смерть — это ведь дело очень интимное.

Но я журналист тот еще, мне нужны были подробности, пусть мерзкие, пусть отдающие желтизной, но подробности, которые бы намертво цепляли внимание, может быть, не самого умного читателя к моей статье. Умному «детали» в виде многочисленных татуировок на мертвом теле или ржавого корыта не нужны, а вот глупого читателя только тем и удержишь. И женщина начала рассказывать… о бомжах и «белых воротничках», о том, что довольно часто близкие любят покойников фотографировать, как правило, голых «на память», а потом кладут им в гроб водку, косметику, книжки, свои фотографии, не говоря уж о сотовых телефонах. На них сейчас прямо-таки бум. Положат мобильник в гроб, а потом эсэмэски шлют, с праздниками поздравляют, пополняют баланс…

О люди.

Считается доброй приметой, если молодые познакомятся на похоронах, значит, и жизнь у них будет «до гроба». Бывает, что после смерти в родне сразу рождается ребенок. Такие дети, как правило, вырастают сильными, здоровыми и умными.

Мыть принято при закрытых окнах и зеркалах и желательно в комнате, где любил находиться покойный, среди его вещей. Воду же нужно сразу вылить за ворота, чтобы не напилось какое-нибудь животное, и не под фруктовые деревья.

Обстриженные волосы и ногти сжечь, а одежду раздать нищим. Украшения сразу же после кончины снять, а то покойнику «трудно» потом будет с ними расставаться. И это нужно сделать близкому человеку.

Мертвые все одинаковые, зато живые настолько разные! Но, в сущности, они делятся на две категории. Те, что любили усопших, и те, что не любили. О, их очень просто узнать! Любящие редко плачут на похоронах, они смотрят на покойников так, будто хотят запомнить их навсегда, где-то на уровне подсознания понимают, что все, что будет потом: старые фотографии, вспоминания, сны в той или иной степени — фальшь.

Сегодняшний день — самый ценный, пока можно потрогать любимое тело, прошептать ему что-то главное, что-то такое, которое важно знать лишь двоим, да, пожалуй, еще ангелам-хранителям. Вот, собственно, поэтому и душа находится рядом. На близком расстоянии душам общаться легче. Но кто сможет дать ответ: где переход от живых к мертвым?

Музыка тишины

Со временем понимаешь, истинны только чувства. У слов в наше время почти не осталось силы. Пройдет какое-то время, померещится звонок телефонный, поднимешь трубку, и твое «алло» намертво врежется в пустоту длинного гудка — и только тогда вдруг до боли четко осознаешь, что любимый никогда не ответит. Не будет больше ни слов, ни взглядов, ни улыбок, живого интереса. И только тогда в кругу полного одиночества проймет настоящая горечь утраты, когда это «алло» останется без ответа. Тогда и поплакать можно. И нужно. Чтобы полегчало.

Самое уродливое, при всем при этом так же будут падать снег, дождь, ездить машины, скрипеть соседская дверь.

Про смерть еще напоминают закаты, но я их откровенно ненавижу. Тоже мне радость — смотреть, как медленно догорает день.

Красивый закат означает красивую жизнь и красивую смерть, а где их взять в наше время, наполненное до основания суетой? Зато после смерти любимых мы все становимся мудрее, нас уже не трогают грязные ботинки, злые фразы в переполненном автобусе, так и хочется сказать: «Люди, давайте беречь друг друга, ценить единственную нашу земную жизнь», но даже это не тронет. Каждый раз, каждый отдельно взятый человек наступает на одни и те же грабли: чтобы научиться любить, беречь, — надо сначала обязательно потерять. Это, увы, аксиома.

Вот пример. Работала я на одного барыгу, хозяина мелкой, довольно ядовитой газетенки. Ох и урод! Никогда не помогал другим, не жалел никого, кроме себя и собственных детей, зло так и перло из него. Частенько говорил, что сделал себя сам, никому ничем не обязан и все такое.

И однажды его младшая дочь стала инвалидом, в одночасье лишилась обеих ног; первое, что я заметила после случившегося, — он начал со мной здороваться, хотя до этого меня не замечал, точнее, если кого-то во мне и видел, то точно не человека, а так, насекомое.

Я вдруг представила, что было бы, если бы дочь, не дай Бог, умерла, и получила ясный ответ — он стал бы человеком в самом полном смысле этого слова. Начал бы вникать в проблемы своих работников, может быть, даже подавать милостыню нищим, наверняка бы стал посещать храм и читать по вечерам Библию или же просто что-то очень важное для души. После этого на меня обрушилась какая-то тяжесть. Получается, я открыла главный закон Неба.

Мало-помалу стали понятны слова молитв, меня больше не трогали различные колкости в свой адрес, впрочем, слова похвалы тоже, нытье близких, старая или немодная одежда, разбросанные по квартире вещи… я разрешила сыну жить, как он хочет. Он попросил соорудить посреди комнаты домик из раскладушки и играть в нем. Ха, какая мелочь!

Я забыла сказать, что мир периодически разбивается на несколько частей, и на мою долю выпадает круг забот, которые иначе как непредвиденными не назовешь. Сын периодически подбирает бездомных кошек, собак, особенно щенков, покалеченных птиц, мышей и даже тараканов. А животные его присутствие странным образом ощущают.

Все началось довольно давно а именно, пять лет назад, когда Лука только-только появился на свет. Стоило его принести из родильного дома, как в нашей крохотной квартирке вместе с маленьким человечком появилось несчетное количество божьих коровок. Ничего подобного никто из многочисленной родни не видел ни до, ни после.

Это было особенно странно, потому что с отоплением были перебои, и в доме царил обычный осенний холод. Время шло, и вместе с ним к нам приходили разные представители фауны: подброшенный котенок, случайно залетевший и не пожелавший вылетать попугайчик, соседи поделились рыбками, а в полу, как раз под детской кроваткой, завелся сверчок.

Со временем это добро было роздано, а ребенок отвезен к бабушке. И в жизнерадостном селе способность Луки притягивать к себе братьев наших меньших сказалась настолько ярко, что стали удивляться даже видавшие виды старики, которые по определению ничему не удивляются.

В день нашего приезда на крышу дома залетела сова, на веранду — пара диких голубей, ласточки обосновались под крышей, а бабушка по настоянию ребенка вскоре вынуждена была завести кошку и собаку, через пару недель — кроликов. Наш Лученька заставил бабушку выкинуть мышеловку. «Потому что у мыши есть семья, которая будет плакать».

Весной в сезон дождей в огороде оказалась огромная, величиной с человеческую ладонь, жаба. Вот слова Луки: «Смотри, баб, у нее глаза золотые!».

Вскоре бабушка, чертыхаясь на чем свет стоит, доставала из чулана резиновые сапоги и вместе с внуком и жабой в пакете ехала на велосипеде к пруду, чтобы отпустить туда земноводное.

* * *

Мир животных мало-помалу стал внедряться в мое сознание. Так, читая разную литературу, я уже стала обращать внимание на латинские названия и характеристики зверей, например, вид гадюки обыкновенной, распространенной почти на всем земном шаре, оказывается, vipera bonys, что лично для меня разъясняет многое. А эпидемия среди животных называется эпизоотия.

А есть даже такие рыбы, которые живут в кислоте, например, в кратере японского вулкана Катанума.

Еще несколько раз мы с родственниками проводили эксперименты. Так, чтобы увидеть в лесу дикое животное, достаточно было взять с собой Лучка, и белка, серна или даже рысь обязательно покажется, но стоит пойти в лес одному, ничего, кроме шустрых птичек, не увидишь. Впрочем, по этому поводу я особой радости не ощущаю. Боюсь за безопасность родного человечка.

Особенно меня пугает лето, когда в карманах сына прочно обживаются всякие жучки-паучки. Во мне живет страх, что кто-нибудь из принесенного этим удивительным мальчиком насекомого или зверья окажется ядовитым и тогда…

Однако зимние месяцы не менее хлопотные. Наиболее тяжелым выдался минувший год. В нашем микрорайоне развелось много бродячих собак, понятное дело, голодных, которых Лука решил кормить.

Выглядело это так: идет мой карапуз в детский сад, рост чуть выше табуретки, плюшевый портфель на плечах, а за ним бегут все собаки с окрестных улиц, ладно бы одни псы здоровые, а то ведь и мамаша со щенками. Проводит стая своего Лучика и ждет, пока он какую-нибудь котлетку им не вынесет.

Это одна сторона медали, другая — все то же усыновление зверья, как правило, неухоженного, не умеющего пользоваться туалетом. В минувшее лето чудо-ребенок отдыхал на Севере, уж там, думала я, разных гадов не достать.

О, как я ошибалась!

Буквально на следующий день по приезде Лука взял шефство над длиннющим ужом, который с удовольствием питался требухой от карасей. «А можно я его домой привезу?» — вскоре слышала я по телефону счастливый голос доброго человечка.

На прошлой неделе Лука спас жизнь придавленной воротами у детсада крысе. Он пришел к поварихе и сказал: «Вот вам семь рублей, пожалуйста, отодвиньте ворота, там живая серая большая мышь. Вы знаете, у нее тоже есть душа…»

Иногда во мне просыпается что-то первобытное, и это «что-то» мне подсказывает, что маленькому философу будет трудно, он должен стать охотником, ведь каждый мужчина должен быть немножко охотником! Но проходит время, и я утешаю себя тем, что кому-то нужно спасать этот мир от людей, во всяком случае, от многих из них. Страшно? Да. Но кто-то должен открывать мир животных для людей или наоборот?

В то же время у своих родственников я стяжала славу безалаберной дамочки, которой собственная судьба «по барабану». Но было поздно. Мы с Лукой научились культивировать счастье. И долгое время — вплоть до того дня, когда я узнала о диагнозе, были полноценно счастливы.

Это было так странно! Впервые я четко осознала, что не хочу путаться в длинном, но красивом халате, сойдет старая футболка, изношенные тапочки, главное — мне в этом удобно и легко. Боже, какое счастье не зависеть от чьего бы то ни было мнения!

А главное — делать, что подсказывает внутренний голос.

Я стала много голодать. И в это поверить трудно, но без водки, без разговоров «за жизнь», без чьего-либо одобрения моих поступков была счастлива, у меня оказался неплохой голос, и я часто пела разные песенки. Нет, не надрывно, как раньше под гитару, чтобы кому-то понравиться и услышать комплименты, а для себя.

А потом у меня совершенно изменился вкус, восприятие запахов и цветов. Интуитивно я понимала, что так и надо. Не случайно во всех религиях мира есть посты, это нужно затем, чтобы научиться чувствовать потребности своего организма, движения токов крови, биение сердца.

По ночам я писала стихи, по правде сказать, писала их и раньше, но тогда я старалась тщательно подбирать рифмы, каждую, как мне казалось, мудрую мысль непременно обрамляла в тонкие словесные кружева. Теперь же мне были интересны мысли в чистом виде, и стало безразлично, рифмуются они или нет. Хотя, надо признать, чаще они все-таки рифмовались.

И однажды, о, я прекрасно помню тот день, я вполне четко осознала: свободна! Свободна от чужих мнений и предрассудков. От всевозможных давлений на мою окрепшую теперь личность. И если кому-то или чему-то подчинена, то уж точно не человеческому влиянию.

Это поняли и окружающие, мне стало невозможно навязать чью-либо волю, привить определенный тип мышления или просто модную штучку. Тогда же я обнаружила, что обожаю оранжевый цвет.

А мои новые наряды и косметика стали вызывать зависть и восхищение. Не помню кто, да и уже не важно, но в детстве мне внушили солидное количество комплексов и страхов.

И вот пришло то счастливое время, когда я с ними начала расставаться каждый день.

Каждый день я неизменно говорила: «До свидания, пустое красноречие! До свидания, сутулые плечи! До свидания, боязнь высоты! До свидания, страх быть непонятой! До свидания, неуверенность в словах, мыслях и поступках! До свидания, плоскостопие! До свидания, лживые оправдания! Люди! Рождается новый, совершенно новый человек!!!».

Примечательно, но в то важное для меня время меня никто не слышал, хотя я, как и прежде, была в центре внимания, профессия у меня такая — мелькать, мелькать, глупо улыбаться. Я, как и раньше, постоянно находилась на публике, все также посещала новомодные тусовки и… угасала понемногу.

Нет хуже одиночества, чем одиночество в большой компании. Блеск победы над собой в «зеркале души» по-прежнему никого не манил, скорее наоборот — отпугивал, победителей обычно любят только на словах.

Мое самочувствие резко стало ухудшаться, началась частая одышка. А вместе с ней появились всепроникающая слабость и головокружение.

Как-то ранним утром я пошла к священнику на исповедь, но церковь оказалась закрытой. И тогда я забрела на старое кладбище, где уже с середины минувшего века не хоронят, кто-то мне пару лет назад рассказывал, что у большинства, покоящихся здесь, из родни в живых уже давно никого не осталось, за такими могилами ухаживают только церковные работники.

Стоило дойти до середины, как вдруг почудилось, что могилы медленно открываются и из них выходят люди. «Мама!» — закричала я изо всех сил и бросилась бежать. Когда бежала, поранила об острую церковную ограду ухо, и показалось, что оно оторвалось. Боль мгновенно пронзила меня с головы до ног. И, добежав до входа в храм, прямо у ступенек я рухнула в обморок. Последнее, что я отчетливо помню, — невероятно синее небо. Такого яркого неба я еще не видела никогда в жизни. Синева основательно заполнила меня всю.

А может, я уже в другом мире, что откроет мне подсознание?

…После непроходимой темноты обнаруживаю вокруг большие горящие факелы, вижу себя почему-то со стороны.

Я — прозрачно-светлая и легкая, вся в воздушно-белом. Уверенно иду навстречу теплому солнечному свету. Кругом мрак, темнота, но мне туда не нужно, я иду вперед к ослепительно-ярким лучам. Я уверена, что за ними скрывается новая, более совершенная жизнь, где все с самого начала правильно. Там принято беречь друг друга и заботиться обо всем, что окружает.

Но что это? Стоит только подойти ближе к свету, как начинается шквальный ветер, который относит меня обратно. Я судорожно цепляюсь руками за краешек теплого ускользающего луча. Ветер крепчает. Еще немного, и меня унесет туда, куда мне совсем не хочется. Иду на хитрость — привязываю свою косу к солнечному лучу. Но луч тут же становится все тоньше и тоньше, затягиваю потуже. С ужасом смотрю вниз.

Прямо подо мной — Земля со всеми морями, океанами, лесами, горами, равнинами, разными формами жизни, многие из которых человечеству еще неизвестны, замусоренными горами и равнинами в несколько раз обмотана нитями железных дорог и электрических проводов. Я истошно кричу.

Вдруг чувствую легкое чуть влажное прикосновение, запах первых майских фиалок и сирени и пронзительно острую боль в области левого уха. Открываю глаза. Надо мной склонился настоятель храма — отец Сергий, у него руки испачканы в глине. Видимо, возился с клумбами на могилах, услышал шум и помчался сюда. «В храм надо ходить чаще. Исповедоваться, причащаться, да и просто на службе стоять с вниманием сердечным. Слышишь? Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь…» — говорит тихим убаюкивающим голосом.

Мне становится понятно, что просто так в тот мир, за который я только что судорожно пыталась зацепиться, не попасть.

Охватывает неимоверная тоска. Затем тяжелая скука, граничащая с унынием. В голове откуда-то быстро появляется туман, так же быстро туман окутывает меня целиком, хочется верить, что это пройдет. Но откуда-то появляется твердое убеждение: не пройдет. Никогда!

Главное в моей нынешней ситуации, чтобы все грехи, какие только есть в нашем большом и древнем роду, закончились на мне и не переходили на потомков. Почему-то об этом я подумала только сейчас.

Это — действительно главное. Тогда, может быть, кто-нибудь из моих близких, которые будут жить и умирать много лет спустя после меня, удостоится жить Там.

Я же давно своими делами выстроила преграду в тот мир, и жалеть тут нечего.

В памяти всплывают неприятные факты. Вот я равнодушно смотрю, как убивают змею, вот беззастенчиво вру на исповеди, украшая себя, потом несу какую-то чушь сыну, а вот спорю с мамой…

Билет на небо

А вскоре я по-настоящему научилась смотреться в зеркало. Та женщина, которая ежедневно по несколько раз появлялась в нем, была довольно похожа на меня. Она, так же как и я, плохо следила за бровями, в итоге они у нее были то широкими, то узкими. Впрочем, судя по ее внешнему виду, она по этому поводу не особенно переживала. Ее мало волновало, что о ней будут думать или говорить. У нас схожи также формы носа и губ. Точь-в-точь. Но глаза у нее… Как бы сказать, какие-то совсем нездешние. Чужие.

В этом, пожалуй, и вся разница между нами. Она смотрела на людей, нет, не свысока, а несколько отстраненно.

В ее глазах, как я понимаю, все они выглядели обычными земными организмами. Не более. Она глядела проницательно-отстраненно на человека и все о нем знала, что его беспокоит, какие проблемы или радости у него на душе. Чем живет. Более того, она давно знала все тайны еще не написанных книг! И ей от этого знания становилось невыносимо скучно. Я часто пугалась безысходной тоски в ее глазах.

Казалось, однажды она выйдет на мой балкон, сядет, как я обычно сажусь, беспечно болтая ногами над каменной пропастью, и шагнет в пустоту. Нет, мне ее не жаль. Просто почему-то хотелось ее удержать здесь, что-то в ней было такое, что очень нужно было удержать.

У меня, например, совсем другие глаза, они всегда внимательно смотрят на каждого человека, изучают. От них трудно что-то утаить, но они живые. Живые! Настоящие! Видимо, поэтому она искренне ненавидела меня, а я — ее.

Мы могли целыми часами молча, не мигая, смотреть друг на друга. Эта привязанность-ненависть настолько нас сблизила, что, когда у меня не было возможности глядеться в зеркало, я невероятно скучала по ней, по ее отстраненному и в то же время проницательному взгляду.

Однажды я пришла домой очень поздно и слегка навеселе, на мне был красивый бирюзово-голубой костюм с подчеркнутой талией и множество тоненьких серебряных браслетов, она тоже все это надела и уверенно прошлась передо мной.

Я, внимательно глядя в зеркало, не выдержала и все-все ей рассказала, что думаю о ней, ее поведении и привычках. А главное — странных глазах. И что же она? Она быстро закрыла руками глаза, а потом, видимо, справившись с первоначальным волнением, которое она всегда так умела тщательно скрывать, сквозь разжатые пальцы мне прямо в лицо рассмеялась, хищно обнажая зубы.

Я не вытерпела такого издевательства и со всей силы ударила ее по правой щеке, она тут же, не медля ни секунды, мне ответила звонкой пощечиной, при этом один из ее браслетов слетел и тут же закатился за комод, мои же все как один оставались на месте.

Я остолбенела от ужаса. Ее браслет, очень похожий на мой, валялся в моей комнате. Нет, я не собиралась его доставать. Она быстро поняла это, посмотрела высокомерно на мои браслеты и, чуть сузив глаза, выпячив нижнюю губу, ехидно улыбнулась, всем своим видом показывая, мол, что ты сейчас еще выкинешь? Что бы ты ни выкинула, мою ослепительно-зеркальную и холодную сущность все равно не проймешь. Никогда. Ни за что! Подумаешь, браслет! Повернулась, поправила уложенные, как у меня, волосы и надменно ушла.

Я постучала по зеркалу, но она и не подумала выходить. Я постучала сильнее, зеркало отразило только стену и часть старой картины. Ни меня, ни ее в нем почему-то не было.

Меня неимоверно потянуло на балкон. Я открыла окно, пронзительно-холодный ветер с юга быстро ворвался в квартиру и тут же начал по-хозяйски разгуливать по комнатам, теребя шторы и перебирая края люстры, в доме враз сделалось неуютно и холодно, я быстро взобралась на оконную раму, прямо подо мной открывалась пустота. Там, на земле, как на дне колодца, виднелись в полумраке булыжники. Еще мгновение. Одно мгновение. Всего-то ничего! И я буду рядом с ними. Темно и тихо. Так, наверное, должно быть, когда вокруг пустота — темно и тихо. Вспомнила недавний стих, который еще не успела записать, а может, и не нужно записывать разную банальщину? Ничего особенного. Абсолютно ничего:

Я за свою беспечность

Чуть было не канула в Вечность.

Приняла пустоту за глубину

И лишь случайно не пошла ко дну.

Так странно, стихи выражают всю мою сущность до самого основания. А иногда и предвещают события моей жизни.

Я это давно заметила, но тем не менее всякий раз поражаюсь этой их заранее известной точности.

Внезапно в комнате раздался странный шум, я спрыгнула с подоконника и побежала на звук. Разгулявшийся ветер разбил вдребезги большое зеркало в коридоре. Мой враг подмигивал мне равнодушно из многочисленных осколков и улыбался, как бы прощаясь со мной раз и навсегда.

А когда я, основательно поранив руки, сложила все зеркальные куски в огромную стопку, пришло облегчение, я поняла, что больше ее не увижу, сразу в квартире сделалось очень уютно и просторно, меня стало клонить ко сну — в совершенно другое измерение вечности. Какое счастье все-таки избавиться от врага раз и навсегда. Так мне казалось в тот вечер. И я была счастлива.

В ту же ночь меня посетил прекрасный юноша с ангельским ликом. От его лица шел такой ясный и такой чистый свет, что я поневоле зажмурилась.

— Не бойся, — сказал он мне и бережно взял за руку.

— Это сон? — спросила я.

Какая глупость! Спрашивать столь очевидные вещи! И не все ли равно мне? Я протянула руку своему спутнику. Мы полетели.

Чувство полета, оно невероятное. Теплый ветерок нес меня осторожно, как большую драгоценность, я полностью, по-детски безотчетно, подчинилась стихии и вдруг поняла одну важную особенность: стоит мне хоть немного, хоть чуть-чуть, самую малость приложить мысленных усилий, как я сразу окажусь в нужном месте. Как мне этого не хватает в нашей обычной жизни, где приходится ежедневно напрягаться изо всех сил, понапрасну растрачивая себя, причем, как правило, на сущие пустяки. Чего уж мечтать о больших делах, которые даются с громадным трудом? В мире, где я живу наяву, многое, слишком многое, решают деньги и связи, и горе тому, у кого всего этого нет. Он может жить только в положении раба. Работать за еду, одежду, коммунальные услуги.

Только так!

* * *

Снизу доносился пряный запах свежескошенной травы, и еще я успела разглядеть невероятно ярких зеленых светлячков. Их было так много, что мне показалось, будто я в сказочном ночном городе. Ночная мгла стала постепенно рассеиваться, забрезжил рассвет.

— Хочешь увидеть Вавилон? — спросил прекрасный юноша с ангельским ликом.

Я удивленно посмотрела на него. Мы уверенно спустились на землю. Башни как таковой я не увидела. Ее только-только начали строить. Молодые мужчины весело укладывали камни, постоянно подтрунивая друг над дружкой. Неподалеку текла небольшая река, через нее на огромных веревках был протянут мост, а за ним в небольшом овраге паслось несколько стад овец, за которыми лежа присматривал ленивый пастух.

Поскольку мы были полностью невидимы, то смогли подлететь слишком близко и даже услышать незатейливую пастушью песенку.

Звон разбитой чаши хозяина разбудил,

Звон разбитой чаши хозяина удивил.

Позабылись звуки, цвет и аромат,

Но слуга в этом совсем не виноват.

Как вода из чаши, молодость утекла…

Молодость пролилась — старость не спасла.

Просто позабылось про цвет и аромат,

Не слышны звуки.

Но слуга не виноват…

Мы посмеялись над пастухом и поднялись ввысь. Ветер нас быстренько отнес на высокую, невероятно красивую гору, откуда открывался вид на причудливый древний город с широкими стенами и высокими башнями. Настал час нашего расставания.

— Ну прощай, прощай, милый спутник, — сказала я, улыбаясь, юноше с ангельским ликом и открыла глаза.

— Увидимся, Ева, — прошептал он нежно и исчез.

* * *

В комнате начиналось обычное серое утро, зазвенел будильник, и мне нужно было собираться на работу.

Ничем не примечательное утро состоит из множества брызг. Они рождаются, мгновенно отражают в своих сферах частицы этого мира и сразу умирают. Все правильно, мир им не нравится, и получается, незачем жить. Вот бы нам, людям, знать заранее, нужно жить или нет? На этот вопрос я ответа не нашла даже тогда, когда все необходимое для жизни я уже купила, а все равно продолжала работать на трех работах. Работать, как привыкла, до полного изнеможения. Ра-бо-то-пот-реб-ность. Так я для себя определила жизненный путь. Хотя, если разобраться, меня никто отдыхать не учил.

Но сегодня мне нужно, в сущности, сделать малое: взять интервью для отдела рекламы.

Рекламные интервью — это целая песня. Ты задаешь подобострастные, заранее согласованные вопросы вроде: ваши творческие (производственные) планы? А тебе лениво-тупо отвечают заученными фразами, бесконечно «прощупывая» взглядом. И тошно, и противно, но это тоже часть моей работы, которую я должна выполнять. Должна…

Вечер выдался просто замечательным. К концу рабочего дня оказалось, что мне нужно ехать в командировку на Север. Все-таки небольшое разнообразие. Север, насколько я знаю, очень разный. Но мне больше по душе дикий, далекий от цивилизации, где можно себя ощутить маленькой частичкой Вселенной.

Там, и только там, на краю земли, где небо начинается прямо из ближайшего озера, я обычно всегда чувствую себя здоровой и любимой.

Вместо электричества — северное сияние

Вот она, явь, прошло всего-то ничего и я вместо уютного редакционного кабинета в оленеводческом совхозе.

Вместо привычных обедов, завтраков, ужинов и, конечно же, кофе, я питаюсь Бог знает чем. Непривычно жирная уха из огромной нельмы, оленье молоко (я до недавнего времени не знала, что оленей можно доить), здесь нет даже чая, вместо него пьют чагу. Это такой нарост на коре березы, говорят, целебный, но на вкус редкая гадость, которая к тому же безнадежно портит зубы! На десерт — мороженая морошка. Но поскольку ее собирают не руками, а специальным совком, то мусора в ней всякого видимо-невидимо, вплоть до окурков. У здешних жителей довольно своеобразное понимание чистоты.

Хозяева чума, в котором я остановилась, например, одежду стирают дважды в год — весной и осенью. Меховую же чистят только снегом один раз в году. А уж убирают в чуме только по большим праздникам и памятным датам, потому босиком по полу ходить нельзя — можно запросто ногу проткнуть рыбной косточкой.

Пьют местные мужчины в свободное время самогонку, настоянную на рогах оленя. На вкус, как ни странно, настойка сладковатая, отдаленно напоминает дешевый ликер.

Я приехала сюда с водителем. Однако хозяева чума Нина и Иван Шайдера не обратили особого внимания на тот факт, что водитель — мой подчиненный. Они тут же ему помогли снять дубленку, шапку, сапоги, накормили, напоили настойкой, повели в баню.

Мне же налили пол-литровую кружку настойки, чем-то напоминающую бидон, отломали кусок, рука не поднимается писать, пирога. Скорее это очень своеобразный хлеб из манной крупы, показали место за печкой на шкурах, вот, собственно, и все гостеприимство. Здесь я просто баба — и все! Получеловек или недочеловек. В общем, прилагательное.

Но меня к этому в районной администрации немного подготовили, я взяла с собой постельное белье, влажные салфетки, запасные носки и еще много чего, выдающего во мне цивилизованного человека, бросила сумки на шкуры и ушла в стадо. Сейчас здесь происходит самое интересное — оленихи дают приплод, а потому за ними нужен глаз да глаз.

Олени и в самом деле благородные животные, молча жуют ягель, фыркают. Подходят ко мне, обнюхивают и медленно уходят. У самцов чешется голова, скоро, совсем скоро надо сбрасывать пышные рога, так напоминающие корону, вот они и медленно раскачивают головами направо-налево, направо-налево. Со стороны кажется, будто они слышат какую-то музыку и машут ей в такт. А может быть, им и в самом деле дано слышать неведомые миру звуки?

Вдруг между бурыми спинами животных я замечаю склоненную фигуру Ивана Шайдеры. Неужто доит? Подхожу и убеждаюсь: доит. Мой немой вопрос повисает в воздухе.

Но он все равно отвечает. «Вишь, Ариша, она недавно окотилась двойней, а потому маленько болеет. Вся воспалена, ну я заодно и массаж маленько делаю. Когда после родов будь то баба, олениха или какая другая скотина промассажирована будет — она выздоровеет быстрее…». Я оглядела еще нескольких животных и спрашиваю: «А вы всем массаж делаете?». Оказывается, Иван обходит стороной меченых животных. Меченые — это те, которых заприметили волки, выли на них или даже нападали.

Поскольку подробный ответ Шайдеры на этот вопрос состоял исключительно из отборного мата, то я попробую перевести на русский. Значит, так: больные или слабые животные излучают какую-то особенную энергию, которую хорошо чувствуют хищники, а потому стараются на них нападать. Даже если оленя вылечить, волк все равно это почувствует. Страх излучает определенную энергию. Вывод — лечить бесполезно, его надо на мясо пустить или в жертву принести.

В конце дня с одним меченым животным так и случилось. Бедро аккуратно зажарили на вертеле, разлили по кружкам-бидонам настойку, и первое, что сказал хозяин после тоста за знакомство: «Я тебя, журналистка, так зауважал, так зауважал, что дарю тебе оленье сердце!».

Через пару дней я узнала, что если я сердце сварю и съем — мое сердце не будет меня никогда беспокоить, а если засушу и буду носить его на груди вместо брошки — смогу родить много здоровых детишек. Но в тот момент я была потрясена и незаметно бросила орган в печку. И вдруг посреди пиршества погас свет. (Я забыла сказать, что в чуме есть электричество, но, как почти и везде в России, его периодически отключают.) На этом наступил конец празднику. Свечи еще до отключения закончились.

Я, глядя на пламя в печи, старалась детей развлечь, рассказывая им сказки. Потом включила миниатюрный фонарик, попрыскала шкуры антимикробным дезодорантом, застелила постель и легла спать.

* * *

Утром меня разбудил водитель. Нам сегодня нужно ехать к слепому предсказателю, который живет близ большого и глубокого озера, название которого в переводе на русский язык выглядит так: «Вечно клокочущее сердце лесного духа».

Предсказатель живет в полном одиночестве, говорят, будто он вхож в другие миры, видит даже далекое прошлое и будущее и никогда не прикасался к женщине. В качестве дара ему я хотела преподнести бутылку дорогого коньяку, однако хозяева меня клятвенно заверили, что он не пьет.

И тогда я, глядя на содержимое своей сумки, предложила лук и чеснок. «Вот энто будет в самый раз».

Зелень в этих краях дефицит, особенно в зимнее время года. Ехать нам предстояло до соседского чума на снегоходе «Буран», оттуда — на первоклассных домашних оленях рода Тэтто. Я забралась на снегоход, вслед за водителем, схватилась за карманы его дубленки — и мы поехали.

Поначалу езда мне нравилась. Но, когда начали переезжать Обь и под снегоходом был слышан небольшой треск, вспомнила, что на календаре пятое апреля, стало не по себе. В соседском чуме нас встретили точно так, как и в предыдущем. Водителя накормили-напоили и даже повели в баню, а я с хозяином чума на санях отправилась к предсказателю. Внезапно поднялся сильный буран, мы остановились, хозяин достал большой кусок брезента и накрыл им нас и оленей.

Я стояла под брезентом в обнимку со старым белым оленем, слушала, как бьется его сердце, и одно время мне показалось, что наши сердца стучат в унисон. Время медленно текло, я задремала, и возникло такое чувство, будто я всю жизнь вот так стою с белым оленем, и нет ничего лучше и надежнее этого тепла. А над нами, над брезентом, над всей Землей, бушует сердитая вьюга и злится ветер, но здесь под снегом только от одного дыхания и биения сердец тепло и уютно; хозяин тихонько на санях дремал, другой олень что-то жевал, притих в санях у хозяйских ног и Шарик, который эту упряжку сопровождает повсюду. Так мы прождали около двух часов, а когда все стихло, откопались из-под снега и снова отправились в путь.

Слепой Вануйто нас ждал. Ночью ему было видение, что к нему едет молодая смелая женщина, которая хорошо знает грамоту и прославит народ ханты. (Ну это слишком смело, если про меня!) И когда я слезла с саней и неуверенно постучала в дверь, мне тут же ее открыли. Поразительно, но Вануйто никогда не видел никого, а так описал мою внешность, будто внимательно осмотрел меня обнаженную в освещенной комнате. Чувствуя во мне скептическую насмешку, он стал рассказывать о разных событиях в моей жизни, а также о родинках в интимных местах.

Когда я поняла, что он вполне может быть предсказателем, Вануйто стал отвечать на вопросы, которые еле-еле успевали рождаться в моей голове, времени озвучить их у меня попросту не было. Потрясло собственное будущее со всеми его подробностями.

Но тут я припомнила одну интересную деталь.

Лет десять назад я, будучи еще студенткой, проходила практику в морге и обратила внимание, что у многих молодых трупов на ладонях длинные линии жизни. Если им верить, то эти люди должны прожить в среднем лет шестьдесят-семьдесят, но в то же время смерть их застигала совсем молодыми, когда им едва минуло за двадцать…

Тогда я решила узнать причины их скоропостижного ухода. Бывает, думала я, человек случайно трагически погибает и здесь, понятное дело, линия жизни ни при чем. Однако и тут меня ждало полное разочарование. Смерти у интересующих меня людей были совершенно разные, начиная от воспаления легких и заканчивая действительно несчастными случаями.

Вануйто почему-то заметил, что рассказал далеко не все. Сюрпризы, как приятные, так и не очень, будут встречаться на моем жизненном пути постоянно. И напоследок дал удивительный совет, который я так и не поняла, он сказал: «Никогда не меняй цвет своего лица. Ни пудрой, ни маской, ни красящим кремом — не надо заграждать путь солнечному свету, под пудрой заводятся нечистые духи, которые потом рождают такие же нечистые мысли».

Прошло совсем немного времени, а я почувствовала: все, не могу больше здесь находиться, надо на волю, на улицу! Почему-то запомнился довольно оригинальный чайник в доме предсказателя, мне он напомнил средневековый графин, моему спутнику оленью упряжку.

Обратно доехали мы очень быстро, водитель так же быстро довез меня на снегоходе. Порадовало то, что треск на Оби не был слышен, видимо, ближе к вечеру, поднялся мороз и заново сковал лед.

В чуме пахло кошками, оказывается, моими влажными салфетками хозяйские дети решили вытирать животных. Логика простая: раз журналистке можно, значит, и кошкам тоже, а из моего белья сделали уютные шторы. «Так будет лучше, — сказала хозяйка, — неужели на белом можно спать?».

Признаюсь, за все мое путешествие я пила непривычно много спиртного, потому что боялась чем-нибудь заразиться. Чум Шайдеры мне порекомендовали лишь потому, что хозяин никогда не болел «дурными» болезнями и его семья тоже.

Получается, они аккуратные в отличие от некоторых ханты. К концу второго дня у меня появилось любимое блюдо — свежая строганина. А пресное оленье мясо, даже с острыми приправами, есть не могла.

На третий день я понемногу стала привыкать, а главное — ко мне привыкли животные и стали доверять хозяева.

Иван даже сообщил, где они деньги прячут — в тазике под потолком возле дымохода. Достал, показал мне мятые тысячи, пятисотки. «Тыщ семьдесят здесь будет, точно не знаю». Я сказала, что лучше деньги хранить в банке, на что получила такой ответ: «Дак за ними же потом надо ехать в город, в очереди в теплой сберкассе стоять, писать бумажки разные, паспорт показывать. Подписи сличают, а откуда я помню, как расписывался, пока указательный палец не был еще обморожен?».

К вечеру третьего дня к нам пожаловал сосед и… сделал мне предложение, его аргументы были изумительны: «У меня два стада. Еще закопанных собольих шкур около сотни. Они хоть три года пролежат, им ничего не будет. В банке у меня триста пятьдесят тысяч и пятьдесят восемь в чуме. Серьги тебе куплю, бусы, шубу справлю, айда, журналистка, ко мне жить. Сурьезная ты, а мне как раз такая хозяйка нужна».

Видя мое состояние, немолодой оленевод пошел на хитрость: «Я тебе компьютер куплю, Интернет проведу прямо к своему чуму. Вон у Щукановых есть Интернет и телефон у них есть. Этот… серокс тебе куплю, хочешь прям в доме книжки пиши, никто не помешает. Ты хозяйка, как скажешь, так и правильно. А вечерами будем вместе чай пить, разговоры разговаривать».

Проводив любвеобильного соседа, я поняла — надо собираться обратно. Утром мы с водителем попрощались с гостеприимными хозяевами, сели в «уазик», и наша машина уже тронулась, подошла хозяйка и попросила у водителя одеколон: «Ты дай мне его, если не жалко, он так вкусно цветками какими-то пахнет, я сроду такой не пила».

Когда мы въехали во вполне цивилизованный райцентр, дорогу нам перебежала огненно-рыжая лиса, водитель сказал, что у ханты это считается доброй приметой. «В каком смысле?» — спросила я. «В том смысле, что мы сюда еще раз вернемся…»

По правилам вечности

Вернувшись к себе домой, я долго не могла привыкнуть к чистоте комнат, хотя всегда считала себя неряхой. В сравнении с тем, что я недавно видела, моя квартира выглядела неестественно стерильной. Признаться, даже сделалось неловко.

Все время казалось, что здесь где-то под ковром или кроватью спрятались несметные полчища клопов и тараканов, которые с нетерпением ждут темноты. А потому ходила по квартире в большом неудобном халате и тапочках. И даже решила заняться генеральной уборкой, тем более что о содержимом коробок на антресолях я даже не догадывалась. Мало ли что может храниться в квартире? Я открыла первую коробку и удивилась.

Маленькие детские бутылочки лежали передо мной, и я не знала, что с ними делать. Десять штук. Выкинуть бы их, но вспомнила, какой ценой они достались во время недавнего всеобщего дефицита. И за доллары их покупали, и меняли на беличьи шкурки… А потом занимали очередь в молочную кухню и меняли пять пустых бутылочек на пять с кефиром. К молоку сынулька уже тогда относился пренебрежительно. Целая история. А тогда… бутылочки тщательно мылись, аккуратно сушились и чаду вручались обернутыми в тряпочку, чтобы, упаси Господи, не разбил. Путь от молочных бутылочек до чая и какао в кружке пройден. Теперь осталось пристроить их в хорошие руки. Жалко выкидывать…

Подала объявление в Интернете: «Отдам даром бутылочки для молочной кухни». Видимо, по-прежнему они в дефиците, потому что спустя пару минут позвонили.

— У вас только десять бутылок, — поинтересовался мужчина сразу после «здрасьте».

— Да, а зачем вам больше, вы что, их мыть не собираетесь? — удивляюсь я.

— Не в этом дело, — отвечает незнакомец, — мне просто больше надо…

— У вас много детей?

— Что вы, у меня их вообще нет!

Понимаю, ситуацию глупее не придумать и осторожно интересуюсь, зачем детская стеклотара? Ответ запомнится надолго, собака родила, а сама не выжила, хозяин и пытается их выхаживать…

— Да, конечно, приходите, забирайте, — говорю я немного извиняющимся тоном, — все десять отдам. Бесплатно, как написала.

— Вы просто чудо. Позвольте поинтересоваться, как вас зовут?

— Не стоит. Это не имеет никакого отношения к делу.

— Судя по голосу, вам лет… максимум двадцать пять.

— О, это совершенно не имеет значения, я вас уверяю.

— Нет, вы не подумайте, — продолжает незнакомец, — я не пристаю. Просто сейчас так редко предлагают что-то безвозмездно. Молодые мамочки предпочитают или выкидывать, или продавать. Вы, вы же просто так.

— Наверное, они в чем-то правы…

— А вы, кстати, знаете, что есть люди, которые коллекционируют бутылки?

— Нет. Простите, у меня мало времени.

— Послушайте, минутку, буквально одну минуточку. Мы, мужчины, не случайно так тянемся к бутылке…

— Верю.

— Она, она, как бы это вам сказать, напоминает изящную женскую грудь…

— Куда уж груди до нее… Даже самая-самая грудь с бутылкой не сравнится.

— Зря вы так… Я сейчас смотрю на щенков, им без груди никак.

— Одно радует, когда щенки вырастут, они не будут тянуться к бутылке в отличие от некоторых мужчин.

— Вы правы, хотя я, к сожалению, не знаю, как вас зовут… у вас, вероятно, необычное имя. Оно и определяет характер. И голос.

— Так, мужчина, давайте по делу.

— Да, я готов прямо сейчас приехать и забрать.

— Нет, сейчас не могу, уезжаю.

— Значит, вечером или… когда скажете.

— Записывайте адрес. Вечером после шести сын будет дома. Он и отдаст вам. Все десять…

Положив трубку, я еще долго думала обо всем, прежде чем пойти в магазин. От хозяйственных хлопот мне сделалось невероятно грустно. Но наступившая ночь изменила все.

Стоило только прикрыть глаза, как за руку меня взял прекрасный робкий юноша с ангельским ликом. Я от радости закричала. Он сказал, что его зовут Саэль и сегодня он мне покажет удивительный, неведомый людям мир добра и справедливости.

— Саэль, — еле слышно прошептала я, — я его уже видела однажды в далеком детстве и даже о нем написала в письме своему сыну. Вот почитай!

«…Был серый и очень скучный день. На улице лил дождь как из ведра. Так почему-то всегда бывает, когда скучно, ну совершенно никакой фантазии. И я закрыла глаза. Знаешь, Лука, когда смотреть не на что, глаза лучше закрыть. У меня перед глазами одна за другой стали появляться удивительные картины. Я увидела дремучий-предремучий лес, а посередине леса очень высокую скалу и черную-пречерную.

Она упиралась прямо в небо, и, казалось, никто в мире не может на нее забраться. И вдруг, не поверишь, неожиданно у меня выросли крылья. Это я потом узнала, что крылья вырастают у тех, кто очень хочет взлететь, а тогда здорово удивилась.

Удивилась и полетела.

