ПЕРВАЯ ЗАПОВЕДЬ БЛАЖЕНСТВА


 повесть для юношества

 Пролог

…И вдруг раздался звонок! Папа, зевая, вышел из спальни и открыл дверь.

— «Скорую» вызывали? — бодро гаркнул кто-то с порога квартиры.

Я спрыгнул с дивана. Этот голос!.. Этого не может быть, и всё-таки…

— Нет, «Скорую» мы не вызывали, — сказал папа.

— А мы знаем, что не вызывали!

Минутное молчание. Я, немножко подпрыгивая от счастья, подслушивал из-за угла коридора.

— Вы что, из дурдома сбежали?! — взвыл, придя в себя, папа. — Что за тупые шутки?! Вы в курсе, что сейчас ночь?!

— Сейчас без пятнадцати три пополуночи, — вежливо сообщили ему. — Мы не сбежали, а приехали в гости.

— Ну вы у меня сейчас погостите! — пообещал папа.

— Да мы и не к вам вовсе…

Ну, всё, пора мне вмешаться, а не то папа задохнется от возмущения. Надо его поберечь. Я постарался спокойно и неторопливо выйти из-за угла и сказал:

— Папочка, не волнуйся, это ко мне!

— Илюха! — обрадовался гость.

— Здравствуйте, доктор, — я протянул руку для приветствия, одновременно подмигнув левым глазом.

Папа ничего не заметил. Зато доктор тотчас сделался похожим на доктора (до этого момента он больше смахивал на разбойника в докторском костюме).

— Здравствуйте, Признанный, — учтиво ответил он, пожимая мне руку.

Это был наиболее верный шаг. Услыхав мой титул из уст незнакомца, папа немедленно растаял от умиления и проникся доверием к нежданному гостю.

— Извините, что вспылил, — сказал папа. — Просто этот ночной визит… слегка неожиданно…

— Папочка, иди спать, — сказал я. — А я тут сам разберусь, хорошо?

— Конечно, Илюшенька, конечно, — согласился мой родитель, — ещё раз извините…

Он слегка поклонился и шаркая шлёпанцами, побрел в спальню.

Я полез за гостевыми тапками.

— Дядя Фил, а почему вы всё время говорите «мы»? С вами есть ещё кто-нибудь?

— А как же! — Дядя Фил шагнул в прихожую, и за его широкой спиной обнаружился худенький светловолосый паренёк, похожий на очень усталое привидение.

— Ааа! — изумился я. — Неужели?..

Стоп. Ещё немного, и я начну рассказывать историю с конца. Будет лучше, если я вернусь к самому началу.

 Глава 1. Дар небес

Когда я родился и издал свой первый крик, мой отец проверил меня по камертону и пришел в полный восторг.

— Грандиозно! — воскликнул он. — Чистое «ля»! Помяните моё слово: этот мальчик потрясет планету!

Забегая далеко вперёд, замечу, что его предсказание сбылось, правда, несколько иначе, чем ему грезилось. Мой отец желал видеть меня великим пианистом, величайшим виртуозом всех времён и народов. Папа любил повторять, что человек велик ровно настолько, насколько высокую цель он перед собою ставит.

Однако кое-кто сильно помешал осуществлению папиных планов. Этим человеком был я.

Во внутриутробном состоянии я был очень покладистым учеником, и врачи без труда внедрили в моё подсознание нотную грамоту и развили у меня абсолютный слух. Сложности начались, когда я родился.

Меня посадили за пианино, как только я научился сидеть. Сначала меня привязывали к стулу, чтобы я не упал. Потом — чтобы не уполз. Но чуть позже я научился бегать, и проблем с моим обучением стало значительно больше. Глядя на то, как я, пытаюсь вырваться, заливаясь слезами перед ненавистным инструментом, мама украдкой утирала заплаканные глаза, а отец сердито хмурился.

— Я хочу туда! — ныл я и показывал пальцем в окно.

За окном был большой двор. Хотя с нашего тридцать первого этажа он был виден не очень хорошо, я всё же мог разглядеть далеко внизу каких-то мальчиков и девочек. Их было совсем немного, но они весело бегали по зеленой траве, рылись в песочнице и качались на качелях.

— Я хочу к ним! — заявил я однажды.

При этих словах отец изменился в лице и резким движением задернул занавески.

— Не смей этого хотеть! — проговорил он глухим голосом. — Если ты спустишься к ним когда-нибудь, ты погиб!

— Это плохие дети? — робко спросил я, пораженный его гневом.

— Нет, — отвечал отец, — хуже. Это обычные дети.

Папа произнес это таким тоном, что я побоялся спросить, что это значит, но с тех пор слово «обычный» заставляло меня цепенеть от ужаса.

Нет, больше я не смотрел в окно. Заниматься на пианино я стал намного усерднее. Не то, чтобы я полюбил музыку. Просто я усвоил, что это единственный для меня способ не превратиться в обычного ребенка.

— Запомни, — говорил отец, — нет ничего ужаснее, чем родиться гением, а потом оказаться таким же, как все!..

При этом он обычно отворачивался и очень тяжело вздыхал. Я не спрашивал, почему он так делает, но понимал, что все сказанное им — чистая правда!

Наш семейный психолог заметил, что я стал чересчур нервным.

— Вы совсем запугали бедного мальчика! — мягко пожурил он папу. — Страх еще никому не помог добиться успеха. Гораздо полезнее было бы развить в Илюше дух соревнования и немного тщеславия — здорового, разумеется…

И я начал концертировать. Сначала — перед собственными бабушками и дедушками, потом — в школе, перед такими же юными гениями, как я сам. Постепенно аплодисменты начали мне нравиться. И, хотя я сам хлопал моим соперникам только из приличия, я не сомневался, что мне слушатели аплодируют совершенно искренне. Родные, следуя совету психолога, всячески поддерживали моё убеждение.

И вот, настал день, когда я — уже без всякого страха — вновь подошел к окну. Мне исполнилось десять лет. Отдёрнув занавески, я с улыбкой посмотрел на копошащиеся далеко внизу крохотные детские фигурки.

— Несчастные! — сказал я. — Как хорошо, что я не такой, как они!..

— О, да, сынок! — встав рядом со мной, вдохновенно произнес отец. — И скоро ты сможешь сказать так всему миру!..

Разумеется, ведь в следующем году я должен был поступить в Консерваторию и стать самым юным из ее нынешних студентов!

Этот рекорд должен будет открыть мне путь на Шоу Вундеркиндов. На него ежегодно отбирают самых гениальных детей. На Шоу Вундеркиндов они получают Сертификат Гениальности и звание Признанных. Конечно, чудо-детей у нас в стране больше, чем нужно, но я никогда не сомневался, что я стану тем единственным из тысяч, чья звезда зажжётся в свете прожекторов знаменитого Шоу.

Предвкушение триумфа придало мне сил. Я с утра до ночи долбил по клавишам, добиваясь рекордного темпа и громкости. Но к весне силы мои начали убывать. Несмотря на регулярные сеансы гипноза, на которых меня приучали испытывать восторг при виде концертного рояля, и витаминные уколы, через каких-то пять-шесть часов занятий я обычно начинал падать со стула.

Родители всерьез забеспокоились, что я рискую не дотянуть до вступительных экзаменов.

— Нужно дать Илюше небольшую передышку, — посоветовал психолог. — Сводить его на концерт, или в театр…

Родные растерялись. В наше время достать билеты на мало-мальски приличный спектакль в реальном пространстве (то есть, не в Сети) было не легче, чем записаться в турполет на Луну. И на то, и на другое были жуткие очереди.

Родственники выбивались из сил и уже потеряли надежду, как вдруг им с неожиданной лёгкостью удалось заказать два билета… в Большой Театр!