Помню, сначала было очень страшно, но когда я поднялась над землей, то услышала странную тихую музыку, оказывается, она звучит всегда и везде, просто мы ее не слышим, потому что думаем, что музыка звучит только в магнитофонах и на концертах. Но это, Лука, не так. Музыку может услышать каждый, кто внимательно вслушивается в тишину, надо только тишину научиться слушать…

Я поднялась на вершину скалы. О, что я увидела! Мне очень-очень трудно тебе описать словами, потому что Там живут не только люди, но и причудливые звери, птицы, насекомые, которые умеют петь, танцевать, разговаривать и работать. Там так красиво и тихо! Это у нас на Земле бывают громы, молнии и землетрясения, чтобы напоминать людям, чтобы они берегли свои дома и научились беречь все, что вокруг, а Там все по-другому, потому что никто не забывает делать свое дело и помогать другим. Я увидела много интересного. Стройные олени вместе с волками ткали серебристо-черное полотно. Причем олени совершенно не боялись волков, они даже, не поверишь, шутили вместе.

Я была потрясена.

Но потом узнала одну маленькую тайну, только, пожалуйста, тс-с, никому. Оказывается, волки бывают хищными оттого, что они сами очень боятся. Ну посуди: волки небольшого роста и у них нет ни рогов, ни копыт, ни ужасных торчащих клыков… вот поэтому им ничего не оставалось делать, как вообразить себя сильными. А как только они вообразили себя сильными, их тут же стали все бояться. Так бывает, обычно боятся не нашей силы, а нашей Фантазии! Но это тут, на Земле, а Там совершенно никто никого не боится, потому что Там все с самого начала сильные.

Пока я смотрела на эту удивительную страну, волки и олени закончили работу. Получилось необычной красоты полотно, за которым тут же прилетели люди, как и я, с большими белыми крыльями. В руках у одного из этих людей была труба, и он трубил, а когда закончил трубить, на небо высыпали звезды. Много-премного звезд. Люди взяли полотно и аккуратно расстелили его по небу, сразу стало темно и таинственно. На Земле и Там началась ночь, а я почему-то всегда думала, что ночь приходит сама по себе. Просто становится темно — и все.

Оказывается, ночь — это тоже чей-то труд. Вскоре все отправились спать, а я, чтобы им не мешать, взмахнула несколько раз крыльями, при этом сбив вечернюю росу с огромного дерева-цветка, полетела на Землю».

Саэль внимательно прочитал письмо и улыбнулся. Я посмотрела в его прозрачно-чистые, цвета утренней росы глаза и сказала, что хочу видеть самого счастливого человека на Земле. Саэль удивленно переспросил, уверена ли я в своем желании? Я убедительно повторила: да.

— Да, — раздалось где-то внутри, — я ведь так мало знаю о счастье…

* * *

В следующий миг моему взору открылась огромная мусорная свалка, в которой ковырялся бомж. Лицо его сияло неземным счастьем. И хотя от бомжа за версту отдавало запахом запущенного мужчины, я все же уверенно подошла к нему.

— Ого, какие барышни здесь гуляют! — воскликнул бомж и тут же почтительно и, как мне показалось, несколько театрально шаркнул ножкой: — Гриша, к вашим услугам!

Гриша был одет довольно странно: поверх видавшего виды спортивного костюма с пузырями на коленях и надписью на груди boss накинут серый пиджак с насквозь протертыми локтями. Обут он в фиолетовые пляжные шлепанцы, которые, как ни странно, были в тон дырявым носкам. Завершал наряд непонятного вида головной убор, который Гриша при виде моей персоны поспешил снять.

— Ну как ваши мечты, Гриша? — спросила я его, немного растерявшись.

— Они сбываются, милая барышня, — последовал ответ. — Хотите чуть черствых пирожных? Нет, вы не отравитесь, уверяю вас. Их кондитерша делала специально для себя, но, встретившись с подругой детства, внезапно, как это бывает почти у всех женщин, решила худеть. И все добро разом выбросила. Не пропадать же ему? Вы я вижу, милая дамочка, сладкое уважаете и за фигурой не следите. И правильно! С вашей родословной можно себе и не такое позволить! И не такое!

Мы с Саэлем зашлись в смехе.

В следующую минуту я раскачивалась на трехногом поцарапанном стуле, ела твердые ванильные пирожные и внимательно слушала чудака Гришу. Сзади меня была большая свалка, по которой лениво ходили вороны, впереди — заросшее ромашковое поле, абсолютно дикое, казалось, что здесь никогда не ступала нога человека.

— Я, милая барышня, — говорил мне Гриша, — последний претендент в рай. Самый-самый распоследний. Первых в подлунном мире, как вы понимаете, уже давно нет.

— А второй кто? — улыбнулась заинтригованная я.

— Вторых много. Это почти все, кто живет в современных многолюдных общежитиях и просто бараках и тяготится этим . У них другая ступень цивилизации, там не слышно Шопена и Вивальди, вместо них гортанные звуки.

Они — самые несчастные, потому что всегда на виду. Они не могут по-настоящему ни молиться, ни мечтать. Вся их жизнь проходит в большой человеческой свалке.

Им некуда даже мысли положить. Не смотрите на меня так, будто не знаете, куда люди кладут мысли? В тишину, понятное дело, в тишину. Там они, родимые, как арбузы на солнце, дозревают и идут в дело уже годными к применению. А то, представляете, приходит человек домой — в общежитие, усталый, и хочется ему почитать что-нибудь душеспасительное, того же Монтеня, а рядом в соседней комнате играет музыка низких частот. Тум-тум-тум. Тум-тум-тум. Какое тут может быть чтение? В краю, в который я не желаю никому попасть, даже на короткое время, эта музыка называется топотно-копытной.

Она пробуждает в человеке не высокие чувства, а совсем даже наоборот. Но если бы она только их рождала. Она еще и программирует человека на определенные действия. Заставляет запоминать ее частоты, и потом, когда несчастный не слышит ее какое-то время, он, страшно сказать, скучает по ней, а как только до его слуха донесется нечто подобное, то он уже всей душой внимает этому, бежит к своим низким частотам, как верный пес к хозяину.

…Общежития мешают прикоснуться к вечности. Вот поэтому люди, у которых хоть малая толика благородства, всеми силами стремятся к тишине и покою, а умные еще и к одиночеству. Оно, родимое, шлифует человеческие натуры, да и как! Еще хочу вам сказать, что за время, которое мы вынужденно проводим в электричках и на вокзалах, в очередях и на собраниях, нам прощается многое, хотя порой мы чувствуем себя после этого неважно.

Третьими в рай попадут матери, которые от детей не получают весточек. О, это самый тяжелый вид наказания! Хуже смерти, уверяю вас. Чувство неизвестности — тяжелейшее чувство. Оно дается нам для смирения, часто по наследству… Вам многое предстоит познать на опыте.

А после них в рай обязательно пойдут все потерявшие когда-то любимых. Все-все. Не плачьте, ну-ка немедленно вытрите слезы! Они вам совершенно не к лицу!

Вы кушайте пирожные, кушайте. И, прошу вас, не стесняйтесь. Кстати, вы любите сок, срок годности которого не так давно истек? Он, послушайте старого дурня, довольно полезен. Такие соки организм не засоряют, а как раз наоборот — выводят из него разные засорения.

Мне нравится, как вы едите, смотреть на жующую женщину — одно из редких удовольствий умного человека — это почти то же, что видеть, как, например, горит новый пятиэтажный дом. Завораживающее зрелище! Видел недавно — пылал огромный особняк. Невероятно высокие лепные потолки, люстры стоимостью двадцатилетней зарплаты учителя высшей категории… широкие подоконники с грядками прохладных фиалок всех оттенков радуги уходили навсегда…

В одной из стен был вмурован сейф, на содержимое которого можно было приобрести маленький островок в стране магнолий или картину средневекового художника на самом престижном мировом аукционе. А в подвале коллекция терпких вин с запахом вулканического дыма.

Впрочем, коллекцию удалось частично спасти, да и содержимое сейфа тоже. Но я не об этом. То почти детское счастье, которое от пожара получили обитатели рядом стоящих особняков, да и просто зеваки, я буду помнить вечно.

Я находилась под сильным впечатлением. Со мной так еще никто не говорил.

А Гриша между тем продолжал:

— Вы недавно, кажется, переживали из-за мерзкой клеветы. Напрасно вы считаете себя опозоренной. Словесное болото вам пойдет только на пользу. — (Я нервно напряглась.) — Ваша честь в порядке. Но, согласитесь, юная барышня, вашему милому образу не хватает пары-тройки маленьких морщинок, которые бы полностью и сразу раскрывали внутренний мир. И это сделает обычная душевная грязь.

Она, наивная вы моя, иногда творит просто-таки чудеса! Обмазали тебя по молодости, глядишь, и душа сохранилась. И сострадание, и милосердие. В общем, человек! А если этого нет? Тогда можно образ Бога в два счета потерять. И это уже будет не человек разумный, а человек обыкновенный. Ой, только не говорите, что по большому счету не видите между ними разницы! Вы же тоже понимаете, что вам действительно во благо. Когда тело мажут грязью, оно вскоре, пусть и не сразу, но исцеляется, так и с душой.

— Но это всего-навсего мерзкая клевета! — не выдержала я. — Все эти слухи, сплетни — вымыслы толпы, не имеющие ничего общего с реальностью.

— Естественно, милая моя, естественно. Вы когда-нибудь видели, чтобы толпа говорила хорошее, доброе? Что-то такое, что помогло бы сохранить любовь, дружбу, защитить честь, верность, дать надежду? Вы видели толпу, покрывающую пороки? Ну! Ну! Сами знаете, такого быть не может по определению. Слышите?

Толпа — это почти всегда чернь. А где черные люди, там и черные слова, и мысли, и поступки, точнее, злодеяния. Поступки, если уж говорить точно, все-таки относятся к положительным героям, согласитесь? Не переживайте по этому поводу, прошу вас, вы еще так молоды и, простите и не обижайтесь, наивны. Он (Гриша многозначительно показал указательным пальцем в небо) вас поймет, а остальное не важно. Поверьте. Кстати, у меня есть небольшой кусочек полукопченой чесночной колбасы, она, видите ли, долго не портится, не хотите ли ее отведать?

Я отрицательно покачала головой и замолчала. Потом увидела рядом с собой сидящего Саэля, который смотрел на меня с такой нежностью и в то же время грустью, что сердце дрогнуло.

Рука сама потянулась к нему, мы легко оторвались от земли.

Еще некоторое время, находясь в состоянии полной невесомости, я думала про странного Гришу. Откуда он узнал про клевету? А может, он, как Саэль, все знает? Но мне все равно было приятно, что есть один взрослый человек из плоти и крови, который мне безотчетно верит, да еще один бесплотный, а это уже так много! Так много!

В городе только что прошел обильный дождь, и на небе появилась невероятно яркая радуга.

— Хочешь побродить по ней? — спросил меня Саэль.

О таком я даже мечтать не могла!

И в следующее мгновение, исполненная невероятной радости, я уже шагала по разноцветной дуге, временами проваливаясь в нее по колено, как в рыхлый апрельский снег.

Вдруг застежка на ботинке расстегнулась, и он с небесной высоты плюхнулся прямо в реку; рабочие, строившие неподалеку набережную, долго потом стояли открыв рты и, не веря собственным глазам, провожали изумленными взглядами мой ботинок, который теперь плыл, покачиваясь, как ни в чем не бывало в самом центре реки. Интересно, что подумали строители? Не каждый день ведь падают ботинки с неба? Мне от этой мысли стало весело и я рассмеялась.

— У тебя родился стих? — спросил неожиданно Саэль.

Я почему-то густо покраснела и, опустив глаза, виновато промямлила:

— В небесах, где реки отражаются

и песни соловья слышны.

Знаю я. Там ангелы влюбляются.

Стихи рождаются и сны…

Саэль засмеялся. Смеялся весело и долго, а потом, улыбаясь, добавил с некоторой иронией:

— Я бы по радуге бродила.

Я бы качалась там на тучах.

Небесных бабочек ловила.

Жила бы в миллион раз лучше!

Теперь уже я не удержалась от хохота и чуть было по пояс не провалилась. Помог, как всегда, Саэль, он подал мне руку, и я легко поднялась. Пока мы шли медленно вверх по дуге, а потом вниз, я думала, что небо очень мягкое и бродить по нему без чьей-нибудь помощи немного страшновато. Никогда не знаешь, чем обернется следующий шаг: провалом или возвышением, а потому надо быть предельно осторожным и все время находиться в напряжении.

Другое дело земля — здесь сразу упираешься в твердь и соответственно не напрягаешься. Но мы к этому давно привыкли, расслабились и не ценим счастья — каждый день ходить без посторонней помощи. А это так много — сокращать расстояния одному!

Хорошо все-таки, что я прошла по небу! Есть с чем сравнить.

Наступало утро.

Подул легкий, чуть прохладный ветерок, и мы с Саэлем простились. На своей щеке я еле почувствовала прикосновение цветочных лепестков, и откуда-то долетел тонкий запах только что распустившегося садового жасмина.

Я открыла глаза, начал визгливо звенеть будильник, и мне надо было собираться на работу. Интересно, подумала я, а Саэль видел мой дом? Наверное, ему это просто неинтересно. Действительно, зачем в счастье знать о стенах и квадратных метрах?

Право на тишину

Если бы спросили, с чем или кем у меня ассоциируется наш город, я бы ответила: с измученной жизнью женщиной, которая тащит громадные авоськи и ей никто не помогает.

Здесь обычные люди, они живут своими маленькими мирками, не пытаясь что-то изменить. Они очень просты и, может быть, даже счастливы. Ну почему, почему я не такая? Что я ищу?

О нет! Я забыла, что еще есть яркие личности, прошедшие все мыслимые и немыслимые испытания, они напоминают миниатюрные солнца, вокруг них всегда светло и тепло. Но они чужие. Чужие!

Заметила, в нашем городе, когда кто-то умирает, даже собаки не воют, как, например, это бывает в средней полосе России или в Украине. Широкие улицы совсем не украшают искусственные клумбы из ноготков и астр. «Бежать, бежать отсюда!» — кричала мысленно я — и не находила в себе ни сил, ни желания.

Я не сдавалась, заставляла свое воображение работать. Сначала вяло рождались идеи, планы, а после — медленно клонило ко сну. Но и сны не радовали ни яркостью, ни содержанием. Казалось, проваливаюсь в болото.

Я слышала бой барабанов из далеких веков, звук которых порой перебивал тамтам, так повторялось несколько раз, потом все перерождалось в шум прибоя и визгливые крики перепуганных чаек. Внезапно становилось тихо, передо мной оказывалась речная гладь, и я начинала в нее медленно входить. Я явственно ощущала, как вода лижет пятки, затем она добиралась до щиколотки, вот уже — по колено.

Секунда — и она по пояс, еще секунда — по плечи, по шею. Вот уже ледяная веревка меня сдавливает. Я пробую кричать, но вместо крика рождается тяжелый грудной вздох — и просыпаюсь в холодном поту…

Это дневные сны, а с ночными все выходило по-другому. Их свет озарял мою жизнь и душу. И иногда мне даже казалось, что вокруг меня образуется радужное пространство, где щебечут птицы, светит солнце, и начинают зацветать хорошо убранные молодые виноградники.

В такие минуты я была счастлива. Но когда я встречалась с друзьями или коллегами и начинала чувствовать их миры — холода и отчаяния, и немножко добра, часто показного, предписанного какими-то законами, непонятными мне. А иногда даже чувствовала сострадание и соучастие к себе, это выглядело довольно странно, но искренне — я была невероятно больна и одинока.

Моя душа то и дело норовила ускользнуть. Вывод приходил обычно такой: в мире я не приобрела ничего.

«Саэль, — вопрошала я тогда, совершенно отчаявшись, — почему во времени, в котором я сейчас живу наяву, до сих пор не победил разум? Почему матери отказываются от новорожденных детей? Откуда появилось понятие «детский дом»? Ведь в природе его нет.

Птицы и звери заботятся о своем потомстве и в жизнь его выводят. Это же так естественно — любить своего ребенка!

Почему на женщину смотрят как на источник удовольствий, как на самку? Женщина! Она — мать!

Хранительница мира и спокойствия изначально.

Почему мало кто видит, что в каждой женщине есть что-то от Богородицы? Ведь так? Почему мужчины позволяют, чтобы женщины работали на тяжелых и опасных работах? Почему у нас не в цене материнство? Саэль, а что такое мужчина? Где он?..»

Внезапно потекли обжигающе горячие слезы, хотя я уже забыла, когда так плакала в последний раз.

Саэль добросовестно и сразу мою просьбу выполнил.

Он показал много мужчин, большинство, правда, не из нашего города: священников, военных, врачей, художников, инженеров, каких-то сумасшедших с воспаленными глазами, бомжа Гришу в фиолетовых шлепанцах, их сердца были наполнены таким искренним благородством, что я оказалась в замешательстве, другой общей для всех отличительной черты я не нашла. Тогда пояснил Саэль. Все эти представители сильной половины человечества стали мужчинами после череды всевозможных испытаний. Многие из них как бы переродились заново, подавив в себе первобытного человека. Они сделали много ошибок, зато теперь почти совершенны, потому что умеют заботиться и любить.

— Но почему их так мало? — удивилась я.

Ответ пришел сам. Большинство из тех, у кого в паспорте значится мужской пол, испытания не прошли — кто-то сломался, увяз в обыденности, кто-то просто умер, кто-то бежит от трудностей изо всех сил. Они уже никогда не поднимутся над ежедневными дрязгами, а значит, вынуждены в них жить, служить вместилищем нечистоплотных страстей. Постыдная участь!

* * *

Мой ежедневный путь на работу и обратно пролегает через местами заросший пруд, особенно я люблю здесь бывать ранней весной, когда из теплых стран возвращаются пернатые и начинают осваивать полный лягушками водоем. Тогда здесь жизнь кипит и днем, и ночью. И это в черте города!

Обычно здесь никто не ловит рыбу. И правильно. Что можно поймать в таком месте, кроме пары-тройки небольших карасей, которые за копейки продаются на всех городских рынках, но однажды я все-таки увидела рыбака.

Прячась от солнца, чудак аккуратно нанизывал на удочку червяка и закидывал его в безнадежный пруд. Видя мое удивление, неторопливо пояснил:

— Любопытные особи обязательно клюнут, вот увидите! Это только кажется, что в таком пруду, где все для жизни есть, может найтись кто-то, кто побрезгует легкой добычей. О нет! Природа всего живого порочна. Я еще никогда не уходил без богатого улова!

— И что же вы обычно ловите, — с некоторой насмешкой спросила я.

— Приманок в этом мире не счесть, — хвастал незнакомец. Воры обожают чужие драгоценности, убийцы — тонкие шеи, завистники — чужое счастье, жадные — богатство, тщеславные… сами понимаете что…

— А невинные, абсолютно безгрешные?

— Их исключительно всегда я ловлю на мечтах. В принципе это легкая работа, навеял неделю цветных снов, обывательских фантазий — и еще одна жизнь в твоих руках.

— Неужели вы не терпите никогда неудач?

— Бывает и такое, но редко, — сказал рыбак, внимательно глядя на закинутую удочку. — На провал меня всегда обрекают терпение, кротость и смирение. И конечно, постоянный ежедневный труд над душой.

После этих слов он вытащил удочку, и, не веря собственным глазам, я увидела целую связку карасей. Получается, один червяк потянул за собой целый пруд.

Рыбак быстро снял рыбу с крючка, закинул ее в рюкзак, смотал удочку, помахал мне рукой, повернулся и… растворился в воздухе. Больше я его не видела.

Внезапно начался сильный ливень с градом.

Молния разрезала небо на две части, и оттуда посыпался густой и крупный зернистый град. Стало сразу темно и страшно.

Ветер изо всех сил пригнул деревья почти к самой земле и так их оставил, я заприметила неподалеку телефонную будку и побежала к ней, а невидимый миру портной тем временем кромсал небесную ткань и сразу же шил кому-то наряд.

Абсолютно мокрая, я еле добежала до телефонной будки и закрылась в ней. А дождь лил как из ведра, не щадя никого и ничего. Но мне в будке было уютно, и на происходящее я уже смотрела как сторонний наблюдатель, а не как участник природных событий. Меня не бил больно град, не мочил холодный дождь, а стало быть, бояться было нечего.

Весь мир вокруг замер, остановились машины, спрятались люди. Так продолжалось часа два. Я ни на секунду не переставала думать о странном рыбаке. А когда закончился дождь, в нескольких метрах от телефонной будки я увидела полностью мокрого Гришу.

— Что же ты, убогий, не спрятался? — невольно вырвалось у меня.

Гриша мне обрадовался. Достал из кармана замусоленную карамельку в мокром фантике, протянул мне и сказал:

— Возьми, пожалуйста, принцесса, сегодня у тебя особый день — ты встретилась с высшей несправедливостью и даже померилась с ней силами, маленькая моя…

— Гриша, — перебила я бомжа, — ты же весь промок, пойдем ко мне домой, я тебе найду сухую одежду, куда же ты в таком виде?

— О нет, принцесса, разве может женщина в таком случае помогать мужчине? Нет! Такого не должно быть по определению! Только наоборот! По-другому нельзя.

— Гриша, ну пожалуйста — оставь эти глупости — возьми хотя бы немножко денег!

— Нет, дорогая моя принцесса, нет. Давай-ка, я лучше тебя домой провожу. Вечереет уже, страшно отпускать тебя одну. Посмотри, ты только внимательно посмотри, какая красота вокруг. Великие тысячи, миллионы сегодня упали на землю. Поднимутся хлеба, в борах вырастут грибы, ягоды, отдохнет зверье… и я, ты только глянь, как умылся.

После этих слов Гриша со счастливой улыбкой демонстративно выжал полу поношенного пиджака и жизнерадостно засмеялся. Затем продолжил:

— Принцесса, расскажи, где ночью отдыхают ангелы?

(Откуда он знает придуманную мной в детстве сказку, и даже мое прозвище? — подумала я.)

И почему-то, польщенная, начала медленно бомжу рассказывать:

— Как только на людей опускается ночь, слетают с горних высот наши ангелы-хранители, они охраняют наш покой, но их много, и им скучно бывает. Чтобы время текло быстрее, они на ветках деревьев, которые мы садим в течение всей нашей земной жизни, качаются как маленькие дети…

 Замечательно! Замечательно! Когда наши ангелы на деревьях качаются, — сказал Гриша с все той же улыбкой на лице, а поскольку мы уже подходили к дому, то он повернулся уходить:

— Ну бывай, принцесса. Не грусти, а захочешь со мной поговорить, запомни мой адрес: южная сторона первой городской несанкционированной свалки, четвертый барак слева, вход в мой дом стережет одноглазый плюшевый мишка. Если вдруг меня не будет дома — оставь весточку — полевую ромашку в дверном проеме, — я пойму, что тебе нужен и обязательно приду. Слышишь, приду обязательно, где бы ты ни была.

— До свиданья, Гриша, ты, пожалуйста, тоже заходи ко мне, не стесняйся. Или позвони!

* * *

Вечером дома сын подошел ко мне и попросил придумать сказку, сказал, что очень-очень хочет услышать от меня сказку. В конце концов он ведь право на это имеет. Везет же мне сегодня на эти сказки!

А когда я предложила почитать, Лука возразил, сказал, что читать он и сам умеет, а вот придуманное мной он постарается запомнить и даже записать. Лука почему-то уверен, будто каждый взрослый должен непременно уметь придумывать сказки. Разумеется, я не смогла отказать ребенку. И, нежно поцеловав его, начала выдумывать вслух:

— Высоко-высоко в небе, рядом с месяцем, жила маленькая звездочка Ра… (Ра от слова «радость» или «радуга».)

Каждую ночь она устремляла свои нежно-розовые лучики на Вселенную. «Великая Ра», «Красивая Ра», «Самая нежная в мире — Ра» — говорили о ней поэты и жители Вселенной. А когда ею особенно часто восторгались, месяц нашептывал ей тихонько на ушко:

— Смотри, маленькая Ра, не зазнайся!

Но далеко не всегда жители планет могли любоваться сиянием самой маленькой и самой нежно-розовой звездочки Вселенной. Иногда подолгу над их домами висели тяжелые тучи, иногда нестерпимо жгло горячее Солнце. И Ра каждый раз, когда ее лучи не доходили до жителей планет, очень-очень переживала из-за этого.

Ее сестры — большие звезды, частенько над ней подтрунивали, над маленькой сестричкой, им было совершенно безразлично, нужен их свет жителям Вселенной или нет. Они были очень холодные и довольные собой, считали, что ночное пространство со всех сторон освещается исключительно для того, чтобы можно было своей красотой без устали любоваться.

Однажды Ра услышала удивительную песенку, в ней пелось о маленькой добренькой звездочке, которая освещает Вселенную чистым розовым светом. Ра внимательно вгляделась в темноту и увидела небольшую планетку, по ней бродил одинокий музыкант и на флейте играл нежную мелодию в честь звездочки Ра. Ра призадумалась. А потом стала внимательно разглядывать незнакомую планету, признаться, раньше она на нее просто не обращала внимания. Мало ли планет во Вселенной?

— Как называется эта планета? — спросила потом Ра у месяца.

— Земля, — сказал тихо месяц после некоторого раздумья.

И тут же маленькая Ра решила, что ей непременно нужно жить на Земле. Как только она это проговорила вслух, раздался оглушительно громкий хохот со всех сторон. Большие ослепительно-яркие звезды холодно смеялись, решение крохотной нежно-розовой сестрички им казалось неимоверной глупостью. А потом они все вместе принялись Ра отговаривать:

— Ты пойми, на этой… Земле живут очень мало и быстро угасают от болезней и как ее… любви, — твердили монотонно большие ослепительно-яркие звезды.

— Но там живут люди! — кричала в слезах Ра. — И они… теплые!

Заплаканная звездочка повернулась к месяцу и посмотрела на него умоляющим взглядом. Месяц повернулся к ней и подул на Ра изо всех сил. И Ра медленно, очень медленно стала спускаться к Земле. Звезды враз замолчали, провожая взглядами сестру.

Сначала Ра было очень страшно, но по мере того как она отдалялась от своих родных, в ней поселялось чувство уверенности. Когда ее ноги коснулись земной поверхности, оказалось, что она превратилась в чудесную с нежно-розовым румянцем девочку, которая умела петь и искусно играть на маленькой флейте и веселить людей своей волшебной музыкой. Ее тут же все полюбили.

Конечно, иногда Ра тоскует по небу, и тогда в окно ее небольшой уютной комнаты заглядывает месяц и нашептывает все новости Вселенной, но на небо Ра возвращаться не хочет, потому что нет ничего прекрасней, чем жить здесь — на Земле…

 Какая хорошая сказка, мама, — мечтательно прошептал маленький Лука, — молодец Ра, что спустилась к нам на Землю.

И, свернувшись калачиком, быстро уснул, причмокивая и улыбаясь во сне. Ну совсем еще малыш.

Я приоткрыла шторы и стала внимательно вглядываться в темноту. В далеком звездном небе быстро замигала крошечная звездочка. Стало легко и безразлично. Наступил долгожданный час вечерней молитвы и раздумий.

Карта параллельного мира

В моем городе, как и в любом многолюдном городе России, есть категория людей, которые при любом государственном строе будут жить бедно и в грязи. Особенно они будут чувствовать себя ненадежно, если им станут выдавать деньги на жизнь или предусмотрят различные льготы для обеспечения настоящего и, хуже всего, будущего. Тогда вся их жизнь превратится в ожидание благ. А что может быть хуже ожидания? Даже благ.

Обычно эти люди живут в замусоренных пансионатах, пятиэтажных «хрущевках» с некрашенными по двадцать лет входными дверьми, часто в общежитиях и на дешевых съемных квартирах. Временами власти с ними проводят эксперименты и взамен старого жилья выдают либо недорогое новое, либо в более качественных домах. И тогда у их соседей появляется мечта — как можно быстрее съехать, если, конечно, соседи не из той же социальной категории, что и Швабровы.

Наиболее яркие представители этого племени — семья Швабровых.

Леша Швабров — личность, известная во всем микрорайоне. Еще в начале девятого класса он пояснил временно трезвым родителям на доступном для них языке, какое место в его жизни занимает учеба, своровал три велосипеда из соседнего двора, продал их и купил на вырученные деньги подержанный драндулет. Иными словами, назвать то, на чем ездил Швабров, даже высококвалифицированному филологу очень трудно.

Все бы ничего, но каждый раз, когда Швабров его заводил, жутко дрожали стекла на первых трех этажах окрестных домов и семейного общежития. На третьем, между прочим, обитало Лешино семейство — это мама, которую для легкости произношения все звали просто Натка, папа Санек, старшая сестра Нинка и младшая Ленка.

Тайну этой семьи знали все и охотно при случае делились ею с любопытными. Нинку Натка родила от красивого, но вечно пьяного вороватого тракториста, Ленку от гостившего на соседней улице летчика-испытателя, ну а Лешку — от Санька. Сорокатрехлетний слесарь-сантехник Санек сыном гордился, охотно давал ему всегда денег с получки, почти не наказывал, чего не скажешь о женской половине семьи, и, что особенно возмущало Натку, потакал ему во всем.

Так вышло и в этот раз.

Бабульки-пенсионерки пришли к Швабровым-старшим жаловаться на Лешку, который на своем драндулете производит невероятный шум, абсолютно несовместимый с их давно заслуженным отдыхом. Санек с Наткой бабушек внимательно, почти не перебивая, выслушали, после чего сделали вывод: надо с сыном серьезно поговорить.

В этот день на свою голову вернулся раньше обычного домой Лешка, увидев дома посторонних, привычно отвернулся и прошел в свою комнату. «А вот и он, чертяка, даже не здоровается!» — повернувшись к Лешке, воскликнула Елизавета Тимофеевна, в прошлом почетный работник народного образования и преподаватель биологии в Лешкиной школе.

Лешка мог бы знать Елизавету Тимофеевну лично, но поскольку он учебой особенно не увлекался, то соответственно в пришедшей пенсионерке учительницу не признал.

— А чо я? Чо сразу, как чо-нибудь, так сразу я? — откликнулся Лешка. — Я домой пришел, чо нельзя, чо ли?

— Тут баушки на тебя жаловаться пришли, — сообщил, глядя в пол, глава семейства.

— Бать, чо им надо?

Лешка медленно пошарил сначала в одном кармане, затем во втором, вытащил пачку сигарет, зажигалку и прошел мимо стоящих пенсионерок на кухню. Сел на табурет и закурил, сосредоточенно глядя в пол. После долгой паузы сказал:

— Ну давайте, выкладывайте, зачем пришли?

Елизавета Тимофеевна побагровела, нервно поправила прическу и сказала:

— Видишь ли, Алексей, ты, когда проезжаешь мимо наших окон на своем мотоцикле, создаешь такой шум, что посуда в моем шкафу подплясывает.

Из-за тебя я телевизора не слышу, радио и просто боюсь выйти во двор по той простой причине, что ты запросто можешь сбить меня с ног…

— Неа, такого не может быть, — возразил Леша, пуская дым кольцами, — с ног я еще никого не сбивал, я же, блин, лучше всех в нашем микрорайоне езжу, хоть кого спросите — все подтвердят. А кто что-то против меня имеет — пусть скажет прямо в лицо. В лицо пусть скажет!

А что посуда дребезжит, так вы, как белые люди, вставьте пластиковые окна, — ни фига слышно не будет, тишина вам обеспечена, даже если третья мировая начнется. Я это… вполне серьезно говорю. Вон Мочаловы как поставили пластик — так сразу у них тишина стала как в гробу, хотя на первом этаже живут.

Я утром за Митькой заезжаю, сигналю, сигналю, ору, ору, все соседи уже матерятся, а он хоть бы хны.

— Ну, знаете, молодой человек, — возмутилась Елизавета Тимофеевна, — так мы с вами ни о чем не договоримся. Мы, рядовые пенсионеры, и денег на пластиковые окна у нас нет. А даже если бы были, мы все равно имеем право на тишину даже во дворе. На тишину, слышите? Я больше двадцати лет в школе проработала, воспитала не одно поколение достойных людей — и хамства в свой адрес не потерплю! Что-что, а постоять я за себя сумею — будь здоров! Если вы, уважаемый Алексей, еще будете шуметь — мы пойдем жаловаться к нашему участковому…

— И пойдем! Сколько можно такое издевательство терпеть? — утвердительно закивали головами спутницы Елизаветы Тимофеевны.

— Да, поди, не надо сразу к участковому, чо мы, не люди, чо ли? Давайте, по-человечески договоримся, — проговорил, все так же виновато глядя в пол, Санек. — Лешка больше по вашему двору ездить не будет, ведь так. — Тут он подмигнул сыну и хотел было разговор продолжить, но Елизавета Тимофеевна жест сообщника увидела и быстро перебила Санька словами: «Как вам не стыдно, а еще отцом семейства называетесь! Позор!»

На крик пожилой учительницы вышла из своей комнаты Ленка и, увидев Елизавету Тимофеевну, густо покраснела и сказала:

— Мало того, что вы мне аттестат своей поганой тройкой испортили, вы еще пришли сюда учить жизни моего родного брата. Вы же мне чуть жизнь не сломали…

— Эт-та тебе тройку поставила, — ткнула в пожилую учительницу пальцем мама и, повернувшись всем корпусом к Елизавете Тимофеевне, продолжила: — Да из-за вас Лена в медицинское училище должна была экзамены сдавать, а могла бы из-за одного четверочного аттестата просто так поступить! Просто так! Отдать аттестат — и здрасьте-пожалуйста, поступить!

Вы чем соображали, когда ставили оценки выпускникам? И теперь еще будете здеся у меня в доме права качать. Да если даже вам Лешка все окна разобьет, я не пошевелюсь, хоть к участковому, хоть к самому президенту обращайтесь! И как у людей хватает наглости вламываться в чужую семью (слово «семью» Натка произнесла по-деревенски с ударением на «е»), после того что вы сделали?

Старушки, видя неожиданный поворот событий, быстро засобирались уходить, но тут, что называется, прошибло Санька.

По правде сказать, в судьбе дочерей он большого участия не принимал никогда, но вдруг ему не то стало жаль Лену, не то пенсионерки не понравились, он, закрыв собой дверной проем, разразился:

— Неа, баушки, давайте разберемся, раз уж пришли. Сейчас все и разложим по полочкам аккуратно как в аптеке, чтобы было.

Вы, мать вашу за ногу, хотели испоганить жизнь моей дочери Леночке, вы хоть понимаете, кто она такая? Вот видите эти глаза, он взял дочь за подбородок. Да за эти глаза я любому, любому, слышите, пасть порву! (Надо заметить, что Санек был на все сто уверен, что Лена его дочь.)

Она, бедная, маялась, переживала, как дура последняя все зубрила ночами, чтобы в училище это… как его медицинский колледж поступить, а вы — раз, бац, и типа пусть идет полы моет. Ан нет, хрена вам, вот лягете в больницу, а там будет работать Лена. Она вам утку, думаете, подаст или укол какой поставит? Ага, щас! Разбежалась!

— Да как вы смеете так с нами разговаривать? — возмутились пенсионерки.

— Смею-смею, еще как смею, — заверил Санек. — Я вообще щас в милицию позвоню и скажу, мол, обворовали честных людей средь бела дня. А мы вас тут поймали с поличным — и доказывайте потом, что не верблюды! Сейчас знаете, как дела шьются? Не знаете? Ну, так я объясню. Я-то знаю!

Ситуацию спасла Елизавета Тимофеевна, ей вдруг стало плохо. Прямо посреди грязного коридора Швабровых она потеряла сознание.

* * *

Сначала она увидела коридор в розово-фиолетовом цвете, потом себя со стороны, плывущей в небольшой прозрачной речушке, русло этой реки было направлено в сторону океана и ее вот-вот должно было вынести в теплые и глубокие океанские воды.

По берегам она разглядела лица людей, все ей что-то радостно кричали, махали, но она устремилась прямиком к океану, одно лицо ей показалось знакомым, и она попробовала ему махнуть рукой…

— Смотри-смотри, она дышит. Дыши, дыши, так-так-так, молодец. Пришла! Пришла в себя!

Елизавета Тимофеевна открыла глаза и увидела перед собой озабоченные лица врачей.

Немного погодя, узнала, что «скорую» ей вызвал Санек и у нее случился инсульт. Но, внимательно оглядевшись в больничной палате, Елизавета Тимофеевна вдруг заплакала. Ее старшая дочь отдыхала с внуками в Крыму и на днях должна была вернуться домой, младшая — уже много лет живет на Севере.

Не сказать что отношения у нее с детьми не сложились. Нет. Они добрые, славные, милые, просто сейчас в больнице она остро почувствовала одиночество и ненужность.

У нее и раньше такое случалось, особенно после похорон мужа, а потом вроде бы ушло и, как казалось ей, навсегда. А тут… Елизавета Тимофеевна расплакалась, неслышно в палату вошла молоденькая сестричка, тихо сделала ей укол, и женщина успокоилась. Закрыла глаза и увидела себя в речушке прозрачной и теплой, русло которой вот-вот должно было впасть в такой же прозрачный и теплый океан…

* * *

Елизавета Тимофеевна Нохрина, пенсионерка, шестидесяти пяти лет от роду. По профессии преподаватель биологии и человековедения. Всю сознательную жизнь посвятила школе, что находится рядом с ее домом. Муж у нее Степан Степанович Нохрин был лор-врачом, люди о нем говорили — врач от Бога. Но, не дожив до шестидесяти, он скоропостижно умер от инсульта.

Это была в свое время идеальная пара, они даже после тридцатилетнего юбилея совместной жизни спали на одной кровати, эмоционально ссорились и временами даже дрались. Степан Степанович пил, курил, любил ходить «налево», но каждый раз он неизменно возвращался к своей Лисоньке, получал тумаков, ходил на работу с лейкопластырем на лице, так продолжалось месяца три-четыре, затем снова уход «налево» и снова лейкопластырь на лице. Но в глазах неизменный лукавый огонек и искорки счастья.

Им многие завидовали.

После его смерти Елизавета Тимофеевна долго не могла привыкнуть к тишине и одиночеству, она часами перебирала вещи мужа, совместные фотографии, вспоминая различные эпизоды, связанные с ними, и смахивала проступающие слезы. Только теперь, после того как не стало ее любимого Степаныча, она заметила, что, кроме мужа, ее никто ласково не называл, никогда не шутил с нею.

Для всех она была и осталась строгой учительницей, в том числе и для собственных детей и внуков, которые, конечно же, уважали ее, ставили в пример, а при близком контакте, когда случалось им гостить в родительском доме несколько дней — реже недель, немного тяготились ею.

Оно понятно, трудно находиться длительное время с человеком, который поступает всегда исключительно правильно, даже если это родная мать.

Выйдя на пенсию, Елизавета Тимофеевна уезжала на все лето на дачу и там работала от зари до зари, обеспечивая небедных внуков изысканными заготовками на зиму.

Еще она любила капризного кота Ваську. И терпела все его выходки, а он, чувствуя повышенное внимание к своей персоне, то от свежих карасей отказывался, то обкусывал листья герани, то висел часами на шторах. Елизавета отныне стала очень бережно относиться ко всем даже случайным знакомствам. Для почтальонши, которая приносила ей каждый месяц пенсию, она всегда покупала разные карамельки, для сантехника — хорошее красное вино.

А когда на даче соседская ребятня лакомилась малиной или клубникой с ее огорода, она тщательно закрывала за собой дверь и сидела в домике. «Пусть думают, что меня нет дома, и едят не спеша», — решила она про себя.

Когда Елизавета Тимофеевна проснулась в больнице, то первым делом подумала про дачу. Она так и сказала врачу утром на обходе: «Мне надо огурцы поливать — вы видите, какая жарища стоит днями, огурцы враз и засохнут». На что врач ответил, как он обычно отвечал всем пациентам на протяжении последних семнадцати лет: здоровье дороже всего!

Застолье на крыше двенадцатиэтажного дома

А на другом конце города в семье Швабровых грянули перемены. После того как старушка упала у них в коридоре в обморок, Натка вспомнила, что накануне видела эту сцену во сне и по совету подруги из коммунальной службы пошла в церковь вроде грехи замаливать.

И, как это бывает, рассказала батюшке немного о себе, тот, как и положено, предложил ей пост соблюдать, ходить в церковь чаще, заняться детьми и вовсе запретил материться. Натка подумала-подумала над словами батюшки, стало ей неловко, и по привычке решила душу водкой успокоить.

Взяла двести рублей в долг до получки у соседки-уборщицы и «накрыла поляну» — именно так выражались абсолютно все жильцы семейного общежития по поводу любого застолья.

Лешка же с одноклассниками, которые были ему дороже самых дражайших родственников, решили окончание учебного года и девятого класса, свою дружбу и просто хорошую погоду отметить в приличном месте, а именно на крыше двенадцатиэтажного дома.

Согласно поверью местной молодежи, чтобы встреча запомнилась, а дружба окрепла, ее надо «обмыть» напитками самых достойных сортов и высоких градусов.

Самый умный в компании, Антон, в Интернете прочел, что в былые века в лондонских пабах висела табличка «Горожанам моложе тринадцати лет пиво не продается».

И правильно, решили собравшиеся на крыше, — пиво надо пить только после четырнадцати. Разлили они, значит, по маленькой, потом еще. Для веселья включили музыку, понятное дело, классическую — рок. И начали вспоминать тяжелые школьные годы. Маша чего-то недопоняла про Анну Каренину и была стопроцентно уверена, что ее задушили. Дело в том, что Маше на одной кассете в целях экономии записали два фильма, так необходимых для школьной программы, правда, при этом немного сократили.

Девушка литературу сдала на четверку, но так и не поняла ее. Более того, написала почти самостоятельно реферат по мировой художественной культуре, кстати, тут тоже своеобразный рекорд — в период написания реферата ни одной книжки прочитано не было.

Кто-то вспомнил фильм «Дубровский», а потом ребятня посетовала, почему, мол, нет уроков по «Гладиатору»? Заговорили про Серегу-очкастого. Несмотря на отсутствие приличной комплекции — мужик что надо. Всегда на гуманитарные предметы с плеером ходит, а как-то его молоденький историк спросил: «Чего это ты, Сережа, меня на уроке не слушаешь?» Тот ответил достойно: «Не люблю, когда просто так мозги парят, они у меня не казенные».