Но радость быстро испарилась. Театральный администратор, узнав, что родители хотят купить всего два места, стал буквально умолять их взять еще несколько за полцены. Это ясно говорило о том, что желающих попасть на представление было не слишком много.

— И неудивительно, — нахмурился папа, бегло просматривая анонс, — кому нынче интересно смотреть древний балет? Да к тому же, танцевать будут какие-то чокнутые иностранцы. Они до сих пор гастролируют по миру, несмотря на то, что повсюду идет война!..

Как явствовало из Сетевой афиши, все солисты приезжей труппы были уже взрослые, а дети (отобранные заранее из наших балетных школ) выступали только в составе кордебалета. Танцы, которые им приходилось исполнять, были совсем несложные, например, обыкновенный вальс; для того, чтобы исполнить его, не нужно быть чудо-ребенком…

Но психолог решил, что, даже если предстоящее зрелище и не поддержит во мне дух соревнования, то уж здоровому тщеславию не повредит, это точно. И вот, через два дня я, за руку с мамой, подходил к знаменитому зданию, без особого почтения взирая на его отнюдь не впечатляющие, по нынешним временам, размеры.

В вестибюле, у широкой мраморной лестницы, нас встретила бабушка-билетёрша. Сверившись с компьютером, она назвала наши места и, объяснив, как их найти, протянула нам два красочных листочка бумаги.

— А это вам на память, — сказала она, — билеты, как в старину…

Она улыбнулась, так, словно я был обычным ребенком. В её взгляде не было ни капли почтения… Но я, как и положено воспитанному гению, нисколько не обиделся на глупую старуху. Вежливо поблагодарив, я взял маму за руку и потащил прочь.

Я прекрасно понимал, почему бабка приняла меня за обычного. Ни один чудо-ребенок ни за что не пошел бы на детский спектакль. И здесь, кроме меня, не было ни одного ребёнка-гения. Впрочем, глядя на то, как обычные дети носятся по фойе, выпрашивая у мам «Фанту» и пирожные, я преисполнился сладкого чувства собственного превосходства.

А вот мама явно чувствовала себя не в своей тарелке. Ясное дело: ей вовсе не делало чести соседство с обычными родителями. Чтобы успокоить, я отвел её в портретную галерею и начал громко рассказывать о самых знаменитых солистах театра. Вскоре вокруг нас собралась большая группа любопытных.

Всеобщее внимание вдохновляло, и я очень расстроился, когда прозвучал третий звонок. Плюхнувшись на свое место в партере, я не стал смотреть, как гаснут во мраке хрустальные подвески огромной люстры. Я не похлопал дирижёру и, не услышав в увертюре фальшивых нот, окончательно потерял интерес к происходящему.

Я мечтал о той минуте, когда можно будет уйти домой… Но вот занавес открылся.

Я увидел великолепное убранство королевского дворца, пеструю толпу придворных и короля с королевой, восседавших на роскошных тронах. И костюмы, и декорации были старинные: много золота, кружева и блёсток. Совершенно плоско и неостроумно… Но как празднично!

Король и королева радостно улыбались, глядя на занавешенную шелками люльку. Я, конечно, еще накануне изучил содержание и знал, что в ней лежит новорожденная Принцесса. На её беду, скоро на праздник пожалует злая колдунья, но добрая фея не даст погубить королевское дитя. Я знал, что Принцесса не умрет, а только уснет на сто лет, прекрасный Принц спасет ее от чар, и сказка окончится свадьбой. Как скучно мне было читать все это вчера!..

И что со мной стало сегодня?!

Все, что происходило на сцене, вдруг показалось мне чудесным сном. Никогда в своей жизни я не видел таких изящных и ярких одежд, таких сказочных чертогов и таких красивых людей. Вот на сцену выпорхнули феи, а потом Принцесса подросла, и стала прекраснее всех, как и обещали волшебницы.

Потом среди взрослых артистов появились совсем юные танцовщики и балерины. Они весело и старательно вальсировали парами, и я вдруг почувствовал, что страшно им завидую! Пусть они и не чудо-дети, но они счастливы! Я это видел, но никак не мог понять — почему?..

Когда на сцене появился Принц, я понял, отчего Принцессе не понравились прежние женихи. Принц оказался в сто раз лучше! Его танец был легким и сильным, как весенний ветер. Никому не кричали «Браво!» громче, чем ему, и я не в силах удержаться, кричал вместе со всеми.

Замирая от страха и восторга, я следил, как он спешит к замку сквозь темный дремучий лес. Злая Колдунья превращает деревья в ужасных чудовищ. Но они разбегаются при виде тонкой сверкающей шпаги. Принц победил: он проник в заколдованный замок, поцеловал спящую Принцессу, и она проснулась!

И снова был бал, сказочные гости и веселье. После спектакля артисты устало кланялись, стоя на фоне закрывшегося занавеса. Дети и взрослые дружно и радостно хлопали. Хотя зрителей едва набралось на треть зала, но каждый старался за десятерых. А я в отчаянии уронил руки, с горечью подумав что еще минута — и сцена опустеет!.. Я взглянул на маму…

Она смотрела на меня с немым укором в глазах.

Неожиданно я тоже увидел себя со стороны… И очнулся. Мне стало стыдно, как никогда в жизни.

— Пойдем отсюда! — буркнул я, хватая маму за руку.

Я выбежал из театра так быстро, словно удирал от диких зверей. Всю дорогу домой я угрюмо молчал, велев маме ничего никому не рассказывать. У меня была одна мечта: поскорее забыть дурацкого Принца с его глупой Принцессой, свое позорное поведение и весь этот ужасный вечер.

Дома на все расспросы я отвечал, что устал и хочу, чтобы меня оставили в покое. Когда родители на цыпочках вышли из моей комнаты, тихонько прикрыв дверь, я плюхнулся на кровать и достал из кармана порядком измятый билет…

Я хотел растерзать его на мелкие клочки, но успел лишь разорвать пополам, как вдруг… Где-то глубоко внутри меня словно вздохнула флейта. Грустная-грустная, как память о тайне, которая скрылась от меня за опущенным занавесом. Неужели — навсегда?..

Слезы, о которых я мечтал забыть, бурным потоком полились из моих глаз. Плача, я склеил порванный билет и, стыдясь самого себя, спрятал его обратно в потайной карман.

 Глава 2. Принц вернулся

Он приехал ко мне ночью и увёл меня в заколдованный лес. До самого утра мы все — я, Принц с его лошадью (я был уверен, что у него есть лошадь, ведь принцев без лошади не бывает, просто на сцену её не пустили), Принцесса, Король с Королевой, Феи, Колдунья и остальные — гуляли и танцевали под волшебными деревьями. Мы, конечно, не разговаривали — потому что в балете все понятно без слов…

— Что с тобой? — встревожился отец пару дней спустя. — Ты не заболел?

Вместо того, чтобы усердно заниматься, я сидел перед пианино и мечтал, вспоминая свои сны. Папин голос заставил меня покраснеть. Признаться честно, — наяву я стыдился своей сказочной дружбы.

— Я здоров, — проворчал я, принимаясь долбить по клавишам.

Но увы: здоровым я, по всей видимости, не был. Достаточно сказать, что я вдруг перестал мечтать о Консерватории. На сеансах гипноза дела шли из рук вон плохо. Теперь при виде концертного рояля я не испытывал ни малейшего воодушевления. А однажды признался психологу, что, наверно, был бы гораздо счастливее, если бы у меня были друзья или хотя бы лошадь…

Доктор расспросил меня о моем желании поподробнее и, конечно, вытянул из меня всю правду.