Конечно, Серега — человек конкретный, знает, что ему нужно и сколько это стоит. Решил поступать в нефтегазовый университет и учит только нужные предметы. Зачем, к примеру, ему какая-то там биология, если он и без нее по жизни доминирует? В общем, выпили за Серегу.

Вскоре завязался спор. Почему спиртным напиткам дают разные географические и литературные названия? Ответ после небольшого обсуждения прояснился: чтобы люди знали географию и литературу и еще чего-то там. Ну спрашивается, кто бы помнил, какие картины написал Шишкин или Серов, — а так напечатали репродукции на фантиках, и их знает вся страна. Чего бы там ни говорили, но образование идет в ногу со временем.

Решили — еще один тост за образование.

А поскольку дело происходило на крыше высотки, то Лешке Шваброву захотелось посмотреть вниз — вроде пейзажем полюбоваться. Подошел он к самому краю крыши, и внезапно, как это бывает, когда алкоголь и чувство удивления вместе, у него закружилась голова, стало легко и безразлично. Вполне возможно, он перепил. Или испугался? В общем, малейшим порывом ветра качнуло его вниз, единственное, что он успел, — схватиться в последнюю секунду за рядом стоящую антенну…

Отсутствия одноклассника никто не заметил, какое-то время антенна трещала, — Лешка висел над пропастью, напрочь потеряв дар речи.

В то же самое время его маму Натку невидимая иголка больно уколола прямо в сердце. Вспомнив свой недавний визит к батюшке, она поморщилась и быстро опрокинула в себя стакан водки. А после одним движением нанизав на вилку купленных час назад в близлежащем ларьке корнишонов, выдохнула:

— Сердце, блин, колет. Чо-то случится.

В те доли секунды, когда Лешка Швабров падал вместе с чужой антенной с крыши двенадцатиэтажного дома, как раз под ним проезжала грузовая машина со стекловатой.

Парню несказанно повезло, — он грохнулся на стекловату. Нечеловеческий крик услышали водитель машины и парочка влюбленных, которые сидели неподалеку на скамейке.

* * *

После случившегося на юную компанию грянула череда несчастий. Родители абсолютно всех ребят буквально озверели. Особенно Машины. Ситуация многократно осложнилась тем, что Маша — единственный и к тому же долгожданный ребенок в семье, и все, особенно бабушка, заслуженный работник культуры, души в ней не чают. Кстати, когда бабуля услышала про внучку, гуляющую по крыше высотки, вспомнила всю площадную брань последних двух веков.

С тех пор Машу из дома не выпускают. Более того, заставляют учиться музыке, французскому языку и прочей дребедени. Друзья приходят к ней домой и только на час в неделю.

Папа с мамой взялись за Машу как за несмышленого ребенка — ни пива выпить, ни покурить. Не разрешают также встречаться с Мишкой из «Б», а у нее, между прочим, правильная ориентация.

Вечерами бабушка мозги промывает — рассказывает про свою безупречную молодость. Маша морщится и плачет:

— Дежа вю.

— Вот видишь, — не унимается радостная бабуля, — французский-то идет! Глядишь, и будешь выражаться как коренная парижанка. Главное, не забывай спину прямо держать. Погоди, девка, ты у меня такой кралей станешь — все только ахнут!

* * *

Однокашники такого издевательства над боевой подругой не выдерживают. Им больно смотреть, как по утрам ровно двадцать минут (хоть часы сверяй) Маша гуляет с собакой на поводке, а потом идет домой и сама готовит себе завтрак. А на дворе прекрасные летние каникулы! И все нормальные отдыхают.

Порой компания уговаривает Машиных родителей отпустить дочь на волю. Шутка ли! Почти в шестнадцатилетнем возрасте заставлять человека чуть ли не крестиком вышивать. Ну погуляла на крыше, выпила немножко. Ну с кем не бывает. Молодость на то и молодость, чтобы жить полнокровной жизнью, а не учить французский или слушать Бетховена…

* * *

Лешка Швабров долго приходил в себя после случившегося. Ему врачи четыре часа тщательно вытаскивали из кожи жесткие войлочные волокна, в итоге тело стало напоминать большое кровавое месиво. Казалось, оно не заживет уже никогда. Невероятно жгучая боль пронзала насквозь. Горело все.

Ненадолго пришли навестить перепуганные родители, посидели у Лешкиного изголовья, подышали на сына перегаром, поохали и ушли. На прощание сказали, чтобы полежал Лешка в больнице до отцовской получки, а то дома есть совсем нечего.

В больничную палату медленно и тяжело надвигалась ночь.

Лешка попросил у медсестры обезболивающее, но та ему под каким-то предлогом, вежливо улыбаясь, отказала.

Ненадолго его сковал сон. Лешке в полудреме показалось, что с него сняли кожу и пустили туда разных клещей, жуков, муравьев, те быстро в его теле освоились и обзавелись потомством. И теперь изо всех сил кусают, щекочут, гадят под кожу…

— Ма-а-ма, пить, — вырвалось у больного.

Он открыл глаза и увидел, где он и что с ним. Стало невыносимо тяжело.

Мало-помалу, преодолев боль, Лешка встал и подошел к окну, забрался с ногами на широкий больничный подоконник, открыл окно и… ему оставалось сделать один шаг. Один шаг, который раз и навсегда избавит его от мерзкой боли. Теперь он пожалел, что подъехал грузовик в те страшные минуты. «Зачем жить с такой болью», — думал он.

Он впервые задумался о своей жизни. Бесконечные родительские ссоры, драки в общежитии. Вспомнил, как однажды он со школьного лагеря сбежал, вернулся домой раньше обычного и увидел голых родителей, которые спали возле разбросанных по кухне бутылок. Леша снял с кровати покрывало и накрыл их. Думал, когда они проснутся, попросят прощения у него, и им будет стыдно. Но этого не случилось, родители встали на следующее утро и как ни в чем не бывало оделись. Леша изучающе посмотрел вниз.

«Мало шансов, что ночью под окно больницы подъедет какая-нибудь техника. Вот если сейчас, в эту же минуту под окном окажется машина, — решил про себя Лешка, — значит, я поверю, что стоит жить. И буду жить по справедливости. Начну учиться, пойду работать, пусть пока не за большие деньги, но это будут МОИ деньги. А может, повезет, и сниму квартиру или пока комнату, буду жить отдельно от семьи. Это же какое, наверное, счастье, оставить свои вещи, а потом прийти и найти их на том же месте. И знать, что в твое отсутствие никто не шарил по карманам!».

Больной устало посмотрел вверх на ясное ночное небо, оттуда упали сразу две звезды, Лешка внимательно проследил их падение, и как раз в этот момент прямо под его окно бесшумно подъехала легковушка и из нее легко выпрыгнула девушка.

* * *

Елизавета Тимофеевна долго не могла признать в забинтованном парне на костылях проказника Лешку, пока он сам не сказал, кто он. Прижав к груди подаренный букет, пожилая женщина простила Лешку и заплакала, на этот раз от невероятного прилива не то волнения, не то счастья.

Она безоговорочно ему поверила, что он больше никогда не будет ездить на подержанном драндулете под ее окнами и во дворе. А если и проедет разок-другой, она простит, как же не простить его, такого молодого и хорошего?

А потом они говорили обо всем. Елизавета Тимофеевна рассказала, что плазма крови напоминает состав воды давних праморей.

А у растений, оказывается, есть память.

Если, например, посадить плющ возле беседки с металлической или черепичной крышей, то плющ сначала обовьет всю беседку, но когда солнце спалит его на крыше, плющ больше крышу обвивать не будет, а вместо этого по несколько раз будет обвиваться вокруг деревянной беседки. Так же и с горохом, и с диким виноградом.

Стоит посадить зернышко и прибить в правом или левом углу гвоздь — оно при совершенно одинаковой освещенности со всех сторон обязательно направит свои нежные ростки к нему. Как растение чувствует место, за которое оно может зацепиться и продолжить развитие, — неизвестно. Лешка долго и внимательно слушал и, несмотря на поздний час, совсем не хотел уходить от учительницы. Ему впервые в жизни захотелось учиться.

Медвежий угол

Вскоре от редактора я узнала, что мне хорошо бы снова «смотаться» в командировку на пару дней в северные края, поскольку Север, считает шеф, я знаю как свои пять пальцев, да и родина моя там. На дворе знойное лето — время отпусков и полное отсутствие сенсаций. А в экзотических местах обязательно что-нибудь эдакое найдется. К тому же представители северных народов охотно общаются с журналистами, особенно с теми, кто может говорить на их родном языке. Я, долго не раздумывая, согласилась. Хотя путь неблизкий.

Мне повезло на пусть маленькую, но сенсацию. В день моего приезда два известных в округе рода играют свадьбу, причем со всеми обычаями, такого теперь, увы, не увидишь, и я, не желая пропустить ничего, бегу (именно бегу!) в чум невесты наниматься помощницей по хлопотному свадебному хозяйству. Меня радостно привечают и тут же дают задание — мелко порезать тушу молодого бобра и натопить жира, этим жиром потом будут мазать невесту перед тем, как она покинет отчий дом. Жир должен легко впитываться в кожу, чтобы на всю жизнь защитить молодую Коко от злых духов и бесплодия, и я начала делать свою работу с особенным старанием.

В то время другие женщины чистили рыбу на уху и пекли лепешки. По этому поводу в чуме также была проведена генеральная уборка. Коко сегодня ничего не делала, по уставу своего рода она должна была плакать, но ей плакать почему-то не хотелось, ей хотелось на дискотеку в город, она целый день наряжалась, вертелась перед зеркалом, красила брови, ресницы, губы, потом стирала и снова красила. «Мама, слышь, а когда я выйду замуж — курить можно будет?» — спросила она неожиданно у матери. На что та тут же ответила:

— Там уж пусть муж решает, что тебе можно, а что нельзя. Я тебя ему отдаю чистую, неиспорченную. Тесто месить умеешь, лепешки стряпать будешь пока, а там дети пойдут, надо будет их воспитывать, чум свой справите, стадо у вас хорошее будет. Ну поплачь, давай поплачь, чай, навсегда родной чум покидаешь.

— Да ну, мам, неохота, размажу тушь, представляешь, какая буду страшная? Я, мам, тут вот что подумала, а если Тэтамбой любит ученых женщин и захочет поговорить со мной про математику или эту… политику, что ему отвечать?

— Коко! Ну что ты говоришь такое? Если бы Тэтамбой любил ученых, он что, в городе бы их не нашел? Он целых два года учился в училище на механика и приехал оттуда холостым, значит, ему дома нравится. И потом, ты ведь у нас умная, вон сколько всего знаешь про разные лифчики, духи, помады. Номера, размеры! Поди сыщи, такую, как ты! Да ни в жизнь! Фу ты, забыла! Забыла! Надо же багульник размять, шаман чем окуривать-то вас будет? Ну все, я пошла, а ты поплачь-поплачь, чтобы потом в жизни плакать не пришлось.

Тут в чум вошел хозяин, увидев дочь, стоящую у зеркала, направился к ней, на долю секунды замер, остановился, как бы оценивая, насколько она хороша, а потом, взял за рукав, повернул ее к себе и спросил:

— Скажи, Коко, только правду, чтобы я все знал с самого начала: у тебя были мужчины?

— Папа, что ты говоришь?..

Дочь подняла на него склеенные ресницы, и старик решил повторить вопрос:

— Ты спала с каким-нибудь мужчиной, как мы спим с твоей мамкой?

— Нет.

Старик удовлетворенно закряхтел и отправился к выходу.

— О-о-о, теперь Тэтамбой должен, должен хорошо нам будет. Каждый год гостинцы носить, нетронутую берет. Молодец, Коко!

Солнце потихоньку начинало садиться, на небе стал вырисовываться ярко-малиновый закат, олени в стаде стали ложиться, прилегли и собаки, а чум стал напоминать встревоженный муравейник, несмотря на то что кругом было светло, хозяева зажгли керосиновые лампы. Младший брат Коко включил магнитофон с песнями популярного певца, за что тут же от сестры получил подзатыльник, но магнитофон не выключил, а убежал вместе с ним в стадо. И только когда суматоха немного улеглась, хозяева на меня обратили внимание.

— А-а, журналистка, — улыбнулся отец невесты, — снова к нам приехала в тайгу. Почему такая бледная, что случилось? Болеешь? Ты, говорят, все стойбища в округе знаешь? Ну и какое лучше? Где белых оленей больше? Где волков меньше, а больше ягеля, а?

Я стояла, немного смущенная, не зная, что ответить. Признаться, я никогда не задавалась таким вопросом.

Хозяин внимательно осмотрел меня с головы до ног, улыбнулся и сказал:

— Айда за мной, счас лечить тебя будем. Эх, ты, ученая! А в позапрошлом году щеки-то у тебя были розовее нонешнего, и тела больше было на тебе. А теперь кожа да кости. А глаза-то как горят! Как горят! Так же все ночами пишешь? Что врачи-то говорят?

Вдруг хозяин резко замолчал, словно осекся, посмотрел виновато в пол, потом, погодя, погладил меня по плечам и добавил:

— А ты их не слушай. Врет нынче медицина, хоть за деньги, хоть так, а все равно врет. Эти их передовые технологии, мать их за ногу! До сих пор не изобрели хорошего лекарства от описторхоза. Придешь в больницу, а там лечат тебя как двадцать лет назад. Единственное, что изменилось, шприцы пластиковые сделали, а все остальное или как было, или еще хуже стало.

Увидев сына в стаде, хозяин прикрикнул:

— Шурка, а ну Чирка сюда, мигом!

Чирок — самый резвый молодой олененок в стаде.

Шурка побежал за ним, поймал и за уши упрямца приволок к отцу.

— Так-так-так, — начал командовать хозяин, обращаясь к сыну, — беги к чуму и найди стакашек какой, да смотри, чтобы чистый, да побыстрей. Одна нога тут, другая там. А то музыку твою сломаю, как в прошлый раз, помнишь?

При этих словах хозяин показал рукой на магнитофон.

Сын быстро вернулся с пластиковым стаканом и протянул его отцу.

— На хрена он мне-то, — сам держи и заодно Чирка сзади придерживай! — выругался сердито хозяин, нащупывая правой рукой на шее Чирка вену.

Я стояла как вкопанная, хозяин в то время достал из потайного кармана карандаш с врезанным в него лезвием, потер лезвие о рукав и осторожно надрезал Чирку вену.

Темно-красная кровь брызнула на меня, но хозяин в таких делах был мастером, он пальцем вену прижал, затем легонечко отпустил и подставил стакан. Маленький ручеек крови тут же направился в пластиковую посудину. Когда кровь набежала до краев, хозяин прижал пальцем вену, достал из кармана кусок не то глины, не то мела и аккуратно замазал место пореза. «Ну, теперь пущай», — обратился он к сыну.

Шурка Чирка отпустил, и тот со всех ног умчался в стадо. Минуты через полторы произошло то, что я, наверное, не забуду никогда. Стакан с кровью был протянут мне со словами «Пей».

Я посмотрела в глаза хозяина и его сына, в них читалось: «Только так можно выздороветь. Больше мы ничего не знаем. Не бойся, сначала страшно, а потом все будет хорошо. Мы в это верим», и… начала пить свежую кровь.

…Она отдаленно напоминает разбавленную водой муку, кажется, что хлопья застревают между зубов. И это чувство невыносимо. Я отняла стакан ото рта, поморщилась, ничего более противного мне пить не приходилось.

— Давай, допивай быстрей, а то свернется, теплынь же кругом, — сказал мне по-отцовски хозяин, — вот увидишь, как полегчает, здеся все витамины и как их эти… минералы.

Я послушно допила содержимое стакана. Поморщилась.

— Ну а теперь вот это, чтобы вкус враз забыть, — мой лекарь протянул бутылку дорогой водки. Я подставила стакан, хозяин налил мне огненной воды со словами «Залпом запей. Так быстрей все пройдет». Я послушалась. И, когда стакан уже был пуст, с ужасом обнаружила, что закуски-то и в помине нет.

— А вы рукавом занюхайте, как папа, — советовал мне Шурка, видя мое смущение.

— Ниче, ниче, потерпи, все будет нормально, — заверил меня хозяин. — Сейчас на свадьбе и покушаем. Все будет в лучшем виде. А если вдруг тебе наша свадьба покажется неинтересной, то можешь уйти в соседский чум, там есть видеомагнитофон и кассеты с индийскими фильмами. Штук сорок, поди, этих кассет будет.

Я их всегда, как маленько выпью, смотрю со своей бабой. Она, понятное дело, дура, плачет, переживает, иногда подпевает по-ихнему-то, по-басурмански. А мне тоже ихние песни нравятся, ну и танцы еще. Шмыг — туда, шмыг — сюда. Там всегда танцуют, хоть хорошо, хоть плохо на душе. Прям как ханты в тайге летом. Кругом благодать, чего бы не потанцевать…

Я улыбнулась.

Мы молча направились к чуму. На душе у меня сразу же сделалось невероятно мерзко от выпитой крови. Тошнило.

— Ну наконец-то ты пришел, — обратилась хозяйка к мужу, — уже гости должны приехать, а ты все еще не переоделся. Старик ей что-то грубо ответил и направился к старому комоду надевать новую рубашку и брюки, на такой пустяк, как носки или же галстук, он не стал обращать внимания и ходил всю свадьбу без них, правда, этого, похоже, никто не заметил.

Северные люди редко на детали обращают внимание. Для них главное в человеке — глаза и взгляд, по ним они определяют душевное состояние, намерения и интересы, а остальное не так уж важно.

— Идут! Идут! Идут к нам! — закричала ворвавшаяся разом в чум ребятня. — А Тэтамбой, нарядный такой, сразу и не узнать, в кожаной куртке, галстуке. В руках очки еще эти… против солнца.

— Коко! К себе быстро! Сиди там, пока не позовем! — скомандовала мать.

Мы, женщины, помогавшие по хозяйству, стали в ряд вдоль по правую сторону чума. Только тут я разглядела в дальнем углу в полумраке шамана, он курил трубку и разговаривал сам с собой, при этом образно жестикулируя. Хотя я могу и ошибаться, шаманы ведь общаются не только с видимым. Тот невидимый, похоже, о чем-то с шаманом спорил, потому что последний то и дело что-то доказывал.

В чуме пахло багульником и жженым мраморным мхом и от этого у меня начала кружиться голова, в ушах появился странный звук, больше похожий на треск весеннего снега, по которому едет упряжка. Показалось, что я далеко-далеко от происходящего.

Я жалобно попросила у хозяев пить.

— Счас-счас, журналисточка, ты моя хорошая, счас, счас-счас, погоди, — засуетилась с приветливой улыбкой мать невесты, — чуток погоди, я нацежу тебе добротного морса из княженики, помнишь, мы тебе ее в город мороженую посылали, когда ты в больнице лежала, сказали, тебе понравилась…

Она убежала за печь и вернулась оттуда с ковшиком прохладного кисловатого голубого морса. Я закрыла глаза от блаженства и прислонилась к стене. Что может быть лучше морса из княженики?

— Возьми! — Я испуганно посмотрела вбок.

Хозяин чума протянул мне нож, я, ни о чем не спрашивая, сильно схватилась за рукоятку, мне внезапно полегчало. Голова перестала кружиться, мысли стали ясными, откуда-то пришли силы и уверенность в себе.

По местному преданию, когда у человека появляются слабость и головокружение, это в него вселяется недобрый дух, нужно резко схватиться за рукоятку ножа, и тогда он немедленно выйдет.

Разговор с вечностью

Есть месяцы в году, когда сама природа велит влюбляться. Когда зацветает все вокруг и солнечные лучи не обжигают, а только приятно греют. Эти месяцы установлены для самой интенсивной жизни: рождения детей, сдачи экзаменов, бурных свадеб и не менее бурных дней рождений. И было бы непростительной ошибкой проводить их как-то по-другому, уклоняясь от природного графика.

В эти месяцы почему-то быстро находятся поводы, оправдания и алиби и даже непроходимые пессимисты начинают немного добреть… Стоило мне подумать только об этом, как свадебная церемония была уже у порога. Помимо Тэтамбоя и его многочисленной родни, пришли также московские гости, как довольно путано пояснил тамада родственникам невесты, это ученые из столичного географического общества, которые разыскивают снежного человека. Хлопот с ними хозяевам предостаточно.

Они, во-первых, совсем не знают местного языка, а во-вторых, без спросу везде ходят, разглядывают, все трогают.

Поэтому родня Тэтамбоя решила их взять с собой, чтобы ученые случайно не забрели на священную гору или в овраг лесного духа, да и просто чтобы элементарно не навредили по хозяйству. Мало ли? Москвичи сразу же решили сесть рядом с разостланным на полу ковром с угощениями, однако хозяева им жестом дали понять, что пока этого делать нельзя. Ученые отпрянули в сторону и стали наблюдать за происходящим, самый молодой из делегации достал видеокамеру и направил ее на выступившего посреди чума раскрасневшегося Тэтамбоя.

Кто-то из родни попробовал объектив камеры заслонить рукой, однако ученый повернулся в другую сторону и стал снимать развешанные по стенам песцовые шкуры. Тут решила вмешаться я.

— Извините, пожалуйста, — я подошла к делегации, — здесь не принято снимать.

Сразу же я стала объектом всеобщего внимания.

— Скажи русакам, — обратился ко мне хозяин, — чтобы убрали камеру и не злили Тэтамбоя. Если он рассвирепеет, а сегодня ему можно, то вся делегация здесь останется навсегда!

Я все перевела. Ученые поняли и, совещаясь, отошли в дальний угол чума, как раз к тому месту, где сидел шаман и разговаривал. Правда, они на него не обратили особого внимания. Собственно, он на них тоже.

Примечательно, но со мной хозяева старались говорить пусть и на ломаном, но русском языке, когда же в чум вошли москвичи, они все дружно, не сговариваясь, перешли на родной язык. И мне пришлось внимательно вслушиваться в разговор, к своему стыду, я язык ханты не так уж хорошо знаю. К тому же у березовских ханты довольно своеобразный диалект.

А между тем начиналось довольно интересное зрелище, на середину чума вышел наряженный сват и сказал:

— У нас есть очень хороший молодой человек, и некому шить и чинить его обувь и одежду, некому стряпать лепешки и варить уху, может быть, отдадите свою дочь-красавицу за него?

— Ну если будет ее всю жизнь кормить-поить, одевать-обувать, беречь и приумножать стадо, которое даем в приданое своей девочке, то почему бы и нет? Можно и отдать, — согласился отец невесты. — И, главное, чтобы хорошо берег ее, не выгонял на улицу в мороз, не шибко бил, особенно когда беременная или детишки малые, или это дни очищения случаются. Баба, она тепло и заботу любит. Пусть он помнит, что Нина — моя единственная и самая любимая дочь, а если обидит ее не по делу, пусть знает, на нашем стойбище завсегда хватит мужиков разобраться в случае чего…

* * *

После этих слов женщины затянули жалостливую песню про чужую суровую сторону, там северное сияние неяркое, как дома, дальнюю зимовку, где мало ягеля, а потому слабые и неторопливые олени.

В песне были слова, которые даже постороннего человека не тронуть не могли. О том, как с молодой невесткой плохо обращаются муж и свекровь, она, плача, убегает в родной чум, но тут же за ней приезжает муж и забирает ее. Отец невесты говорит жениху, чтобы берег его дочь, а потом, плача, напевает:

— Если ты мне друг, о мой дорогой зять, — постарайся понять меня, если ты мне враг — постарайся понять меня. Если ты просто так — извини…

А к утру умирает от горя и тоски…

Женщины не успели допеть, как вышла нарядная Коко, несмотря на относительно теплую для севера погоду, она обула новенькие кисы, обшитые соболем, и надела разукрашенную малицу. В этой одежде она была похожа больше на живую игрушку, чем на невесту. А на милый ободок из бисера была прикреплена фата. Признаться, я первый раз в жизни видела невесту, которой фата была очень некстати.

Но Коко считается цивилизованной и очень модной девушкой, пожалуй, самой модной в этом стойбище. Потому, видимо, и надела фату, чтобы показать всем, насколько она современно может выглядеть. Наряд произвел потрясающий эффект на жениха, он восторженного взгляда не сводил с невесты целый вечер. Шаман осторожно взял молодых за руки в специально украшенный угол чума. Там была заранее заготовлена арка и жертвенник.

Под аркой молодым предстояло пройти три раза, взявшись за руки, затем три раза их обходил, окуривая, шаман. После чего они вместе с гостями слушали длинный монолог о генеалогическом древе своих родов, которое, согласно версии шамана, когда-то было единым.

Я добросовестно перевела москвичам рассказ. На что те отреагировали довольно своеобразно:

— Какое генеалогическое древо может быть у людей со здешними обычаями, которые подставляют своих баб под первого встречного. Ну откуда, спрашивается, откуда местный мужчина — хозяин чума, может знать, какой ребенок от него, а какой нет?

— Не все же так делают, — заступилась я за северян, — и, во-вторых, любимую жену не отдаст ни один таежник, но это так, частности. Вульгарный, на наш взгляд, обычай продиктовала сама эволюция, только подобным образом можно защититься от кровосмешения и как следствие вымирания рода. Да и не в крови дело, а в духе.

В духе Севера. Национальная принадлежность мало что определяет. Есть человек, и есть земля, на которой он живет. И эти взаимоотношения для ханты куда важнее всего остального. У русских тоже так случается, что не все отцы воспитывают родных детей, ну и какая разница?

Завязался спор. Я отошла от москвичей и прислонилась к стене, рядом с жертвенником. Лучше все-таки слушать шамана, чем ученых. Хотя, признаться, свадьба меня начала уже утомлять.

И когда уже начало казаться, что свадебная церемония будет длиться по меньшей мере до позднего утра, шаман дал молодым выпить настойки из сухожилий белого оленя, надрезал легонько запястья, помазал им поочередно лбы кровью медведя и торжественно объявил, что с этого времени они муж и жена. Молодых наперебой начали поздравлять, Тэтамбоя с почестями усадили за ковер со снедью, а Коко женщины отвели в свою комнату, раздели с жалобным песенным плачем и по обычаю народа ханты накрыли семью покрывалами. В день свадьбы невеста не должна ни есть, ни пить — это вековой закон Севера. Зато на следующий день ей достанется самое вкусное — правое легкое свежеубитого оленя.

Так вышло, что мое место оказалось рядом с учеными, и я была вынуждена им переводить происходящее и его тайный смысл, потому моя строганина так и осталась на деревянном блюдце почти нетронутой.

Неподалеку от меня сидела пожилая женщина, все звали ее тетя Натэ, она постоянно вытирала слезы и приговаривала, какая же хорошая жизнь должна быть у молодых.

Тэтамбой в качестве дара пригнал родителям невесты тридцать восемь белых однолетних оленей, купил будущей теще импортную дубленку и справил новые унты тестю и младшему брату Коко — Шурке. И это скорее всего не все, если этой ночью окажется, что Коко девушка (а скорее всего так оно и есть, родители ее берегли как зеницу ока), то наверняка молодой муж подарит новой родне самое малое ящик маргарина, а потом будет дарить его каждый год — во какое подспорье в хозяйстве! Ведь Тэтамбой — очень порядочный и воспитанный молодой человек, к тому же красивый и мало пьет. Вот что значит удачно выйти замуж…

Тетя Натэ заплакала, я попыталась ее утешить, но от этого ей стало только хуже, всхлипывая, она рассказала, что когда она была совсем юной девушкой, а она, оказывается, ненка из далекой Антипаютинской тундры, родители ее были очень бедны, по тундре как раз мор прошел, и все стада вымерли подчистую. Не было денег даже на гроб бабушке, а в тундре, кто не знает, дерево в большой цене, это же не тайга, где что сосны, что кедрача, осины или березы хоть отбавляй. Так и возили ее тело на нартах в собачьей упряжке полгода, пока деньги не появились. Первого мая похоронили ее в долине предков, Натэ, как сейчас, этот год помнит.

Пришли, значит, к ним свататься с дальнего стойбища, уже весна начиналась, середина июня была, а родителям, конечно, выгодно отдать дочь — все-таки не кормить.

Видя нищету, жених брезгливо поджал губы и сообщил родителям, что передумал свататься. На что отец начал его уговаривать, он сказал, что отдаст Натэ даже за мешок ржаной муки и ежегодной платы за то, что девушка не потребует. Да и потом Натэ хозяйственная, все умеет делать по дому, где еще так за дешево можно найти рабочие руки.

Жених подумал-подумал, попил чаю с родителями и согласился.

С тех пор жизнь молоденькой Натэ превратилась в кошмар, хозяин мало ее любил, а после того как она родила дочку, женился на другой. Хоть и постарше Натэ, но красивой и ученой, она писать и читать умела, всему стойбищу помогала с грамотой, особенно тем, у кого сыновья в армии служили и надо было посылку отправить им или деньги. Все шли к ней бумаги разные писать, квитанции заполнять.

А Натэ хозяин сделал чумработницей и предлагал ее почти всем гостям, останавливающимся в чуме.

— Но сейчас другие, совсем другие времена, после того как Горбачев пришел к власти, жизнь, как он и обещал, сделалась поначалу хуже, а потом враз и во всем полегчало, теперь и жаловаться можно на хозяина в сельсовет, и даже уйти от него, и жить в городе в общежитии или интернате.

Сейчас всем места дают, и очень это культурно смотрится, приходишь в контору, а там тебя сразу уважают, так и говорят «Уважаемая», — завершила свой рассказ тетя Натэ.

* * *

Свадьба хоть и проходила в условиях Крайнего Севера и по всем обычаям Севера, все же здесь была водка, и, как это бывает почти на всех свадьбах в России, мужчины вскоре начали выяснять отношения между собой. Все произошло довольно быстро, хозяин и кто-то из гостей схватили ружья и с готовностью пристрелить врага вышли на улицу, вскоре раздались выстрелы.

— Они же убьют друг друга! — с криком бросилась я к хозяйке чума.

— Не убьют, не бойся, журналистка, — ответила мне та, спокойно обгладывая жирную глухариную ножку. — Я еще вчера ружья солью зарядила. Пошалят-пошалят маленько да успокоятся. Мужики ведь, чего с них взять-то?

Чтобы выстрелы были не так слышны, Шурка включил на полную громкость музыку, и женщины всей гурьбой повели захмелевшего Тэтамбоя в пляс. По тому, как жених танцует, можно было сделать вывод — в городе Тэтамбой времени зря не терял, наверняка не пропустил ни одной дискотеки, ни одного ночного клуба. Молодежь, будь то русская или ханты, прежде всего молодежь. И с этим не считаться попросту нельзя.

Если бы наши популярные певцы и певички знали, какие трюки можно выделывать под их песни, при этом напевая северные мотивы, они наверняка бы выиграли самые престижные конкурсы, и не раз, а пока… я вместе с пьяненькими, но уверенными в себе москвичами любовалась свадебным весельем, напрочь забыв о своих делах.

Пока на небе не появился ослепительно-бирюзовый рассвет…

* * *

Тайга. Она каждый раз разная, здесь ничто и никогда не повторяется, но это можно определить только опытному глазу. Акварели неба, запахи леса, ощущения единства со Вселенной.

Я ее люблю за то, что здесь можно долго молчать, созерцая медленное движение жизни, ощущать земной пульс, жить и вполне уютно своим миром, не нарушая чьих-то норм и правил.

Здесь в человеке поселяются чувства, трудно передаваемые словами, просто душа наполняется чем-то очень важным, полезным, которое исцеляет даже самые тяжелые душевные раны.

Тайга, как редкий цветок, раскрывается не полностью и не сразу. Сначала ты, видя окружающую действительность, возмущаешься, удивляешься, закипаешь, как вода на огне, а все потому, что не понимаешь ее, она противоречит твоему представлению о мире, о людях, о взаимоотношениях человека с природой. Затем — находишь свои маленькие прелести в неброской северной красоте, жизненном укладе и быте местных людей.

После — тебе открывается новый яркий мир, который манит и притягивает, и вскоре начинаешь понимать, что именно здесь, в этих открытых и в то же время таинственных местах скрыто от человеческой цивилизации что-то главное. Что-то такое, что наполняет жизнь особым смыслом, и тогда за традициями, обрядами, над которыми ты еще вчера беспечно посмеивался, видишь нечто большее — вековую мудрость матери Природы.

* * *

Утром, как только подул свежий северный ветер со стороны реки, я надела теплые вещи и отправилась на священную гору.

Пожалуй, только у меня из чужаков есть право приходить в любое время на нее, и я этим правом, признаться, очень дорожу. Я взяла в чуме специально припасенную широкую березовую кору с отверстиями по бокам и шнурки. И со всем этим добром отправилась на многовековой жертвенник народа ханты. К нему добраться не так-то просто.

Сначала нужно обойти мыс Зеленой Змеи, его назвали так из-за того, что здесь водятся перламутрово-зеленые речные змеи, они небольшие, но на редкость не равнодушны к человеку, могут запросто в сапог заползти, в спальный мешок или в оставленную на ночь посуду.

Однажды, в пору моего детства, я с родственниками жила в тайге все лето. Как сейчас помню, стояла жаркая июльская ночь, а наутро была моя очередь готовить еду, я решила почистить карасей на уху с вечера, чтобы утром оставалось их только посолить и сварить. Почистила я карасей, помыла, как и положено, а чтобы за ночь не испортились, положила сверху огромный пучок крапивы, как учили взрослые.

Конечно, надежнее было прикрыть снедь мхом, он у северян заменяет холодильник. Во мху мясо или рыба не только не портятся, но и теряют запах. В итоге медведь или волк может пройти по такому «холодильнику» и не почуять еды. Но мне тогда было лень идти за мхом.

Утром. С первыми лучами солнца, я проснулась, выбросила крапиву из карасей, надо признать, что за ночь они сохранили всю свою свежесть, залила их новой водой из пруда и поставила на костер варить. Уха получилась отменная. Все хвалили меня и просили добавку, и, когда я черпаком стала доставать предпоследнего карася, на черпаке оказалась вареная змея…

* * *

После мыса нужно на легкой лодочке-осиновке переплыть реку, и потом в глубь острова пройти еще километра три, из них около двух по топкому болоту. Самое страшное для меня — плыть по реке, дело в том, что я плавать не умею, а лодочка маленькая, невероятно легкая, при первом легком порыве ветерка качается и дрожит.

Один неосторожный поворот весла — и я на дне. Вода черная, река тихая и глубокая, по краям затянута болотной тиной. Плыть с непривычки очень страшно. Вскоре мое судно разрезает огромную паутину с большими голубоватыми каплями росы, и под еле слышный шорох разбуженного и убегающего паука я упираюсь веслом в долгожданную земную твердь.

Благополучно добравшись до берега, я облегченно вздохнула и присела на берег отдохнуть.

Неподалеку от меня, от того места, которое я пробороздила на реке своей лодкой, виднелась такая же полоса, только, пожалуй, чуть-чуть пошире. Я знаю, что значит этот след. Он свидетельствует о том, что не так давно, может быть, даже этой ночью, здесь проплывал медведь.

Когда медведь проплывает реку, остается только полоса на воде, как от лодки, а если же проплывает лось или олень, остается всегда немного шерсти. У медведя же шерсть сразу тонет. Я внимательно изучила на берегу следы, так и есть, здесь недавно побывал косолапый и направился в лес, как раз туда, куда мне нужно сейчас.

— А! Была не была! — сказала я себе и уверенно направилась к лесу. В дремучей тайге много белых грибов и спелой костяники, но эти дары леса здесь никто не собирает. Я стараюсь равнодушно пройти мимо, не выдерживаю и начинаю рвать и есть прохладные невероятно кислые ягоды. Морщусь. Настроение поднимается.

У болота я остановилась, огляделась, нет ли кого за мной, после начала неторопливо разуваться и привязывать к ступням березовую кору. Ботинки и носки я оставила на поляне, там, куда я направляюсь сейчас, они не нужны.

По древнему обычаю, входить на священную землю в обуви или босиком нельзя, нужно к ногам обязательно привязывать бересту, чтобы не осквернить древнюю святыню, и я осторожно начала ступать по болоту, каждый раз прощупывая ногой почву, один неверный шаг, и провал неизбежен.

Болото мягкое, идешь по нему и чувствуешь, как оно шевелится, недовольно урчит. Кажется, что ступаешь по живому телу. Но это тело странное — оно в любую минуту готово тебя проглотить целиком.

Сначала я старалась придерживаться карликовых берез, но когда они закончились, пошла на авось.

В такие минуты чувство страха куда-то уходит, думаешь только о том, как быстрее добраться до горы, и не столько до самой горы, сколько до твердой почвы. Ханты и манси, те, которые всю жизнь живут по обычаям предков, привязывают к ногам бересту, даже когда ходят по твердой земле, если знают, что это место свято. Никто из них не сомневается, что наша земля живая и у нее есть органы зрения, слуха, память. Так же как и человек, она способна испытывать чувство боли, страха, обиды. Каким особенным чувством (или органом) они чувствуют святыни, причем как свои, так и чужие. Знают, что если осквернить их или просто навредить земле, то наказание неизбежно.

— Я ни разу в жизни не видел счастливого геолога, нефтяника или газовика-промысловика, — сказал мне однажды шаман. — Всех что-то беспокоит, что-то грызет изнутри, то сердечная недостаточность, то дочка-проститутка или сын-наркоман. А те, кто первые лезли в глубь земли, остались к тому же без денег, просто почет им дали, надбавку к пенсии — и все!

Стали они заслуженными копателями Земли, грамотами их наградили, орденами. Есть чем гордиться! Богатые появились тогда, когда скважины начали повально приватизировать, но те, кто их приватизировал, — их не копали, не жили годами на месторождениях, оторванными от семьи, не кормили комаров летом и не дрожали от холода зимой. Просто науку канцелярскую выучились, в бумагах поковырялись — и записали все на себя или родню. Здесь много ума не надо.

Но и те несчастные, приезжают хмурые, как волки перед гоном, в тайгу к нам и говорят: «Дай-ка, шаман, погадай, чо ждет меня там впереди!», а в глазах такая пустота, даже мне страшно…

Глянешь в душу, а там давно ничего святого нет — на родную мать смотрит, как будто она хочет его со свету свести и жить на его богатства.

Конечно, я понимаю, что надо добиваться успеха в жизни. Надо. Идти вперед и вверх. Так делают ученые люди во всем мире, но только за счет своего ума или таланта. Или же трудолюбия.

Возьми, например, Японию. Что там нефть есть или газ? А как живут! То-то же! Нам ли до них с нашими природными богатствами. А добиваться успеха за счет земной крови — губительно, даже для будущей жизни, которая всех нас ждет на небесах, не говоря уж о потомках, они-то почему страдать должны?

— Но ведь нефть нужна для жизни. На чем будут ездить машины, самолеты… — пыталась робко возразить я.

— Нужна-то нужна, но ведь и меру знать надо, — рассуждал, рассеянно глядя в даль, шаман. — Ты думаешь той нефти, которую в нашем округе добывают, на жизнь не хватит, что ли? Хватит, хватит, еще как хватит для цивилизации нонешней, живи — не хочу, но ведь нет же — постоянно что-то придумывают из нее, продают, богатеют, убивают друг друга, завидуют, покупают дорогие побрякушки, от которых толку ноль.

А рядом, бок о бок, нищие живут, на помойках кормятся и от этого белый свет ненавидят. А сколько баб молодых не рожают детей, потому что поднимать их не на что! А сколько молодых мужиков опустили руки, из-за того что прокормить семью не могут! Будущего, получается, у людей нет.

Я понимаю, если бы от продажи нефти давали всем деньги. Хоть понемножку, но каждому. Вот, мол, возьми и живи, трать на что хочешь или детей воспитывай. Это твое, потому что ты в России, где земля дает нефть. А то получают дивиденды земные только единицы.

Эх, что тут говорить, душу продали, давно продали по дешевке. Ну сколько там места деньги занимают в душе-то? Сколько? Зато вытесняют многое. Люди, люди.

Приезжают русаки к нам, ханты, тычут пальцами, смеются, мол, нецивилизованные мы. А ханты, настоящие добропорядочные, живут с молодыми женами, а иногда и с двумя, едят-пьют все свежее, таежное, лечебное. Никуда не торопятся, потому что никуда не опаздывают.

И знаешь, Арина, хорошо им. А эти возомнили себя, я еще в школе учил и удивлялся, царями природы. Журналистка, ну ты же умная, скажи, какой из человека царь природы — если один разбуженный вулкан может снести к едрене фене все, что человеческая цивилизация натворила за тысячу лет. У нас землю бурят, кровь из нее высасывают, потом сами же умирают от рака в тяжких муках, а на других континентах наводнения, землетрясения — и никто не видит и не знает их причины.

А вот чтобы все воедино связать и выводы сделать — увы!

Это страх, это просто чудо, когда заслонены глаза разума! Когда я еще в ПТУ учился, был такой Мишка Банников — красавец, староста нашей группы, мы штукатурили школу, а он водитель был на «ГАЗ-66», возил стройматериалы, продукты из промзоны в поселок, ну и обратно вывозил строительный мусор. Один раз поленился везти, на свидание вроде как торопился за город к своей девчонке, ну и вывалил все у дачного поселка, а там тропинка, такая хорошая, чистая, лесная, рядом колодец.

— Ну, Миша, — сказал я, — быть беде — такую землю засорять нельзя. Помяни мои слова, недели не пройдет, как ты пострадаешь за свои дела.

— Да иди, вонючий хант, — цыкнул он на меня. В четверг после обеда это было, а в понедельник он угодил в аварию, сломал обе ноги, сухожилия порвал. Я прихожу к нему, а он злой лежит, говорит: «Что, морда хантыйская, доволен, что мне накаркал». Я ушел. Два раза ноги неправильно у него срастались, два раза их ломали в больнице. Потом я еще раз пришел, он попросил прощения и заплакал. Спросил, когда не останется даже следа в памяти об этих страшных днях, я сказал, когда мусор, который остался на лесной тропинке, полностью растворится в земле… он все понял, чтобы она, мать, земля наша, забыла грехи-то.

Он даже как будто постарше от этих слов сделался. Мы с ним тогда долго молчали у него в палате. Хорошо помолчали, даже вроде как роднее сделались опосля этого. А потом мы с ребятами-однокурсниками, уже после окончания училища, собирали все щепки, остатки кирпичей и на тачках отвозили, машины-то не было у нас больше.