— Илья, ты принял сказку слишком близко к сердцу, — сказал он. — Ты хочешь дружить с Принцем? Но в настоящей жизни он, скорее всего, заурядный и скучный человек, совершенно недостойный твоего внимания. Да и вряд ли ты сможешь затащить лошадь на свой тридцать первый этаж…

В ответ на его шутку я устроил такую истерику, что родителям пришлось вызывать «Скорую помощь». Пока врачи поили папу и маму валерьянкой, психолог деликатно отключился. Когда «Скорая» уехала, он снова появился на экране и сказал:

— Хорошо, Илья, раз ты не хочешь расставаться со своим Принцем, я придумал, как тебе помочь. Ты сможешь дружить и играть с ним, сколько захочешь. Как насчёт участия в Большой Игре?

От неожиданности я даже забыл про истерику. Большая Игра! Я и мечтать о ней не смел, как и обо всех прочих компьютерных развлечениях!..

— Но, доктор, — изумился отец, — объясните, для чего…

— Охотно, — улыбнулся доктор. — Илюша, выйди на минутку…

Я исполнил просьбу, уже предвкушая мои будущие битвы и победы над космическими и прочими монстрами… Но всё-таки не стал далеко отходить от двери.

— Вы видите, что этот Принц мешает вашему сыну двигаться к намеченной цели, — говорил доктор. — Я бы применил метод удаления воспоминаний, однако он ещё не очень хорошо разработан. Могут быть нежелательные последствия. Поэтому лучше сделать так, чтобы Илья сам отказался от своей выдуманной дружбы.

Родители слушали, затаив дыхание.

— Для этого, — продолжал психолог, — мы сделаем Принца героем Илюши в Большой Игре. Возьмём его фотографию из сетевой афиши, дадим ему латы, меч — в общем, всё, что положено. Я не думаю, что подобный герой сможет выглядеть достойно в Большой Игре. И очень скоро Илья в нём разочаруется…

Доктор оказался совершенно прав. На фоне могучих и неуязвимых монстров, которые населяли Всемирную Сеть, Принц был просто жалкой козявкой. Денег у папы хватило только на самые дешёвые доспехи, которые не могли защитить моего героя ни от лазера, ни от магии. А лошадь была совершенно беспомощна перед скоростными танками-трансформерами.

Над моим героем потешалась все игроки. Ему дали кличку «Жених» (лошадь ему я сдуру выбрал белую, как в моём сне, так что получился пресловутый Принц На Белом Коне). Каждый встречный считал своим долгом отправить его в Царство Мертвых (именуемое в просторечии Отстойником). Отцу то и дело приходилось перечислять деньги на выкуп. Вскоре я просто возненавидел своего немощного Принца. И сказал, что больше не хочу его видеть.

— Превосходно! — обрадовался психолог.

— Илюша поправился? — с робкой надеждой спросил отец.

— Думаю, да, — сказал доктор.

Но той же ночью Принц приехал ко мне снова. Его лошадь медленно ступала под тяжелой броней. Сам он был закован в холодные латы. Он медленно выехал из темного леса, задыхаясь под тяжестью доспехов. Я это чувствовал, будто Принцем был я сам! Следом из чащи вышли электронные монстры и набросились на него. Я закричал от боли, когда их клыки и когти вонзились в него…

И проснулся. Было едва за полночь. Родители не услыхали моего крика, потому что все еще смотрели и обсуждали программу Новостей: из-за стены доносились их взволнованные голоса.

— Значит, тот юноша, который танцевал Принца, погиб? — спрашивала мама.

— Еще бы! — отвечал отец. — И он, и Принцесса, и все остальные тоже. Если бы ты не отвернулась от экрана, ты бы увидела, во что превратился автобус, в котором ехала их труппа!

Мама вздохнула.

— Подумать только! Они избежали стольких опасностей и нашли смерть в обыкновенной автокатастрофе! — продолжал папа.

Мама опять вздохнула. Папа все ворчал:

— Угораздило же их погибнуть в нашей мирной стране… Снова у нашего правительства будут неприятности. Впрочем, какое нам с тобой дело до политики? Главное, что теперь Илюша в полной безопасности…

Ах, как же он ошибался! Едва до меня дошел смысл подслушанного разговора, холод и мрак наполнили мое сердце. Я вскочил с постели и бросился в спальню родителей.

Я распахнул дверь и, остановившись на пороге, отчаянно закричал:

— Это я! Это я убил моего Принца!

Поступление в Консерваторию пришлось отменить. От нервного потрясения я серьезно заболел. Понадобилось несколько месяцев, чтобы я перестал видеть сны, в которых несчастного Принца терзают компьютерные монстры в виде огромных клыкастых пассажирских автобусов.

Доктору пришлось хорошенько потрудиться. Он испробовал множество средств, но ни беседы, ни лекарства мне не помогали. Тогда он предложил моим родителям рискнуть.

— Попробуем вылечить подобное подобным, — сказал он. — Пусть Илья каждый вечер смотрит Новости.

… Поначалу кровавые зрелища катаклизмов и крушений ужасали меня. Но рядом со мной был доктор. Его лицо ободряюще улыбалось мне из угла экрана. Спокойно, терпеливо он внушал мне, что все эти бедствия никак не касаются ни меня, ни моих близких.

Мало-помалу мне даже стало нравиться, сидя в мягком кресле, наблюдать, как горные спасатели роются в мокром снегу, или как пострадавшие от наводнения, цепляясь за обломки домов и мебели, барахтаются в стремнине холодного потока. Тем более, что эти захватывающие картины то и дело перемежались весёлой и красочной рекламой.

Уютно попивая чай, я думал: в сущности, все, кто попадают в беду — обыкновенные неудачники, а стало быть, нечего им и жить на белом свете. Я перестал жалеть Принца, и сны, наконец, отступили.

Папа со слезами на глазах благодарил доктора, но тот, многозначительно посмотрев на моего взволнованного родителя, сказал:

— Ну, что вы! Эта победа целиком и полностью принадлежит вашему сыну!.. Ведь, если вы хотите, чтобы ваш новый план удался… — добавил он еще более многозначительно, но, заметив на пороге комнаты меня, умолк.

А план был такой. Папа понимал, что поступать на первый курс мне уже поздно. Двенадцатилетний первокурсник для Консерватории — уже не рекорд. Но он подумал, что можно было бы подождать еще год и тогда… сыграть на экзамене так, чтобы сразу стать самым юным выпускником! Эта идея была воспринята родными одновременно с ужасом и восторгом. Они просто помешались. Бабушки даже начали бегать в ближайшую церковь, чтобы поставить свечку за удачный исход невероятного предприятия. Когда об этом узнал доктор, он был страшно недоволен.

— Вы снова хотите все испортить? — грозно спросил он моих родителей. — Учтите, я не люблю, когда пациенты пропускают мои рекомендации мимо ушей!

— В чем мы виноваты, доктор? — испугались папа с мамой.

— И вы еще спрашиваете? — удивился доктор. — Я же сказал, что для успеха Илье нужна вера в себя! Причем, учитывая сложность задачи, вера эта должна быть безграничной! А вы исподволь разрушаете ее, предаваясь глупым суевериям! Хотите пополнить ряды «нищих духом», жалких трусов, унижающих гордое звание ЧЕЛОВЕКА и всецело уповающих на какого-то там Бога?!

Нет, родители, разумеется, этого не хотели. Они поклялись исправиться и слово свое сдержали. Отныне бабушки не смели молиться никому, кроме меня.

Вскоре я привык, что каждое мое слово ловится с благоговейным трепетом, а каждая сыгранная нота вызывает бурю восторга. Но потом слава мне наскучила. Я подумал, что никто, в сущности, недостоин слушать мою игру. Я стал садиться за пианино только снисходя к слезным мольбам и уговорам. Наконец, папа не выдержал:

— Илья, ты мало занимаешься! — сказал он.

Я не понял, как он осмелился произнести такое в моем присутствии! Я не сдержался, и сказал, что его дурацкие замечания мне неинтересны. В конце концов, я уже настолько великий пианист, что могу и вовсе не заниматься!

Папа бросился к компьютеру и вызвал психолога.

— Илья мне дерзит! — воскликнул он, с отчаянием глядя в экран.

— Но я же предупреждал вас о возможных побочных эффектах! — пожал плечами доктор. — Почти тринадцать лет назад, как только я принял ваш заказ на формирование Комплекса Гениальности…

— А получилась мания величия! — сказал папа. — Я буду жаловаться!

— И пожалуйста! — доктор, похоже, рассердился. — Жалуйтесь, сколько угодно. Я практикую эту методику много лет, и если что-то иногда мешало мне добиться положительных результатов, то это либо чрезвычайные обстоятельства, либо… плохая наследственность пациента!

И доктор, не попрощавшись, исчез с экрана. Папа схватился за сердце и позеленел.

— Он меня оскорбил! — забормотал он, вскакивая и бегая по комнате. — Он намекнул на то, что я неудачник!..

— Вероятно, так оно и есть? — усмехнулся я. — Иначе почему ты сердишься?..

Тут папа неожиданно успокоился. Он улыбнулся трясущимися губами и, взяв меня за руку, усадил на стул, а сам устроился напротив.

— Скажи, сынок, — заговорил он, — тебе никогда не приходило в голову поинтересоваться, что за человек твой отец?..

Я сказал, что давным-давно все о нем знаю. Я знаю, что он обычный мелкий служащий в каком-то бесполезном учреждении. Я же вижу, как он каждое утро уныло повязывает галстук и плетется на ненавистную работу. Да и мама ничуть не лучше. Она терпеть не может домашнее хозяйство и старается заниматься им как можно меньше. Конечно, я могу понять их чувства. Но что уж поделать, если они родились обычными?

— В наше время, сынок, мало кто рождается обычным, — мягко начал папа.

От него я узнал, что в наше время только совсем сумасшедшие родители не хотят иметь чудо-ребенка. Нормальные же делают все, чтобы их дитя могло войти в Историю.

Дальше отец рассказал мне то, о чем в приличном обществе было принято молчать.

Далеко не все чудо-дети оправдывают возложенные на них чаяния. Большинство из них, несмотря на все усилия, подрастая, оказываются обычными. Это большое горе и позор для семьи. И нет ничего удивительного в том, что родители от них отказываются. Их сдают в специальные интернаты.

Там из бывших музыкантов, поэтов, спортсменов и ученых наскоро делают мелких служащих, рабочих, инженеров, медсестёр и домохозяек. Потом им дают работу, но многие не выдерживают такой перемены в своей судьбе и сходят с ума, а те, кто оказался покрепче, обречены страдать до конца своих дней. У них есть единственная надежда хоть отчасти оправдать собственное существование: постараться хотя бы родить гения…

Отец замолчал.

— Ну, — пожал плечами я, — если все это относится к вам с мамой, значит, доктор все-таки был прав, и вы обычные неудачники. Правда, вы не совсем неудачники, ведь вам все же удалось родить меня…

— Иди спать, сынок, — ласково сказал папа.

Наконец-то меня оставили в покое! С того вечера меня больше не заставляли заниматься. Я мог сколько душе угодно валяться на диване и размышлять о собственном величии. Меня, правда, слегка раздражала новая манера моих родителей шептаться о чем-то по углам. При этом, мама иногда начинала плакать. Однажды я случайно подслушал часть их разговора.

— Нет, я уже слишком стара! У меня нет сил начинать все сначала!.. А потом, ты же знаешь, из-за того, что наши остальные дети…

— Которые могли быть несравненно талантливее, чем этот неблагодарный мальчишка!.. Они не родились из-за него!

— О, замолчи!..

— Ничего, дорогая, у нас все получится. Современная медицина всесильна!..

— Но если с новым ребёнком у нас опять ничего не выйдет?…

— Выйдет, не сомневайся. Наука шагнула далеко вперед…

Я с недоумением выслушал этот бред, но не стал ломать себе голову над тем, что он значил. Мне и своих проблем хватало. Бабушки с дедушками больше не стояли передо мной на коленях, и это было неприятно. Отсутствие аплодисментов было просто невыносимо. Но я утешал себя, представляя, как изменится поведение окружающих после моего экзамена.

И вот, великий день настал…

…Но, когда я вернулся в машину, которая ждала меня около Консерватории, никто даже не поинтересовался, как я сыграл. Папа вел себя так, будто мы были незнакомы, а мама, не переставая, сморкалась в одноразовые салфеточки.

— Я сыграл превосходно! — на всякий случай, все-таки сказал я.

— Неужели? — равнодушно спросил отец.

— Да. Подумаешь, подзабыл пару строчек… Все равно, эти тупицы из приемной комиссии не в силах оценить моего искусства!

Мы молча доехали до дома. Я сказал, что хочу есть и ушел в свою комнату. Следом за мной туда пожаловала мама и, вместо того, чтобы накормить меня, начала доставать из шкафа мою одежду.

— Что еще за новости? — спросил я.

— Я должна уложить твои вещи, — каким-то деревянным голосом проговорила мама. — Ты отправляешься в интернат!

В интернат?! Я не поверил своим ушам. Я поднялся и сел на кровати. Мама продолжала рыться в одежде, большую часть которой уже пора было выкинуть, потому что я из нее вырос. Неожиданно я увидел свой пиджак, в котором когда-то ходил в Большой Театр.

Мама вывернула карманы, и на пол упала разноцветная бумажка.

— Не трогай! Это мое! — вскочил я.

Но мама уже подобрала и скомкала билет. Я рассвирепел.

— Как ты смеешь меня не слушаться?! — завопил я, но тотчас крепкие пальцы отца скрутили мое ухо.

Я задохнулся. Отец развернул меня и огрел ремнём по мягкому месту. Я заверещал, из глаз брызнули слезы. Никогда в жизни я не испытывал боли, тем более — такой ужасной! Ведь до сих пор даже уколы мне делали под наркозом…

Отец швырнул меня на постель, и я испуганно завернулся в покрывало.

— Не смей грубить, ты, ничтожество! — сказал он и вышел.

Поздно ночью, когда все легли спать, я немного пришел в себя и осмелился встать с кровати. Я подкрался к компьютеру и вызвал по Сети нашего доктора. Это была моя последняя надежда.

Узнав меня, психолог недовольно скривился.

— Послушайте, молодой человек, — сказал он, — мы с вашим отцом уже всё выяснили и расторгли договор. Суд, разумеется, меня оправдал, так что, нам больше не о чем…

— Но ведь мы дружили столько лет!.. — промямлил я, изумленный его холодным тоном.

— Я профессионал, — сказал доктор. — Я могу улыбнуться, выразить сочувствие. Но у меня десятки пациентов. Если бы я со всеми вами дружил… Только какой интерес огороднику дружить с овощами?.. Ну ладно, в порядке исключения, я вас выслушаю.

— Э… понимаете… — заторопился я, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног. — Мои родители… Они отдают меня в интернат, потому что теперь им нужен новый ребенок… Они, вероятно, сошли с ума… Они думают, что я обычный!..

— Когда у вас будут деньги, — отвечал мне доктор, — вы пригласите меня для лечения ваших родителей. Я честный работник и выполню ваш заказ, несмотря даже на то, что ваши мама и папа никогда еще не казались мне такими здоровыми, как теперь!

У меня отнялся язык, а доктор, с удовольствием зевнув и потянувшись, сказал:

— Знаете, как трудно постоянно иметь дело с дураками и не сметь сказать никому правды? Уже много лет мне звонят сумасшедшие папаши и мамаши и умоляют, чтобы я сделал из их детей маленьких чудовищ! Куда мне деваться, если нет других заказов? А за эти так хорошо платят! Эх, чёрт меня побери, как приятно иногда поговорить откровенно!.. Кстати, Илюша, наш разговор защищён от записи, так что, если тебя подослал твой папа…

Я медленно покачал головой и выключил монитор.