Мы все ушли в армию первым весенним призывом, а Банников так и остался доучиваться в училище, он ведь академический брал.

С тех пор я больше его не видел, но уверен, что он живет в большом городе. Чувствую. Хорошо живет, правильно. А сколько таких кругом, как Миша Банников в молодости?

…Большие города понастроили вокруг скважин, хорошие города, удобные, ничего не скажешь, сауны-рестораны, трассы вдоль вековых стойбищ проложили, по тайге на машинах гоняют, проводами всю землю обмотали, а счастья как не было, так и нет.

Понаехали с Украины, Молдавии, Беларуси, Татарстана. И свое все забыли, и местное уничтожили. По телевизору видала, каких нас, ханты, показывают? Все у них на дудочках играют, пляшут. В общем, театр, везде один красивый театр. Хотя обижаться нечего, льготы дали нам и нашим детишкам — учись, работай, смотри телевизор каждый день, живи в каменном городе — пожалуйста! Но не понимают одного, всем нам хорошо будет, когда нашу землю засорять перестанут.

В пойме реки, ну там где багульник высокий, выше тебя будет, видала, сколько пластиковых бутылок, пакетов, фантиков? Пришелец ведь как думает, выбросил — и забыл. А там, между прочим, когда-то кладбище было, целые роды березовских ханты хоронили. Беду накликать в два счета можно, в два счета… И она пострашнее Чернобыля-то будет.

Я этот разговор много раз вспоминала. Думала, как было бы хорошо, если бы на нашем Севере не было нефти и газа. Как бы правильно здесь жизнь протекала. Трудно с шаманом не согласиться.

* * *

На удивление, к месту я пришла довольно быстро, к сожалению, отчета о времени составить не могу, в районе священной горы происходят удивительные вещи — часы начинают либо спешить, либо отставать.

У человека появляется то легкость, то усталость, а злых и случайных людей, говорят, одолевает тяжелый, мрачный сон. У меня же вдруг появилось столько энергии, столько желания жить, что я запела что-то детское, задорное.

На священной горе все деревья украшены разноцветными бантами и веревочками, валяются шкатулки с подарками, иногда довольно ценными.

Впрочем, наиболее ценные вещи, насколько я знаю, вроде золота или серебра люди предпочитают здесь закапывать.

Я оставляю нехитрые дары, и вдруг у меня появляется назойливое желание просить у высших сил здоровья. «О нет», — заставляю думать себя, просить я буду в церкви или же просто дома — в обычной атмосфере привычного одиночества, а здесь я по велению души и зову предков. К тому же меня не покидает чувство, что кто-то рядом есть. А потому здесь я хочу просто чувствовать.

Так я решила про себя, и сразу стало спокойно. Я присела и увидела рядом с собой заросший травой большой звериный череп. Вспомнились слова из «Песни о Вещем Олеге»: «Из мертвой главы гробовая змея, шипя, между тем выползала…» — я осторожно отодвинулась от черепа. На горе такой заряд энергии, что ощущаешь его даже на физическом уровне, а потому находиться долгое время в одном положении просто невозможно, я встала и начала разгуливать, потом снова присела на этот раз «на дорожку» и отправилась обратно.

Вдруг поймала себя на том, что в области головы нет привычной ноющей боли. Стало легко, мне на мгновение показалось, что я только-только родилась. И ветер, и Солнце, и траву, и землю чувствую первый раз в жизни. До чума я добралась удивительно быстро и впервые за долгое время со счастливой улыбкой на лице. Кажется, от меня исходила какая-то особенная энергия.

— А, журналистка, вот ты где! Привет-привет, с утра уже на ногах, тебе бы в тайге жить, сколько бы успевала сделать всего. Самый крепкий чум держала бы! А в нем бы чисто было, как в больнице. И все на полочках. А ты в каменном городе поселилась… — с этими словами встретили меня хозяева и сделали обычное для данного случая предложение, они просто сказали, безо всяких церемоний:

— Айда пить. У нас теперь такой повод, такой повод есть. Тэтамбой всю жизнь, кажный год нонешнего числа должон нам подарки дарить будет. Мы уже заказали ему ящик сгущенки.

С этими словами мне налили почти полный стакан водки — и я сразу же, не раздумывая, все выпила. У меня тут же голова закружилась, стены поплыли, во всем теле появилась легкость, но не та легкость, какая была у святыни, а другая, я полностью перестала собой владеть. Это состояние длилось пару минут, а после перешло в ноющую боль.

Ко мне подошел местный шаман и сказал:

— Есть люди очень, очень сильные, они рождаются дважды.

Я же, плохо соображая, ответила, что уже слышала что-то подобное, будто каждый человек в любой возрастной период своей жизни входит младенцем…

— Нет, я не то хотел сказать, — отрицательно покачал головой шаман. — Бывает человеку дана одна судьба, например, он должен прожить столько-то лет и так-то, и так-то. Но он живет и живет достойно, тогда его жизнь улучшается и продолжается, но улучшается очень болезненно. И это называется, хочешь верь, а хочешь нет, вторым рождением. Переход от полусмерти к полурождению — в прямом смысле этого слова. Поняла?

В ту минуту мне была совершенно безразлична моя судьба, разговор о втором рождении, стало не важно, что ждет впереди, у меня пересохло горло, и я попросила шамана принести мне горячего чаю.

— Счас будет, обожди чуток, — пообещал шаман и в мой стакан зачерпнул холодной воды из стоящего рядом сорокалитрового бидона.

Я вопросительно посмотрела на собеседника.

Он вежливо протянул мне стакан воды и ушел, сказал, что за чайным пакетиком. Вдруг, как только он повернулся ко мне спиной, вода в стакане закипела, забурлила, при этом внешняя поверхность стакана оставалась абсолютно холодной, благодаря чему я руку не обожгла. Я смотрела удивленно на происходящее и думала, как, наверное, интересно быть шаманом и знать то, что другим недоступно.

— Ты, журналистка, какой чай больше любишь — китайский или индийский? — услышала я голос над собой.

— А мне без разницы, — совершенно равнодушно ответила я, — увы, я не гурман.

— Тогда на — бери индийский. Тебе он больше понравится и к настроению твоему подходит.

В следующее мгновение я пила обжигающе-горячий чай и о чем-то отвлеченном беседовала со старым шаманом.

— Ты правильно сделала, что не стала трогать медвежий череп на священной горе, — сказал мне он, набивая трубку ароматным табаком. Там в самом деле была змея, правда не черная, как в стихе, а огневка, тоже ядовитая. Любят они это дело — в пустые черепа заползать.

— Что я неправильно сделала на священной горе? — спросила я, нисколько не удивляясь.

— Надо было что-нибудь попросить там у высших сил, — услышала я в ответ, — мы же люди пока… а не духи. А людям всегда что-то надо. Когда надо — значит, хочешь жить…

— А я не знаю, чего хочу, — сказала я, прямо глядя в глаза шаману.

— Ты хочешь покоя. Но покоя странного, чтобы в душе была тишина, и при этом можно было ощущать все краски, запахи и звуки мира. Но тишина — это когда все отмирает, а чувства красок — музыка. Редкая музыка для ума.

Трудно тебе без тайги-то. Но у тебя все получится, как хочешь. Со временем, конечно. Только об одном прошу — не забывай нашу землю. Что это я? Свою, конечно, свою тайгу. Эта тайга давно тебе стала своей, родной. Ну ты и сама все знаешь. Не забывай ее, и все у тебя получится. Все-все.

— А это в принципе возможно? — спросила с некоторым удивлением я.

— Да. Только немного потерпи. Все у тебя будет. Ты подумай, хорошо подумай над собой. Волна бьется о берег — и ты счастлива, муравьи суетятся в своем муравейнике — и ты снова счастлива, ходишь босиком по матери Земле, ощущаешь ее тепло или холод — и опять купаешься в счастье, как маленький глупый олененок в лучах первого в своей жизни Солнца. Как маленький олененок ты, честное слово. Не обижайся.

За чертой страха

Тут к гостям вышли молодожены Тэтамбой и Коко, непривычно розовощекие, но счастливые, они гармонично вписались в праздничный завтрак, тем более что хозяйка как раз подносила на большом подносе к столу свежесваренное оленье мясо, которое аппетитно пахло на весь чум и даже двор.

Надо заметить, что северяне весьма терпимо отнеслись и ко мне, и к московским гостям. Нам они предложили только вареные и жареные блюда, за исключением, естественно, строганины. Строганина, надо заметить, для ханты больше чем блюдо — это почти лекарство. Тогда как сами ели преимущественно сырую пищу, но с таким аппетитом, какой мне и не снился. Единственное, в чем сходились наши мнения, хозяев и гостей, — в спиртном. Вино, настойку и водку исключительно все пили одинаково.

Коко аккуратно взяла сырое легкое, от которого еще шел пар, и начала медленно есть, все краем глаза следили за ней. Если вчера от души веселился Тэтамбой, то сегодня был ее законный праздник, и устанавливать порядки предстояло ей, будущей хозяйке и матери семейства.

Считается, сегодня все должны исполнять ее желания, о чем она ни попросила бы, а уж исходя из этих желаний старейшины рода во главе с шаманом будут судить о ее характере и о будущей жизни. В чуме установилась тишина. Молодая же, быстро закончив трапезничать, осторожно, чтобы не размазать помаду, вытерла расшитым полотенцем края губ, подошла к шаману, присела возле него на корточки и попросила:

— Расскажи мне, шаман, о людях, какие они?

— Бедная, бедная девочка! — воскликнула Натэ. — Она совсем ничего не знает. Тяжело ей будет. Тяжело…

— Люди, они испорченные придуманной наукой, — ответил ей шаман. — Враг ополчился на мир и закрыл людям глаза разума, они не умеют слушать себя, чувствовать и видеть, а уж предчувствовать и предвидеть тем более. Посмотри на оленей — они знают опасность, а когда понимают, что ее не избежать, голодают или едят горький мох, который быстро заживляет раны. А еще делает их мясо невкусным. Поняла? Люди другие… Они… беспечны. Они — легкая добыча.

— Доченька, милая Коко, ну что ты пристала к шаману, — нежно укорила молодую хозяйка, она боялась, как бы дочь не выкинула чего-нибудь такого, за что ей с мужем будет стыдно перед новыми родственниками. — Нам с ним сейчас рассчитаться надо и отпустить его. Ветер с Белой горы еще утром подул — ему пора домой.

После этих слов шаман встал и направился к выходу, в боковом пристрое чума, где обычно хранятся продукты, его ждали довольно богатые по меркам северян дары — ящик маргарина, ящик соли, мешок сахара, мешок пшеничной муки, большая коробка спичек и ящик водки.

А между тем приходили в себя после вчерашнего веселья ученые из Москвы и начали расспрашивать хозяев и гостей о снежном человеке, при этом вид их был довольно серьезным, они даже попросили разрешения включить диктофоны и видеокамеру.

— Журналистка, расскажи им что-нибудь, чтобы отстали, — обратился ко мне хозяин, — но святые места, прошу, не упоминай. Расскажи-расскажи, у тебя же лучше получится, да наври маленько для пущей убедительности, глядишь, и от нас отстанут. И, кто знает, может, уедут побыстрей. Не нравятся они мне.

— Нет, я не могу, — ответила я, — им нужно авторитетное мнение аборигена.

— Тогда скажи, пущай записывают, — тяжело вздохнул хозяин чума. При этом его вид был такой, будто его обязали делать что-то неприятное.

Впрочем, его можно было понять — общаться с учеными, отвечать на их вопросы и сносить насмешки, когда кругом все веселятся, не каждый хант сможет. Отец Коко в этом смысле был счастливым исключением.

После того как он выразил готовность идти на контакт с москвичами, Коко и Тэтамбой поморщились и, взявшись за руки, отошли к печке, к ним же присоединилась добрая половина гостей, и, судя по счастливому смеху, всем было весело. Я смотрела на них с грустью и некоторой завистью — мне же предстояло этот разговор переводить.

— Лесной дух — это существо, как ты или я, но из другого мира, — начал медленно хозяин. — Он появился на Земле вместе с нами, но когда мы учились говорить и большие силы вкладывали в звуки, а затем — в слова. Он развивался по-другому, он силы, как вы говорите, эту… энергию прикладывал к мысли, и теперь, как мы можем слышать на расстоянии двух, трех, двадцати шагов, на таком же расстоянии он умеет видеть наши мысли, потому близко к нему подойти невозможно. Даже ежели ветер дует с его стороны на твою, к зверю в таком случае можно подойти совсем близко, впритык, носом к носу, к духу — нет. К тому же у него развита сила взгляда, он посмотрит и как враз парализует, ипноз это называется у ученых.

— Гипноз, — поправила я.

— А как его можно увидеть? — спросил один из ученых.

— Тебя как зовут? — обратился к нему хозяин.

Я перевела.

— Ну Алексеем зовут.

— Слушай, Алексей, — сказал серьезно рассказчик, — ты его не увидишь никогда…

— Почему? — почти хором спросили москвичи.

— Потому что шаман сказал, что один из вас по имени Алексей утонет этой осенью…

Я снова перевела.

Ученых охватила паника. Оказалось, среди них два Алексея. Молодой аспирант и профессор Алексей Юлианович — глава экспедиции. Воцарилось молчание. Стало слышно, как в стаде неподалеку фыркают олени и бегает, резвится Чирок. Нарушил тишину Алексей Юлианович:

— Ну, господа, это же чистейший бред, — слушать шамана, уверен, в прошлом выпускника какого-нибудь ГПТУ или еще лучше — человека с начальным школьным образованием, они даже свои имена пишут с ошибками. А потому, дорогие мои, давайте сделайте снова серьезные лица и будем слушать аборигена, тем более что милая девушка нам переводит довольно быстро и, надеюсь, точно, — кивнул он в мою сторону.

— А кто-нибудь из ваших видел снежного человека? — спросил Алексей.

— Снежного человека чувствовали многие, видели единицы, — я начала переводить снова: В преддверии встречи с ним у человека возникает паническое чувство страха, хочется спрятаться, убежать. Но не всегда он бывает злой, снежные люди, или, как их еще называют, хумпалэнэ или комполь, часто выручают попавших в беду.

Четыре года назад в тайге заблудилась одна девочка восьми лет, ушла с детьми за брусникой и не вернулась. Ее искали, что называется, всем миром. Искали две недели, не нашли даже следов и тогда, как велит обычай, справили поминки. У матери глаза высохли от горя, братья и сестры разобрали и сожгли ее кровать. Было это в июне. А в августе она вернулась в родное стойбище как ни в чем не бывало.

Мать снова в слезы, а дочь молчит, суровая такая, тихая. Собрались старейшины, почитай, изо всех окрестных стойбищ, начали расспрашивать ее, где была, с кем, что ела? Девочка серьезно так ответила, что была у матери. Тогда ее попросили описать, как выглядит ее мать, она рассказала, что мать величиной почти с молодую сосну, которая растет на твердой земле. Она кормила ее свежей рыбой и орехами, а когда падал дождь, заботливо накрывала ее своим прозрачным платком.

— Что с девочкой теперь? — спросила на этот раз у хозяина я.

— Она стала задумчивой, хотя учится очень хорошо, почитай, лучше всех в интернате, много молчит и часто ходит в лес, теперь ей уже родственники не запрещают.

— Ну это одна из наиболее типичных баек, — задумчиво сказал Алексей Юлианович, — хотя… надо записать имя девочки. Будем в городе, обязательно зайдем в интернат и навестим.

— Извините, — обратился профессор теперь ко мне, — а вы наверняка часто общаетесь с местными, слышали от них касательно интересующей нас темы что-то правдоподобное.

— Некоторые к факту существования хумпалэнэ относятся с подозрением, некоторые со страхом, некоторые с иронией, — начала говорить я, — но как-то я с главным охотоведом района объезжала все охотничьи домики и вот что заметила: буквально во всех домиках, а все они находятся на приличном расстоянии друг от друга, прострелены потолки.

Я тогда осторожно, ненавязчиво стала расспрашивать у охотников, почему те стреляют в потолок. Многие из них пробовали отшутиться, мол, по пьяни палят, но в итоге выяснилось вот что: частенько, когда охотник один ночует в лесу, он просыпается среди ночи от тревожной мысли, что на него сквозь крышу смотрят чьи-то большие налитые кровью глаза. Это ощущение не исчезает и наяву, но стоит пару раз выстрелить в потолок, как сразу становится спокойно…

— А вы не подскажете, где вы в последний раз видели хумпалэнэ или хотя бы его следы? — спросил Алексей Юлианович.

— Так, — обратился ко мне хозяин, — москвичам, как я понимаю, надо показать какую-то диковинку, как в этих… музеях, чтобы враз все просто и понятно было. На каждый вопрос — свой ответ. А если что непонятно, то это должно быть мистическое или экзотическое. И ни в коем разе не водить их к древним святыням. Чтобы им такое показать, чтобы они довольные уехали?

— Может быть, кладбище, — робко предположила я.

— Зачем кладбище показывать-то? — ответил хозяин.

— Ну как же, — стала я пояснять, — все кладбища народа ханты довольно оригинальны, в городах таких нет, в Москве тем более. Провожу их на кладбище, расскажу пару преданий, и они, удовлетворенные, уедут, а впечатлений хватит надолго, уверяю вас.

— Правильно, — согласился хозяин, — ты их проводи, поговори с ними, но не задерживайся. Мы сегодня всем стойбищем будем приносить жертвы в овраге лесного духа. Тебе это будет интересно. Да и полезно, наверное.

— Постойте-постойте, — залепетала в замешательстве я, — но ведь хумпалэнэ, или комполь, в одном из переводов обозначает именно лесного духа, то есть…

— Ты правильно подумала, — услышала я ответ, подоспевшей к разговору хозяйки.

* * *

Провожать ученых пусть и не в глубокую тайгу — сущее наказание, они каждую минуту останавливаются пить, прыскают друг друга антикомариным дезодорантом, видеокамерой снимают все подряд, травят анекдоты, спорят, а самое неприятное — двигаются очень медленно и бесконечно ноют, вспоминают город, супермаркеты и театры.

— А помните, как мы искали снежного человека в уссурийской тайге? — обратилась молодая женщина к профессору. Коля с Лешей вышли из палатки и прямо чуть не угодили в лапы медведя. Ладно хоть их было двое, медведь испугался и убежал, а если бы один кто-нибудь… Интересно, а тут водится крупное зверье?

Последние слова не успели растаять в воздухе, как мы услышали впереди протяжный волчий вой. Среди ученых поднялась паника, они предположили, что на них может напасть стая, а на всех только одно ружье.

— Не стоит бояться, — начала разговор я, — теперь июнь, и волки ходят поодиночке.

— Ну, раз так, — сказал Алексей Юлианович, — стало быть, таков закон природы и нам бояться нечего, правда?

— Интересно, а местные волки этот закон знают? — спросил ехидно Алексей.

Тем не менее мы решили идти вперед. На этот раз молча, что меня очень порадовало. И правильно сделали, потому что вскоре мы оказались на кладбище.

Я оказалась права, кладбище ученых и впрямь поразило. Тут есть чему удивляться. Ведь могилы народа ханты — это лодки с перевернутым кверху дном, а внизу с правой стороны у каждой такой могилы-лодки небольшое отверстие. Туда родственники кладут обычно то, что забыли положить покойнику в гроб. Как правило, это чашки, ложки, бритвы, расчески. Иногда приносят сюда и еду.

— Арина, пожалуйста, расскажите нам, что этот ритуал обозначает? — попросил меня профессор.

Я улыбнулась. На меня были уставлены пять цифровых диктофонов. Надо же! Журналист дает интервью. И я, помня наставления хозяев чума, начала терпеливо рассказывать:

— У народа ханты вся жизнь — это река. Огромная река времени. А человек в ней, понятное дело, плывет на лодке. Лодка у живого человека всегда должна быть на привязи, а если лодка вытащена наружу, то значит или река замерзла, или лодка нуждается в починке. При этом при лодке непременно должно быть весло. Иначе случится несчастье… А здесь, как вы видите, все лодки вверх дном и без весел, значит, люди ушли на дно реки жизни…

— А какие-то особенности у этих похорон есть? — спросили меня (не помню кто).

— Особенности как у всех народов, — ответила я, — провожают-плачут, непременно молятся. Соблюдают траур, устраивают поминки.

— А жертвы по этому поводу приносят? — поинтересовался профессор.

— В похоронном обряде этого нет. Ведь смерть для человека из рода ханты — это счастье, это присоединение к предкам. Это переход от одной жизни к другой, правда, переход довольно болезненный. Считается, когда душа выходит из тела, видит множество разных дверей и знает, что в одни из них ей нужно пройти, но пройти только один раз. Потому она боится сделать ошибку, тревожится, бродит. Именно поэтому возле покойника принято дежурить по очереди родным. Если увидят какие-то изменения — должны немедленно шамана позвать. Он-то и поможет душе найти нужные двери в следующей жизни…

Тут Алексей, прикуривая от Алексея Юлиановича, вспомнил про снежного человека — цель их визита в тайгу.

— А этот их… хумпалэнэ как-нибудь со всем этим связан?

— Нет, — ответила я (признаться, мне этот разговор стал уже порядком надоедать), — хумпалэнэ, согласно преданиям, из другого мира. Они охраняют людей, заботятся о них, если те, конечно, заслуживают, а если видят, что от какого-то человека мало пользы, могут сделать так, что он останется в лесу навсегда. Но не более. Вся их жизнь происходит параллельно нашей, со своей системой ценностей.

На этом допрос был окончен.

Ученые еще какое-то время побродили по кладбищу, поснимали, а после достали рюкзаки и устроили неподалеку привал. Надо было подкрепиться. За едой я рассказала спутникам о соседней с нашим стойбищем достопримечательности — выпускнике Московского государственного университета Ромке и старом идолослужителе.

Москвичи, к сожалению, любят такие истории и охотно их тиражируют. Но это даже хорошо, не надо показывать им настоящее, а значит, можно его сберечь.

История Ромки в моем пересказе москвичам

Приехав из МГУ после сдачи очередной сессии в свой родной Ханты-Мансийский округ, Ромка первым делом принялся строгать идола из молодого кедра. А потом вместе с отцом и старшим братом сели в джип десятилетней давности и поехали в долину идолов.

Там уже был сооружен небольшой полуоткрытый чум, возле которого суетился пожилой хант. Отныне пожилой хант будет считаться хранителем молодого шайтана, а идол из молодого кедрача, стало быть, и есть сам шайтан, которому полагается и поклонение, и жертвоприношение, и, разумеется, просьбы о помощи во всех житейских бедах.

Процедура обожествления проста, ее совершил, когда все уже уехали, хант. Он призвал духов земли, воды, огня и неба помогать новому идолу, а когда танец с молитвами был закончен, принялся украшать шайтана одеждой и украшениями, заодно осыпая проклятиями тех, кто будет охотиться в ближайших лесах. «Пусть будут жестоко наказаны их дети, внуки и правнуки». Но большее проклятие ожидает тех, кто осмелится у добычи отрезать уши. Согласно обычаям северных народов, это не просто дурная примета. Это что-то вроде рока. И на такой поступок может отважиться лишь тот, кого покинул разум…

Время шло.

Рядом с чумом идола выросла избушка, крохотная, идолослужителя, ревность которого к своему божеству граничила порой с безумием. Он идола мыл, полировал, а когда увидел, что дерево, несмотря ни на что, начинает чернеть, покрыл его пинотексом. А люди тем временем шли, шли. Несли еду, одежду, украшения, деньги и даже бытовую технику, до которой ханту не было ну совсем никакого дела. Зачем, спрашивается, ему соковыжималка известной фирмы, если в чуме нет электричества? Но тем не менее он дар принял, как полагается, и закопал его вместе с другими подарками, чтобы шайтан мог им пользоваться в своем другом измерении.

Однако далеко не каждый мог запросто подойти к идолослужителю. Он принимал только очень-очень своих людей. Это могли быть как благочестивые представители северных национальностей, так и их потомки, частенько смешанных кровей. Одно время в близлежащей деревушке молдавско-мансийский брак был вполне обычным делом.

Помогал идолослужитель и высокопоставленным представителям других народностей, ведь, согласно северной религии (как, впрочем, и религии вообще), начальство нам дано свыше.

Зато простой русский, в том числе и журналист, доступа к святому месту не имел. «Идите, идите отсюда, — кричал хант представителям местной телекомпании. — Вы всю жизнь проводите в долине смерти. И других за собой тащите!», после этих слов последовала площадная брань, которую телеоператор записал и впоследствии ее услышали многие.

Казалось бы, после всего увиденного и услышанного людской поток к не совсем чистому чуму должен быть иссякнуть. Но не тут-то было. Любопытный народ отныне всеми силами стал стремиться в долину идолов. Теперь считали, любой завязанный на ветках березы, росшей рядом с чумом, узелок, обязательно принесет удачу и исполнит любое желание, ведь святое место на то оно и святое, чтобы помогать грешникам.

Образ ханта в народе постепенно стал обрастать легендами. Он, мол, матерится, чтобы злых духов отпугнуть. А принимать людей не хочет, потому что все их грехи взваливает на себя. А тот факт, что идолослужитель не пьет, в смысле спиртное, вознес его на такую вершину почета, о которой многие политики или поп-звезды могут только мечтать. На этом фоне его согласие на интервью со мной (пусть и коротенькое) было сродни выигрышу в лотерею. Как сейчас помню, пришла моя тетя, способности которой «пробить» что угодно были просто фантастическими, и сказала: «Запомни, ты внучка верхнеобского шамана. А если будет хант что-то большее спрашивать про деда, то скажи, мол, духи тебе повелевают молчать.

Разговор с хантом был коротким и убедительным. Деда в историю впутывать не пришлось. Достаточно того, что я прихожусь родственницей Ромке, который выстругал божество, а значит, меня и весь мой род ожидает слава, почет и еще что-то в этом роде. Хант говорил, а я думала, думала. Почему, интересно, люди так легко создают себе богов и верят в них? И говорят, будто пророчества шамана сбываются.

Ответ пришел сам собой. Хант повернулся ко мне спиной и стал закапывать в землю новенький калькулятор — это жертвоприношение дочери одного коммунального начальника. Ей после этого жертвоприношения стало легче, сказала, что обрела какую-то внутреннюю гармонию. «Боже мой, — думала в таких случаях я, — как все с душевным миром просто и понятно…».

Мои спутники от этой истории, впрочем, абсолютно правдивой, были в восторге.

* * *

Обратно мы вернулись в полном изнеможении, не было сил даже разговаривать. Хозяева тут же предложили нам поесть и передохнуть. А когда мы немного передохнули в чуме, воспитанные и образованные москвичи вдруг повели себя не лучшим образом. Узнав, что за девственность Коко Тэтамбой должен родне невесты ящик сгущенки, они подняли его принародно на смех.

Ситуация многократно осложнилась тем, что и Тэтамбой, и Коко вполне сносно знали русский, как, впрочем, и большинство северян.

Надо ли говорить, что ханты обиделись все как один. Сначала вышел на середину чума хозяин, посмотрел сердито в глаза Алексею Юлиановичу, резко повернулся, плюнул в сторону печи и отошел.

— Отвернитесь от них! — скомандовал он остальным.

Все гости от москвичей быстро отвернулись, затем возле печи постелили большой ковер, накидали туда громадных пуховых подушек, разных покрывал и легли.

Мне же было указано на самое уютное место — за печкой на шкурах. Хозяин сразу всем дал понять, что я здесь своя. А то, что все разом прилегли, следует понимать как высшую степень непочитания москвичей. Я сказала ученым, чтобы они уходили подобру-поздорову.

— А как вы, Арина? — обратился ко мне Алексей.

— А я останусь здесь, меня отсюда пока не выгоняют.

— Значит, тут будет свальный грех, — сказала молоденькая девушка из ученых, при этом в ее глазах загорелись непонятные искорки.

После этих слов вся экспедиция, ерничая, покинула чум.

Как только она удалилась на приличное расстояние, все встали и быстро начали собираться на жертвоприношение лесному духу.

Естественно, пошла и я.

Если снежный человек в действительности существует, то он, непременно, будет в восторге от сушеной рыбы, кедровых орехов, ржаных лепешек и засахаренных ягод, которые ему принесли в немалом количестве.

А если нет — то пусть так все и останется милой северной легендой, где за все хорошее надо благодарить Бога или судьбу. Своему ближнему зла не причинять и просто приветливо относиться ко всем людям, видя в каждом в первую очередь образ Божий, а не гражданина или еще кого-нибудь.

* * *

Когда северное Солнце прохладным вечером садится на тайгу, оно сначала обязательно искупается в Золотом озере, где водятся огромные величиной с добротную сковородку зеркальные караси, а потом, как капризная модница, надушится сладковато-пряными запахами таежного леса, где смешано все, начиная от болотных лилий, заканчивая сосновыми шишками и молодым камышом. Такой запах забыть или перепутать нельзя.

Я любовалась этой красотой и четко осознавала: мне пора. Завтра на заре с первыми утренними лучами я с разрешения хозяина сделаю несколько фотоснимков, попрощаюсь и уеду к себе домой в большой серый город — в другой мир, мир электричества, электроники, сотовой связи и одиночества.

Всю ночь мы говорили с хозяевами чума о жизни, любви, политике. А наутро я пообещала с нарочными прислать им бинтов, зеленки, шелковой веревки для силков и шампуня — мы попрощались.

Гостеприимные ханты положили мне на дорогу вяленой оленины, сушеных грибов и уникальное блюдо шакрану — из язычков зеркальных карасей, считается, что этот продукт укрепляет и заживляет организм. После операции, кровопотери или другой напасти в тайге первым делом готовят человеку шакрану. Если же после рождения у молодой матери по какой-либо причине нет молока, новорожденного тоже кормят шакрану.

К двенадцати ночи я была уже в своем городе, и все, недавно случившееся со мной, стало казаться сном. Не более.

Я, счастливая, со здоровым румянцем на щеках, отправилась спать в свою мягкую и такую уютную кровать.

Боже, как хорошо возвращаться домой! Как хорошо иметь свой дом! Теплый и удобный. С этими мыслями я быстро заснула.

А ночью меня снова посетил Саэль. Мой Саэль…

Я так по нему соскучилась, что долго держала его нежные руки в своих ладонях и не хотела их выпускать.

И молча преданно смотрела в его глаза. Будь моя воля, я бы стояла так вечно, честное слово! «Саэль», — затрепетало в груди.

На дне рождения у бомжа

— Саэль, — выдохнула наконец я. Мне нелегко без тебя. Ты, и только ты можешь понять, как я была несчастна все это время. Какие-то люди, события крутились вокруг меня, и не было самого главного — покоя моей душе. Впрочем, несмотря на все это, я почему-то счастливая. Почему так, Саэль?

Он ответил, что покой в душе бывает редко, особенно в нашей земной жизни. Нужно просто научиться терпеть, творить добро, бесконечно прощать всех, кроме себя, молиться, и тогда я приобрету особую силу, способную двигать горы и океаны.

Но я, кажется, чего-то не поняла или не хотела понимать, ведь я была рядом с тем, кому радовалась душа, а слова и мысли были безразличны.

Саэль взял меня бережно за руку, и мы полетели к бомжу Грише на день рождения.

Я этот день обречена помнить вечно.

Гриша нас уже ждал.

Он сварил уху на костре из старой мебели, нарезал ломтиками заплесневелый сыр и черствую колбасу, открыл банку грибов, срок годности которых истек еще в прошлом году, нарезал четвертинками полугнилых яблок, правда, гниль он накануне аккуратно вырезал.

Уху Гриша разлил в пустые консервные банки с надписью «Язь в собственном соку», и даже нашлась у него немного скрученная алюминиевая ложка, которую он с торжественным видом вручил мне, а для Саэля припас обломанную по краям морскую ракушку. Сам же уху просто пил, при этом часть ее из банки вытекала и медленно текла по небритому Гришиному подбородку.

Что меня особенно удивило. У Гриши нашлись новые хрустальные бокалы, в которые он любезно налил нам шампанского. Вместо стола у Гриши имелся перевернутый деревянный ящик из-под керамической посуды, за который мы все вместе сели, подогнув под себя ноги. На той стороне ящика, где сидела я, была приклеена бумажка с печатью «Осторожно, не кантовать!».

— Гриша, дорогой Гриша, — сказала, удобно устроившись, я, — я хочу поднять тост за то, чтобы твое сердце, твоя душа, твои мысли всегда-всегда, несмотря ни на что, оставались такими же чистыми.

— Прекрасно, принцесса, прекрасно, — согласился бомж. Мы, мило улыбнувшись друг другу, чокнулись бокалами.

После закуски я, как любая женщина, начала жаловаться на свою судьбу, сказала, что мне в жизни не хватает гармонии и спокойствия.

— А ты записывай мысли, которые тебе приходят, когда бываешь наедине, — сказал Гриша. Вот недавно в поезде тебе пришел чудный стих, почему ты его не записала?

— Я его просто-напросто забыла, — виновато прошептала я, опустив глаза.

— Ты забыла? Запомни, принцесса, такие стихи забывать нельзя! Я их, например, храню в своем сердце как дорогое сокровище.

Гриша посмотрел на меня, как смотрят на живых богинь и вдохновенно полушепотом произнес то, что мне мимолетно пришло в голову накануне, когда я была в поездке и думала о чем-то далеком от стихов:

— Если пророк умолк…

Порвите скрипкам струны.

Погасите костры,

потушите свечи.

Тихою молитвою

Ночью лунной

зовите его душу

на встречу.

— Неплохо, весьма неплохо, — сказал Саэль, обращаясь с улыбкой ко мне, — вот тебе и лекарство от душевной пустоты и одиночества.

— Давай, принцесса, выпьем за тебя и за твои прекрасные стихи, — предложил Гриша и уверенно разлил вино по хрустальным бокалам.

Шампанское щекотало нос, но вместе с тем что-то в его вкусе было необычное. Оно пахло одновременно мокрым грибным лесом, спелой брусникой и молодой елью.

Внезапно мне стало легко, голова закружилась, глаза закрылись сами собой, и я поняла, что нахожусь в другом измерении.

Саэль и Гриша смотрели на меня зачарованно, а я вздохнула, посмотрела на небо и поднялась высоко-высоко, взмахнула руками, поправила волосы и полетела по направлению к большому лучу света.

Струи теплого солнечного воздуха подхватили меня, и я взлетела высоко над землей, посмотрела вниз и увидела небольшую невероятно прозрачную речку, на дне которой отчетливо виднелись камни.

Я направилась прямиком к ней. В водной глади я разглядела парящую женщину с распущенными длинными волосами, подлетела близко к воде и нырнула в речку. Уверенно проплыла над самим дном, увидела целое семейство раков, схватила самого крупного за хвост и быстро вынырнула с ним, но потом, немного подумав, рака отпустила обратно в реку и снова взмыла в небо.

Вдруг обнаружила, что могу в воздухе кувыркаться и выделывать разные трюки, а еще, что на мне нет одежды, вместо нее зеленое платье почему-то из мха и березовых листьев, а волосы достают аж до колен.

Вспомнила, пару дней назад я вывихнула ногу, оглянулась, посмотрела, — нога цела и здоровехонька. Я подлетела к ближайшей туче, несколько раз пробежала по ней, посмотрела вниз.

Возле большой городской свалки о чем-то оживленно спорили двое мужчин — Саэль и Гриша.

Я полетела к ним, обожаю их разговоры!

— Понимаешь, — разгоряченно говорил, жестикулируя, Гриша, — любовь в мире людей — это всегда страдание. Исключительно всегда.

Тебе кажется, что ты не видишь минусов в любимом человеке, а сознание, или, если хочешь, подсознание, тем временем фиксирует его сморкание, волосы под мышками.

Ты любишь за щедрость, а она, эта щедрость, оказывается, на всех распространяется: братьев, сестер, родителей, подруг, проводницу Тосю… Ты любишь за справедливость, а твоя любовь среди друзей говорит о твоей жадности и черствости! С плотскими делами еще хуже!

В нашем городе живет весьма образованная и ухоженная женщина, назовем ее К., которая устала от грубого общения с местными мужчинами, все ей казались беспросветными хамами и тупицами.

Дай, думает, выйду замуж за иностранца, это оказалось возможным, тем более что ею один негр очень заинтересовался.

Любовь, понимаешь, когда не надо, бывает слепа. А негр, между прочим, оказался очень хорош. И в финансовых делах преуспел, и, извиняюсь перед дамой, в постельных тоже.

В общем, почувствовала она себя с ним Женщиной.

В большой степени этому помогли огромные букеты лилий, роз, гвоздик и хризантем, а когда, случалось, в нашем холодном городе он садовых цветов не находил, покупал необычные комнатные — каллы и цирерии.

Вскоре он предложил К. выйти замуж и уехать к нему на родину. Женщина, сердце которой к этому времени растаяло, как пломбир жарким днем, согласилась.

Теперь уже она в любви и счастье была уверена на все сто.

Приехала она, значит, со своим законным мужем на африканский континент, а там… у ее возлюбленного шестьдесят жен и сорок восемь детей! От любимой русской супруги африканец ждал сорок девятого!

Сразу по приезде он исчез из ее глаз, а ей определили место в нижней — подвальной — части дворца, поздравили, дали много дорогих украшений и сказали, уж не знаю как, что отныне ее прямой и единственной обязанностью будет — мыть по вечерам ноги вечно пьяному или обкуренному свекру…

Это еще что!

У другой женщины, ее соседки по гарему, обязанность была куда похлеще, не для слабонервных — она должна была каждый день сцеживать собственное молоко и кормить им любимого варана супруга.

Единственной отрадой в этом аду были прогулки по дивному саду-оазису, который красовался прямо посреди пустыни. Но и в нем, кроме диковинных растений и птиц, мини-фонтанов, изысканных скульптур все больше на эротические темы, водились ядовитые змеи. Эти гадкие твари часто заползали в жилую часть дворца и, случалось, даже кусали кого-то из людей или домашнего скота. Исход в девяноста процентах случаев был смертельный.

Однажды К. проснулась от того, что ее живот переползала толстая кобра. От шока женщине стало плохо, начались тут же схватки, и она преждевременно родила семимесячного мальчика.

Наутро роженицу поздравил свекор и подарил ей золотой станок для бритья.

А уже через два дня она приступила к своим ежедневным обязанностям — мытью ног. Обязанности были абсолютно у всех женщин, кто-то мыл дворец, кто-то стирал, кто-то отрубал головы обезьянам, а кто-то готовил из них пищу. К. часто закрывалась со своим чернокожим ребенком у себя в комнате и рассказывала дивные истории ему о белых снегах своей родины. А когда мальчику исполнилось пять лет, в покоях К. появился супруг и провел с ней страстную ночь.

Этой ночи хватило на зачатие новой жизни. Но вдруг случилось то, что она теперь называет чудом. К старому свекру за каким-то редким рецептом приехал работник российского посольства, он-то и помог К. бежать. В один из пасмурных тюменских вечеров она с двумя детьми вернулась в отчий дом, точнее, квартиру.

Сразу по приезде на следующий день позвонил в наш сибирский город африканский супруг и попросил у К. прощения.

Он очень просил ее вернуться к нему в Африку и обещал, что сделает ее третьей женой, и жить она будет в комнате напротив его покоев. Однако К. это предложение отвергла и теперь в родном городе работает по специальности, а дети учатся в местных вузах. Но на судьбу она не в обиде. Африканский папа шлет такие денежные суммы своим сыновьям, что К. завидует вся родня.

— Ну, как тебе такая любовь? — обратился Гриша к Саэлю.

— Любовь, она, знаешь, всегда разная. Самое главное, чтобы потом, когда она уйдет, не было сожаления или разочарования, а только тихая добрая грусть. Правда? — Саэль обратился ко мне.

— Да, конечно, конечно, — ответила робко я, глядя в прозрачные глаза своего спутника.

Начало вечереть. Сумерки наполнили воздух прохладой. Мы попрощались с Гришей и пожелали ему всех небесных благ.

На следующий день я на работе получила новое задание.

В редакцию обратился мужчина, которого вот-вот должны сократить на работе. «Разберись, — сухо поручил мне главный редактор, — и, если случай заслуживает внимания, опиши. А то часто стали работников из предприятий выживать».

Я развернула письмо. С мольбой о помощи обращался рядовой путеец из тех, кто всю жизнь делает самую черновую работу на железной дороге, при этом никогда не путешествует сам.

Его фамилию внесли в список на сокращение. Но случилась загвоздка: избавляться планировали от рабочих с третьим и четвертым разрядом, а у него аж шестой. И тогда ему предложили в срочном порядке пройти переэкзаменовку. Вечером в нерабочее время позвонили из отдела кадров: «Андрей Иванович, завтра у вас квалификационный экзамен». А тот ответил, что по трудовому кодексу предупреждать о предстоящем экзамене надо хотя бы за десять дней. На том конце провода повесили трубку. И уже на следующее утро техник сказал его бригаде, что Андрея почему-то из списка вычеркнули.

* * *

Но у строптивого работника с того дня начались проблемы, в которые теперь предстояло вникнуть мне. В первый же месяц после неудачного сокращения его лишили премии. Монтер пути, с которым работал в паре, получил все, как положено, а он в очередную получку денег недосчитался. Надо заметить, решение наказать грамотного специалиста рублем было столь скоропалительным, что его даже не согласовали с начальником. «Андрея ни за что лишили премии», — считает его руководитель. «Андрей Иванович — мастер золотые руки, — откровенно сказали мне в его бригаде, — таких людей продвигать надо, а не увольнять. Так и напишите в газете».

* * *

Кстати, он уже однажды уходил с железной дороги по собственному желанию. Эту историю знают все его коллеги. Он оставался тогда за бригадира. И в знойный июньский день сказал монтерам выйти на работу пораньше, чтобы успеть закончить до обеденного пекла, когда температура рельсов повышается до пятидесяти градусов. А когда работу закончили и сели обедать, к ним приехал начальник и спросил: мол, почему не работаете? Он объяснил, но тот не поверил, а проверять не захотел: очень уж было жарко. В общем, слово за слово, и нашла коса на камень. Угнетаемый тут же написал заявление и пошел работать на соседнюю стройку, взяли сразу прорабом. Мужики всей бригадой его упрашивали вернуться. Позвонило и руководство. Одним из самых убедительных аргументов был такой: «Андрюха, у тебя ведь и кровь-то железнодорожная». И это действительно так. Потому-то он и вернулся, что на железной дороге «все родное».

Лучше всего его знает бригада. И она добрых слов о нем не жалеет: «Андрюха работает за двоих, и голова у него светлая. А еще он железную дорогу чувствует, понимаете? Это не всем дано…» Да, видно, не случайно проходили у него «обкатку» многие выпускники железнодорожных вузов. Мужики загибают пальцы, перечисляют.

* * *

Как же такой человек мог стать лишним?

* * *

А неугоден стал Андрей, потому что часто «выступает». Причем знает, чем начальство уесть. Перед той историей с сокращением их отправили чистить стрелочные переводы от снега, план дали — по две стрелки на брата. А он заявил, что план нереален, и на инструкцию соответствующую сослался. «Ах, ты еще и умный!» — услышал в ответ. После этого и посыпались неприятности.

* * *

А молчать путейцам уже невмоготу. База участка находится в районном центре. Я была там: бытовка, подсобные помещения производят удручающее впечатление. Вокруг метровые заросли полыни и крапивы. Удобств никаких. Дощатые стены с огромными щелями, сыро и неуютно, двери или нараспашку, или под ржавыми амбарными замками. В комнату, где хранится инструмент строгого учета, проникнуть можно без труда: забор там чисто символический, охраны никакой. На стене каморки, где обедают, как в насмешку, висит портрет Гагарина с призывом «Поехали!». Спрашиваю: а где розетка, чтобы чай вскипятить? Отвечают: нет, мы из дома чай в термосах носим. В холодную погоду монтёры греются по примеру далеких предков — у костра. И это в XXI веке?!

* * *

И абсолютно все перемены к худшему. Вот маленький пример: раньше весь инструмент был закреплен за бригадами и пронумерован. Открываешь двери учетной, а там — строго по списку. Перебрасывают бригаду путейцев на дальний перегон, она свой инструмент с собой берет. А теперь закрепленного инструмента нет. Да его вообще нет и куда делся, никто не скажет. Между тем в старые времена за потерю путевого ключа давали десять лет тюрьмы, а теперь это даже не чрезвычайное происшествие. Так, мелочь. Поэтому вместо пятнадцати путевых ключей в наличии один. Как работать?

Или взять предпоследнее сокращение. Сорок семь работяг перевели в другое отделение, поселили в вагончике, а он на вторые сутки сгорел «от неосторожного обращения с огнем». Слава Богу, никто не пострадал. Но ушли «по собственному желанию». И все эти люди, получается, лишние?

Мне хотелось эти вопросы задать руководству. Но попасть к нему, несмотря на утро пятницы, оказалось непросто. Дело в том, что административное здание окружено двухметровым забором. Навстречу вышел охранник и заявил: «Начальства нет. Когда будет, не знаю». Удостоверение журналиста не произвело на него никакого впечатления. «Вот когда начальство вас пригласит, тогда и приходите», — ответствовал детина и захлопнул передо мной двери. Пришлось искать обходной путь.

* * *

Руководство я все же обнаружила там, где и положено, — в кабинете начальника. И это было, прямо скажу, волшебное видение, которое не вязалось ни с грязной бытовкой, ни с утерянным инструментом. Оно просто не могло иметь ничего общего с этой прозой. Исполняющий обязанности руководителя главный инженер Владимир Нурильчик словно сошел с обложки глянцевого журнала: элегантный красавец в белом костюме от Armani, со стильной прической, с дорогими часами на руке. Его легче было представить на подиуме, чем на путях.

* * *

Разговаривал он со мной неохотно. Сказал буквально следующее: «Предприятие наше развивается, в частности, постоянно улучшается балльность пути и снижается количество неудовлетворительных километров».

* * *

О сокращении заметил следующее: «В этом году произошло сокращение штата в дистанции примерно на шестнадцать процентов. Комплексную бригаду в составе сорока семи человек перевели в другое предприятие, они там трудятся вахтовым методом, обслуживая вверенный участок дороги. У них есть необходимые условия для проживания и транспорт. В связи с переводом эти работники в заработной плате и социальном пакете нисколько не потеряли. Номера телефона этого предприятия и адреса я, к сожалению, не знаю и, увы, здесь вам ничем помочь не могу».

* * *

Задала я вопрос и об Андрее. «А что он? Мы его не перевели, он работает на прежнем месте, — ответил господин Нурильчик. — Я его знаю давно. Это грамотный специалист. Однажды он увольнялся, но по решению коллектива мы попросили его вернуться обратно…»

* * *

В общем, все хорошо и волноваться не о чем.

Я описала все как есть: бытовки, сокращения, белый костюм. Главный редактор прочитал и несколько растерянно спросил: «А ты не боишься говорить правду?». Я отрицательно мотнула головой. Статью поставили в номер. Но, странное дело, вместо чувства победы, мне сделалось невероятно пусто, я поспешила домой и с нетерпением стала ждать ночи. Сейчас как никогда мне жизненно важно отдохнуть и отвлечься. Или уйти…

Я проснулась и начала анализировать свою жизнь. С детства я хотела быть журналистом, о другой профессии и мысли не допускала. Первая публикация в шестнадцать лет, потом последовало активное сотрудничество с «районкой». Вскоре мечта стала профессией, подкрепленная дипломом и покорившей экзаменационную комиссию работой.

С профессиональной задачей — донести события до читателя — я обычно справлялась на «отлично». Начало моей деятельности пришлось на девяностые годы, когда работа журналиста подвергалась только корректорской правке, слова вроде «идеология» мы слышали из уст старших коллег и удивлялись, как здравомыслящему, образованному человеку можно запретить писать правду? Ну в самом деле, как такое возможно? Если судят, к примеру, банду, на совести которой более десяти человеческих жизней, а им потакает прокурор — это видно по ходу процесса невооруженным взглядом. Значит, так об этом и пишем, а редактор соответственно все пропускает. Процесс затягивается, убийцы получают большие сроки. Если поставка продуктов в районы Крайнего Севера нарушена, люди месяцами живут без самого необходимого — снова пишем. Чиновники проводят совещания одно за другим, и уже через неделю после выхода статьи к северянам поступают продукты. Так было много раз. И казалось, будет всегда. Но однажды к нам в командировку приехал журналист из Би-би-си, вполне сносно говоривший на русском. Мы откровенничали с ним, и он пророчески произнес: «Через каких-нибудь пять-десять лет вы не сможете так же открыто работать… Свобода слова? Вы же за нее не боролись. Даром получили — и легко отдадите». Я так и не поняла этого «вы за нее не боролись» — скорее всего эта фраза адресована лично мне, я действительно получила ее даром как само собой разумеющийся факт. Более того, я искренне считала, что буду всегда жить при демократическом строе и с моим чувством социальной справедливости смогу принести максимальную пользу обществу…

В двухтысячном году условия работы начали резко меняться. Нам стали буквально «затыкать рот». Нельзя стало писать об очевидном, например, о том, что наша область — место, где добывается девяносто процентов российского газа, — более чем наполовину не газифицирована… Регион — донор, определяющий нефтяную политику в России и мире, имеет откровенно нищих жителей. Помню, как приехала немецкая делегация в старинный городок, а на дороге как раз авария, и я, как человек, знающий местность, предложила водителю объехать через соседние деревни. Едем с немцами, нам то тут, то там попадаются туалеты а-ля собачьи будки, один самый выразительный, — щели размером с ладонь, а внутри человек сидит. Немцы сначала головами вертели, фотографировали, а когда в том самом увидели человека — просто захлопали в ладоши! Мне стыдно, глаз не поднять, а наш фотокор молодой увидел реакцию немцев и говорит: «Это еще что! Вон в соседнем районе в некоторых избах вообще туалетов нет, там в полу в сенках досок нету, туда и ходят». Кстати, на совещании, куда ехали немцы, наш губернатор докладывал о том, что уровень жизни в области в целом выше общероссийского…

Писать о том, что видишь, — нельзя

А на следующее утро, мы с сыном поехали в Екатеринбург. Решение пришло внезапно. И мы решили тут же претворить его в жизнь, взяли рюкзаки, термос, вызвали такси — и на вокзал. Привет родне! Мы — счастливые и свободные.

Не знаю, почему, но нас заинтересовал Храм на Крови, что в самом сердце уральского города. Сын стал восторженно рассматривать здание, я предложила зайти внутрь. Как и любой родитель, я заинтересована, чтобы мой ребенок знал и, что немаловажно, любил историю, а потому обо всем стараюсь ему рассказывать (и показывать, когда это возможно) наиболее увлекательно. Не зря ведь говорят, что посеешь… а так хочется, чтобы Лученька вырос умницей!

Город еще спал. Дело в том, что в Екатеринбурге я давно не была, то есть вообще не была, когда я посещала этот город — он назывался Свердловском, и этого храма здесь не было. А потому здорово удивилась, когда на месте бывшего Ипатьевского дома, обнесенного частоколом, увидела невероятной величины храм. Белое фигурное облако с позолотой на фоне дорог, вечно спешащих машин и людей. Ему бы в лесу расположиться и отражаться в озере или на труднодоступной горе и колокольней упираться в небо!

Еще более поразил памятник царской семье. Сейчас в моде такой термин «сила воздействия». Так вот эта сила, талантливо выраженная в камне, трогает душу, кажется, до самого основания. К своему стыду, я не запомнила имя скульптора, но когда увидела это чудо, не могла удержаться от слез. Кроткие взгляды, по-детски доверчивые лица обреченных: Господи, да как на таких людей могла подняться рука палача?! — невольно вырывается и остается без ответа. Ответ, конечно, приходит, но потом, в виде законченной формулы — так Богу угодно. И даже когда полностью это осознаешь, все равно твое человеческое «почему» бередит снова и снова.

— Мама, а, правда, их всех расстреляли? — спросил сын, внимательно разглядывая фигуры царских дочерей.

— Да, сынуля, правда.

— А за что всех сразу?

— Потому что святые…

Особенность этого места ощущается сразу, я бы сказала даже на молекулярном уровне. Слезы наворачиваются сами собой, и невольно начинаешь лепетать: «Прости нас, царь Николай. Всех-всех». Но потом на смену первому трогательному порыву приходит второй, третий. И каждый последующий сильнее и ярче.

Такое, как мне заметили работники храма, происходит со многими. Наиболее частые паломники здесь москвичи и иностранцы, что для уральского города по большому счету равнозначно. Их интересует все: начиная от внутреннего убранства храма, заканчивая видом, который открывается с колокольни. Не говоря уж об истории, приезжающие, например, почему-то уверены, что до сих пор живут екатеринбуржцы, которые видели царскую семью, ну или хотя бы их прислугу.

Личных вещей святого семейства мало. Можно сказать, почти нет. Ни одежды, ни посуды, например, не сохранилось. Есть фотографии царя и семьи. Есть отдельные снимки государя. Имеются также картины и фотографии Ипатьевского дома. Наиболее же впечатляет тот, где запечатлен фрагмент комнаты, где произошло массовое убийство. Стена в пятнах крови с человеческий рост. Здесь же под витриной письмо, написанное княжной Ольгой, основная его мысль такова: Дай, Господи, сил пройти уготованный мне путь.

Сохранились мелкие хозяйственные вещички, как спица или вязальный крючок. Но их очень мало. Здесь начинаешь понимать, что определенные силы постарались стереть память о царе и его потомстве. Навсегда. Опять ответ — значит, так Богу угодно, и снова протест твоего человеческого «почему?». За что? Без суда.

Надо ли говорить, что от иконы Царственных Страстотерпцев исходит особенная благодать.

— Мама, ты чувствуешь, она как живая, потрогай, только осторожно-осторожно, — сказал сын.

На втором этаже храма каждый день идут службы, молебнов новомученикам и исповедникам Российским не счесть. Почему-то хочется плакать и плакать, стараюсь отойти в угол, чтобы никого не смущать, смотрю, здесь многие вытирают слезы.

— Мне кажется, в этом месте царь с семьей нас слышит, — говорит одна женщина другой.

— Да, слышит, — соглашается с ней охранник, который дежурит возле иконы, — здесь цветы подолгу стоят и не вянут. А еще, когда молишься, внутри трепещет, а иногда приходит решение, как поступить в какой-нибудь ситуации. Делаешь так, и оказывается, что делаешь правильно. Подсказывает батюшка, заботится о нас. Эх, Россия, моя Россия, где ты? Потерялись мы. А так хочется царя-самодержца, чтоб своей сильной рукой порядок навел, чтоб возродил империю, вдохнул в каждую православную душу жажду жить, любить, работать, надеяться. Вернись, Расеюшка! Снизойди царь-батюшка, избавь нас от жуликов-дармоедов, защити пенсионеров, дай молодым работу, внукам учебу бесплатную, накорми солдат, прекрати кровопролитие…

Не сговариваясь, все встаем на колени. Удивительно, лица, обращенные вниз, но молитва, она общая. Я где-то слышала и даже записала выражение «О богохранимой стране нашей». И тот мимолетный порыв он был как раз об этом.

* * *

В лавке, которая расположена прямо в храме, продают книги о царской семье, написанные разными авторами. Открываю — и первое, что вижу, лица убийц — участников расстрела. Читаю об их незавидной судьбе. Одного убили, другой сам с собой покончил. Третий сошел с ума… Еще запомнились слова молитв: «И да отпустится нам и всему роду нашему грех, на народе российском тяготеющий: убиение царя, помазанника Божия, святителей же и пастырей с паствою, и страдания исповедников, и осквернение святынь наших»: Прости, Господи, и помоги нам с чистым сердцем войти в завтрашний день. Это я так, уже от себя молилась, произвольно. Почему-то хотелось молиться не столько о прошлом, сколько о будущем, о всех родных и близких, чтобы им простились грехи и чтобы они к нашей святой истории относились с таким же трепетом, как десятилетний ребенок, нежно поглаживающий пухленькой ручкой икону.

Лученька вырвал листок из записной книжки и записал: «Дорогой Боженька. Пошли здоровья моей маме. Бабушке. Всем родственикам. Еще учитилям и однакласникам. Соседям, чтобы не сорились. И всем-превсем людям. Сохрани животных зимой, чтобы собака Жучка не обморозила ноги и щинок Чорный вылечился бы после оварии. А еще помоги мне запомнить таблицу умножения. С уважением твой Лука». Затем на другую сторону бумаги малыш положил левую руку, а правой аккуратно обвел карандашом. В середине написал «Привет» и, улыбаясь, опустил письмо в ящик с пожертвованиями.

Елизавета Тимофеевна Нохрина за то время, которое она провела в больнице, всю оставшуюся жизнь благодарила Бога и судьбу.

Там она подружилась с Лешкой Швабровым, и, несмотря на то что он годился ей во внуки, их души были невероятно схожими и, как оказалось впоследствии, интересы тоже.

Леша под воздействием учительницы начал читать книги, ходить в церковь, часами размышлять о смысле жизни и в итоге решил, что ему надо готовиться поступать в духовную семинарию.

После такого решения ему сделалось необыкновенно легко, и он больше не отвлекался на разные посторонние дела, а жил своим внутренним миром. Родителям перемены в сыне не понравились, они его обзывали обидными кличками, а когда он читал или молился, нарочно включали громкую музыку.

По пятницам Натка, зная, что сын теперь предпочитает постную пищу, обязательно готовила что-нибудь мясное. А когда не было денег на мясо, то брала в долг.

Лешке не оставалось ничего другого как голодать в эти дни, к Елизавете Тимофеевне он стеснялся ходить за едой, и, в сущности, напрасно, потому что учительница была ему очень рада и всегда охотно делилась с ним всем, что у нее было.

На даче Лешка учительнице часто помогал, и они могли целыми днями спорить о природе человека, о жизни, о политике, в общем, обо всем. Родители Лешки тоже были рады, когда их сын уезжал к учительнице на дачу — ведь он оттуда всегда привозил что-нибудь съестное, но в общении сына с пожилой женщиной они видели только постыдное. То, что разнополые люди могут общаться только духовно, Швабровы даже на миг помыслить не могли. Без стеснения они говорили друзьям и соседям, что их шестнадцатилетний сын сожительствует с пожилой женщиной, а она в благодарность за это готовит его к поступлению в училище.

Вскоре о дивной дружбе узнали все жители окрестных домов, Елизавете Тимофеевне и Лешке не давали проходу, глядя на них глазами Швабровых. А Лешка и бывшая учительница ходили, как по воздуху, не замечая ни сплетен, ни злых лиц. Их умы находились в постоянном рассуждении и молитве за вразумление обидчиков, и они от одного этого были спокойны и счастливы.

Молва о них распространялась с быстрой силой и вскоре достигла ушей прихожан храма, который Швабров с Елизаветой Тимофеевной посещали регулярно, но прихожане, видя кротость и смирение в их глазах, а главное — отрешенность, конечно же, мерзким сплетням не поверили.

Жизнь вдруг наполнилась особым благодатным смыслом, а каждое слово имело непременно свой вес. Ведь, как известно, нет теснее связи, как связь единством мыслей, чувств и цели.

Вскоре Лешка с Елизаветой Тимофеевной вместе с другими паломниками своего храма поехали на экскурсию по святым местам России, а по приезде Швабров пошел в послушники при мужском монастыре.

Его часто навещала Елизавета Тимофеевна, и они каждый раз при встрече ворковали долго и радостно, как голубки.

Близилась осень, а вместе с ней в северный город приходили холода, люди спешно приводили в порядок свои дома: утыкивали окна, балконы, утепляли полы. Но Швабровы-старшие забыли об этом и всю осень не выходили из запоя. К Ленке повадился ходить студент-юрист, как о нем говорили, из вполне обеспеченной семьи, и уже с наступлением первых морозов она записалась в женской консультации по месту жительства на аборт.

В очередь — на убийство

Приемное отделение гинекологии. Семь тридцать утра. Женщины выстраиваются в большую очередь. Все с пакетами. На улице мерзкий серый дождь со снегом — типичная для Тюмени погода. По сути, это утро ничем не отличается от сотен, тысячи других. Исключение — очередь женщин, пришедших делать аборты. Получается, женщин-убийц.

Легкая паника в смотровом кабинете.

Лена занимает очередь последней, потом такая же очередь у хирургического кабинета, по-народному — абортария. Женщины в длинных ночных сорочках заходят в кабинет по одной, а там — на кресло как на эшафот, некоторые осеняют себя крестным знамением, перед тем как уставить взгляд на одну точку. Мужчина-анестезиолог по-отечески тихо говорит: «Не бойся», какое-то время Лена внимательно смотрит ему в глаза, ее ресницы постепенно слипаются, и она засыпает.

Маленькие белые мячики катятся вниз с большой горы, образуют реку и куда-то быстро двигаются. Их тысячи, сотни тысяч. Ты — один из мячиков, легкий, как из пенопласта, но подчиненный общему ритму, движешься туда вместе с другими.

Интуитивно понимаешь, что знаешь какую-то особую тайну мироздания. Еще немного — и ты ее вспомнишь или наконец разгадаешь. И тогда будешь не маленькой частичкой — белым легким мячиком, а управляющим этим движущимся поток, а может, даже хозяином всего растущего.

Но… с огромным трудом открываешь глаза. Ты в комнате, точнее, в больничной палате, на животе — ледяная грелка. На сорочке — большие пятна крови. Понимаешь, что это уже все. Все. «Как хорошо, — говорит соседка по палате, — что наркоз легкий. Глаза закрыла и…» — рассказывает про легкие мячики.

Открывается дверь, в палату входит акушерка. «Мы там вам слегка матку задели. Будет какое-то время кровить, дня два, наверное, не больше», — обращается к Лене, подносит пеленку и уходит.

В столовой жиденькая уха и компот. Женщины, стараясь не смотреть на соседок, вяло перебирают ложками. Повезет тем дамам, за которыми сегодня приедут. А еще больше тем, к кому близкие мужчины не будут приставать хотя бы неделю, пока все внутри не заживет, не успокоится. Но, увы, на подобное счастье могут рассчитывать далеко не все. Впрочем, что об этом? Главное теперь — забыть чувство пустоты и безразличия. Рецепт простой — надо в домашней обстановке отлежаться хотя бы день. Но не у всех есть этот день. Домашние и служебные обязанности захватывают женский организм целиком.

Пациентки вдруг, словно очнувшись по чьему-то приказу, оживленно говорят, что после аборта начнут новую жизнь, где все-все изменится, и спешно собираются уходить.

У ворот многих ждут мужья и любовники на машинах, сигналят, помогают удобно устроиться на сиденье, целуют руки. За Леной не приехал никто. Так она стала матерью мертвого ребенка. Матерью…

* * *

В это время я на работе взяла отпуск за свой счет и снова поехала на Север, на этот раз отдохнуть, там меня ждало одно из самых интересных событий в году.

Ближе к концу ноября традиционно обские угры (ханты и манси) отмечают праздник медведя.

Парадоксально, но даже в наше время этот праздник считается одним из самых главных в году, наряду с весенним Днем вороны, знаменующим начало теплого периода.

Еще они трепетно относятся к срочной службе своих сыновей в вооруженных силах.

Тут есть чем гордиться! Ведь сынок научится умело обращаться с огнестрельным оружием и, может быть, даже новой марки, и тогда он наверняка по возвращении научит весь род или расскажет какие-то армейские новости, а военную грамоту ханты и манси уважают. И, кто знает, может, в недалеком будущем на праздник медведя дембель из рода ханты станет самым главным участником церемонии, а это ох какой почет! И какая гордость матери, ведь это она родила молодого воина.

Вот он, праздник медведя…

Медведь в здешнем миропонимании — это не только лесной зверь, но и возвышенное существо. Давным-давно он жил на небе, но его неудержимо влекла земля.

Отец — верховный бог уступил просьбам сына и опустил его в люльке на железной цепи на землю, поручив блюсти здесь порядок и справедливость, не причинять людям вреда. Однако медведь, видя людей, нарушает наказ отца, и, как предписано богом, охотники его убивают и устраивают обрядный праздник в честь небесного зверя, который в народе носит название медвежьих игрищ. Медвежьи игрища имеют четко организованный порядок, который включает в себя:

— охоту;

— доставку медведя домой;

— встречу в поселке и подготовку к встрече внутри дома;

— медвежий праздник (песни, танцы, драматические представления);

— вынос медведя из дома.

Театральное действо происходит, конечно же, во время медвежьего пира. Ну а щекочущее нервы — конечно, во время охоты. При этом убийство медведя всегда выглядит случайно, преследовать лесного зверя было бы просто опасно. Если, к примеру, охотник обнаружил логово медведя, то он сообщает об этом лишь ближайшим друзьям, рассказывать многим не решается, опасается, что медведь своей звериной интуицией может почуять неладное.

Хотя, как показывает многолетняя житейская практика, любой уважающий себя охотник еще с осени имеет на примете несколько берлог, на то, собственно, он и охотник.

Перед началом охоты (а это, как правило, происходит вечером) все собираются в доме у хозяина, где хозяйка всем подает еду и питье. При этом хозяин обязательно проводит обряд очищения, он сжигает кору пихты в ложке и окуривает этим пищу и мужчин — будущих участников охоты, все они должны быть очищены от всего нечистого, что могло бы вызвать гнев медведя, и особенно от того, что связано с прикосновением женщины, разумеется, в самом интимном понимании этого слова.

А еще накануне охоты спиртное употреблять нельзя, отчего лица у всех охотников невероятно скучные и серьезные. Довольно, кстати, редкое зрелище: большая компания мужчин трезвая на протяжении всего вечера…

При окуривании произносится странный заговор: «Сыночек, доченька. Мы приходим к тебе. Если твой ум направлен к селению с маленькими девочками, с девочками. С маленькими мальчиками, с мальчиками, то подожди!».

Выходят охотники из дома рано на заре, идут тихо, чтобы никто не заметил.

Перед тем как выйти из комнаты, крестят глаза перед изображениями святых. Особенно почитается у народностей Севера Николай Чудотворец. Эта икона имеется практически в каждом доме. После чего охотники перешагивают через дымящуюся ложку. Оставшиеся дома должны блюсти чистоту, пока длится путь к берлоге и убиение, нельзя пол подметать и стирать, говорить громко тоже. О телевизоре на это время лучше забыть, впрочем, в эту пору, как правило, не до него.

Если этот запрет не соблюдается, «то медведь будет злым».

Ждать домашним полагается до первых четырех выстрелов. Прогремевшие рядом с деревней четыре выстрела означают, что медведя убили, шкуру сняли и вот-вот занесут в деревню, точнее, во двор хозяина.

Кстати, по поводу праздника, шкуру у медведя снимают вместе с головой. И вообще для этого случая северянами разработан тайный язык слов, так шкуру называют «изготовленная матерью мягкая одежда», снег «белая пыль», ружье «гремящая вещь», а самого медведя не убивают, а «низводят» из леса. Подъем зверя из берлоги — обязательное условие его добычи.

Встречают охотников радостными криками, поливают водой или порошат снегом.

А медведя заносят в дом через заднее окно в священный угол, кладут на подставку и наряжают. Самцу на голову надевают разукрашенную шапку, на шею повязывают платок, самке на голову повязывают платок, на шею — женский воротник, чаще всего из куницы, разукрашенный бисером и мелкими монетами. Когти медведя украшают кольцами.

Но это еще не все.

Обязательно медведю нужно завязать глаза, чтобы он не увидел и не наказал тех, кто его убил. Для этого подойдут как монеты, так и медные бляшки. После чего шерсть медведя надо обязательно расчесать деревянной палочкой с вырезанными зубцами. Приготовленному таким образом медведю предлагают угощение в чашечках и берестяных сосудах: вяленую рыбу, хлеб, печенье, кедровые орехи, рыбий жир, водку и непременно пучок деревянных стружек, чтобы медведь мог обтереть пасть.

Вот, собственно, и все приготовления, после этого в комнату обычно заходят пьяные «в доску» охотники и начинается самое интересное…

В общей сложности праздник длится семь дней и ночей, по числу духов — гостей любого медвежьего праздника.

Что касается других гостей, то на медвежьи игрища съезжаются представители нескольких родов, и в конечном итоге медвежатины на всех не хватает, ведь сейчас ханты и манси стали более-менее просвещенными и мясо варят по несколько часов, чтобы избежать даже малейшей возможности заражения трихинеллезом. А медведи не такие упитанные, как были раньше.

Кстати о празднике, перед мордой медведя нужно обязательно установить семь столбиков, по числу опять же духов, столбики называются ссоуюх, попробуй выговорить, даже с моей способностью к языкам! Каждую ночь сжигают по одному столбику. А в углу, напротив медвежьей морды, родственники складывают семейные тотемы, которые привезли с собой. Тотемы вырезаны, как правило, из дерева и изображают разных птиц и животных.

Считается, никому чужому их показывать нельзя, так как это принесет неудачу.

Я, например, пыталась пару раз их фотографировать, но ничего из этого не вышло, каждый раз пленка оказывалась почему-то засвеченной, вот и не верь после этого в разные народные хитромудрости.

Обязательно также должны в первый вечер охотники что-нибудь спеть, но поскольку сейчас мало кто знает языки северных народов, то поют в основном на русском…

Естественно, в этой уникальной программе есть также танцы с переодеваниями мужчин в женское и женщин в мужское. При этом строго запрещается называть актеров по именам. Ну и конечно, охотники на празднике много врут, впрочем, как обычно. Не обходится медвежий праздник и без гаданий, предсказывают, когда и кем будет убит следующий медведь, кто за кого выйдет замуж, а у кого ребенок получит высшее образование (даже так!).

В общем, за семь дней случается всякое, происходят помолвки, разные купли-продажи, обмен подарками и многое другое.

А на рассвете в седьмой день шкуру из дома выносят (по правде сказать, запах от нее далеко не самый приятный), причем выносят шкуру не через дверь, а в оконный проем и при этом обязательно стреляют, а хозяин должен сказать следующее: «Два охотника сопровождают тебя. Пусть твои чувства не будут скудными, не будут недружелюбными, мы ели и пили на твоем празднике».

Ну а когда все гости разъехались, можно наконец-то включить стоящий в углу компьютер, который во время праздника закрыли скатертью, и все записать пока не вылетело из головы, кто знает, удастся ли еще раз на медвежьем празднике побывать в будущем году, который гораздо содержательнее встречи Нового года, честное слово.

К тому же меня с работы в последнее время отпускают очень неохотно, даже в командировку.

А потому я решила на всякий случай проститься с тайгой. Ее люди, стойбища, незамысловатые избы и чумы, которые все время пытается разрушить наступающая со всех сторон цивилизация — давно стали неотъемлемой частью меня.

Милый и такой теплый Север! Я тебя в охапку с ноутбуком, с диктофоном в кармане и фотоаппаратом за пазухой весь обошла пешком, объехала на оленях, собаках, снегоходах, легоньких лодочках, катерах и «уазиках». Ты мне открыл этот интересный мир.

Научил жить и чувствовать, воспитал вкус и любовь к своему сумасшедшему быстротекущему времени, подсказал, как культивировать счастье, а покой и душевное равновесие сделал ежедневной потребностью…

Вечером маленький Лука подошел ко мне и рассказал, что к ним в школу поступил новый мальчик, при этом глаза его блестели.

— Он не такой, как все, мама.

Я немного растерялась. А Лука, мой маленький проказник, между тем продолжил:

— У него правая рука немного кривая, но он так рад школе, сказал, раньше весь правый бок был кривой, а теперь только рука. И еще он очень любит цветы, почти так же как я люблю животных.

— Сыночек, ну почему «почти»?

— Потому что я животных люблю больше всего в мире…

— А может, он тоже любит цветы больше всего в мире?

— Нет, он еще любит школу и доволен, что может сам ходить, носить портфель, поливать цветы.

— Удивительный мальчик, возможно, у него есть какая-то тайна?

— Он любит бегать и смеяться, и радуется всем, так и говорит: «Я так скучал по людям».

— Возможно, он был болен…

— Он и сейчас болен, три раза в неделю будет ходить на лечение, а медицинская карта у него толстая-претолстая.

— Может, тебе стоит с ним подружиться.

— Я думал об этом, но как-то странно он ведет себя, часто повторяет: «Я нормальный, я нормальный, я такой, как все».

— Хочешь, я расскажу тебе сказку?

— Да!

Тогда слушай.

Я сделала внушительную паузу и начала неспешно рассказывать.

— На самом обычном окне, в самой обычной квартире росла роза. На первый взгляд она казалась обычной розой, но это только на первый взгляд. Жильцы квартиры знали ее тайну и свято берегли, как и лепестки, которые она иногда сбрасывала, — тут же подбирали их и засушивали. Неизвестно сколько лет было на самом деле розе, казалось, она здесь живет всегда…

Тайна розы заключалась в ее необыкновенной чуткости. Каждый раз, когда кто-то из жильцов приходил домой грустный или усталый, она аккуратно раскрывала полувлажные лепестки и, выпрямив чашечку в сторону человека, смотрела на него долгим и нежным взглядом, как смотрит мать на своего ребенка, когда ему плохо. Если бы эта роза была не растением, а, скажем, животным, то можно было бы про нее сказать, что у нее доброе сердце, но у растений, как известно, сердца не бывает. Значит, получается, эта роза исключение?

Шли дни за днями, за окном падал снег и дождь, а потом все равно всходило солнце, роза также неизменно жила на подоконнике, принося радость жильцам, особенно в пасмурные дни. «У нашей розы очень доброе сердце», — сказал как-то малыш, глядя на нее, и все взрослые тут же с этим утверждением согласились. Так и закрепилась за розой эта слава. Однажды в гости к жильцам этой квартиры пришел больной мальчик, которого тяжелый недуг сковал еще в момент рождения, ему было очень плохо, но он к этому привык, так же как и здоровые люди привыкли к своим родинкам или цвету глаз. Маленький человечек, несмотря на грусть, улыбался и по-своему радовался жизни, но только опытный глаз за детской улыбкой мог рассмотреть совсем недетскую печаль. Увы, в наше время таких мало…

И тут он увидел розу…

Прилив нежности от маленького сердца был встречен медленным разворачиванием прохладных лепестков. Это было завораживающе. Следя за розой, никто и не заметил, что за окном в веселом хороводе кружатся снежинки и скоро весь мир начнет праздновать Новый год. Все смотрели на розу. «Какая теплота и какая нежность!» — сказал восторженно гость и заплакал. И надо же такому случиться! В этот момент на маленьких фарфорово-бледных лепестках тоже появились крошечные слезы. «Роза плачет», — кто-то с умилением прошептал.

…Прошло некоторое время, тот мальчик полностью выздоровел, конечно, ему никто не поверил, что болезнь ушла потому, что какой-то цветок проявил к нему участие. Да и он, собственно, мало кому об этом рассказывал, когда встречаешь доброе сердце, какая разница, кому оно принадлежит: человеку или розе?

Сын задумчиво произнес:

— Я все понял, мама. Я обязательно подружусь с новеньким и позову его домой к нам. Хочешь, прямо завтра? Только ты сначала испеки шоколадное печенье, твое шоколадное печенье, самое лучшее в мире.

— Хорошо, — сказала я и поцеловала ребенка.

На крыше храма яблоня плодоносит

Я часто вспоминаю одного странного путника, мне как-то случилось с ним ехать в Приобье в одном купе, имени я его, к сожалению, давно не помню. Он рассказал, что в их селе есть старый храм, построенный еще в начале позапрошлого века. На вид обычная церквушка, каких в нашей стране сотни, если не больше, но дело не в ней.

Прямо на ее куполе растет яблоня. И что особенно примечательно, каждый год без исключения она плодоносит. Казалось бы, будущего у этой яблони нет, нельзя же корни пустить в толстую стену храма, и селяне почему-то каждый раз уверены, что в следующем году она обязательно завянет, но нет же! Исключительно каждую весну она покрывается молочно-белым цветом, потом цвет облетает на церковный дворик и прихожане целыми неделями ходят по нежному весеннему шелку, а к осени ее ветки ломятся от ароматных фруктов, которые скатываются с мшистой крыши прямо под ноги людям.

Никто не помнит, сколько яблоне лет, старожилов в этом селе давно нет. Тем людям, которые живут в селе, кажется, что яблоня на крыше храма была всегда. И если им случается знакомиться с жителями соседних сел или городков, то они вместо названия своего села обычно говорят:

— А я оттуда, где на крыше церкви яблоня плодоносит.

Образ яблони в моем сознании почему-то тесно переплелся с образом дорогих моему сердцу мест. Их так немного, и у них нет будущего. Что стоит на месте дремучих лесов, болот, таежных равнин с обитающими в них маленькими, но невероятно самобытными и простыми народностями построить холодные каменные города, где прочно поселяются стрессы, суета и вопиющее людское одиночество?

Но ведь яблоня не просто растет, цветет, она еще и плодоносит! Вот в чем дело!

И слава Богу, что никому из селян не пришло в голову яблоню пересадить, что-то мне подсказывает, что она не прижилась бы, хотя я лично, никогда ее не видела, зато заочно сразу же в нее влюбилась. Бывает такое.

Впрочем, я хочу заметить, что далеко не всегда среди тайги вырастают города-неудачники. Исключения все же случаются, но только одному Богу известно, какой ценой они даются.

Есть.

Есть города-сады среди тайги. Уж я-то как никто другой знаю.

* * *

Вполне скромный поселок в огромной тайге округе — Лучинск называется.

Это маленький островок европейской цивилизации среди непроходимых болот. Просторные улицы, разноцветные дома, здесь невероятно медленное движение жизни, даже начинает казаться, будто все горожане перед выходом из дома специально пьют валерьянку, чтобы ходить медленно, наслаждаясь красотой поселка — цветом фонарей, гармонирующих с северным сиянием и факелами газовых месторождений, расположенных неподалеку.

Этот поселок отличает то, что власти терпимо, пожалуй, даже слишком терпимо относятся к горожанам, такое в России встретишь, увы, нечасто.

К тому же эти самые власти постоянно получают за свой поселок награды самого высшего уровня.

Здесь все ухожено, вышколено и очень красиво. Секрет прост. Я узнала о нем, когда приехала сюда однажды.

Зрелище странное.

Кругом, за много-много километров видны нефтяные вышки, качают и днем, и ночью, не переставая, одна вахта сменяет другую, а ту третья. После снова заступает на дежурство первая… И так, наверное, будет, пока всю земную кровь не выпьют. До капли.

Рядом с поселком много деревушек, привычно загаженных, как это общепринято у нас в России, а в Лучинске, который находится от них всего в нескольких километрах, уютно и чисто. Глава администрации в приватной беседе как-то признался мне:

— Денег на благоустройство не жалеем, и сил, признаться, тоже. Известно, например, какое короткое северное лето, так мы заранее запасаемся рассадой садовых цветов в четыре раза больше положенного.

Первый раз, например, высадим на клумбы, цветы продерживаются от силы неделю, их горожане с каким-то особым остервенением срывают или выдирают прямо с корнями. Второй раз они, бедные, глаз радуют чуть больше — недели две, максимум три. Третий еще больше. Ну а то, что высадим в четвертый раз уже, как правило, не срывают. Просто некогда. Или неохота. Четвертая рассада доживает, как правило, до первых заморозков, которые начинаются в августе. Ну, цветы ладно. Тут объяснение можно найти. Люди северных городах — дикие, к зелени, как известно, не особенно-то привыкли. Другое дело, что, оказывается, и к чистоте тоже. Большая нефть создала больших нерях и лентяев.

Взять, к примеру, нашу набережную. Небольшую, но отделанную под питерскую, с фонарями и фонтанами. С той лишь разницей, что через каждые четыре метра на ней стоят шикарные мусорные урны в уникальном архитектурном стиле.

И что же?

Два раза в день убирают наши дворники набережную, и каждый раз собирают горы мусора. Ну, не принято у нас бросать мусор в корзину! Не принято! Люди гуляют по набережной с колясками, на велосипедах или же просто пешком и бесконечно гадят, гадят, гадят. Другой бы глава поселка плюнул, а мне интересно когда-нибудь этот народ научить убирать за собой. Четырнадцать лет учим, учим — а все без толку.

В этих краях хозяева жизни иностранцы, они приезжают на Север, останавливаются в дорогих гостиницах и весь мир сразу начинает вращаться вокруг них. Кофе? Водку? Дорогую рыбу? Девушек? Пожалуйста! Возьмите все и сразу!

А те, кто добывает нефть, от зари до зари торчат на месторождениях, получают за свои труды, конечно же, гораздо меньше того же иностранца, торгующего нашей нефтью. Это он — хозяин жизни, а не наш русский работяга. В итоге у многих жителей северных городов есть одна и та же мечта. Чтобы наше правительство хотя бы однажды сказало иностранным властям, так, мол, и так, дорогие вы наши зарубежные партнеры, нефть и газ мы вам две недели подавать не будем, инвентаризация скважин у нас. А что здесь такого? Мерзнут же наши старики без тепла в Центральной России, почему бы не отключить тот же Запад или хотя бы припугнуть его, а то, ну, совсем никакого уважения к нашему брату нету, причем у себя же дома.

О, что бы тогда поднялось. Какой скандал мирового уровня! Эх, правительство, правительство, почему не ценишь своих людей? Долго ли стать тем же иностранцем?

А между тем на Севере как полыхали двадцать лет назад, так и полыхают, по сей день, газовые месторождения, газ горит и днем, и ночью. И никому, ну, совершенно никому нет до этого дела. Подойдешь к такому факелу и кажется, что Земля вот-вот заговорит с тобой человеческим голосом, попросит пощады. Нефть тем временем разливается от неправильного обращения с месторождениями, засоряются пойменные луга, богатые дичью болота, глухие леса, где испокон веков царствовал ельник да кедрач.

А потом… много-много десятков, сотен километров подряд, это особенно заметно, когда едешь на поезде, не видно ничего живого.

Только голая Земля, из которой торчат головешки, пострадавшие от разлива нефти, как во Вторую мировую торчали черные головешки, оставшиеся от деревень после фашистов.

И кто знает, сколько веков должно пройти, чтобы на этих местах снова восстановилось лесное царство, где правит бал сама природа.

И в то же время.

И в то же время. На Севере остались еще удивительные места. Помню, однажды, мы заблудились с родственником в тайге. Долго-долго блуждали по вековым зарослям, устали и проголодались. С собой у нас по чистой случайности было ружье. Я увидела дерево, на котором сидело множество куропаток, прицелилась и выстрелила в одну, куропатка упала, а другие взлетели, покружили-покружили над деревом и снова сели на него, причем на прежние свои места.

Вот что значит, непуганая природа, неразбуженная тайга. Куропатки просто не знали, что такое выстрел и что он несет смерть.

Вспомнилась первая командировка в отдаленный северный поселок. Мне только-только стукнуло восемнадцать, и я после первого курса решила стажироваться в районной газете. Мой наставник — Владимир Иванович Помайко, был, как и почти вся интеллигенция нашего района, бывшим заключенным, но не просто заключенным, а политическим. «Политические заключенные — самые умные, образованные и тактичные люди», — так мне постоянно твердили взрослые. Потому к Владимиру Ивановичу я шла с открытым сердцем. И — не ошиблась. Он оказался не только редким человеком, но и высокопрофессиональным журналистом. Мы часами могли обсуждать заметки, статьи, разные общественные явления. Случалось, спорили. Он учил, оберегал, наставлял, требовал, объяснял. Вот тогда я и решила, уж если быть журналистом, то только таким, как он. Или — не быть вовсе. Он заставлял много читать, а в учебе просил совмещать теорию с практикой, говорил, что самое опасное в профессии — дилетантство. Нельзя судить о событиях и людях только на основании сиюминутных эмоций и впечатлений, и еще говорил, что у всякого явления есть корни. И если уж собралась писать, скажем, о буре, то надо обязательно узнать, что ей предшествовало: тепло, ветер, облака…

Так было и в тот раз. Я прочитала гору разной литературы о северных народах, прежде чем направиться в этнокомандировку. Зря я своего наставника убеждала, что специально изучать мне их не надо, поскольку с самого рождения живу рядом с ними. Он был непреклонен, и мне пришлось даже открыть энциклопедию, чтобы прочитать: «Положение малочисленных народов Севера в последние десятилетия осложнено неприспособленностью их традиционного образа жизни к современным экономическим условиям. Низкая конкурентоспособность традиционных видов хозяйственной деятельности обусловлена малыми объемами производства, высокими транспортными издержками, отсутствием современных предприятий и технологий по комплексной переработке сырья и биологических ресурсов».