… Не помню, как я дополз до постели. Упав на нее, я тотчас забылся тяжким сном.

И снова оказался в Большой Игре. Я стоял перед воротами Царства Мертвых, а рогатый привратник с вилами неторопливо отпирал их… для меня.

И вдруг, откуда ни возьмись, рядом со мной появился всадник. Его лошадь едва волочила ноги. Изрубленные доспехи вв ввввпивались в его израненное тело. Рука с трудом удерживала ржавый меч…

— Вот и выкуп! — кровожадно обрадовался привратник и распахнул ворота.

Мой взгляд канул в глубочайшую тьму. Я понял, что Игра окончилась: бездна была настоящая… Но всадник сделал мне знак отойти.

Я отступил на несколько шагов, бормоча: «Вы уж извините, что так получилось… Мне очень жаль!»… Принц не ответил.

Я смотрел, как он удаляется от меня, въезжая под тень высокой арки. Густой сумрак ложился на тусклое железо лат, и моя душа цепенела. Еще шаг… Конь и всадник исчезли. Несколько мгновений я смотрел в сомкнувшийся за ними мрак…

А потом не выдержал и ринулся следом.

 Глава 3. Крутые повороты

Заметив очередной дорожный знак, мама тихо заскулила. Она ненавидела рулить, а там, куда нас занесло, нельзя было пользоваться автопилотом.

— Режим круиз-контроля не предназначен для движения по дорогам без покрытия! — сообщил нам бортовой компьютер и отключился.

Ухабистая грунтовка петляла между темными древесными стволами. Я равнодушно подпрыгивал на заднем сиденье, изредка ударяясь макушкой о пластиковый потолок и поглядывая в окно. Вот мимо нас проскакал столб с невзрачным указателем: «Психлечебница. 1 км.».

— Еще так далеко! — застонала мама, стискивая руль. — И зачем я только все это затеяла!..

Между прочим, отец хотел сдать меня в обычный интернат где-нибудь в городе. Но мама принялась ныть что-то насчет природы и свежего воздуха и добилась своего. Но отец с нами не поехал.

Наконец из-за деревьев показалась высоченная и гладкая глухая стена. Дорога уперлась в металлические ворота. При нашем появлении они плавно отворились, открывая нам путь на широкую лесную поляну.

Вокруг не было ни души. Но мама увидела просвет среди деревьев опушки. Там снова начиналась дорога, но не такая колдобистая и грязная, как по ту сторону ворот, а ровная, покрытая мягким зелёным ковром короткой травы. Мы проехали по светлому лесу, по широкой опушке, по мосту над ручьем; по аллее старинного парка поднялись на невысокий холм и остановились у дверей белоснежного дворца.

Мама выволокла меня из машины.

— Смотри, без глупостей! — в сотый раз сказала мне она.

С таким же успехом она могла бы ожидать глупостей от статуи, стоявшей перед дворцом посреди цветочной клумбы. Со вчерашней ночи я был, как мертвый.

Мы поднялись по широким белым ступеням и вошли в приемный покой. Тут было сумрачно, прохладно и тихо. Только откуда-то слышался чей-то негромкий плач.

Мама растерянно остановилась посреди покоя, не зная, что делать дальше. Но вдруг стеклянная дверь перед нами отворилась, и в приемную вышла худенькая девочка в лёгком летнем платье. Девочка всхлипывала и утирала глаза скомканным платочком.

— Вы Арсеньевы? — спросила девочка невыразимо печальным голосом. — Госпожа профессор просила вас немного подождать…

Она кивнула на мягкие кресла, стоявшие вдоль стен. Но мама, с опаской покосившись на них, отказалась от приглашения. Девочка покорно замерла перед нами.

Стоять молча маме было очень неловко, и она решила затеять разговор.

— Девочка, как тебя зовут?.. И почему ты плачешь? — спросила мама. — Неужели тут так плохо?..

— Меня зовут Тийна Томмсааре, — девочка стала отвечать по порядку, — я плачу потому, что отсюда невозможно сбежать… Нет, здесь очень хорошо…

Выслушав такой ответ мама замерла с открытым ртом, и неизвестно, сколько времени ей пришлось бы собираться с мыслями. К ее счастью, над стеклянной дверью загорелась зеленая лампочка, и усталый женский голос мрачно произнес:

— Следующий!..

Тийна велела идти за ней и повела нас к двери, из-за которой неожиданно донеслись чьи-то вопли и шум борьбы.

Навстречу нам по лестнице две нянечки, добродушно улыбаясь, тащили под руки извивающееся существо примерно моих лет. Существо неистово вырывалось и мотало головой, так что длинные спутанные патлы то и дело забивались ему в рот, мешая кричать.

— Я велик!.. Тьфу! — орало существо. — Вы не смеете!.. Тьфу! Тьфу!.. Это преступление перед человече… Тьфу!..

Впервые за целый день мне в голову пришла хоть какая-то мысль.

«Господи, и с такими уродами мне придется жить?!» — подумал я.

Следом за уродом шла очень расстроенная тётя. Она нервно сморкалась в одноразовые салфетки. Наверно, это была его мама. Когда она поравнялась с моей, они обе отвернулись и поспешили поскорее миновать друг друга.

Мы поднялись на третий этаж и остановились перед дверью с табличкой: «Главный врач. Профессор Нечаева О. В.»

Девочка только подняла руку, чтобы постучаться, как дверь отворилась сама, и на пороге возникла энергичная женщина средних лет в белом халате. Женщина приветливо улыбнулась нам и поманила к себе нашу провожатую.

— Мне только что позвонили из города, — таинственно произнесла женщина.

Девочка вздрогнула, стиснув тонкие руки и с мольбой глядя на женщину.

— Ольга Васильевна… — пролепетала она. — Вы хотите сказать…

— … что с твоим братом все в порядке! — улыбнулась профессор Нечаева.

— Он поправляется?! Он скоро вернется?! — воскликнула девочка. — Значит, хорошо, что я так и не смогла сбежать к нему в больницу!..

Профессор улыбнулась и, покачав головой, обняла девчонку, которая снова плакала, но уже от счастья. Потом главврач взглянула на нас с мамой:

— Входите, пожалуйста.

Она повернулась и проследовала к своему столу. У профессора Нечаевой оказалась длиннющая и толстая каштановая коса.

Маме главврач предложила удобное кресло, а мне — обычный стул. Мама робко присела на самый краешек, а я равнодушно отвалился на скрипнувшую спинку.

— Итак, — начала главврач, обращаясь к маме, — я внимательно изучила историю болезни вашего ребенка…

Тут мама вся съежилась и, судорожно всхлипнув, склонилась над сумочкой. Госпожа Нечаева вынула из ящика стола упаковку салфеток и протянула их маме.

— Успокойтесь, госпожа Арсеньева, — ласково произнесла профессор, пока мама благодарно сморкалась, — просмотрев присланную мне медицинскую видеокарту Илюши, я пришла к выводу, что, скорее всего, мы сможем вам помочь…

Мама всё сморкалась.

— И очень скоро, — продолжала главврач, — ваш сын вернется домой здоровым…

Мама перестала сморкаться.

— Очень скоро? — растерянно повторила она. — Вернется домой?.. Но… простите, мы рассчитывали совсем на другое!..

Несколько мгновений госпожа Нечаева молчала. Потом ее лицо словно окаменело. Профессор выпрямилась в кресле и заговорила таким ледяным тоном, что мама испуганно пригнулась.

— В вашем письме вы не сообщили, что хотите избавиться от ребенка!

— Но… разве… — пролепетала мама.