А еще, узнав, что я умею стенографировать — (на свою голову научилась этому в старших классах), — Владимир Иванович попросил фиксировать все, помня про тепло-ветер-облака. По возвращении я прочитала ему:

«Сегодня в три часа пятнадцать минут прилетела в село Молчары на самолете Ан-2, фамилия пилота — Антонов. Почему мы летели три часа с лишним, а не полтора? По пути в Молчары находится деревня Половат, в которой живет теща пилота и вся ее родня, поэтому пилот Антонов приземлился, ничего не сказал, даже не сослался на погоду, как обычно врут пилоты в наших условиях, а просто направился чай пить. Мы, одиннадцать пассажиров, тоже вышли и стали бродить по полю, которое нам послужило взлетной полосой. Вернулся пилот не один, а еще с каким-то мальчиком, которого нужно «подбросить» до Молчар. Тут же откуда ни возьмись появились трое мужчин, которых тоже надо «подбросить» сначала до Молчар, а потом до районного центра. Прямо при нас они стали торговаться с пилотом. Антонов пробовал отказать, мол, и так у него пассажир лишний, но не взять его он не имеет права, потому что матери обещал. Мужчины сказали, что никому ничего не скажут — имеется в виду начальство, — но и мы, законные пассажиры, среди которых двое солдат, тоже должны молчать. Пилот психованно махнул рукой. Он торопился, потому что начал дуть сильный ветер и песком било в глаза. В любой момент могла измениться погода. Взял всех — и мальчика, и мужчин. Мальчик сидел в его кабине, мужчины на мешках. Мы полетели. Хотя слово «полетели» про Ан-2 — это большой комплимент, просто пошлепали по небу. А поскольку погода уже испортилась, то почти всех начало рвать, меня же невыносимо тошнило — я перед полетом не ела.

После невыносимой тряски мы все-таки приземлились. Я первой выпала из самолета, идти не было сил. Меня встретил председатель сельского совета Иван Михайлович Воронов. Прямо на мотоцикле «ИЖ-Юпитер» он подъехал к самолету и бережно помог мне сесть в люльку, сказав при этом другим пассажирам: «Корреспондент приехала». В следующие два часа я возненавидела эти слова, он возил меня по селу и всем показывал, как заклинание повторяя: корреспондент приехала, корреспондент приехала, корреспондент приехала… А на меня смотрели кто с любопытством, кто с презрением, кто с равнодушием».

Перед очередным мотопредставлением я попросила Воронова заглушить мотор, вылезла из люльки, опустилась на колени и начала блевать желудочным соком. Он внимательно посмотрел на меня и тут же поставил диагноз моему страданию.

— А ты, оказывается, голодная! Ну это мы сейчас исправим, залезай обратно, поедем ко мне домой, там хозяйка нас чем-нибудь покормит.

Я отрицательно покачала головой и попросила отвезти меня в гостиницу. Но поскольку гостиницы в Молчарах никогда не было, то начальник села повез меня к бабе Гале, у которой обычно командированные останавливаются. У нее большая, прибранная изба-пятисте2нок.

Баба Галя мне сразу понравилась, она хотела со мной поговорить, а я спать завалилась.

Утром меня разбудил Иван Михайлович, баба Галя приготовила завтрак. Я умылась и направилась к столу. Хозяйка сказала:

— Обожди-ко.

Я встала в недоумении, она на стул положила вязаный коврик, чтобы мне уютно сидеть. На столе пыхтел старый самовар, в вазочках-корзинках налито ягодное варенье, рядом магазинное печенье, кренделя. А мне хотелось яичницы, или каши, или молочного супа…

У Ивана Михайловича появился свой взгляд на мою командировку. Он решил во что бы то ни стало показывать мне только то, что может быть одобрено у районного начальства. Я не знала, как мне быть? Сказать: нет? Тогда он может рассердиться и запретить общаться со мной селянам. И я с командировки ни одного материала не привезу…

А пока, не зная, что делать, я села на вчерашнее место в люльке, и мы поехали по плану Воронова. Первым делом он решил показать новый дом культуры. Недавно вырубленное из сосновых бревен здание, по форме напоминающее барак, виднелось издалека. Я несмело предположила: а почему такая убогая архитектура? Воронов, по-моему, обиделся, он сник и сказал, что все одобрено «наверху», показывая глазами на небо, имелось в виду руководство района. Во мне разыгралась фантазия, дом культуры мог быть в стиле русской избы или корабля…

Под термин «молодежь» в поселке Молчары подходили четырнадцать девушек и восемь юношей, но если прекрасный пол наличествовал полностью, то юноши, наоборот, родные края навещали редко, кто работал в районном центре, а кто учился в городе, кто-то был в армии, а кто-то в местах заключения. Но их места с успехом восполняли старшие, женатые, разведенные, безработные, одним словом, разные мужчины.

Я воскликнула:

— Какой диссонанс!

Воронов, очевидно, не зная значения этого слова, но не желая перед молоденькой журналисткой лицом в грязь ударить, сказал:

— Ничо, держимся! Приходится мне этих проституток высокой нравственности учить!

Видя мое удивленное лицо, он, как бы сам с собой рассуждая, дополнил:

— По-другому нельзя, иначе молодежь упустим. А за это в районе, сами понимаете, спасибо не скажут.

На ступеньках дома культуры я обратила внимание, что там валяется много женских волос. Красивые золотистые волосы, причем разного размера. Казалось, кто-то разобрал шиньоны и их нечаянно рассыпал.

Иван Михайлович тут же пояснил:

— Не обращайте внимания, так, ерунда. Вчера двое наших дембельнулись, так девки из-за них дрались.

Дом культуры мне наказано было сфотографировать, а также записать восторженные отклики молодежи, которая наконец его дождалась…

Вторым важным пунктом программы был рыболовный кооператив. Начальник села сказал про него: «Там все в полном порядке, что надо, я на магнитофон расскажу и фотки рыбы и рыбаков дам. Уже готовые». Я сделала вывод, что там работает кто-то из его родственников, и не ошиблась. Кооперативом руководит его жена. Мне пришлось на диктофон записать бойкий отчет о достижениях в области рыбной ловли.

Обедать мы поехали к бабе Гале. А после обеда я отпросилась у Ивана Михайловича сходить в семью ханты и написать о них, на что он брезгливо поморщился. Оказывается, семья, о которой я хотела рассказать, принадлежит к титульной национальности только на бумаге, на деле обычные славяне. Но баба Галя велела их не осуждать, пояснила, люди выживают, как могут. И не их вина, что обычным людям денег на жизнь не хватает, а работы нет. Вот и записываются в коренные народы, чтобы получить льготы…

Баба Галя — бесценный источник информации. Она, по собственному выражению, давно знает «всю политику села». Во время войны с родственниками приехала из Украины да так и осталась здесь. Дом, когда-то полный народу, теперь служит приютом для редких командированных. В разговоре две важных составляющих: «теперь» и «раньше». «Теперь» — это временной отрезок в последние два-три года, «раньше» — намного больше, целых семьдесят пять лет. Тогда по талонам честно отоваривали, зарплаты на семью хватало, зверья в тайге много водилось, песни вживую пели, коров держали, газеты во всех домах выписывали, шуму такого не было…

Мы просидели почти до вечера. Неожиданно начальник села вспомнил, что в детском саду с минуты на минуту должен начаться концерт. «А вам, корреспондентка, просто необходимо его увидеть. Наши сельские дети в отличие от ваших городских намного чище и это… талантливей». Деваться некуда, пришлось снова собираться и влезать в люльку.

В детском саду «Брусничка» было оживленно, в коридоре толкались не только родители, но деревенская молодежь. Белокурая молоденькая воспитательница оживленно беседовала с одним из солдат — моих недавних попутчиков. Нас почетно пропустили вперед, и мы с Иваном Михайловичем сели на первые, главные места. Заведующая детским садом была очень польщена посещением «высоких гостей», она так и сказала, когда торжественно объявила начало концерта.

На импровизированную сцену вышли нарядные девочки старшей группы и стали по очереди читать стихи. Кто-то говорил уверенно, кто-то стеснялся, и воспитательнице приходилось подсказывать. Дети есть дети. Объявили песню, я прослушала название. На сцену вышли два мальчика и две девочки и под одобрительные возгласы публики стали петь:

— Уронили Мишку на пол…

Оторвали пару жил.

Чтобы лишнего не лапал,

кучеряво так не жил…

Я застыла в недоумении. «Что это?» — спрашиваю у Воронова, он бодро отвечает: песня. Показывает пальцем на сцену. Ему кажется странным, что я задаю такой неуместный вопрос, ведь все вокруг видят и СЛЫШАТ, что песня. Дети поют! И сам им задорно подпевает:

— Он когтями пол царапал,

кляп ему мешал дышать.

Уронили Мишку на пол —

и оставили лежать…

Я побежала к выходу. У коридора возле детских шкафчиков спорили две девочки. Одна, наряженная в китайское тюлевое платье с кокетливыми бретельками как у взрослых, говорила другой, скромно одетой: «Маша, когда мы с тобой выйдем на сцену, ты отойди от меня подальше. Пусть все видят, какая я красивая».

Баба Галя мое решение уйти с концерта не одобрила, вздохнула, что теперь Воронов ей житья не даст, мол, неправильно приглядывала за командированной прессой. Так и сказала! Но внезапно черты ее лица просветлели, как стратег, «знающий всю политику села», она мне предложила пойти в поселковую баню, там как раз сегодня женский день, а начальнику села она объяснит мой уход из концерта так: я обнаружила у себя начало простуды, но поскольку не пью, то надо срочно в баню.

Признаться, я не очень люблю общественные бани, но деваться некуда, пришлось собираться и идти. Быстро собрала белье, мыло, шампунь, ополаскиватели, мочалку, зубные принадлежности. Баба Галя мне участливо протянула полотенце, сказала, свое побереги, тебе еще домой добираться, мало ли что. Хотелось отказаться, но вспомнила вынужденную остановку в Половате, взяла. Провожая меня у калитки, неожиданно спросила:

— Погодь, девка, а мыльно-рыльное ты с собой прихватила?

— Что? Мыльно, что?

— Ну там мыло, шампунь…

— Да.

— Ну тогда иди. Ступай с Богом!

С этими словами она широко перекрестила меня и дорогу.

Кассирша в бане осмотрела меня с ног до головы и предложила купить у нее туфли, я отказалась, но она настаивала: «Возьмите, видите, белые на каблуке, в таких вам только и ходить, а то вы совсем без каблуков, кто ж вас уважать после этого будет, а?». Я взяла босоножку, осмотрела ее и говорю, размер не мой, туфли тридцать седьмого, а у меня тридцать восемь и даже мне кажется, с половиной, на что она тут же нашлась, ответила как на духу: «Не беда это, разносите. Вы же вон как бегаете везде». Мой отказ ее всерьез огорчил. Но, судя по выражению лица, она быстро примирилась с ситуацией.

В бане между тем нарастал скандал. От уважаемой преподавательницы школы ушел муж к не менее уважаемой заведующей фельдшерско-акушерским пунктом. По этой причине все посетительницы бани разбились на два враждующих лагеря. Сторона учительницы заняла правый ряд, а сочувствующие фельдшерице левый. Дверь открылась. Оба ряда замерли и угрожающе приподнялись, вошла я…

Быстро оценив ситуацию, я набрала в шайку воды и примостилась неподалеку от крана, как бы намекая, что я тут просто пришла помыться. Потом в парилке ко мне подошли две женщины и, оттесняя меня к горящим углям, рассказали о конфликте. Естественно, я тут же, едва сполоснувшись, выскочила из бани. А кассирша, курившая с компанией на крыльце, мне вслед бросила:

— С легким паром, корреспондентка! Приезжай еще! Мы скоро пихтовых веников завезем.

Утром, как только проснулась, сразу объявила бабе Гале, что хочу сегодня уехать. Она как бы сама себя спросила:

— Как, уже?

— Ну да, — ответила я, — с поселком ознакомилась. Про этнокультуру писать нечего…

— Это чо такое?

— Про народности Севера…

— Нет, — подтвердила она, — настоящие ханты и манси в лесу живут, за лекарствами только по зимнику в аптеку приезжают, а тут только одни жиды с хантыйскими льготами. Об этом не надо писать.

— Я бы их хотела увидеть. Настоящих.

— Да ну тебя! Ничего хорошего. Собак у них много. Кажется, они ими дорожат больше, чем детьми. Следят, чтобы сырое мясо не ели, глистами бы не заразились. Потроха оленьи на крышу чума бросают, чтобы собаки не достали, а детям витамины не дают, говорят, в них радиация…

— После обеда пойду ждать самолет из Молчар, чтобы первой сесть, — сказала я.

— Эх, девка, зря ты так рано уезжаешь.

— Но у вас же ничего нету! Ни промышленности, ни развлечений, некуда пойти и не о чем писать!

— Как так развлечений нету, а магазин? Тут тебе и культура, и обслуживание, и здрасьте-пожалуйста, и, кому надо, в долг дать до получки. Все тут! Вот об этом писать надо. А ты раз — и уезжать.

В этот день я очень пожалела, что пилоты Ан-2 в местностях, подобных Молчарам, не проходят допинг-контроля. Командир корабля Егоров — так отрекомендовал себя нетрезвый мужчина в форме. Пару раз икнув, сообщил, что лететь будем быстро и тихо, ему надо сделать вынужденную посадку в Половате, чтобы там высадить хороших людей. А других хороших людей, но числом меньше оттуда забрать и отвезти в райцентр. За ним зашла толпа народу со складными стульями и тюками в руках и все они по-хозяйски стали размещаться в салоне.

Самолет долго не удавалось завести, мотор почему-то то и дело глох, пилот не стеснялся в выражениях, и когда наконец после трех кругов по полю он таки поднялся в воздух, все облегченно вздохнули и прильнули к иллюминаторам. Минут через пять началась неимоверная тряска, кислый резкий запах быстро разнесся по всему салону. Казалось, живыми отсюда нам не выбраться. Чтобы отвлечь себя, я рассмотрела дырку в полу и через нее рассматривала тайгу, озера, лес. Но мое развлечение было недолгим, кто-то грубо каблуком заткнул ее, и мне пришлось закрыть глаза.

В Половате вышли четырнадцать человек, а вместо них сели трое, один из них законный пассажир, у которого был билет, поэтому Егорову он не был интересен, то есть его как бы не существовало, как и нас. А про двух других сказал: «Ну очень хорошие люди, поверьте», стало понятно, заплатили».

Владимир Иванович внимательно мой отчет выслушал, при этом выкурив несколько папирос и после некоторой паузы сказал:

— Напиши, что новый Дом культуры открыли — и все.

* * *

Вскоре моя работа перестала меня совсем интересовать, то есть не сама работа, а место работы. Я перестала чувствовать сенсации, вкус дополнительных заработков.

Мне захотелось писать простые человеческие истории о людях труда, о дружбе, верности, в общем, о том, что в настоящее время носит ярлык «нечитабельное». Я стала больше уделять внимания ребенку и написала ему целый сборник сказок. Маленький Лука был в восторге и тут же решил их самостоятельно проиллюстрировать.

Но, несмотря на умиротворенность, полноту жизненных ощущений, мне с каждым днем становилось все хуже и хуже. Самой частой спутницей моей отныне стала тяжелая ноющая боль, которую я вынуждена была носить в себе. Я начала быстро ослабевать, напрочь пропали аппетит и сон. Дни и ночи я полностью заполнила стихами, прозой, бесконечными разговорами с Саэлем обо всем и путешествиями в невиданные до недавнего времени миры. Врачи утверждали, что это сильные болеутоляющие лекарства на меня так действуют, ну не может обычный человек быть вхож в мир ангелов.

Мне же мнения медиков были абсолютно безразличны, у меня осталась такая же замечательная память, какая была раньше, и я заучивала наизусть длинные акафисты, псалмы на церковнославянском. Читала старинные книги, особо понравившиеся мысли выписывала и потом их перечитывала снова, я даже завела специальную тетрадку, шутливо назвав ее «Зерна правды».

Прощание с миром проходило тихо и медленно, как кружатся опавшие листья в последнем осеннем вихре.

Особую грусть обычно внушает то, что эти листья никогда не вернутся на свои прежние места, тогда как осень придет еще много раз. И ей, осени, безразлично, кто будет ею любоваться, мы или наши потомки? Это тяжело понимать. Очень тяжело. От этого, кажется, стареешь еще быстрее.

То, к чему душа прилепилась

Неожиданно, в один из сильнейших приступов, я вспомнила, что в моей жизни были четыре года, которые я провела у родни в горной и довольно дикой, даже в наше время, местности. Там, рядом с Европой, тоже осталась маленькая частица меня.

А значит, надо, непременно надо, поехать туда и со всем проститься, чтобы уходить в мир иной спокойной, безо всяких тревожных мыслей. Это на словах просто сказать «До свидания», а на языке души, увы, все намного сложнее. То, к чему прилепилась душа, имеет свойство властвовать над нами, причем именно тогда, когда мы находимся наедине, в моем случае чаще всего.

В общем, я, несмотря на все ухудшающееся состояние, твердо решила: еду! Еду в далекие горы!

Мой непосредственный руководитель, директор предприятия, которое выпускает одновременно две «желтые» газеты, — Феофанов Павел Дмитриевич, человек, рассматривающий мир исключительно через призму собственной выгоды, смириться с поездкой долго не мог, хотя диагноз был ему давно известен. К тому же на работе от меня было довольно мало пользы.

Во всяком случае, так казалось мне, я же в обычной жизни привыкла выполнять двойную, а то и тройную журналистскую норму, а когда заболела, стала работать как другие, отличали от коллег меня, пожалуй, только наличие опыта и профессиональные связи со всей нашей необъятной областью. Я знала наизусть все номера телефонов своих респондентов, а это, как оказалось, много значит. Впрочем, мне эти знания в тот момент были абсолютно бесполезны. Я жила в своем мире, где связи или деньги совсем немного значат. Если не сказать — вообще ничего!

Разговор, который состоялся накануне этой поездки между мной и начальником, почему-то запомнился, хотя мои мысли в это время полностью были заняты предстоящей преддорожной суетой.

— Арина, вы понимаете, сколько денег потеряет наша фирма, пока вы будете прохлаждаться в горах?

— Но ваша газета мне не оплачивает ни больничных, ни проездных, как это общепринято в нашей области, и не только, ни отпусков на сессии, которые по закону заочникам должны оплачивать предприятия, где они работают. На командировочные расходы вами установлен жесткий лимит, которого не хватает иногда просто на хлеб. Вы же не знаете, какие на Севере цены. А когда моему Луке делали операцию, вы даже не хотели мне дать зарплату в долг, и я вынуждена была брать кредит в банке. К тому же она, зарплата, здесь — самая низкая во всем городе.

— Ну знаете ли! — мгновенно вспыхнул Феофанов. — Зато мы вам даем возможность подрабатывать. А на это сейчас в других редакциях смотрят косо!

После этих слов я повернулась, забрала икону с рабочего стола и начала собирать вещи.

Он жестом отозвал меня в сторону и сказал:

— Давно хотел признаться, да все никак не выходило, жалел. Ты (он вдруг перешел на ты) как журналист, конечно, так себе. Ничего особенного. Как можно вот так взять и уйти. Побойся Бога!

— Можно, — ответила равнодушно я, — я, видите ли, всегда считала, что внутренний мир гораздо удобнее и интереснее внешнего. А что до Бога… мне кажется, если бы вы хоть раз в жизни, ну хоть один разок увидели лицо Бога, которому вы служите, — вы бы ужаснулись!

Мой ответ руководителя вывел из себя, он ожидал чего угодно, только не равнодушия, причем равнодушия искреннего, неподдельного. Он побледнел, стал заикаться, но быстро взял себя в руки, нервно поправил жидкую челку и продолжил:

— Это хорошо, хорошо, когда посредственность осознает свое место в обществе!

Он вдруг мне напомнил классную руководительницу, у которой не удалась личная жизнь, она с таким же выражением лица говорила, что из меня в будущем может получиться заурядная телефонистка или работница ЖЭУ, вечно ворчащая и обозленная на весь мир. В общем, ничего нового.

А спустя какое-то время тогда мне приснился странный сон из моего прошлого и вместе с тем будущего, кажется, вещий. Или…

* * *

…Прозвенел последний школьный звонок.

И будущий педагог, юрист, физик-ядерщик, профессиональный убийца, двое самоубийц, журналист-прилипала, кладбищенский сторож, многодетная мать, наркоман, врач-онколог, бомж, лесник, хозяин пивного ларька, сестра милосердия, три домохозяйки, актриса областного масштаба, трехкратный чемпион мира по карате, пилот, профессор-филолог, завсегдатай казино и просто везучий игрок в бильярд, художник-импрессионист, валютная проститутка, водитель-дальнобойщик, двое рабочих ткацкой фабрики и музейный работник-долгожительница уверенно вошли последний раз в класс в качестве учеников одиннадцатого «В» класса.

Сегодня им предстояло навсегда проститься со школой и запомнить друг друга. Классная руководительница, отныне уже бывшая, попросила ребят написать себе письма в будущее, чтобы потом через десять лет распечатать конверты и прочитать пожелания тогдашних мальчиков и девочек вполне взрослым дядям и тетям. Предполагалось, что конверты будут вскрыты ровно через десять лет после окончания школы.

Никто из счастливых выпускников не знал, что до этого времени доживут не все, а некоторые просто уедут из родного города и даже страны. Классная дама всем раздала тетрадные листочки и села за учительский стол.

«Вот они какие, этот одиннадцатый «В», — думала про себя.

Этот выпуск от двух ее других отличался ранней зрелостью и чрезвычайной самостоятельностью. Вспомнила, как в пятом классе просила ребят написать письма-пожелания Деду Морозу, и многие, считай, почти половина класса, писать не стали. Дети давно не верили в доброго старика, к тому же уже тогда знали о родительских возможностях.

Еще классная дама в эти минуты подумала, что ее ученики весьма неохотно покупали общешкольные лотерейные билеты, они совсем как взрослые считали, что вещи, пусть и малоценные, нужно зарабатывать своим трудом.

На память пришел ее недавний разговор со скромняшкой Юлей, девочка переживала по поводу того, что неудачно выходит на фото, на что ей классная ответила, мол, что поделаешь, раз ты такая нефотогеничная получилась. Придется смириться.

«При случае попрошу прощения у Юли», — решила про себя классная и тут же забыла о своем решении.

Ее внимание привлек альбомный листок, который, видимо, кто-то в спешке забыл на учительском столе.

На обратной стороне листа крупными печатными буквами было выведено следующее: «На крыше старого храма яблоня плодоносит».

Странная надпись.

Классная дама перечитала ее еще раз и еще, внимательно оглядела листок со всех сторон, но кроме этой странной надписи, других не нашла и в недоумении отложила листок в сторону.

Она тут же вспомнила, что в единственной церквушке неподалеку от ее дома нет и в помине никаких яблонь на крыше, да и во дворе, собственно, тоже.

Значит, это какой-то странный стих.

Не более…

После этого я проснулась и долго думала, что может означать этот сон. Толкователями снов я пользоваться не умею, полагаюсь в этих случаях только на собственную интуицию, и тогда ответы приходят сами, как правило. Однако в тот раз я ответа в себе не нашла.

И до поры до времени забыла о сне. Слишком много у меня дел.

* * *

Длительное путешествие в поезде через две государственные границы — занятие не для хилых. Чего только не вспомнишь, с кем только не повстречаешься, а самое главное — остро почувствуешь свою беспомощность перед людьми, мало-мальски наделенными властными полномочиями.

Это я о таможенниках. Именно при встрече с ними осознаешь, что ты — абсолютное ничто. Как в утопической философии.

Осадок в душе остается надолго, и на слово «гражданин» появляется странная реакция: не хочется потом принимать участие в выборах депутатов, губернатора, президента. Откуда-то возникает уверенность, что и без тебя там наверху разберутся. А главное: кого бы ты ни выбрал, никто из них не отнимет у таможенника права бесконечно унижать человека. Исключение — таможенники, работающие в аэропортах. Потому что самолетами обычно летают люди состоятельные.

Среди которых — выбранные нами депутаты, губернаторы и их многочисленные заместители и помощники, последних мы, конечно, не выбираем, но и они автоматически причислены к категории людей состоятельных все по той же причине.

И у них всех есть очень значимая привилегия — пересекать государственные границы без унижений.

А обычные учителя, врачи, продавцы, плотники, сантехники вынуждены отвечать на самые неожиданные вопросы и слушать различные колкости в свой адрес.

— Так-так-так, последние три купе, прячем доллары, и помните: вы едете от родственников со свадьбы! Со свадьбы, слышите? — кричит на весь вагон сердобольная проводница.

Люди, которые едут в последних трех купе, гастарбайтеры, в общем, с заработков, понятное дело, везут деньги и, разумеется, в долларах. Кто будет в Москве покупать гривны? А доллар, он везде доллар. Вот только по существующему законодательству, которое с удовольствием цитируют таможенники, гражданину Украины не положено ввозить в свою страну ни одного доллара!!!

Люди выходят из положения как могут. Кто-то специально вызывает для этого жену, женщинам ведь легче спрятать валюту. Доллары, оказывается, можно зашить в одежду, в обувь, положить в продукты, особенно в выпечку, правда, предварительно их нужно обернуть фольгой (чтобы не пропитались тестом, да и подгореть запросто могут). Ну не будет же таможенник проверять все пирожки. А можно, обернув полиэтиленовым пакетом и привязав этот пакет за нитку к коренному зубу, просто проглотить, а потом, после станции Конотоп, эту ниточку легонько вытянуть…

Ну, вот и Брянск. Несмотря на ночь, резко включается свет и в проеме появляется несколько человек в голубой форме. Не успеваю привыкнуть к свету, как возле меня оказываются двое, рассматривают сверхвнимательно положенный заранее на стол паспорт и не совсем вежливо просят показать содержимое дамской сумочки, а затем и большой сумки. Небольшой старый телевизор таможенникам видно приглянулся.

— Девушка, а вы знаете, что на территорию государства Украины нельзя ввозить незадекларированную технику.

— Ну раз нельзя, — отвечаю я, — то забирайте, пусть останется в родной России.

Таможенникам мой ответ нравится. Они просят телевизор поставить на стол для составления акта. Но я прошу, чтобы в акте изъятия было полностью указано следующее: закон, согласно которому нельзя провозить старый телевизор на Украину, имена, фамилии, должности и звания изымателей.

Люди в голубом недовольно подмигивают друг другу и почему-то передумывают забирать у меня телевизор.

Но просто так им не хочется уходить, все-таки власть представляют, и начинают просить штраф в размере трехсот тридцати рублей или десяти долларов. Их аргументы изумительны:

— Неужели у россияночки не будет каких-нибудь десяти долларов? Всего-то?

Я отрицательно качаю головой, таможенники разочарованно уходят и начинают приставать к гастарбайтерам, тут им повезло куда больше. Один из несчастных спрятал деньги в мыльницу, и радостный таможенник просит его ночью сойти с поезда, но поскольку выходить на гостеприимной брянской земле работяга не желает, то ему предлагают отстегнуть каждому на хлеб с…

Станция Конотоп.

Здесь тоже ко мне придираются.

— Ой, сибирячка едет на Украину! Вы шо там в самом деле будете отдыхать? — восклицает бойкий служитель порядка. — Ах, мама! А почему вы не заберете ее к себе? У вас там все-таки лучше, прожить худо-бедно можно, а не то шо здесь.

Я широко улыбаюсь таможеннику и говорю, что есть обстоятельства, которые не от меня зависят, и вообще все это, не в обиду будет сказано, не его дело.

Он желает мне счастливого пути и, бегло взглянув на документы гастарбайтеров, сказал: «Хлопцы, родненькие, я шманать не буду, не бойтесь. Дай Бог вам здоровья, шо держитесь. Ой, молодцы! Ой, молодцы! На москалях как-никак лучше, все так хоть гроши можно заработать. А у нас куда ни глянь — все разворовали!»

Как только последний таможенник уходит, поезд медленно двигается с места и в вагоне начинается настоящий праздник. Люди смеются от счастья (за исключением тех, кого не «обшманали»), плачут, начинают молиться всем известным святым и, конечно же, стали это дело всенародно отмечать. Тут, кстати, я увидела, как извлекаются доллары, привязанные за коренной зуб…

И еще немаловажная деталь: если до второй таможни все пассажиры старались говорить на русском, хоть это не у всех получалось, то теперь можно было услышать все многообразие украинских диалектов.

А как обрадовались соседки, когда узнали, что жительница Тюмени их прекрасно понимает. Я тут же удостоилась приглашения на свадьбу и, естественно, на дегустацию молодого вина.

Известно, домашнее вино бывает трех сортов. Первое — сделанное из чистого виноградного сока, второе — из сока, наполовину разбавленного водой, третье состоит из девяноста процентов воды и десяти сока. Такое вино у предприимчивых виноградарей обычно идет на продажу.

Несмотря на оказанную честь, я все же вынуждена была отказаться, ведь меня через восемь остановок ждут, очень ждут.

А у проводницы благодарные пассажиры спросили, когда ей возвращаться в Россию, и, записав на ладонь дату и время, пообещали ей вино к поезду принести, разумеется, самое лучшее — первого сорта.

* * *

Вот я и приехала! Дорогая моя Подкарпатская Русь! Серебряная земля в центре Европы. Прекрасная и загадочная. Но большинству русских по сей день, к сожалению, эта удивительная страна незнакома. Ее история берет начало в первом тысячелетии от Рождества Христова. В те времена предки русин строили города, имели письменность и религию — православие. Русин — самоназвание населения Древней Руси. Сам этноним происходит от слова Русь. Я как-то наблюдала, как старый-престарый дед, русин, сидел на лавке возле своего дома и продавал брынзу. А мимо проезжали чешские, венгерские, польские машины, некоторые останавливались, из них выходили люди и подходили к деду, спрашивали, торговались, дивясь необычному сельскому акценту деда, вдруг притормозил автомобиль с русскими номерами, старик чинно поднялся и говорит: «А вам цену сбавлю, ведь вы — наши потомки. Русские, они ведь от нас, русин, произошли». Место расположения «серебряной земли» на границе древних цивилизаций способствовало угрозе исчезновения, но русинский народ проявил чудеса, он сохранился до наших дней.

Историю Подкарпатской Руси, невероятно запутанную, переписывали много раз, переписывают и сегодня. А в колядках поют:

— Просимо тя дуже,

Маленький Иисусе,

Даруй лита щасливеньки

Пидкарпатський Руси.

В старом селе привычно весело.

Сначала я попала на свадьбу, где родственники со стороны жениха и невесты долго выясняли отношения, напрочь отравив праздник молодоженам, впрочем, на фоне ссоры их расстройство было мало заметно. Взоры всех гостей были прикованы к ссорящимся. Глядя на их лица, казалось, ничего более интересного в своей жизни они никогда не видели. Одна хорошо подвыпившая женщина кричала другой на весь зал:

— Шо ты ко мне прицепилась, як пиявка болотная, прицепилась — и все тут! Шо я тебе такого сделала, скажи, скажи при всех, не стесняйся? Здесь все свои! То не здороваешься, взгляд в сторону отводишь, то, как сейчас, прикопалась из-за гуся, мол, плохо ощипала, а по-за глаза так вообще проституткой называешь. Это я-то проститутка? Я? Та я, если хочешь знать, за всю жизнь мужика знала, сколько ты за месяц. А мне ведь не двадцать пять! Придет твой раз в два месяца ко мне, полюбит, потискает, за титьки пощупает, и нате — пожалуйста, все село балакает: проститутка! Не я проститутка, не я, а ты. Ты — настоящая проститутка. Ты же каждый день с мужиком спишь!

Все гости внимательно следили за скандалом, и казалось, кроме этой сцены и, пожалуй, обильного застолья, их мало что интересует.

После свадьбы я посетила огромный давно заброшенный замок, построенный в конце шестнадцатого века в причудливом архитектурном стиле, когда-то он принадлежал известному княжескому роду, потомки которого в начале позапрошлого века эмигрировали в Канаду и там, говорят, построили подобный в память о закарпатских предках.

Громадные залы, высокие стены на меня не произвели привычного впечатления, видимо, взрослею, но все же по давно сложившейся журналистской привычке удалось найти кое-что интересное. Я обнаружила старинный туалет. Два больших следа в форме человеческой ноги высечены прямо в каменном полу, а посредине отверстие.

Я бросила маленький камешек, раздался шум. Камешек через отверстие в трубе полетел вниз. Шум слышен был в это время на первом этаже, затем в подвальном помещении, пока наконец не упал с грохотом вниз — в яму. Выходит, когда кто-то из знати на верхнем этаже ходил в туалет, об этом знала вся прислуга?

Одно время в этих краях я долго изучала так называемый курортный синдром. Это когда внешне благополучные и цивилизованные люди приезжают в места отдыха и ведут себя так, будто жить им осталось от силы год.

Под ласковым солнцем и в благоприятном, считай, парниковом климате обнажаются не только тела, но и мысли. Отпускники — это особенная каста, которая живет в стране вседозволенности и лености. Здесь много флирта, не всегда пристойных анекдотов, обильные столы и лечебные процедуры. Все внимание сосредоточено на человеческом организме, на разговорах о том, что полезно, а что нет. На душу здесь наплевать.

По большому счету отдыхающие аборигенов всерьез не принимают.

А зря.

Как показывает многовековой житейский опыт, большинство поэтов, писателей, художников рождаются именно в таких местах, где сама природа способствует развитию воображения.

И вполне вероятно, что какой-нибудь юный Ги де Мопассан запечатлеет характеры и поступки отдыхающих в литературе. Не исключено при этом, что имя, возраст, цвет глаз, место жительства отдыхающего, и что немаловажно, социальный статус и род занятий будут отнюдь не вымышленными. «Влипнуть» можно по-крупному.

Если кратко описывать Карпаты — там все красиво.

На свалках растет необыкновенной красоты дягиль, возле, прошу прощения, сортиров — невероятно огромные маки, величиной с человеческую голову, а старые и новые дома, сараи и просто развалины окутаны диким виноградом. Если добавить к этому немного истории с ее непременными спутниками — легендами, то станет понятно, почему каждое лето, впрочем, не только лето, этот небольшой клочок земли, граничащий с Европой, осаждают толпы туристов всех стран и народов.

Кстати, об истории.

Рядом с домом моей знакомой — бабы, Ирмы, стоит вековая глыба, на которую когда-то садился Иван Мазепа, говорят, будто даже задремал на ней. О чем, естественно, выгравировано на поверхности камня. И все, абсолютно все экскурсанты изъявляют желание сфотографироваться возле столь памятного украинскому народу места. Они проходят к глыбе, а рядом грядки бабы Ирмы. Петрушка, сельдерей, укроп. В лучшем случае оторвут на память листочек-другой. В худшем — затопчут. И как только на горизонте появляется экскурсия, баба Ирма бежит грядки сторожить. Экскурсия уходит, баба Ирма проклинает Мазепу…

Впрочем, это только первые «цветочки».

Другое дело, когда туристы расслабляются на природе. В прошлом году восьмилетний ребенок наблюдал групповой секс у цыган. Пришел домой и обстоятельно рассказал взрослым про четыре пары, которые менялись после каждого раза…

Не спасла положение и жалоба, подписанная всем селом в сельсовет. Там плечами пожали, мол, зона отдыха, какие могут быть вопросы? В походе за грибами обычное дело обнаружить парочки в кустах и предметы, так сказать, интима.

Впрочем, если уж называть вещи своими именами, то отношения мужчины и женщины на курорте, где их никто не знает, доступны многим любопытным, а значит, в них есть какой-то определенный момент общедоступности, то есть общественности. Действительно интимный момент — получение и пересчет собственных денег. И все.

* * *

В таких краях дети взрослеют быстро. Отдыхающие не задумываются, что творят своим поведением.

Мысли, что непотребное поведение калечит чью-то психику, им почему-то не приходят. И как следствие ранняя сексуальная жизнь у детей из курортных мест вносит свои коррективы в течение времени у населения. Никто не задумывается, что всему свое время. Выглядит это как бутоны садовых роз, которые продавцы щипцами разворачивают, чтобы быстрее продать. В природе же розы распускаются медленно и божественно прекрасно.

Помню свой первый приезд в горное село, было мне тогда лет шесть, наверное. Рядом с нашим домом во дворе на высоком дереве жило семейство аистов. Я часами за ними наблюдала, мечтала поймать сказочную птицу, ощипать ее и сделать из пуха перину, согласно услышанной тогда мною сказке, кто спит на перине из перьев аиста, будет счастливым и богатым. А мне так хотелось разноцветные мониста! Много-много.

У меня в детстве они почему-то ассоциировались с богатством. Но залазить на колесо, на котором находилось гнездо, я, естественно, не решалась. А аисты, видимо, были в курсе моих корыстных намерений, по нашему двору не разгуливали. Просто прилетали и сразу прятались либо в гнезде, либо в кроне ближайшей груши.

Иногда из гнезда действительно падали небольшие перышки, местная детвора их моментально подбирала «на счастье», особенно в этом деле преуспевали школьники. Им и вправду везло, даже последние балбесы нормально сдавали экзамены и получали в аттестаты законные «трояки».

Но как-то аистиха не вернулась в гнездо.

Аист ждал, ждал. Внимательно осматривал округу из колеса. А потом жалобно летал над домом и звал домой дорогую подругу. Каждое утро он куда-то улетал, а когда возвращался и не находил ее в гнезде, бил крыльями и кричал почти как человек, которого больно ударили.

Так продолжалось, наверное, месяц. Мы, домашние, уже с потерей смирились. Но только не аист, он взлетел высоко-высоко, прижал крылья к груди и камнем упал на каменный двор.

Когда я к нему подбежала, то увидела, что из разбитого клюва течет кровь, а в глазах стоят слезы…

С тех пор у меня появилась мечта: я всей душой захотела, чтобы меня любили так, как любил этот аист. Какая наивность!

Этот край мне нравится еще из-за гор и водопадов. Однажды в горах при свете костра и пьянящем запахе разнотравья мне пришла мысль, что я по жизни иду с чересчур выпрямленной спиной.

Каждый день, каждый миг, что отражается в вечности, наполнены сознанием, что я — Венец природы. Сумасшедшее чувство свободы окрыляет, вдруг начинаешь чувствовать себя сверхчеловеком, но потом при спуске у подножия горы понимаешь свою обычность и постепенно растворяешься в повседневности. Вершина горы потом придет к тебе сама в мечтах и снах. И однажды ты со всей реальностью ощутишь, что у каждого человека есть свой Фавор и своя Голгофа…

Приготовление к вечности

По приезде домой, в Сибирь, мне стало невероятно одиноко, начали появляться симптомы серьезного приступа. Я пошла пешком в направлении первой городской несанкционированной свалки.

Мне повезло.

Гриша был дома, хотя домом наспех сколоченный барак назвать довольно трудно. Старенький плюшевый мишка лежал на валявшейся у входа деревянной двери, наполовину заслоняя собой сочную надпись «туалет Ж». Гриша был повернут спиной к ромашковому полю, судя по всему, он что-то увлеченно мастерил, потому и не услышал моих шагов, увидев меня, радостно закричал:

— А, принцесса, молодец, что пришла в гости, заходи, садись, пожалуйста, вот сюда. Садись же, не стой — в ногах правды нету, ну же!

И уверенным жестом показал мне на трехногий стул.

— Здравствуй, Гриша, — сказала грустно я, — ну как твои мечты?

— А-а, что там мечты! Ха, мечты! Есть одна, как я понимаю, которая никогда не сбудется. И от этого «никогда» временами такая тоска охватывает, что хоть в запой уходи, чтобы мозги задурманить-то на время хотя бы!

Гриша схватился за голову так, словно она у него давно очень болела, и продолжил: тяжело, очень тяжело, когда сразу на тебя давит несколько таких вот «никогда»…

— Гриша, пожалуйста, дорогой, не говори со мной загадками, — взмолилась я.

— Ну хорошо, хорошо, — согласился бомж. — Я, видишь ли, не понимаю иногда время, в котором живу наяву. То ли глупею, то ли ухожу, как ты… А мечта у меня есть. Одна. И она абсолютно несбыточна, понимаешь? Абсолютно.

Гриша внимательно и задумчиво посмотрел в мои глаза и продолжил:

— Вот, представь, принцесса, приходишь ты в ЖЭУ, в сберкассу, в муниципальный автобус или на почту. Или в регистратуру поликлиники. А там работают верующие… Ты только представь!

— Я не совсем поняла, Гриша, верующих какой религии ты имеешь в виду?

— Любой! Любой религии! Главное, чтобы человек, обслуживающий большое количество разных людей, искренне, а не напоказ верил в Бога. Душа чтобы у него хранила частички святости. Чтобы тот человек не хамил, не воровал, не был черствым. Чтобы, общаясь с ним, можно было почувствовать себя человеком. Понимаешь? А это, принцесса, в определенном возрасте и при отсутствии постоянной наличности в кармане, поверь мне, очень важно. Каждому. Вот бы немного доброты, чуточку — и мы спасены. Все!

Если бы людям знать, как мало надо для душевного комфорта, они бы, мне кажется, сразу изменились.

Ведь что такое доброта в нашем веке? Это вещи без присмотра, машины без сигнализации, уверенность, что дети придут домой со школы целыми и невредимыми. Оставляешь кошелек в парке на видном месте и… находишь его там, где оставил. Ты, принцесса, только представь это чувство! Твое никто больше не тронет, по той простой причине, что это Твое.

— Гриша, извини, конечно, но ты же не ходишь ни в ЖЭУ, ни в сберкассу…

— При чем здесь я? Я — никто. Я — бомж! И речь не обо мне. Я свой путь давно выбрал сам, и, знаешь, мне он, признаться, по душе. Только так можно спастись теперь… Только так.

Я заметила, что Гриша все это время вырезал большую деревянную ложку из толстой сосновой ветки. Наверное, на продажу, подумала я. Зачем, спрашивается, бомжу большая деревянная ложка? Конечно, я могла бы ее у него купить, но ведь он не продаст, а подарит, подумала я. А мне будет неудобно, что я, возможно, лишила бомжа куска хлеба. Эх! Что за штука эта жизнь! И так нельзя, и эдак — не выходит!

Стружки тоненькими кудряшками ложились на землю, и ветер их немного шевелил. Со стороны казалось, что гора стружек дышит. Но Грише было не до них, он задумчиво продолжал:

— Конечно, я мог бы стать богатым. Извилин у меня на это хватит. Быть нотариусом или депутатом.