— … иначе я бы сразу сказала, что вам незачем приезжать, — перебила ее профессор. — Вы только зря потратили время.

— Но разве не все интернаты… — снова попыталась возразить мама.

— Одинаковы? Не все! — отрезала профессор. — Наш интернат — экспериментальный! Вы невнимательно читали рекламную страничку. Мы не забираем детей. Мы их возвращаем.

— Какой ужас! — воскликнула мама. — Я проделала такой длинный путь! У вас такие плохие дороги!..

— Сожалею.

— Как же мне быть? Что скажет муж?.. Может быть, вы сделаете одно маленькое исключение?..

— Ничем не могу помочь.

— Неужели, мне придется везти его обратно?! Пожалейте бедного ребенка! Он так устал!..

Госпожа Нечаева задумалась.

— Хорошо, — сказала она, — я сделаю исключение, но только в том случае, если мальчик сам захочет остаться…

— Он захочет! — обрадовалась мама и тайком пихнула меня ногой.

Впервые за целый день мне захотелось говорить.

— Как вы обе мне надоели! — сказал я.

Мама дико вскрикнула, вытаращив глаза. Главврач поднялась со своего кресла.

— Не смею вас задерживать, — грозно проговорила она, и вдруг монитор, стоявший на ее столе, странно запищал.

— Только хакеров мне не хватало! — раздраженно воскликнула госпожа Нечаева. — Ну, берегитесь, теперь уж я вас точно засеку!

Она наклонилась к столу и быстро нажала несколько клавиш…

— Доктор Томмсааре, это вы?! — изумилась она, взглянув на экран. — Зачем… как… что вы здесь делаете?!

— Хотели узнать последние новости?! — возмутилась главврач, поправляя наушник. — Мне, конечно, докладывали, что вы пришли в сознание и рвётесь на работу… Но зачем же хулиганить?!

— Ах, лежать в больнице скучно?! — сердилась она. — Потрясающее открытие!.. Что? Какой Илья?.. Арсеньев?.. Вы успели залезть в его карту?! Зря старались. Он уже уезжает… Оставить у нас? С какой радости я должна его оставлять? Он что, ваш родственник?.. Нет? Тогда, простите, я вас не понимаю…

В таком духе переговоры продолжались ещё минут десять. В конце концов, госпожа Нечаева улыбнулась своему собеседнику и ласково проговорила:

— Хорошо, доктор, будь по-вашему… Только выздоравливайте, пожалуйста, поскорее!

Профессор выключила монитор и, не глядя на маму, сказала:

— Вашего сына будет лечить доктор Каарел Томмсааре.

Когда я в окружении двух нянечек спускался по лестнице, я снова увидел Тийну. Она весело скакала вверх через две ступеньки. Следом за нею сильно расстроенная дама тащила за руку длинную лохматую девицу. Дылда ныла и упиралась. Лицо у нее было злое и красное, из носа текли сопли. Поравнявшись со мною, страхолюдина ткнула в меня пальцем и завизжала:

— И с такими уродами мне придется жить?!

Наскоро чмокнув меня в щеку, мама утерла слезы и юркнула в машину. Все мои вещи она забрала с собой: госпожа Нечаева сказала, что мне они больше не понадобятся.

Меня самого нянечки отвели в больничный корпус и поместили на карантин в одноместную палату, сказав, что я могу выходить в больничный садик и вообще, гулять, где, когда и сколько захочется. Правда, в той ужасной пижаме, которую мне выдали, было стыдно выйти даже в туалет…

Я предпочитал валяться на кровати и пялиться в потолок. И занимался этим до тех пор, пока однажды ко мне не забрел тот патлатый уродец, которого я видел в Главном корпусе в день приезда.

— Можно присесть? — тоном холодной вежливости осведомился он.

— Какая жестокая несправедливость! — не дождавшись позволения, он по-хозяйски расположился на стуле у кровати и откинул со лба спутанные космы. — Поэт, который затмил Пушкина, оказался в этой убогой дыре!..

Я лениво взглянул на гостя.

— Такова судьба гения! — продолжал патлатый. — Нет пророка в своем отечестве! Жюри престижного конкурса не оценило моих творений. А за то, что я вслух высказал правду об их художественном вкусе, меня отправили сюда!..

Правильно сделали, подумал я, тебе здесь самое место.

— А здесь… — гость печально усмехнулся. — Здесь и подавно нет ни одного существа, в ком есть хоть искра разума, чтобы оценить мой талант!.. Мощь моего стиха заставляет мелких людишек затыкать уши и разбегаться!.. Вот, взять хотя бы это отрывок…

Не дожидаясь начала, я вскочил и бросился вон из палаты.

Я вышел в больничный садик и хотел было присесть на скамеечку, но на ней уже кто-то сидел. Вторая скамейка тоже была занята. И третья, и четвертая. При этом, все больные вполне поместились бы на двух лавках. Эгоисты.

— Публика! — кровожадно прохрипел кто-то.

Я резко обернулся. На лавочке гордо восседала толстая девчонка.

— Я великая певица, вот послушай, — прокашлялась она.

Отбежав к другой скамейке, я все-таки решил присесть…

— Как ты смеешь сидеть в моем присутствии?! — услышал я.

Я вскочил.

— Смертный! Ты загораживаешь мне солнце! — донеслось с третьей лавочки.

— Ну, погоди! Ужо я с тобой разберусь! — пообещал кто-то суровым басом.

Я совсем перепугался, но, к счастью, последние слова относились не ко мне. Я взглянул через забор. Вдоль него шагал всклокоченный бородатый дяденька в галифе, тельняшке и сапогах. В одной руке у дяденьки был пойманный за шкирку мальчик, а в другой — я содрогнулся — ремень!..

— Добрый день, доктор! — навстречу страшному дяденьке шла статная пожилая дама в длинном платье; у нее были седые волосы и удивительно звонкий, молодой голос.

— Добрый день, — вежливо ответил дяденька.

Я оторопел. Это что, врач?! О, Боже! Куда меня привезли?! Это же настоящий сумасшедший дом!

И я понял, что у меня нет другого выхода. Если я и сам не хочу сойти с ума, то должен немедленно отсюда бежать! Бежать, даже если это и невозможно, как говорила странная девочка по имени Тийна Томмсааре. Ведь я на то и гений, чтобы совершать невозможное!..

Бежать я решил нынче же ночью. Чтобы набраться сил, за ужином я дважды попросил добавки, чем очень порадовал нянечек, после отбоя надел пижаму прямо на джемпер. Потом лег под одеяло и стал ждать…

…Когда я открыл глаза, за окном стояла непроглядная темень, а из коридора не доносилось ни звука. Я, оказывается, уснул! Но на всякий случай встал, обулся, снял с вешалки куртку и вышел из палаты.

Дежурная медсестра спала на кушетке. Часы на столе показывали два часа. И я решил рискнуть. Спустился на первый этаж… осторожно прокрался мимо вахты… Вот и дверь. Один поворот ручки — и я на крыльце. Идиоты: даже двери не запирают!.. Три прыжка — и я за калиткой. От нее я припустил вперед во весь дух.

Я летел, как на крыльях. Успех и сознание собственной смелости пьянили меня. Впрочем, недолго. Очень скоро я запыхался и, остановившись, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Немного отдышавшись, я огляделся, и мне чуть не стало дурно.

Я и не знал, что ночью на улице так ТЕМНО И СТРАШНО!!! Порыв холодного ветра всколыхнул черные кроны деревьев. Одинокий фонарь тревожно закачался, и вокруг меня заплясали чудовищные тени. Меня пробила дрожь. Я торопливо напялил куртку и трясущимися руками кое-как застегнул молнию.

Я уже решил плюнуть на свою затею и вернуться подобру-поздорову в свою палату, но внезапно у меня над ухом что-то тоненько зазвенело. Звук был негромкий и противный. Что-то прикоснулось к моему лицу… Я почувствовал слабый укол…

«Оно меня ужалило!!!» — вдруг дошло до меня.