Но зачем оно мне? За это мне пришлось бы бесконечно расплачиваться, кланяться, дорожить рабочим местом, фи…

— А если бы не пришлось?

— Нет, увы, здесь выбора нет и быть не может. Уж я-то знаю, а если бы теоретически — хотя бы так — предположить, что мне дали бы жить и работать спокойно, при этом не мешали бы помогать другим… Если, значит, предположить…

Гриша немного подумал и продолжил:

— Нет, не дали бы. Натравили бы на меня налоговую, пожарных, еще кого-нибудь. Пришлось бы откупаться, давать взятки, оправдываться. Было. Было у меня уже это. Тоска смертная. Каждый день одно и то же. Цель — набитая продуктами и ненужными вещами жизнь. А внутри — пустота.

Ради сытого брюха засорять душу не хочу. Я так понимаю, главное в этом мире — внутренняя тишина, здоровье и сознание, что ты приносишь пользу кому-то, пусть добрым словом или нелукавым взглядом поддерживаешь, а остальное, поверь мне, можно купить и в секонд-хенде. Почти задаром.

Самое нужное для жизни дается нам, как правило, по праву рождения и бесплатно. А мы все усложняем, покупаем, продаем, маемся. Потом болеем и все проклинаем.

Эта беспросветная маета — одна из самых опасных и распространенных болезней нашего времени. Посмотри на людей вокруг, они досконально знают, чем живут их любимые герои многочисленных телесериалов, при этом практически ничего не хотят знать о собственных детях, родителях, наконец, соседях.

Одна мать, например, здорово удивилась, когда услышала от знакомой, что ее родная дочь мечтает поступить в военное училище, и только через неделю или две разговорилась с ней, выяснилось, что та уже полгода читает соответствующую литературу и воинский устав знает весь чуть ли не наизусть. Полгода, представляешь, ребенок жил в мире, неведомом матери? А если бы дочка изучала не военное дело, а, скажем, основные положения какой-нибудь секты? Кто бы ее вовремя остановил, вразумил?

Никто!

Вся страна давно и послушно сидит у телевизора, где давно ничего полезного нет…

Еще, пожалуйста, пример: жена узнает, что у мужа язва желудка, и тут же просит доктора выписать самые лучшие и быстродействующие лекарства. Казалось бы — прекрасно. Но доктор говорит супруге, что лекарство будет иметь особенный эффект, когда муж перестанет питаться в заводской столовой и полностью перейдет на домашнюю пищу. О, нет, качает головой жена, давайте лучше лекарство — мне готовить каждый день по несколько блюд некогда!

Ну скажи, принцесса, разве так можно? Ведь обещала же когда-то любить от венца и до конца. В войну, например, ночами стирали и готовили, а днем шли на работу и работали в две смены. Что случилось с людьми, ты случайно не знаешь? Почему семьи разрушаются?

Я начала вслух рассуждать:

— Совместная жизнь, Гриша, — странная штука. Тут какую-либо закономерность найти чрезвычайно сложно. Одни живут вместе по сто лет душа в душу, притом что совершенно разные и по духовному опыту, и по интеллекту, и по отношению к самой жизни. Другие же бывают счастливым дополнением друг к другу — и тоже живут вместе долго и почти всегда исключительно счастливо. Но самое интересное, пожалуй, то, схожие по всем общепринятым нормам пары тоже порой проживают совместно длинную и нескучную жизнь.

Надо ли говорить, что расходятся люди все по этим же причинам. Такая вот несуразица под небом происходит. Постоянно. Парадоксально, мне кажется, другое: чем проще стало встретить и полюбить человека, тем больше появилось в мире одиноких людей. Во всем виноваты наши высокоразвитые суперсовременные технологии. Так вышло, что в современной цивилизации не нашлось места для души.

Утром познакомился с человеком, к обеду узнал все сокровенное его души, а вечером снова знакомишься… с другим. Потом с третьим, четвертым…

Потому и не осталось ничего настоящего в людях. Почти…

Вдруг я резко замолчала, а потом надломленным голосом произнесла:

— Гриша, мне плохо, очень плохо сейчас. Неужели ты не заметил? Почему?

В моем голосе прозвучала не то жалость, не то упрек.

Бомж перестал строгать, повернулся ко мне и долго молча смотрел на огромное ромашковое поле, там летали и почти в такт гудели две стрекозы.

— Понимаешь, принцесса, — чуть ли не прошептал Гриша, — этот мир все равно не спасешь. Современные люди в борьбе за удобные теплые туалеты часто перестают быть людьми в полном смысле этого слова.

Иногда, чтобы уйти от всего мира, достаточно уйти в себя. Закрой свою душу на замок, пусть успокоится. Ты молодец, веришь в человечность, и, кто знает, может быть, она когда-нибудь победит.

Но запомни, пожалуйста, мои слова: никогда не борись с глупостью, глупость — она, как и талант, многогранна и распространяется на все, а потому, прошу, не перевоспитывай ее, не пытайся изменить.

Не по силам это человеку. Береги свой маленький уютный мирок, прошу тебя, хотя знаю, как это нелегко! Так и подмывает подчиниться общему ритму суеты, потребительства и безответственности. Найди в себе силы устоять…

Вдруг раздался еле слышный шелест или даже шорох, мы одновременно повернулись, рядом со мной оказался сияющий, как Солнце, Саэль.

— А, вот вы где, дорогие мои, родственные души, — весело засмеялся он. — У меня для вас есть сюрприз.

Саэль достал откуда-то корзину, в ней оказалась парочка прелестных котят, у которых только-только начали прорезаться глазки. Мы с Гришей взяли по котенку, я назвала своего тут же — Мусик.

Гриша нежно прижал котенка к груди и, внимательно глядя на Саэля, а потом на меня, спросил:

— Интересно, есть ли на Земле действенный способ обличить шарлатанство?

— Нет, Гриша, — уверенно сказала я и продолжила: — Как-то я обращалась к разным колдуньям, магам, экстрасенсам с просьбой найти мою дочь или хотя бы сказать, где она находится. Они мне говорили что угодно, называли адреса, национальности, имена людей, у которых она якобы находится. Но никто из них, абсолютно никто, ни белый маг, ни черный, ни зеленый, не узрел, что дочери у меня нет и никогда не было.

Более того! Когда я об этом честно написала в статье, люди все так же продолжали и продолжают к ним обращаться.

— Ну-ну, не преуменьшай своих заслуг, — обратился ко мне Саэль, — некоторые все же сделали выводы. Ты не знаешь, сколько людей мысленно тебя возблагодарили за помощь. Кстати, давно хочу пообщаться с твоим сыном. Интересно, какой он, Лука?

Тут мужчины переглянулись между собой, и появился Лука. Он, по всей видимости, дома что-то увлеченно рисовал, в руке у него была кисточка в красной краске и заляпаны акварелью ладошки. Ребенок, удивленно оглянувшись, спросил:

— Мама, скажи, где это я?

— Это ты себе нафантазировал, — сказала серьезно я, — на самом деле ты дома и рисуешь, а чтобы ты не забыл вымыть руки и убрать за собой, я появилась в твоей фантазии.

— Мама, ты можешь появляться в фантазии… Тогда купи мне велосипед, раз ты уже все равно здесь. Знаешь, такой зеленого цвета, с фарой и с банановым сиденьем, пожалуйста, мамочка. Я тебя буду слушать всегда-превсегда, — сказал малыш и прижался ко мне запачканным личиком.

— Послушай, Лука, — вмешался вдруг в разговор Гриша, — мама обязательно купит тебе зеленый велосипед с банановым сиденьем, если ты будешь хорошо учиться.

— Ага, — сказал уверенно ребенок, — я учу таблицу умножения, учу, а все равно не запоминаю.

— А ты знаешь, что делали раньше с детьми твоего возраста, которые не запоминали таблицу умножения? — спросил Гриша.

— И что же делали? — пробормотал с недоверием Лука.

Бомж скорчил хитрую гримасу и сказал:

— Им в уши пускали тараканов. Тараканы бегали по внутренностям головы, щекотали их, и тогда они начинали все запоминать. Хочешь, я тебе тоже запущу одного небольшого тараканчика для начала…

— Фу, какая гадость! — возмутился ребенок. Я и так могу хорошо учиться без всяких тараканов в голове!

— Обещаешь? — с улыбкой спросил его Саэль.

— Обещаю, честное слово, — сказал Лука, внимательно разглядывая Саэля, — честное слово…

— Ну тогда иди домой рисовать!

И Лука очутился дома как ни в чем не бывало. Ребенок здорово удивился, кошка лежала на диване, как до его исчезновения, хотя краска на альбомном листе успела немного подсохнуть. Малыш осторожно коснулся рукой рисунка, чтобы убедиться, и решил: сразу после того как закончит рисовать, будет учить таблицу умножения.

Саэль внезапно исчез, а мы с Гришей решили в костре испечь картошку.

Уже ближе к вечеру мы ели печеную картошку, долго смотрели на медленно тлеющие угли, и я читала свои стихи. Некоторые Гриша просил повторить. Особенно ему нравились грустные, как, например, этот:

Зачем срубили старенький каштан?

Его душа была с моею схожа.

И я теперь в снах шепчу:

«О Боже, прошу, прими его достойно там».

Или:

Эту ночь вовек я не забуду,

Я случайно встретила Иуду.

Он тщетно искал то, что свято.

У нас давно брат на брата.

Но задумался он над совсем маленьким стишком:

Розы и герань сплелись корнями,

Подаренные друзьями и врагами.

Внезапно я замолчала. На этот раз надолго.

В области затылка появился большой кусок боли, он стал удивительно быстро расти и распространяться по всей голове, сконцентрировался какое-то время на переносице, а затем боль молниеносно разошлась по всему телу.

Я прикусила нижнюю губу до крови, чтобы не застонать, не хотелось пугать беспечно сидящего бомжа. Перед глазами все поплыло. Куда-то стало убегать от меня небо, потом вслед за ним ромашковое поле, огромная мусорная свалка, деревянная дверь с почти живой буквой «Ж».

Что-то начало происходить внутри меня, но что, я не знаю. Стало трудно, почти невозможно дышать.

Гриша, увидев мое состояние, тут же принялся меня утешать:

— Принцесса, думай о хорошем, принцесса, слышишь? Прошу тебя, пока ты еще здесь, в сознании — в этом мире! Думай о том, что болезни очищают душу! Теперь я знаю точно, что каждый, кто на земле, здесь вот так корчится от мук боли, непременно попадет в рай, хотя бы ненадолго! Но обязательно попадет. Это важно. Пока в сознании, думай, что все вокруг будет хорошо!

Молись, если только можешь! Не обязательно слова выговаривать, они могут идти от самого сердца. Для мира беззвучно. Зачем тебе сейчас мир? Ведь, правда? И помни, все, что случалось в жизни с тобой плохого, что ты говорила или делала не так. Все сейчас забывается. Все прощается раз и навсегда.

Сначала стирается с твоей памяти, потом с памяти других людей. Тех, кого ты умышленно или неосторожно обидела. Ты это своей… нечеловеческой болью искупишь, если только не сойдешь с ума… Крепись! Твоя каторга стирает из прошлой жизни все плохое о тебе, запомни это и будь мужественной, ну прошу тебя, пожалуйста…

Я ненадолго приоткрыла глаза и попыталась улыбнуться переживающему за меня Грише, но невидимые оковы меня намертво начали сгибать. Горячее железо разлилось по всем внутренностям, и я уже стала подчиняться новому ритму ощущений.

Все вдруг сделалось далеким и безразличным. Стал очень важным внутренний мир — мой мир. Я так много училась, знаю достаточно о природе людей, зверей, растений, о том, как нужно жить…

Есть много жизненных правил, но я совсем не знаю себя. Природу своей боли. А ведь она, как растение, наверное, сначала была маленькой семечкой.

Но я ее тогда не заметила.

Затем постепенно росла, но мне снова было не до нее, я была занята другим, а ведь могла тогда вырвать с корнем. Раз — и навсегда! И вот теперь она, как зрелый громадный цветок, распускается все чаще и чаще во всю мощь, а я не знаю, что мне с ней делать. Я даже плакать не могу в минуты приступов, которые мне кажутся вечностью. Слезы могли бы быть таким облегчением…

Гриша, видя мои страдания, таинственно произнес:

— Это он, он. Бог сейчас тебя посещает. Следи, внимательно следи за своими мыслями. Ну, ну, скажи, что ты теперь подумала, именно в эту минуту? Скажи?

Я закричала от нестерпимого болезненного жара, который теперь разлился в самом сердце, эхо пронеслось над ромашковым полем и мусорной свалкой и куда-то исчезло.

Я потеряла сознание.

…Я большой серебряный цветок невиданной красоты в таком же, как я, серебряном саду, на мне висят прозрачно-зеркальные капли росы. Тяжелые. Я аккуратно выпрямляю лепестки, и капли медленно стекают к основанию стебля. Это хорошо придумано.

Теперь роса будет питать мой корень, и я смогу благоухать дольше остальных цветов здесь. Но одна огромная капля почему-то не хочет стекать вниз, она упрямо висит на лепестке как приклеенная, я снова и снова выпрямляю лепестки, но капля, о чудо, начинает быстро набухать и клонит меня к земле.

Еще немного, и она либо повалит меня наземь, либо оторвет лепесток. Нужно решаться. Я со всей силы, рискуя своей цветочной жизнью, быстро закрываю лепестки и сжимаюсь. Капля внезапно стекает в сердцевину и прохладной утренней росой освежает сухое ядро.

— Ну хорошо. Ну вот и чудесно, вот и славно, принцесса вернулась в мир. Пришла, снова пришла принцесса к нам, — слышу голос над головой.

Открываю глаза, а это Гриша меня обливает водой, улыбается наполовину беззубым ртом и говорит:

— Знаешь, я так испугался за тебя. Ты вся резко посинела и, что особенно плохо, не реагировала даже на нашатырный спирт. Что творится с тобой? Боже, как я рад, что все закончилось. Все позади. Уже. Теперь ты стала выше, намного…

Я вопросительно посмотрела на Гришу. Он как бы между делом, принимаясь за стружку ложки, уточнил:

— Ты, дорогая принцесса, стала духовно выше.

Я улыбнулась. Боль так же внезапно ушла, как и появилась. Стало легко. Я ощутила почти невесомость. Захотелось петь и смеяться. Еще через пару минут начало казаться, что приступа и в помине не было, а если и было что-то похожее, то это нужно было затем, чтобы отобрать у меня всю тяжесть жизни. И теперь я, как в далеком детстве, легко соскочила, показала Грише язык и перепрыгнула на одной ноге через стул.

А дома уже ждал Лука. Он первый раз в жизни самостоятельно пожарил яичницу и вполне законно рассчитывал на сказку. Я поцеловала сына и начала придумывать:

— Среди совершенно безлюдных скал от улыбок Солнца родился теплый северный ветер. Это может показаться весьма странным, что солнечные лучи могли создать что-то северное, которое многие принимают за холодное. Но это не всегда правильно. Нужно думать иначе, север — потому что на севере. А на севере тоже бывает тепло и иногда даже цветут цветы.

Так вот именно там и родился ветер, он продувал огромное пространство и был счастлив.

Счастлив от того, что нужен всем. Высоким диким скалам, густым лесам, прозрачным рекам, огромным морям, почти бездонным океанам, всем зверям.

А главное — людям.

О, он очень любил людей! Особенно малышей. Он быстро по-матерински сушил их слезы, выметал из глаз соринки, осторожно обдувал от всякой пыли игрушки, а шалунам иногда к тому же щекотал пятки. Но однажды один смышленый мальчик задал ему вопрос: почему люди так боятся холода и при этом, когда дует северный ветер, говорят, раз ветер с севера — значит, будет тепло? Ветер всерьез задумался над этим. Как бы объяснить все так, чтобы малыш понял все и сразу, он даже спросил совета у белого, искрящегося снега, потом у яркого северного сияния и вскоре все вместе нашли-таки ответ, который ветер тут же на своих прозрачных крыльях отнес любопытному мальчику, он сказал:

— Только там, где вечная мерзлота, освещенная Полярной звездой, где у снега все оттенки радуги, где моря и реки закутаны в надежные, ледяные шубы, рождается вечное — любовь и дружба. А потом я их добрые семена разношу по свету, люди меня ждут и верят, что от моего дыхания им станет жить лучше, теплее. Потому я всегда бываю теплым.

— О, какая у тебя прекрасная тайна! — уважительно сказал мальчик. — Теперь и я от всей души полюбил тебя и буду всегда ждать…

— Хорошо, — сказал ветер и, немного потеребив мальчику волосы, улетел к своим безлюдным скалам, которым то и дело улыбается Солнце. А мальчик, как и обещал, каждый раз ждет его с нетерпением…

* * *

На следующий день на работе случился аврал. Ответственный секретарь сломал ногу, а простудная инфекция вывела из строя корректоршу. «Спасти положение» предложили мне, подразумевая поработать за двоих. Я, как обычно, согласилась, даже не поинтересовавшись прибавкой к зарплате, смутно предугадывая о грузе ответственности, который добровольно взвалила на себя. И уже к вечеру понуро сидела в корректорской и красной пастой черкала тексты, пытаясь вникнуть в смысл напечатанного. А напрягаться было от чего. Текст заголовка гласил: «Мэр со своим урководством присутствовали на открытии новой больницы». Меняю буквы «р» и «у» местами, заношу правку в компьютер и… смеюсь, хохочу от души. В это время раздается звонок, снимаю трубку и слышу: «Примите факс от пресс-службы городской администрации». Нажимаю кнопку, к моим ногам падает пресс-релиз, жирным шрифтом выведено ад и обычным министрация. Мелькает в голове, что-то неясное творится у городского руководства. Но проанализировать мысль не успеваю, звонок пресс-секретаря. «Пожалуйста, поставьте статью внештатного автора об открытии больницы». Но уже есть заметка! Есть! Мои аргументы чиновника не убеждают, он ссылается на «особые отношения» с руководством газеты, и падает на рабочую электронку статья внештатника. Читаю фамилию и впадаю в уныние. Автор мне хорошо знаком. Прикормленный властями поэт. Когда-то он прославился стихами:

Есть в Сибири ягода-морошка,

Пушкин, умирая, съел немножко.

Открываю текст, а там слово «администрация» без буквы «т». Ну уж нет — решаю я. Это знак свыше. И летит, летит ценитель морошки в корзину. А мне сыплются предложения от милиции, спасателей, работников культуры, загсов, нефтяников, дипломатов, колдунов, пекарей, дорожников, экологов, парикмахеров, врачей… написанные как под копирку: «Просим прислать корреспондента на освещение данного мероприятия». В штате три корреспондента. Как быть?

Думать нет времени. Снова звонок. «Пожалуйста, соедините меня с главным по газете». Здороваюсь. И слышу:

— Сейчас я нахожусь в больнице, через сорок минут мне предстоит тяжелая операция на сердце. Возможно, не выживу. Последнее мое желание, которое вы в силах исполнить, чтобы вернуть меня к жизни, — это опубликовать мои мысли. Утром, как только я приду в себя после наркоза, увижу передовицу со своими стихами, у меня сразу, я вас уверяю, нормализуется давление, и я пойду на поправку. Такое уже было в восемьдесят девятом в Харькове…

Кровь подступает к вискам. Начинаю лихорадочно соображать: как быть? Отказать, значит умертвить. Согласиться? Но если человек так себя ведет, то высока вероятность того, что стихи, как и те, что про морошку. Вспоминаю недавнее интервью с главным городским кардиологом. Хороший человек, посвятивший жизнь изучению сердца. В свободное время пишет картины и так талантливо… Мог бы стать хорошим художником, но выбрал другой путь. Говорил — врач соработник Бога. Евангельские истины гармонично вписались в его жизнь. Мы с ним проговорили пять часов подряд. Немного грущу, окунаюсь в атмосферу приятного общения. Ах да! Он сказал, плановые операции на сердце у нас всегда делают в утренние часы. Без исключения. Каменею. Перебивая, спрашиваю собеседницу, а операция плановая?

— Да, — отвечает она, не задумавшись.

— Значит, вы меня, уважаемая, обманываете, — выношу тяжелый вердикт, — потому что сейчас вечер…

Наш разговор подслушал водитель, забежавший в корректорскую за чайником.

— Это была Людмила Павловна Налобова? — спросил как бы между прочим.

— Да, а откуда вы знаете? — удивляюсь.

— Ее все знают, редкий человек. Бравирует своим заболеванием и со всех высасывает соки.

— Что-о?

— Зять ушел, дочка дважды травилась. Внуки постоянно убегают из дома. Она достала уже все редакции просьбами. И все инстанции жалобами.

— А какое у нее заболевание?

— Не помню, завтра День пожилого человека, губернатор будет ее поздравлять, по телевизору покажут обязательно.

Завариваю чай. Но пригубить не успеваю. Звонок из похоронного бюро. Мне предлагают деньги лично за обращение на первой полосе газеты к чиновникам. «Если у вас есть сердце, поймите: отбирают территорию для кладбища». Спрашиваю:

— Вы представляете частную фирму или государственную.

— Частную, — отвечают.

— Это ваш бизнес, вы на этом зарабатываете? — задаю вопрос.

— Да… а это что, провокация?

— По-вашему, государство не найдет, где хоронить покойников? — иду ва-банк.

— Но там… неудобная территория, понимаете?

— Чем?

— Девушка, давайте встретимся, и я вам лично объясню.

— Нет, давайте по телефону.

— Вы меня боитесь?

— Увы, я журналист со стажем. Знаю, похоронные бюро поделили, между собой конечно, городские кладбища. Перенос погоста из одного места в другое означает лишь то, что конкретная ритуальная фирма лишится постоянных клиентов. И ничего больше. До свидания.

Вычитка газеты, когда почти все ушли из редакции, слабо утешает. Завтра будет новый день, заполненный ошибками, перепалками, дешевой рекламой. И я в очередной раз устану от городской суеты.

Но на следующий день случилось чудо. К нам на работу пришел новый ответственный секретарь, как человек опытный, пока по совместительству, и я вернулась к своим занятиям корреспондента.

В редакцию на мое имя пришло письмо. «Обрати внимание, — сказал мимо проходящий главный бухгалтер, — письмо без подписи и без обратного адреса. Значит, в нем клевета и оскорбление». Я улыбнулась и открыла.

«Арина. Вы, конечно, проплаченный журналист, поэтому читать ваши опусы я никому из своего окружения не советую, ваши статьи всегда вырываю из газеты и пускаю по хозяйственным нуждам. Особенно мне, как уважаемому медику, противна ваша защита пенсионерок, которых в сентябре выгнали из поликлиники. Как бы вам объяснить, что у нас часть услуг предоставляется на возмездной основе для всех категорий населения без исключения . А вы самоуверенно утверждаете, что разные ветераны, будь то войны или труда, или чернобыльцы должны обслуживаться в муниципальных учреждениях исключительно бесплатно. Вы-то сами понимаете, о чем идет речь? Откуда брать зарплату терапевтам, хирургам и, извините, даже участковому гинекологу? В своей заказной статье вы указываете на евроремонт, произведенный в поликлинике. Простите, но этот факт здесь при чем? Ремонт производился на деньги, которые в бюджете заложены отдельной строкой, он радует нас и молодое поколение, которое проходит ежегодную диспансеризацию, и пустить их на лекарства для людей, срок дожития которых в ряде случаев попросту измеряется месяцами, по меньшей мере негуманно. Мы должны в первую очередь думать о молодежи. У нас рождаемость низкая. Скоро работать некому будет. Страну спасать надо!

Нам непонятно, почему вы, не понимая столь очевидных вещей, все еще продолжаете работать в средствах массовой информации. Более того, вас постоянно за что-то награждают. Если учесть, что честные журналисты у нас всегда держатся в тени, а статьи — прекрасные статьи — абсолютно всегда сверяют у руководства департаментов областной администрации, то возникает законный вопрос: кто покровительствует вам? Поймите же, наконец, простую вещь: вы — лишний человек в газете, ваши таланты сомнительны, а «подвиги» никому не нужны и нормальных людей раздражают».

Прочитав письмо, я хотела было на всякий случай его сохранить. Но редакционный бухгалтер, снова проходивший мимо, указал жестом: в корзину!

Послушник Виктор

В монастыре Леша Швабров познакомился с послушником Виктором, который охотно брался выполнять самые тяжелые и грязные работы, особенно любил уединение и много молился.

А спустя некоторое время Швабров подружился с ним.

Виктор, как в хорошем кино, рос очень красивым и добрым мальчиком.

После окончания школы сразу поступил в университет. На втором курсе призвали в армию, отправили в десантные войска под Псковом, затем — в Чечню. Вместе с Виктором все это время был его друг Сережа. С него, Сережи, и все началось…

Стояла красивая чеченская осень. Удивительно красочная и тихая, это теперь даже Игорь из разведроты по прозвищу Чингисхан может подтвердить. Деревья, листочки, местами уцелевшая довольно оригинальная архитектура создавали у солдат ощущение праздника. На крыше одного из домов жили даже белые голуби, а небо было тихое и голубое. Во всей окрестности ни людей, ни техники не было видно. Служилось легко, казалось, что все в дальнейшей жизни будет так же — легко и картинно-красочно.

И вдруг среди этой приятной и почти домашней картины раздается выстрел, потом второй. Оба «адресованы» Сереже, причем буквально в висок. Шум. Тревога. Автоматные очереди.

Виктор Сережу на руки и бегом в здравпункт. Пока нес, рубашка полностью кровью пропиталась. Два дня после этого ничего не ел, не мог прийти в себя от шока. Солдаты «прочистили» все окрестности, но стрелявшего так и не нашли. Да и нереально он выглядел бы на фоне нарядной осени. Если бы не выстрелы и ранение товарища, все бы приняли случившееся за фантом. Но факт, увы, имелся и он свидетельствовал, что все солдаты как один перед жестокой смертью беззащитны.

Потом хирург через ребят Виктору передал, что чудес, конечно, на свете не бывает, но может случиться так, что Сережа будет жить.

Пятьдесят на пятьдесят.

До самого виска, оказывается, полсантиметра не хватило.

Виктор, не помня себя от радости, три банки тушенки за один раз съел, а потом лег и прямо в блиндаже на сырой земле, подложив руку под голову, уснул как убитый. Он твердо был уверен, что друг выживет, потому что по-другому и быть не могло.

Их связывало слишком многое. К тому же Виктор знал, что у Сережи есть девушка и она ждет его. И он, Виктор, а не кто-нибудь, будет свидетелем на свадьбе, это уже давно решено. Спокойным, безмятежным, здоровым сном солдат отмечал новость о выздоровлении друга.

Тот день запомнили оставшиеся в живых ребята еще тем, что Виктор во сне улыбался, совсем как маленький ребенок, они смеялись над ним, щекотали его подбородок травинкой, а он все равно улыбался. Снова в сердцах поселилось чувство легкости и предвкушения чего-то хорошего.

Домой, на «гражданку» полетели письма, что один боец случайно получил ранение, но будет жить, кормят хорошо и погода замечательная, как на курорте.

Еще через два дня Сережа пришел в сознание, впрочем, лучше бы не приходил. Их месторасположение плотным кольцом окружили «чехи», и нужно было срочно скрываться в горах.

Приказано брать только оружие, кто сколько сможет.

— Товарищ командир, а можно я с собой Дробышева возьму? — спросил Виктор.

— Нет! — последовал резкий, как удар, ответ.

Он склонился над раненым другом.

— Ну давай, держись…

— Слышь, добей, а… Я прошу как человека, прошу, слышь.

— Нет, ты это… Совсем того, что ли? Мы же с детства с тобой.

— Ты что, Вить?.. Куда я потом? А? Ты, старик, не оставляй меня, смотри, я как человека тебя прошу, слышь? Не оставляй! Я же мужик, мужиком родился и мужиком умереть хочу.

Возникла тяжелая тишина, оба понимали, как опасно их положение. И промедление. Изощренные пытки чеченских бандитов были известны исключительно всем солдатам, правда, сибирякам пока только понаслышке.

Но каждый думал про себя одно и то же: меня это не коснется никогда. Каждый втайне надеялся на удачу или… быструю, безболезненную смерть. А попасть в плен означало хуже даже самой долгой и мучительной смерти.

Виктор закурил. Курил долго. И когда уже прогремела команда «Уходим!», сунул нож в руку Сереже, глаза опустил и вышел, навсегда поселив в своем сердце чувство вины.

Резня в ту осень была большая.

Цинковых гробов на всех убитых не хватало, потому многих пришлось хоронить прямо на местах боев. Из двадцати одного солдат-срочников, приехавших из-за Урала, осталось семь в живых. Бандиты старались стрелять русским прямо в пах.

А те, все как один после такого ранения, добивали себя сами как могли, ни на секунду не задумываясь, что родственникам они нужны живыми, пусть и покалеченными, но обязательно — живыми. Но так уж, видимо, устроен этот мир, что для большинства мужчин позор хуже смерти. Потому на смерть шли без страха, осознанно, а иногда даже с улыбкой.

Марш-бросок, куда послали группу Виктора сразу после случившегося, оказался затяжным. И хотя боевое задание хранилось в строжайшей тайне, ребят на пути уже поджидали две засады.

В предательство тогда никто из бойцов его группы не верил, думали о случайных совпадениях.

Виктор вырвался из ада только с двумя бойцами, остальные погибли быстро и нелепо, часть попала в плен. Еще неделю выжившие очумело петляли по незнакомым чеченским болотам, прячась в кустах от каждого шороха и питаясь сырыми лягушками, спички промокли, зажигалки быстро кончились. К тому же начался сезон дождей и теплая и сухая местность стала слякотно-холодной. В то, что солдаты вернутся живыми, не верил, похоже, никто. И, когда они пришли в свою часть, комдив здорово удивился:

— Вы выжили? И вышли? Но это же, елки-палки зеленые, нереально! Как?

А про засаду было сказано следующее:

— Не было там никакой засады, мы «чехам» специально коридор открыли, у нас же приказ с центра, все об этом знают…

Виктор тогда первый и последний раз в своей взрослой жизни заплакал. Плакал горько и долго, как плачет нищий, у которого отбирают самое ценное. А потом ушел за казарму и закурил. Курил как никогда долго.

С этого дня, казалось, он перестал понимать смысл происходящего, но если бы только он один. Бойцы были уверены, что их хотят убить только на том основании, что они русские солдаты. Причем, похоже, хотят убить свои. Спрашивается, зачем?

Ответы приходили самые разные, оттого настроение у служивых было подавленное, хотелось все происходящее вокруг забыть раз и навсегда. Кто-то из рязанских придумал в блиндаже гнать самогонку, идея пошла на ура, самогонка быстро закончилась, а выстоять положенное время другой порции браги бойцы не дали — пили так. От этого в казарме уже больше недели стоял сладковато-пряный запах, причину которого так и не смог выявить никто из комсостава. Солдаты не лыком шиты, фляги с брагой закапывали в теплую землю до самого основания, а выкапывали, когда уже были уверены в ее готовности.

* * *

В столовой, в это трудно поверить, давали сырую нечищеную картошку.

Ситуация непростая. Повариха-чеченка состояла, как принято говорить на суконном армейском языке, в интимных отношениях с некоторыми офицерами, а следовательно, могла себе позволить многое. Попробовал бы кто-нибудь на нее пожаловаться! В армии действуют свои законы, не всегда соответствующие Конституции, как, впрочем, и здравому смыслу.

Все разрешилось, когда за очередным трупом приехали убитые горем родители. Мама, души не чаявшая в старшем сыне, зашла в солдатскую столовую посмотреть, чем питался ее ангел, перед тем как уйти из жизни, попробовала картошку и бросила ее прямо в лицо поварихе. Та вспыхнула от возмущения, но женщина, которая на чеченской земле лишилась счастья, решила идти до конца. И пришла… с сырой картошкой к комбату.

В общем, он и сам догадывался, что между офицерской и солдатской столовой существует большая разница, но чтобы давать молодым людям сырую картошку? Такое ему и в голову не могло прийти.

Зато потом ужин в солдатской столовой оказался вполне съедобным. Солдаты, соскучившиеся по горячей еде, были невероятно счастливы, наворачивая хорошо проваренную гречневую кашу с маслом. Много ли военному люду надо?

Узнав о случившемся, односельчане поварихи под страхом смерти запретили ей работать в столовой. Конфликты с русскими военными, которые рисковали ради них своей жизнью, им были ни к чему.

С тех пор солдаты сами стали готовить себе еду. На полевой кухне дежурили охотно по очереди.

* * *

На станции Виктора вместе с сестрой и мамой встречали соседи — Сережины родители.

Им пришла похоронка, мол, пропал без вести. А их, как это бывает, интересовало очень многое: если погиб сыночек, то как? Можно ли по-христиански похоронить? Что он говорил, когда видел последний раз Виктора, и случайно не предчувствовал ли неладное? Ведь у Сережи очень хорошо была развита интуиция.

А может, зря они так переживают, вдруг он в чеченском плену томится? А родителей волновать не хочет, где им, простым людям, выкуп взять в случае чего?

Виктор обнял Сережиных родителей и сухо срывающимся голосом сказал, что ничего об их сыне не знает, вполне возможно, он и в плену, но не исключена также и смерть. На войне ведь все возможно.

Если бы эта встреча была единственной! Папа и мама убитого друга помогали семье Виктора во всем.

Отец же после возвращения солдата частенько стал заходить к нему вроде как по делу, а сам садился за стол, доставал сигареты, курил и подолгу молчал. Мама хлопотала за ним, то чашку чаю подаст, то варенье, то свежеиспеченные пирожки. Но отца эта суета не интересовала — он смотрел на Виктора так, будто о чем-то догадывался или хотел что-то важное спросить, но по деревенской скромности не знал с чего начать.

Виктор тоже молчал, он после войны стал задумчивым. С бывшими одноклассниками, которые их с Сережей провожали в армию, поддерживать отношения не захотел. Пропустил школьный вечер встречи выпускников.

После пережитого любые встречи, дни рождения и свадьбы стали казаться пустым времяпровождением. Ему часто снился Сережа со своей страшной просьбой. Они во сне долго разговаривали, Виктор не раз просил прощения у друга. На что тот обычно улыбался и говорил, что, наоборот, это он, Сережа, в этой истории чувствует себя виноватым. Руки были свободны, мог бы и сам…

И когда Виктору стало казаться, что еще немного, еще один такой сон, и он сойдет с ума, пошел на исповедь к священнику. Не пойти он не мог. Потому что не было желания жить дальше. С ума тоже боялся сойти, вдруг в бреду все расскажет, что станет тогда с Сережиными родителями? А с его матерью и сестрой?

Только после того, как он исповедался, ему сделалось немного получше и возникло желание уехать куда подальше от людей и жить где-нибудь в глухом непролазном лесу.

Однажды отец Сережи все-таки прервал молчание. Давно уже было за полночь, домашние спали, будильник стоял на кухне, что означало — завтра выходной, а потому идти никуда не надо и утром можно подольше поспать.

— Понимаешь, Вить, — начал медленно отец, глядя в пол, — я, когда в молодости после армии пришел домой, сразу в город подался денег подзаработать, ну и с Людой, матерью Сереги, подружил маленько. Так, думал несерьезно. Не нравилась она мне…

Сам уехал, устроился на завод, думаю, дай денег скоплю, а уж потом семьей обзаведусь, ну чтобы не с нуля-то начинать, сам-то в нищете вырос. На двоих с брательником одни штаны, не поверишь, носили. Мечта тогда у меня была, как сейчас помню, — иметь три костюма разного цвета. И три рубашки к ним, чтобы, значит, в тон. Уж больно охота мне было прибарахлиться, фраерком таким по деревне пройти.

Ох как охота, не передать. Я же в нищете-то вырос. А тут, представляешь, получаю письмо от Люды: приезжай, родной, мол, я беременна!

Сначала такое зло взяло, бабы ведь дуры, какие еще дуры — сначала дают, потом думают. Но поостыл, поговорил с мужиками со своей бригады, взял расчет и поехал в свое село. Хреново так на душе было от всего этого. Веришь? В районе на автостанции встречаю зареванную Люду! «Куда ты?» — спрашиваю. А она мне отвечает, что идет аборт делать, с родственниками посоветовалась, вот и решили, значит, дитенка порешить, их мать! Представляешь, какая случайность, а если бы я не успел, приехал не утренним автобусом, а вечерним? Все, получается, не было бы Сереги!

Мне после этих Людиных слов как будто по мозгам чем-то тяжелым дали, развернул ее на девяносто градусов, хлопнул по заднице и повел корову на автобусную остановку…

По первости, по самой-самой первости, у меня, скажу честно, были разные подозрения, что пацан не мой, и все такое. В наших краях знаешь какие языки имеются, ими в самый раз улицу подметать. Но когда Серега стал подрастать, драться, ты же помнишь, какой он у меня драчун был, потом с русским языком в школе нелады пошли. Он, как и я, глаголы всякие до смерти ненавидел, а самое главное — у нас же родинки в одних и тех же местах — все сомнения у меня враз улетучились.

Я завсегда о таком сыне, если хочешь знать, мечтал. Он же, помнишь, наверное, за мной как хвост везде ходил. Я в гараж, он в гараж, я в баню и он в баню. Мне мужики говорили: че это ты за собой пацана везде таскаешь, думаешь, ему интересно твои матерки слушать? А Серега обычно за меня отвечал: «Интересно, дяденьки, еще как…». Еще как…

Отец закурил, помолчал, потом, глядя на Виктора, спросил:

— Ну что, парень, скажешь? Не знаю, поймешь или нет? Ты же у нас без отца вырос? А мне без Сереги сложновато сейчас. Бывало, мать водку спрячет, так Серега в два счета найдет. А на проводах с ним так хорошо посидели. Сказал мне на прощание, что, когда вернется с армии, сделает себе охотничий билет, купит мотоцикл и ружье. Я ему еще взялся маленько деньжатами подсобить. Думал, мать уговорю нетель по весне сразу же продать и Сереге отложить, зачем ему одному корячиться, чай, родители у него имеются. Такие вот, парень, у нас планы семейные были.

— Видите ли, — начал разговор несмело Виктор, — не могу я об этом… сейчас… Еще мало времени прошло, всего-то ничего, иногда кажется, что Сережка живой и никакой войны в помине не было, ведь здесь все так же, как два, полтора года назад, так же колодец скрипит, мамка варенье облепиховое все так же варит в старом тазике, и вы на все том же мотоцикле ездите, где мы с Сергеем в седьмом классе на сиденье написали неприличное слово…

* * *

Отец горько улыбнулся и сказал:

— Не знаю, чем вы там написали, но оно не стирается. Я чем только не пробовал отмыть.

Виктор грустно улыбнулся и начал рассказывать о лягушках и сырой картошке, а также о выстрелах в пах и их обычных последствиях.

У отца выступили на глазах крупные слезы, он посмотрел куда-то вдаль, как будто теперь там можно было увидеть сына, и слезы уже не смахивал. Казалось, он перестал стесняться, вдруг осунулся, похудел, стал будто намного меньше обычного.

— Знаешь, Вить, — сказал он после некоторого раздумья, — я до этого времени был уверен, что обниму Серегу когда-нибудь. Скажу: здорово, сын, знал бы ты, как мы тут с мамкой по тебе соскучились, забегались. Чего же ты, подлец, весточки-то никакой долгое время не подавал?..

А может, он тот их… ислам, что ли, принял, хотя мне кажется Сереге это как-то «по барабану». Он не то чтобы атеист, он пофигист, как и все ваше поколение. Ну да Бог с этим, главное бы живой. Посидели бы с ним, выпили, мать бы хоть маленько поревела от радости, а то все уже, кажется, выплакала. Даже не воет, а так… скулит ночью. Я ее успокаиваю, а она на меня кидается: «Это ты во всем виноват. Мозги пудрил ребенку, что армия — мужское дело, а у него больше половины одноклассников не служили, кого отмазали, кто откосил. Ты вообще, старый дурак, видел когда-нибудь, чтобы у приличных людей дети служили в армии? Возьми хоть нашего мэра, хоть губернатора или депутатов. Они только чужих с удовольствием провожают на смерть, а своих на учебу в соседний город не всегда отпускают. Боятся за них…»

И знаешь, Вить, я не знаю, что ей после этих слов сказать. Дура дурой, а ведь правду говорит, может, это нас, простых работяг, хотят уничтожить за просто так? Ну чтобы не создавать рабочие места, платить пенсию, там льготы какие давать. Тогда сказали бы по-человечески, так, мол, и так. Мы бы сами прокормились. Земли вон сколько вокруг, тут на всех хватит, а если с умом, то и с иностранцами даже можно поделиться! Живи не хочу!

Виктор горько улыбнулся.

Признаться, ему самому приходила эта мысль, и не раз. Но высказать ее кому-то он боялся, думал, мало ли что? У него ведь мама есть и сестра. Всякое может случиться с ними. Внимательно посмотрел на отца, закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

Обоим стало неловко.

Установившееся молчание долго никто не решался нарушать, разве что часы. Домой отец ушел под утро. И после этого разговора приходить к соседям перестал. Виктор пару раз встречал его на улице пьяным, что называется, «в стельку». Но, кроме привычного «здравствуйте», они ничего не говорили.

Последняя молитва

Небольшая прозрачная речушка тихо скользит вдоль живописных берегов и вот-вот должна впасть в теплые воды океана. По обоим берегам стоят люди и машут одиноко плывущей женщине, одно лицо пловчихе кажется знакомым. Она внимательно вглядывается в него и узнает своего умершего мужа.

— Ну здравствуй, что ли? Как ты тут хоть без меня?.. — кричит во весь голос ему.

— Привет-привет, — отвечает он ей, — ты где так долго болтаешься?

— Я?..

— Ты! А кто еще? Я, что ли?

— Иду.

— Ну…

— Подожди чуток… подожди… подо… Иду…

* * *

Елизавета Тимофеевна открывает глаза, понимает, что это уже все. Она начинает усердно вслух молиться. Главное, успела причаститься, пособороваться и составить напоследок завещание, чтобы там, значит, ей тревожно не было. Отсюда надо уходить налегке.

Денежную сумму и, надо заметить, вполне приличную, она завещала своему юному другу Лешке Шваброву. Знает, что он все деньги передаст монастырю, но для умирающей женщины это уже не важно. Ее и в молодости деньги не особенно интересовали. Жила семьей и работой.

Внезапно в ее сердце с легким приливом поселяется тихая безмятежная радость. Начинает казаться, что снова вернулись к ней силы и все вокруг, как когда-то раньше в первые годы замужества, — светло и прекрасно. Она без посторонней помощи садится на кровать, блаженно улыбается, видит вокруг себя много людей и хочет что-то сказать очень доброе, чтобы подарить тепло своей радости каждому.

— Мама, осторожно. Мама, пожалуйста, осторожно, прошу, — беспокоится старшая дочь. — Вам нельзя сейчас шевелиться, врач запретил, сказал, что…

— Ничего-ничего, мне сейчас все можно. Все…

Елизавета Тимофеевна собирается с духом, замолкает. Видно, что она собирается сказать что-то очень для нее важное. Все молчат. И наконец-таки она нарушает установившуюся тишину:

— Дети, детки мои… послушайте меня, прошу вас. Старайтесь приобретать в миру… носить вот эту одежду…

Она жестом показала в сторону двух монахов. Теперь я достоверно знаю, что эта одежда есть царская и ангельская. Самая лучшая. Живите в любви и богомыслии, прощайте всех и вам простится… много грехов. А может, и все. Бог к этому меня привел только к концу земной жизни, так сложилось. Не знаю почему. Подумать-то, всего-то ничего, пара каких-нибудь месяцев. Пара месяцев. И я из недовольной жизнью старушки-пенсионерки превратилась в постоянную и счастливую прихожанку Его храма. А… что уж теперь говорить! Прощайте всех…

Елизавета Тимофеевна слабо махнула рукой, все увидели, что рука ее уже не слушается.

Сначала она предельно внимательно смотрела в потолок, как будто там кто-то очень важный находился, но было видно, как ее ресницы под невидимым грузом начинают постепенно тяжелеть. Напоследок она еще раз хотела обвести присутствующих взглядом, но зрачки уже ей не подчинялись. Тогда она просто улыбнулась — и все. Так и замерла.

Все присутствующие долго стояли неподвижно вокруг кровати, боясь шевельнуться и разбудить Елизавету Тимофеевну. Казалось, она вот-вот откроет глаза и улыбнется. Но она больше не шевелилась.

Леша Швабров первым нарушил тишину, он перекрестился три раза и начал громко читать псалтирь об упокоении. К его голосу вскоре присоединились еще два — рядом стоящих монахов. И вскоре их голоса стали слышны во всей квартире. И даже во дворе, только теперь все заметили открытую в спальне форточку.

— Все-таки что ни говори, но смерть у Елизаветы Тимофеевны была легкой. Счастливая она, ох, и счастливая, — сказала, повернувшись к выходу, пожилая соседка, а потом еле слышно добавила: — Да и жизнь тоже у нее была легкой. Как тут не позавидовать. Всю жизнь прожила за широкой мужской спиной, всегда накрашенная, ухоженная. Всегда на виду. Все почести ей, благодарности — нате, пожалуйста! Ученики, родители цветочки носили, да еще и муж дарил. Все внимание ей. Все-все. Дети хорошо учились, негулящие, непьющие. И внуки в них пошли.

Всем бы так — у Бога за пазухой…

* * *

Среди присутствующих можно было увидеть неряшливого вида мужчину, который неизвестно кем приходился покойнице. Сначала его приняли за бомжа и хотели было прогнать, но поскольку что-то интеллигентное и вместе с тем жалостливое проскальзывало в его взгляде, то убогого решено было оставить на поминках. Пусть поест.

— Спасибочки вам, ой, спасибочки, — сказал несколько жеманно мужчина и представился всем: — Гриша, просто Гриша без отчества.

Дочери покойной еле заметно улыбнулись. Монахи же на него просто не обратили внимания.

Гриша в похоронном деле оказался просто настоящим асом. И вскоре родственники усопшей благодарили судьбу за столь полезное знакомство. В считаные часы Гриша помог организовать дело так, что почти все деньги, тщательно отложенные Елизаветой Тимофеевной на похороны, оказались непотраченными, а покойная похоронена рядом с любимым мужем и на могиле поставлен большой деревянный крест.

* * *

— А знаешь, мне кажется, что наша мама почти не жила, — обратилась старшая дочь Елизаветы Тимофеевны к младшей, когда они остались наедине в родительской спальне. — Так бывает, бегаешь-бегаешь, крутишься, покупаешь телевизор, машину, квартиру, детей устраиваешь сначала в садик, потом в университет, и вдруг как проймет, понимаешь: не жила ты! Не жила! И все это, добытое в беготне, вроде как не твое. А потому и не особо нужное. В общем, можно обойтись без этого. Но столько сил и здоровья на погремушки положено, что на нужное нет сил. Как в той притче, закапываем свои таланты в землю, кто один, кто два, а кто и целых пять. И, странное дело, после этого ждем еще каких-то милостей от судьбы, завидуем счастливцам, пренебрегающим бытом во имя великих целей. Спрашивается: что нам мешало? Среди ночи просыпаюсь и не нахожу ответа, как последняя неудачница в своих бедах виню других.

Я, если помнишь, только-только отошла от тяжелой родительской опеки, замуж вышла за первого встречного, не расцветала, не гуляла под луной, а на тебе — уже рубашки мужу глажу, какие-то упреки за что-то получаю. Не соображаю ничегошеньки.

Мне бы отойти от учебы, отдохнуть по-человечески, на море бы съездить, помечтать, но нет, куда там, раз — и беременна. Дурное дело — не хитрое. Я о звездах, о далеких планетах думаю, Экзюпери ночами зачитываюсь и реву от нежности. А в это время сиськи надо смазывать рыбьим жиром, мне бы подняться, над землей полетать или на худой конец на диване лишний раз полежать, поваляться, закрыться от всех — но уже ребеночек агукает, беззубенько улыбается, и ты виновато прячешь мечты как что-то пошлое.

Думала, спокойно вздохну, когда Сашке два годика исполнилось, и на тебе — Дашкой забеременела!

Мне бы наукой заняться, гистологию изучать, я ее сплю и вижу, стажироваться в столичных институтах хочу, но другой ребеночек какает.

А я не такая, чтобы пеленки стирать и быть счастливой. Я внутри другая, понимаешь? Другая, и все тут! Вот только никому до этого дела нет и уже не будет. Иногда закрываюсь подолгу в ванной и плачу. Считай, без малого сорок лет мне, а где они? Псу под хвост!

Так и у матери, помнишь, как она на серебряной свадьбе плакала? А мы, дуры, не понимали. Все у нее так же. Точно так же…

Вдруг в комнату еле слышно вошли, женщины быстро замолчали, а Гриша, стоявший в углу и делавший вид, что ничего не слышит, прищурился и сник. Двое мужчин в возрасте с сочувственными лицами направились к сестрам, бомжа они не заметили.

— Примите наши соболезнования. Кто бы мог такое допустить, ходила здоровая, ни на что не жаловалась, на той неделе разговаривали с ней как ни в чем не бывало, и — на тебе, взяла и умерла, — после некоторой паузы проговорил старший, а потом, внимательно осмотревшись по сторонам, как бы желая удостовериться, что его никто не слышит, добавил: — У меня самого недавно несчастье случилось, может, слышали? Дом весь сгорел, подчистую. Я чуть с ума не сошел! Вы даже не представляете, сколько я в него вбухал! Вы на похороны, как я вижу, тоже прилично потратились. Ай! Пропади все пропадом! Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Мужчина махнул рукой.

В доме воцарилась тишина, и было слышно, как стучат старые настенные часы с позолоченным циферблатом.

— Эти часы папе подарил один пациент, — после долгой паузы сказала младшая дочь покойной. — Помню, папа, когда эти часы принесли, сказал, мол, зачем они нам нужны и так много разного барахла в доме, а пациент, он еще с женой был, рыженькой такой хохотушкой, ответил, что это особенные часы, вроде как с царского режима остались. Сто лет проходили, и еще столько же будут ходить, ничего с ними не случится. Папа ответил на то, что у него часы больше двух лет никогда не задерживаются. А те сказали так уверенно: эти вас переживут. Так и есть. Папы уже нет и мамы тоже, а часы все ходят, ходят как ни чем не бывало… видать, прав был пациент…

После похорон родственники усопшей долго искали Гришу, чтобы отблагодарить, но так и не нашли. Припомнили, он на поминках даже не ел, хотя, устал, наверное, здорово. На кладбище поддерживал престарелую глуховатую соседку, помогал ей подняться в автобус. Она, кажется, последняя, кто видел Гришу. Спросили старушку про него, на что та неуверенно пожала плечами, тяжело вздохнула и сказала:

— Странный он какой-то этот ваш Гриша. Я ему говорю: айда ко мне домой, я тебе штаны новые дам, от деда остались, ни разу покойничек их не носил, все некогда было, все берег, царство ему небесное, а то ты в этих потертых, ну вылитый охламон подзаборный. Еще в милицию заберут как бомжа какого. Некрасиво ведь так нынче ходить. А он мне отвечает гордо так, аж спину выпрямил, значит: «Нет, мать, не могу к вам домой идти. Мне надо срочно мысли в тишину положить. Много впечатлений за день».

Больше соседку в этот вечер ни о чем не спрашивали, решив, что она немного не в себе, что, впрочем, для ее возраста вполне простительно.

Обратная сторона Солнца

Через пару дней в нашем городе случилось то, что почти в одночасье разрушило мир многих людей, и я окончательно поняла — не мой это город!

По телевизору выступил мэр и сказал, что мы должны жить новой реальностью и что рынок — это нормально: ты мне, я тебе. Это отныне станет новой формулой нашей жизни. А любовь там всякая, гулянья под Луной — пустая трата времени, которое можно употребить на зарабатывание денег и имиджа. «Мамаши с колясками — это хорошо, — заключил глава, но сейчас нам не до них. С деньгами в бюджете туго — раз, промышленность надо поднимать — два».

Он говорил, а я смотрела, как из его головы выскакивают маленькие темные пятнистые шарики и устремляются на зрителей в студии, бегут к объективу оператора, залезают в него, быстро размножаются и распространяются по невидимым сигналам.

Еще немного — и они уже в домах горожан. Рынок! Рынок! Послышались голоса из многих квартир, жена мужу говорит, что переходит на рынок и не будет вязать ему кофту просто так, он ей отвечает, что отныне он не будет сидеть по вечерам дома в кругу семьи за чашкой чая, а начнет зарабатывать деньги. Дети ставят условие родителям, каждая положительная отметка в школе будет стоить определенной суммы. Так, и только так сейчас жить надо.

Маленькие шарики быстро разлетелись по всему городу. И там, где еще совсем недавно процветала дружба, ребята пели под гитару залихватские песни, наступил рынок.

Я в ужасе посмотрела на себя в новое зеркало. Там медленно, как из тумана появилась Она. Высокомерно взглянула на меня, улыбнулась и поправила челку, снова захотелось на балкон, мне вдруг захотелось увидеть в темном свете булыжники и присоединиться к тишине. Навсегда. Я повернулась, чтобы уйти, но она из зеркала протянула руку и крепко меня схватила. Мне стало плохо. Маленькие шарики в огромном количестве летали теперь по всей квартире. Где-то внутри меня поселилось чувство беспросветной тоски.

…Вот я отчетливо вижу полностью свое отражение. Все! Густые черные брови, за которыми давно не следили, но вдруг, о ужас, они быстро разбегаются в разные стороны, оказывается, не брови это вовсе, а мизерные насекомые. Я смотрю на свои губы, правильной формы, пухлые, но и они тоже быстро разбегаются — и это тоже насекомые, только другого цвета. Я внимательно вглядываюсь в глаза, но и глаз тоже нет.

У меня ничего нет. И меня нет. «Ты, ты, ты», — начинаю судорожно стучать в зеркало, но она не выходит. Стеклянная поверхность чиста. В зеркале отражаются только стена и часть старенькой картины, а меня нет. И наверное, никогда уже не будет. Но ведь я — вот она, перед зеркалом, можно потрогать руками, посмотреть.

Но что это? Что?

Руки скользят по чему-то металлически-гладкому. Прохладно-зеркальному. Тяжело вздыхаю и начинаю плакать, из квартиры быстро все как один улетают маленькие шарики…

После этого выступления мэра на окнах почти всех горожан начали появляться стальные тюремные решетки, а в подъездах и на лестничных площадках тяжелые железные двери с кодовыми замками. Из города люди прогнали любовь…

— А может, она сама как прекрасная птица счастья улетела от нас в дальние дали? — спрашивала я иногда у себя. Потом долго раздумывала над происходящим и ни с кем не хотела общаться. Что могут знать обычные организмы? Ни-че-го, ровным счетом ничего. Что ждет нас дальше?

Неизвестно.

Да и какая, собственно, разница?

Но именно в том году я потеряла город, который не так давно приобрела. Причем полностью, весь. И начала понимать, что его уже никогда не верну.

Эту любовь-сожаление-обиду каким-то чудом узрел мой друг Саэль и впоследствии часто перед моими окнами создавал Тюмень из тумана.

О, это был чудный городок! Ничего более красивого в своей жизни я не видела.

Со стеклянными витринами и серебристыми от росы тротуарами, там можно было купить мой любимый зефир в шоколаде по три пятьдесят, а скверы и парки (так умеет делать только Саэль!) он строил из пересекающихся солнечных лучей. Это чудо находилось на уровне моего шестого этажа, и я могла часами им любоваться. Самого строителя при этом никогда не было видно.

Я же обычно видела только строительные материалы — туман, росу и разноцветные мыльные пузыри. Иногда в постройку Саэль добавлял немного прозрачного арктического льда. Начинал всегда основательно — с фундамента. А заканчивал торжественно — возведением небесного цвета колокольни. Каждый день! Без исключения. Разве могут быть исключения в счастье? Это я поняла совсем недавно. Увы.

Обычно он начинал свою работу в шесть вечера, когда я, усталая и измотанная, была уже дома, и управлялся всего за полчаса — иногда за сорок минут, а в выходные дни строил рано — в восемь утра. Когда я только-только просыпалась и, лениво-сонная, подходила к окну.

Однажды я попросила его посадить в городе деревья. Саэль везде, буквально на каждом свободном клочке этой удивительной земли, посадил маленькие серебряные кедры с хрустальными шишками. Это чудо радовало мои глаза каждый раз, когда я подходила к окну или случайно заглядывалась вдаль, за горизонт. Я смотрела на все это и улыбалась, настроение улучшалось, и всякий раз хотелось петь.

Саэль как-то совершенно серьезно сказал, что здесь водители всегда уступают место пешеходам и не боятся оставлять свой транспорт без сигнализации или открытым.

В то же время новостройка нравилась животным, обитающим в нашем районе. Семейства ежей и белок прибегали под наши окна и подолгу там играли, мы с сыном приносили им молоко с сахаром, и они, совсем не боясь нас, этим от всей души лакомились, а еще я заметила, что одуванчики под нашим городком удивительно большие и пушистые. Величиной с человеческий кулак. На них любили садиться разного цвета бабочки.

Маленький мир, который заканчивался сразу за большим кленом, создавал ощущение чистоты и беззащитности, порой мне начинало казаться, что даже человеческое дыхание ему может повредить.

И было по-настоящему страшно, ведь по большому счету у нас с сыном больше ничего в этом огромном и пустом городе не было. Случись какая-нибудь потеря, мы бы этого просто не перенесли. Все, что имелось у нас, было родным до боли.

Я взяла в руки записную книжку и карандаш и записала для маленького Луки.

«Далеко-далеко, за лесами, морями и горами, там, где земля встречается с небом, каждый день рождался светло-розовый закат. Он освещал мир своим необыкновенным светом, заставляя видеть всех и все по-другому, и был неизменным признаком надвигающейся ночи.

Только при наступлении заката люди начинали обдумывать дела прошедшего дня и надеялись, что завтрашний будет лучше. Бедняк верил, что к следующему закату у него станется достаток; богатый — что сможет сделать много добрых дел — несправедливо обиженный мечтал об оправдании. И все, совершенно все — о счастье. Простом, человеческом счастье, когда в каждом доме царит радость. А потом наступала темнота, люди ложились спать, им снились совершенно разные сны, и уже к утру они чаще всего забывали свои мысли, навеянные им светло-розовым закатом, родившимся в безлюдном месте, там, где земля встречается с небом. А ближе к вечеру, когда на небе появлялся этот же закат, они все вспоминали с самого начала. И так всегда. Накопленное с трудом к вечеру — рассеивалось к утру. В солнечном дне все были обычными. Закат смотрел-смотрел на людей, надо заметить, он их любил, а потому видел всю их беспомощность и однажды решился привычный круговорот жизни изменить. Он обратился за советом к Солнцу.

«Понимаешь, — промолвило древнее Солнце, — ты, вдыхая в них свою любовь, можешь погибнуть, так бывает, когда вкладываешь свои силы во многое, а они и не заметят…»

«Ну и пусть, — решил про себя закат, — зато на всей Земле наступит особенный, самый счастливый день!»

…Он долго готовился к этому. Запоминал лица и желания всех людей, уговорил небо, чтобы не лило дождь, и Солнце, чтобы не пекло, разогнал особенно хмурые тучи и попросил все цветы планеты раскрыть лепестки, прохладный нежный ветерок решил помочь ему и легонько поддувал, заигрывая в песочницах с малышами, чему те были несказанно рады. Заглядывая в мысли людей, он сделал так, что у бедняка на столе был достаток, богатый успевал сделать много добрых дел, несправедливо обиженный был оправдан. И все, совершенно все, были счастливы, потому что в каждом доме царила радость. Казалось, за все это люди должны быть благодарны светло-розовому закату, рожденному там, где земля встречается с небом. Но не тут-то было.

Как только он выступил на небе, все стали недовольно говорить, что заканчивается самый счастливый день в их жизни, и все это из-за злого и, по их мнению, слишком быстрого заката.

Закат тревожно смотрел-смотрел на них и в первый и последний раз в своей жизни заплакал. Густые серебряно-прохладные слезы скатились на землю, и сразу перестал дуть ветерок, все цветы планеты надолго закрыли свои лепестки и сжали их в тревоге. А глаза, губы, нос и волосы светло-розового заката постепенно стали растворяться в надвигающейся со всех сторон темноте, но, собрав все силы и остатки светло-розового света, погибающий от людской холодности закат все же на небе нарисовал: «Люди, я люблю вас…». Эти слова не были никем замечены, потому что люди все свои мысли направили в завтрашний день. А закат растворился в ночи навсегда, но в те минуты, когда он подарил людям небывалую радость, он был счастлив, ведь всего за один день он сделал столько справедливых и добрых дел, которых хватит на много-много жизней…»

* * *

Леша Швабров после смерти своей учительницы Елизаветы Тимофеевны редко стал выходить из монастыря. Обитель сделалась ему родным домом, где никто не тревожил, не отвлекал.

Однако родители его не забывали. Узнав, что покойница завещала их сыну деньги, пришли к нему с просьбой одолжить Ленке на учебу, разумеется, о долге они тут же забыли, а деньги пропили в тот же вечер.

В это время в монастыре случилось самое обычное для этих мест чудо — начала мироточить и обновляться икона. Монахи и послушники, опасаясь шумихи, сняли икону и отнесли в дальнюю келью. Подальше от любопытных глаз и суеты. Стало тихо-тихо.

Шваброву приснился вещий сон, после которого он долго молчал, а Виктор принял постриг, навсегда отрекся от мирского и стал еще больше уединяться в своей келье, упражняясь в посте и молитвах. Изменился даже его внешний облик. Вместо истерзанного жизнью солдата появился монах Елисей. Но перед этим его посетила Наташа, девушка Сергея, и принесла ему свой стих, написанный в тот день, когда он другу в руку сунул нож. Виктор развернул листок из школьной тетрадки и прочел:

Хочешь, город подарю…

На войну благословлю.

В этом городе не вспомни,

Как я страдаю и люблю.

Впереди елей ряд —

Колючий дивный сад.

Они всегда на страже.

Как батальон солдат.

Где-то там идет война,

Без отдыха и сна.

Без прогулок под луною.

Думаешь, моя вина?

Быстро катится слеза,

Начинается гроза.

Я дождем землю умою,

Посмотри мне в глаза.

Попрошу, лгать не спеши…

Этот бой твой последний.

Ты лжешь… так… для души.

Предлагаешь шарф вязать.

Петельки, ряды считать.

Это нервы успокоит.

Как все просто — дать и взять.

Я же кричать хочу,

Я же летать хочу…

Я хочу, чтобы узнал ты,

Как я страдаю и молчу.

Быстренько, дави на газ.

Может быть, в этот раз.

Солнце снайпера ослепит.

Солнце заступится за нас.

Взволнованный, он сунул бумажку в карман, быстро попрощался с Наташей и ушел к себе. Выходит, это душа Сергея посетила любимую, чтобы проститься…

* * *

Я же после всех событий приняла решение уволиться с работы и записать все случившееся со мной и с окружающими в последний год, ведь неизвестно, что ждет впереди, а я почему-то уверена, что написать это надо.

Вдруг пригодится.

Гриша пошел пешком по святым местам России, это решение бомж принял внезапно.

Он вышел, как обычно из своего барака, с намерением отнести бутылки в приемный пункт. Сдал и уже было направился к своей родной свалке, как вдруг ему пришла в голову мысль: а почему бы сейчас не посетить святые места нашей необъятной страны, ведь жизнь, как известно, одна, и, кто знает, когда еще такой шанс выпадет? Этому решению в значительной степени способствовала и погода, дул прохладный попутный ветерок, дороги были сухими, и на душе от этого стало невероятно легко.

Гриша как был в шлепанцах, так и пустился в странствие с двадцатью рублями в заштопанном кармане.

Лучок ходит в школу и учится хорошо. Особенно часто рисует ромашковое поле и голубей. Наш маленький дом буквально утопает в его веселых картинках.

Лешка Швабров по благословению священника недавно поступил в духовную семинарию.

Его родители — Санек и Натка, на следующий день выиграли в лотерею крупную сумму денег и за две недели ее пропили. Теперь отравляют жизнь младшей дочери, часто просят у нее денег. Благо те у Ленки водятся, она помимо стипендии получает еще и зарплату — подрабатывает санитаркой в районной поликлинике.

Дочери Елизаветы Тимофеевны в вопросы наследства не вникли, родительскую квартиру продали совсем недорого каким-то беженцам, а вот дача находится в сильном запустении. Клубничные грядки и малиновые кусты заросли высокой полынью.

Зато одна из них решила всерьез заняться наукой, и теперь, поговаривают, будто пишет даже кандидатскую диссертацию по гистологии — науке о тканях человеческого организма — и собирается в скором времени на стажировку в Париж.

Основание Любви

Мне до операции оставалось всего пару дней.

Я давно попросила прощения у своих близких, подготовила, насколько это возможно, сына к тому, что на звездное небо вечерами ему придется любоваться в одиночку, сказала, чтобы он попросил бабушку не обижаться, когда он, балуясь, будет сдувать на нее одуванчики, как не обижалась я. Попросила также будущей весной посадить в огороде ромашки. Вроде все сделала, но образ яблони на крыше храма не выходил у меня из головы. Я четко представила корень столь мужественного растения, ствол, затем величественную крону. Господи, это какое же нужно отчаяние и силы, чтобы расти в таком месте? Мне вдруг нестерпимо (именно нестерпимо, как когда-то пить, есть) захотелось увидеть эту яблоню.

Что бы ни случилось, но я должна посмотреть на это чудо. Так решила я про себя. И с особым усердием стала вспоминать разговор давнего спутника. На память пришли его черты, фамилия, а после — и станция, где он садился в поезд. Но этот город — крупный промышленный центр, рядом с которым маленьких деревушек не счесть.

Я долго думала, как мне поступить. Пока не пришла к простому выводу: нужно элементарно купить карту и объехать все мелкие деревушки той области, постоянно расспрашивая у селян о яблоне, наверняка весть о смелом дереве облетела давным-давно всю округу. Да и в городе вернее всего о ней знают. Я так и поступила.

Следующим утром, оставив родным сообщение на телефоне, села в первый же поезд до интересующей меня станции и поехала.

От той поездки я не помню ни чувства усталости, ни голода, хотя на еду я даже смотреть уже не могла, а уставала в последнее время довольно часто. Теперь все это отдалилось и позабылось. У меня появилась цель!

По приезде в город я тут же наняла такси и с горящими глазами весь день ездила по деревням, бесконечно всех расспрашивала и искала, искала. Заночевала в деревянной гостинице барачного типа, бывшем Доме колхозника, где ночью меня атаковали клопы.

Здесь все и вся было пропитано недавним социализмом: огромные чугунные рукомойники, отсутствие крючка на дверях в туалет, давно не крашенные узкие подоконники, железные койки. Ну а самая главная «прелесть» — номер, в котором я остановилась, значился в документах как люкс, хотя в нем было двенадцать аккуратно заправленных коек, опять же на советский манер — рваными и выцветшими покрывалами.

Мне повезло сразу же на следующее утро, как только за окном рассвело. Я спросила у сонной горничной про чудо-яблоню и услышала, что она находится всего в пяти километрах от моей гостиницы.

Я ликовала!

А поскольку туда давно не ходят автобусы, то я соответственно направилась пешком. Пять километров по непривычной грязи — и я рядом со своей мечтой. Чтобы в дороге не скучать, я взяла с собой четки и молилась. Отныне у меня появилась своя единица измерения пути. Итак, сегодня я могу сделать вывод, что расстояние в пять километров равняется одной тысяче шестидесяти восьми молитв «Богородице Дево, радуйся». Еще две я прочитала вслух, когда увидела яблоню.

…Такое представить трудно. Мощная корневая система (именно система) прочно обвила крышу церковного притвора и боковую часть купола. Множество маленьких, больших и средних корней охватили друг друга, словно сговорившись раз и навсегда жить и умирать вместе. «В горе и в радости», — подумалось мне.

Все корни обнажены, а потому напрочь заросли твердым, как церковная стена, камбием. Ствол несколько раз изогнут, наверное, чтобы никто не вздумал случайно сломать или спилить. Листочки на ветру еле заметно подрагивают, но по всему видно — держатся крепко, если всмотреться внимательно в листву, то можно увидеть совсем небольшую молодую завязь. И что характерно, ее здесь много.

Получается, будущей осенью яблонька прихожан снова порадует урожаем. Вот молодчина! Нет, у меня не было чувства, что эта яблоня просит людей о помощи, она уверенно тянется вверх, черпая силы в самой себе и опираясь только на собственные корни. Земли бы ей, хоть немножечко…

Я внезапно разрыдалась, плакала так, как будто хотела выплакать все-все накопившееся за долгие нелегкие годы: усталость, болезнь, приступы отчаяния и тоски. И вместе с тем в этих моих слезах было что-то очищающее, вместе с горячими слезами вышло что-то грязное, отравлявшее мою жизнь давным-давно, может быть, с самого рождения.

Враз — и как будто тяжелый камень с души спал. Немного придя в себя, я увидела неподалеку у деревенского сарая железную лестницу, взяла ее и принесла к храму.

Она подходила в аккурат к самой крыше, я попросила у селян ведро и лопату. Накопала возле речки глины, принесла к яблоне сначала одно ведро земли, затем второе, третье… Пока весь корень плотно не ушел в землю. Затем немного присыпала сверху и затоптала.

А после всего обняла чудо, снова заплакала и попросила прощения за всех людей в мире.

Вдруг, так бывает редко, а потому запоминается на всю жизнь, из неба пошел мелкий теплый дождик, как бы желая полить мою яблоньку. Наверное, чтобы я лишний раз тяжелые ведра на купол не таскала.

Я спряталась от дождя в открытую церковь и сразу же на лавочке заснула. Это был самый спокойный и безмятежный сон, какие бывают, наверное, только в глубоком детстве, когда все хорошо, светло и мечты обязательно сбываются.

Когда проснулась, увидела, что листочки яблони так же дрожат, а на большой нижней ветке сидит довольный соловей и чистит клюв.

«Теперь, — решила про себя я, — можно спокойно отправляться в больницу. Больше никто и ничто не потревожит меня. Теперь есть все основания быть спокойной. Навсегда».

Прощай, яблоня!

Прощай…

Законы счастья

Накануне предстоящей операции Саэль и Гриша во сне посетили меня. Они сказали, что я должна пройти путь испытаний, уготованный мне задолго до рождения. И это будет последнее, что от меня требуется и от меня зависит. Остальное — предопределено небесами.

Они считают, что мужества мне не занимать, а потому заранее уверены в успехе. Когда они это говорили мне, их лица были невероятно печальными, но я все равно им улыбнулась.

Я сказала, что раз уж суждено мне было появиться на этот свет, то, стало быть, надо понимать, что обречена на смерть и одиночество, как и любой другой человек… Другого просто не может быть…

— И жизнь! — утвердительно в один голос сказали мужчины.

— Что есть Я? — начала я рассуждать вслух. Я — это всегда прошлое. Потому что только о прошедшем я могу говорить с уверенностью. Об очень небольшом отрезке времени. Когда говорю «я родилась», я говорю неправду. Просто на свет много лет назад появился маленький ребенок, было неизвестно, станет ли он мной… И это не была я.

Я — это тот человек, который начал осознавать себя в окружающем мире. В потоке слов находить слова, адресованные именно ему, то есть мне.

И вся история для меня началась в этот период…

Но потом спустя время, когда мое Я сотрется из событий жизни, а затем из человеческой памяти, оно полностью перестанет существовать. А история со всеми открытиями будет происходить у других, таких же Я.

Мы же не знаем, например, сколько людей жили в местах, где мы сейчас живем, за сто, двести, пятьсот лет назад. Что они чувствовали, когда открывали этот мир. Мы не знаем причин их страданий и боли. Может быть, мой дом находится на том отрезке Земли, за который кто-то положил свою жизнь, а до этого лет пятьсот назад кто-то выиграл его в лотерею. И тот, кто будет жить через двести лет на месте, где, например, находится моя квартира, вряд ли будет знать, какой ценой она мне досталась. Зачем ему это знать? У него будет своя история.

Он скорее всего не будет знать ничего о кредите, который я выплачивала утомительно долго, как стояла в банковских очередях жаркими летними днями. Тот человек не будет иметь представления, что я много сил потратила на ремонт, а потом все равно страдала от отсутствия воды и электричества. И как однажды в ванной комнате, частично оштукатуренной, мне пришел в голову такой стих:

Свет и тень.

Тень и тьма.

Что ни день,

То тюрьма.

В тот момент я остро почувствовала одиночество и зависимость от многих людей…

Тот, кто будет жить на этом месте после меня, не будет обо всем этом знать. А мне почему-то жаль. Не знаю почему, но жаль. Хочется, чтобы он понял цену вот этого клочка Земли и ощутил себя владельцем чего-то большого и важного. А я? Ну кто такая Я?..

Потом меня ждет другая жизнь.

Новая.

Я за раздумьями не заметила, как наступило последнее утро. Все. Пора в больницу. На комоде у маленького зеркальца лежали заранее приготовленные ножницы. Осталось сделать последнее, всего-то ничего. Я распустила волосы и стала их расчесывать. «Прощайте, косы», — шепчу и почему-то плачу. О, что это, у самого виска сор, откуда белые нитки? Внимательно вглядываюсь и вижу, что не сор это, а седая прядь. Седина — это хорошо, значит, не жалко будет косы отрезать, вот с нее-то, с седины, я и начну сейчас. Раз — и готово! Когда-то я сочинила такой стишок:

В меня влюбился сам Мороз

И в дар мне иней он принес.

Осыпал густо косы им,

Чтоб сократить лета до зим.

Тогда я еще подумала, к чему это такой стих, ведь я молодая и до инея на косах мне далековато будет. Годы и годы пройдут прежде… Это было, кажется, прошлой весной. А такое чувство, будто пятьдесят лет назад. Казалось, что всегда у меня будут каштановые косы и все будет хорошо. Да что там косы! Это не косы! Эта густая копна, словно причудливая шапка, была не только моим украшением, но и чем-то большим, гораздо большим. Густые и длинные волосы всегда были моей визитной карточкой. Но зачем об этом теперь, когда они лежат в ладонях. Сжечь бы их, но уже нет времени. Я оставляю их на комоде у зеркала.

— Прощай, дом!

— Прощай, мой уютный мир! Низко вам кланяюсь.

На столе оставляю стишок, знаю, что тот, кому он предназначен, его обязательно прочтет, ведь он знает меня с самого рождения, всю. А может, и до рождения знал. Скорее всего, так и есть. Сейчас или потом прочтет. Обязательно. А потому уверенно вывожу:

Мне карты лгали на столе.

Они не знали, что ты не на Земле…

Вот и больница. Боже, как страшно! Душа, пожалуйста, не покидай меня, особенно сейчас, в эту минуту. Я замираю от страха. Я уже перестаю быть собой. Здесь, в процедурной, сидит и боится другой человек. Почему бреют голову? Задело. Значит, это все-таки я. Ну да. Я, точно я. В таком виде и отправлюсь в другие миры.

У дверей терпеливо выжидает священник. Это я просила. Да-да, сейчас будет соборование. Еле слышно шепчу: Пантелеймон Целитель, Лука Войно-Ясенецкий, Косьма и Дамиан… мой родной Ангел, данный мне при крещении, пожалуйста, помогите мне или без боли уйти, или вернуться и жить без боли. Господи, ты видишь, я не заботилась о теле, и теперь оно хочет со мной проститься, мне трудно решить, готова я или нет… Батюшка рисует крест на лбу, тело пронизывает дрожь. Мир вокруг наполняется таинственным сиянием. Слышно биение сердца, кажется, оно совсем не ведает усталости. Прислушиваюсь в его музыку: двад-цать пять, двад-цать пять. Рано? Или созрела? У каждого свой срок. Замираю.

Я не верю, что вернусь в этот мир после операции. И врачи тоже не верят, это заметно по их виду, они стараются не смотреть мне в глаза, прощаются со мной украдкой, по-другому, наверное, не умеют. Стараются думать о своем. Здесь все знают, что мне двадцать пять и у меня есть сын, а значит, надо сделать все возможное… и… невозможное. Использовать каждый пусть даже самый небольшой шанс.

Господи, как хорошо, что я позвонила ребенку накануне. Думала, не хватит сил. Боялась.

— Жизнь моя, ты слышишь, я тебя люблю… Знаешь, милый Лука, когда ты просыпаешься и ложишься спать, я думаю о тебе. Когда ты получаешь пятерки или двойки, гуляешь или проказничаешь… я все равно тебя люблю. Что бы ни случилось, где бы ты ни был, я всегда с тобой. Я всегда буду с тобой! Пожалуйста, помни это. Мы — это одно.

Слава Богу, у меня хватило сил это сказать, а остальное не важно. Уже далеко.

Мне разрешили до операционной дойти самостоятельно. И правильно. В эти минуты я ощущаю себя вполне здоровой. Точнее, ничего не ощущаю, просто иду, и все. Иду, значит, могу ходить. Сама. Всем бы так. Какое счастье, например, испытали бы на моем месте безногие, если бы могли уверенно ходить. Этого не передать словами. Это нужно прочувствовать, пройти.

А как неприлично счастлива была бы я, если бы меня навсегда отпустила страшная боль. Это какой же подарок неба — быть молодым и здоровым. Можно много-много ходить, узнавать, открывать этот мир. Можно много работать и веселиться, смеяться, любить, по выходным навещать друзей и родственников. Теперь я точно знаю законы счастья.

Все!

Для незрячего — это возможность видеть. Для глухого — это прекрасный тонкий слух. Для парализованного — движение. Для бездетного — ребенок. Для нелюбимых — очарование взаимной нежности… Если бы, хотя бы год назад, мне этот закон был известен, я, возможно, не заболела бы. Никогда. Ну почему, спрашивается, почему я такая дура? Еще бабушка говорила мне, что я счастливая, что могу бесконечно открывать мир, удивляться и любить, а я этого не понимала.

— Однажды, ты даже не заметишь, как придет день, — говорила мне бабуля, — в котором ты будешь ценить каждую травинку и при этом радоваться, как маленький ребенок. Радоваться тому, что ее видишь и можешь потрогать. Вот посмотри на меня. Уже много лет я не выхожу за пределы нашего двора. Просто не могу. Сил не хватает. Но каждую весну, когда вокруг двора зацветают фруктовые деревья, я невероятно счастлива. Это такое блаженство — видеть рай на земле…

А когда цвет облетает, у меня появляется мечта — увидеть их цветущими на следующий год снова. И так всегда. Вся моя жизнь теперь состоит из крон цветущих деревьев, прекрасно, правда?

Я размышляла над этим какое-то время. По дороге мне встретился чужой врач, увидев меня, он быстро отпрянул в сторону. Как все изменилось. Еще каких-то два часа назад я была вполне привлекательной с толстой косой. А теперь…

Единственное, чего хочу сейчас, чтобы в том мире у меня была такая же коса. Об этом я уже не успеваю сказать грустному анестезиологу. Шепчу только:

— До свидания.

И закрываю глаза.

…Я на морском берегу создаю чей-то портрет.

Это самый необычный портрет, какой только может быть. Глаза я сделала из двух маленьких зеркал, и в них сразу стало отражаться высокое небо, брови и ресницы из подснежников, а щеки из молодых листьев, круглых и покрытых маленькими капельками утренней росы. Получилось что-то вроде веснушек. Волосы, конечно же, сделала из янтаря, которого на этом берегу очень много, причем самых разных оттенков, а тело из наполовину перламутровой морской гальки и перьев чаек. И, когда мой портрет уже был готов, оставалось чуть-чуть доделать, начался прилив.

Огромная морская волна вот-вот всю работу должна смыть.

— Чего-чего здесь не хватает? — Я, как сумасшедшая, начинаю метаться со стороны в сторону в поисках чего-то необычного, но очень нужного. Удивительно! Перед самим носом стихии хочу создать совершенство. Спрашивается, зачем? И вдруг меня молниеносно осеняет…

— Ну конечно же, челки! Не хватает как раз челки! Это же элементарно!

Я тоненьким перышком быстро ткнула в янтарную россыпь на лбу, и неожиданно из-под земли ударил огромный прозрачный фонтан. Мгновение. И вода уже достала Солнце.

Фонтан отразил всю силу прилива, и портрет остался на месте — на берегу. Как и задумано мной — ярким и полностью целым. С глазами, в которых отражается все небо сразу.

— Вот это челка! — воскликнула радостно я. — Да-да, я именно такую хотела. Ну как же без челки-то? Без челки никак! В каждом портрете непременно должна быть челка…

Открываю глаза. Я в освещенной со всех сторон больничной палате. На столе нежно-белые цветы. Начинаю почему-то разочарованно плакать.

В дверь стук.

Это сын, это мой маленький Лучик. «Мама, дорогая, пожалуйста, не пугайся, я в карнавальном костюме, я сам его сделал. Ты не смотри, что сейчас лето. Ну и что, правда? Ты знаешь, я долго-предолго молился за тебя у бабушки перед старыми образами. Чтобы злое чудовище выпустило из лап мою прекрасную принцессу, которая пришла из далекой Вселенной, бывшей соседки месяца… Угадала, кого я имею в виду? Не угадала? Сдаешься? Мою маму. И оно, хоть и чудовище, испугалось меня, вот видишь, какой я страшный, когда весь в краске. Даже ты меня не узнаешь и пугаешься. У-у».

— Какое чудовище? Лука, о чем ты говоришь?

— Ну как называется это больничное отделение, окнологическое, наверное, олнокогическое… ну ты сама знаешь. Вряд ли я когда-нибудь его правильно напишу. Ты мне подскажешь, как правильно писать, ну чтобы без ошибок, да? Я тогда сам напишу тебе сказку, потому что я уже взрослый. Мама, скажи, а все взрослые пишут без ошибок? Так я все-таки жива? Я вернулась в этот мир к своему ребенку? Ну да, руки мои, исколотые капельницами и ноги мои, вот он неровный пальчик. Господи, спасибо тебе от всего сердца. Теперь, когда у меня впереди вся жизнь, я обещаю, что буду вести себя по-другому. Радоваться! Дням, часам, секундам! С гордостью носить повязку, а когда ее снимут и отрастут волосы — волосам! И не важно, какого они цвета. Я буду танцевать под дождем и загорать на солнце, но больше всего, конечно, я люблю зиму за ее стерильную свежесть, за праздничный наряд, за холод, который заставляет людей быть ближе друг другу, за прозрачный лед, оберегающий тепло…

В дверь снова стук. Входит молодой мужчина, как две капли воды похожий на Саэля. Неужели это возможно? Он врач? Сантехник? Кто? Впрочем, какая разница. Он в моем мире — это главное. Господи, спасибо!

— Моя радость, моя любовь, но ведь так не бывает. Мысль материальна, но не настолько, чтобы небесное сделать земным. Впрочем, Богу все возможно. Пока я открывала новые миры, где-то рядом жил мужчина с внешностью Саэля, а может, и душой. Интересно, какие он книги читал, а он любит смотреть на дождь?

Сердце вот-вот выпорхнет из груди.

— Ты материализовался? — спрашиваю, улыбаясь.

— Понимаешь, Арина, — обращается ко мне, — я ждал, ждал, ждал целую вечность, а потом взял полевую ромашку и пришел к тебе. Решил: сегодня или никогда. Третьего не дано. Если нам суждено в любви и счастье прожить здесь сорок лет вместе, душа в душу, рука об руку, а потом сорок жизней Там, то этого очень мало, согласись? В радости время летит быстро, ты и не заметишь.

Бедная-бедная моя, сколько же тебе пришлось пережить за все это время.

А если вдруг нам не будет где жить, запомни, мы всегда можем рассчитывать на четвертый барак у южной стороны первой городской несанкционированной свалки. Плюшевый мишка, будь уверена, нас пропустит.

Ну а если не хочешь жить в бараке, рядом с ромашковым полем, мы можем уехать из города, на север или на юг, или в центр — в самое сердце России и поселиться рядом с каким-нибудь древним храмом или монастырем, чтобы постоянно слышать колокольный звон, который ты так любишь.

…Иногда позволь мне тебя ревновать, ведь такой, как ты, нет больше нигде в мире… но ты, пожалуйста, этим не гордись, тогда ты потеряешь свое очарование, ну пусть не все, а только часть его, но и этого жалко… Я очень тебя прошу, оставайся так