Вот тут я узнал, что такое настоящая паника.

Совершенно обезумев, я ринулся вперед и долго бежал, не разбирая дороги, прорываясь сквозь траву и ветки, натыкаясь на стволы, запинаясь о корни. Один раз я со всего маху рухнул в какие-то странные заросли. Мое лицо и руки обожгло, как огнем.

— ПОМОГИТЕ!!! — завопил я, пытаясь подняться и получая все новые и новые ожоги; я нисколько не сомневался, что коварное растение источает какой-нибудь смертельный яд.

Я выполз из зарослей на четвереньках и увидел впереди просвет: между черных стволов проглядывало звездное небо. Шатаясь, я вышел из густой чащи и оказался на лесной опушке. Передо мной расстилалась широкая долина. Я стоял на холме, а внизу тускло светилась речная излучина. Противоположный берег тонул в тумане. Далеко на горе мерцали купола сельской церкви.

Мои колени подогнулись, и я в изнеможении опустился на землю у корней какого-то дерева. Меня укусила неизвестная тварь, меня ужалило ядовитое растение — я и мысли не допускал, что останусь в живых. Но я был слишком измучен, чтобы бояться смерти. Я решил встретить ее достойно и уселся поудобнее, прислонившись к шершавому стволу.

Мне становилось все холоднее и холоднее. Боль от ожогов слабела («Тело теряет чувствительность!» — подумал я). Потом куртка автоматически заработала в режиме обогрева. Убаюканный шумом ветра, я начал потихоньку засыпать.

… На сей раз мой сон был уныл и скучен. Мне снилось, что я сижу в Царстве Мёртвых и плачу. Я сидел и плакал целую вечность… Но вдруг тьма вокруг слегка поредела, и передо мной, откуда ни возьмись, очутился Принц. Его лошадь бодро била копытом. Принц посмотрел на меня и неожиданно промолвил:

— Илья, проснись!

Он никогда раньше не говорил со мной! От удивления я вздрогнул и открыл глаза…

…Вокруг сияло раннее утро. В долине клубился туман, а в лесу просыпались птицы. Тоскливые сны растаяли вместе с ночью. Унылая тьма Царства Мёртвых исчезла без следа.

А Принц — остался.

 Глава 4. Вот мы и встретились

Я узнал эту царственную осанку, гордый поворот головы…

Его могучий конь выставил правую переднюю ногу и, согнув шею, почесался ухом о колено. Потом потянулся к траве, но всадник одернул его поводьями:

— Нельзя, Паладин!

Я вдруг понял, что обознался. Это был не Принц, и лошадь была совсем другая — не белая, а серая в яблоках. Всадник смотрел на меня пристально, не улыбаясь. В его голосе и взгляде было какое-то потустороннее спокойствие. Длинные светлые волосы золотились в лучах зари, а бледное лицо с тонкими чертами казалось как будто прозрачным.

Тут мне всё стало ясно.

«Это Ангел! — понял я. — Он пришел за мной, потому что я умер!»

«Значит, я уже в раю?» — подумал я следом.

Трава вокруг меня сверкала, долина тонула в розовом тумане, а над головой, вместо неба, нежно сияла легкая жемчужная дымка. Вдалеке золотыми каплями горели купола. Конечно, это рай!..

Я осторожно поднялся на ноги, чувствуя себя непривычно маленьким рядом с Ангелом и его здоровенным конем.

— Тебе нравится Паладин? — спросил Ангел, похлопывая коня по шее.

Я робко кивнул.

— Хочешь прокатиться?

Тут, к моему изумлению, серый конь подогнул задние ноги и уселся по-собачьи. Ангел ждал, обняв его за шею, и я понял, что не в праве отказываться. Дрожа от волнения, я подошел к коню и, взявшись за высокую луку седла, перекинул ногу через серебристый лошадиный круп. Конь поднялся и я, вскрикнув от неожиданности, повалился прямо на Ангела и обхватил его обеими руками.

Обхват получился неожиданно широкий.

«Разве ангелы бывают толстыми?» — удивился я.

Но в следующий момент я догадался, в чем дело:

«Да у него же там, под одеждой, крылья! Он обернул их вокруг себя, чтобы не мешали ездить верхом!..»

Ангел тронул коня, и он начал спускаться в долину. Я покачивался на крупе, обнимая Ангела, благо, он не возражал. Прохладный ветер властно умывал мое лицо, и розовые клочья тумана таяли над росистой тропинкой. Я смотрел по сторонам, и с каждым мгновением становился всё счастливее. А я еще боялся умереть! Какой же я был дурак!..

Потом я представил себе, какой переполох поднимется, когда люди, оставшиеся на земле, найдут мое мертвое тело. Как ужаснутся родители, увидев мой труп, обезображенный укусами и ожогами. Как мои родственники, громко зарыдав, станут упрекать друг друга в несправедливости и жестокости. Они-то решили, что я обычный, а ко мне, вон, ангелов присылают!..

Я гордо выпрямился и даже слегка разжал руки. Ангел спросил:

— Ты больше не боишься? Хочешь, поедем быстрее?

Я кивнул. В следующую секунду я уже горько в этом раскаивался.

Ангел подобрал поводья и свистнул. Конь вздрогнул, затанцевал на месте и внезапно диким прыжком рванулся вперед. Я завопил и вцепился в Ангела мертвой хваткой.

— Эй, задушишь! — крикнул Ангел; правда, он, кажется, шутил.

Но мне было не до шуток! Чтобы не слететь с коня на полном скаку, я что есть силы прижался к Ангелу. Его широкие рукава трепетали на ветру, раздувшись, как паруса, а волосы хлестали меня по лицу. Я зажмурился, мечтая только об одном: чтобы серый конь остановился.

В конце концов это произошло, правда, не очень скоро. Я открыл глаза. Мы стояли среди светлых сосен у высокого обрыва, а далеко внизу, за высокой белой стеной, текла река. Конь фыркал, вскидывая голову, а Ангел замер в седле, неподвижный, как изваяние. За нашими спинами вставало солнце.

— Там моя родина, — неожиданно сказал Ангел, глядя в туманную даль.

— Э… мы туда поедем? — спросил я, с тревогой косясь на обрыв.

Ангельское лицо поникло, и я испугался, что сморозил какую-нибудь глупость. А ну как он рассердится — что тогда?..

Но Ангел не рассердился. Он лишь вздохнул и промолвил:

— Ты устал. Пора возвращаться.

Он повернул коня, и мы шагом поехали вниз по сосновому склону, вышли в поле, свернули в лес. Тропинка становилась все шире и ровнее. Вскоре я понял, что мы едем не по лесу, а по парку. Но вокруг по-прежнему не было ни души. Прозрачную утреннюю тишину нарушал только щебет птиц…

— ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЕМ!

Я дернулся. Справа от нас затрещали кусты и на дорожку вышел… давешний страшный доктор в галифе и тельняшке! Интересно, откуда он тут взялся, в раю? Неужели, тоже помер?..

Теперь на докторе была еще и куртка. В руках, вместо ремня — пустая корзина. Вслед за ним из кустов выбралась большая лохматая собака и, увидав Ангела, радостно завиляла хвостом. Хозяин же, поглядев на него, сердито нахмурился:

— Опять коня мучил! Все тебе неймется, горячий ты парень! Небось, прямо с автобуса на конюшню отправился?

— Доброе утро, — подумав немного, ответил Ангел.

Неожиданно страшный доктор радостно расхохотался.

— Тормозок наш дорогой! — воскликнул он.

Он схватил Ангела за одежду и, стащив с коня, принялся душить в объятиях, приговаривая:

— Вернулся, чудь белоглазая! Сволочь белобрысая!

Я, уцепившись за опустевшее седло, худо-бедно удержался верхом. Страшный доктор взял коня под уздцы и куда-то повел. Ангел шел рядом с доктором, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу. Теперь я смог рассмотреть его получше.

Ангел был одет в какой-то длиннополый балахон, вроде халата, украшенный вышивкой, с широкими рукавами и длинный — до земли. Никаких крыльев под ним не угадывалось. Все-таки, Ангел и впрямь был просто-напросто толстый, и поэтому не мог носить нормальную одежду. И вообще, скорее всего, это был никакой не Ангел, да и я, кажется, не в раю…

— Значит, это и есть тот самый Илья Арсеньев, который решил, что сможет от нас сбежать? — спрашивал, тем временем, страшный доктор, кивая в мою сторону.

Его друг кивнул.

— Отважный малый! — сказал доктор. — Только глупый. Или слепой. Он что, не видел, какие у нас стены?

Толстый пожал плечами.

— По его милости все врачи с рассвета по лесу шастают, — усмехнулся доктор. — Делают вид, будто ищут сбежавшего пациента. А чего его искать? Проголодается — сам прибежит, как миленький. Сколько уж раз так было! Но раз главврач приказала — нужно выполнять. Вот народ и гуляет. Грибы собрали подчистую. Нам с Вафлей почти ничего не досталось…

Собака, услыхав свое имя, заскулила от избытка чувств.

Аллея свернула к длинному одноэтажному строению с маленькими окошками и большими дверями. У стены лежала куча опилок, а рядом в загоне гуляли две лошади. Доктор подвел серого коня к дверям, без всякого предупреждения сдернул меня с его спины и аккуратно поставил на ноги.

— Приехали, — сказал он.

— До вечера, — широко улыбнулся он, хлопая своего толстого приятеля по плечу, — заходи, отпразднуем твое возвращение!.. Пойдем, Пашка! — сказал он коню и увел серого на конюшню.

Собака Вафля, поскуливая, заметалась между конюшней и толстым, но в конце концов убежала за за хозяином.

Толстяк повернулся ко мне и неторопливо промолвил:

— Будем знакомы, меня зовут Каарел Томмсааре.

Я чуть не сел на кучу опилок. Надо же было так опозориться! Принять обыкновенного врача за Ангела! Теперь я прекрасно видел, что в облике доктора нет ничего таинственного. Глаза — просто холодные стекляшки, волосы — белёсые, как солома у конюшни. Лицо — надменная прибалтийская физиономия, бледная до зелени. Краше в гроб кладут, как говорится. А туда же: рвётся меня лечить!..

Скривившись от разочарования, я процедил:

— Очень приятно.

Доктор повернулся и заколыхался в сторону аллеи; я поплелся следом.

— Зови меня Каарел, — по-прежнему не спеша продолжал доктор, — тебе я это разрешаю. Ведь ты приехал насовсем…

Я громко усмехнулся. Я, в общем-то, совершенно не собирался с ним разговаривать, но просто обязан был кое-что прояснить.

— Позвольте вам напомнить, дорогой Каарел, — проговорил я с изысканной издевкой, — что я сюда не приезжал. Меня привезли насильно. А вы уломали профессоршу оставить меня здесь. Я не стану спрашивать вас, зачем вы это сделали. Признаться честно, мне на это абсолютно наплевать. Но смею заметить, что я вас об этом не просил, и потому…

Доктор, надо сказать, проявлял удивительную выдержку. Как я ни изощрялся в издевательствах, он продолжал невозмутимо топать вперед, лишь изредка поглядывая на меня одним глазом.

Постепенно мое ораторское вдохновение начало угасать. Я еще некоторое время пыжился, а потом позорно умолк на полуслове… И вдруг меня осенило: ведь господин Томмсааре — врач! Он считает меня больным, а на больных не принято обижаться!..

— Мы пришли! — объявил доктор.

Мы очутились перед аккуратным забором, за которым виднелся большой деревянный дом, утонувший в яблонях. На доме висела табличка: «Корпус 7». Неожиданно кусты у калитки зашевелились, и я услышал, как кто-то быстро прошмыгнул к дому.

— Атас! Эстонец идет! — донёсся до меня чей-то сдавленный крик.

Доктор покачал головой.

— Я же говорил им, что я не эстонец, — промолвил он, отворяя калитку. — Я сэту!

В доме было тихо. Дверь была слегка приоткрыта. Доктор остановился в трех шагах от крыльца и взял прислоненную к стволу яблони длинную палку. Ею он осторожно толкнул дверь…

На порог со страшным грохотом полетело мусорное ведро. Кто-то торжествующе завопил, но в следующий миг вопль перешел в стон разочарования. Доктор взял меня за руку и, старательно перешагивая через яичную скорлупу, поднялся на крыльцо.

— Вот мы и дома, — сказал он.

 Глава 5. На новом месте

— Приснись, жених, невесте! Что, так вот они со вчерашнего вечера и лежат?

— Так и лежат, Дядя Фил…

В дверях нашей палаты стояли двое: доктор Томмсааре, которого старшие пациенты называли Эстонцем, и страшный доктор в тельняшке, которого Эстонец называл Дядей Филом.

Вчера, после того, как доктор Томмсааре привёл меня в свой корпус и показал мне мою койку в девятиместной палате, четверо санитарок из больницы привели к нам ещё восьмерых новеньких. Среди них, к моему великому негодованию, оказался патлатый Поэт, а остальные семеро были, без сомнения, наиболее неприятные типы из всех виденных мною в больничном саду.

Вскоре после их прибытия Эстонец пригласил нас на кухню и усадил за длинный деревянный стол. Потом явились пациенты из старшей палаты и уселись рядом с доктором. Еду на завтрак подали просто отвратительную, да к тому же лицезрение старших пациентов здорово испортило мне аппетит. Вели они себя ужасно, — смеялись, шутили, подкалывая друг дружку — впрочем, как и положено обычным.

Новенькие — напротив, сидели с постными рожами, притворяясь, что не видят никого и ничего вокруг себя. Просто умереть со смеху. Настоящие психи с манией величия. Строят из себя оскорблённых гениев. Неужели непонятно, что в этом дурдоме один-единственный настоящий гений и вообще нормальный человек — я?!

Похоже, новенькие об этом догадывались. Во всяком случая, я заметил, что они во всём подражают мне. Если к ним обращался доктор или кто-нибудь из старших, они точно так же как я молчали в ответ. За обедом они, скорчив недовольную мину, точно так же отодвинули от себя тарелки с супом, и так далее.

К вечеру у меня от всего этого чуть не началась истерика, но я сдержался. Однако заметил, что у остальных новеньких глаза тоже на мокром месте. Приятно, конечно, быть примером для подражания, но всему же есть предел! Я решил, что с меня хватит. Когда настало время ложиться спать, я решил, что больше не встану с кровати — назло всем этим дуракам и толстому Эстонцу.

Но в результате, нынче утром все новенькие, вместо того, чтобы пойти на завтрак, остались в постели! Врачи, как ни странно, ничуть не обеспокоились.

— Ну, каково загораете, орлы? — весело гаркнул Дядя Фил.

Неожиданно мой сосед слева подал голос.

— Я жду, когда меня начнут лечить! — не глядя на врачей, с убийственной насмешкой проговорил он.

Это был тот самый патлатый Поэт. Я чуть не фыркнул. Подумаешь, оратор! Если бы я не дал себе слово больше никогда в жизни не разговаривать с врачами, я бы сказал им то же самое!..

— Лечить? — обрадовался страшный Дядя Фил. — Это сколько угодно!.. Сейчас всех вылечу!

И он бодро щелкнул пряжкой ремня. Я не выдержал и зажмурился, натянув на голову одеяло. Если бы я мог унизиться до разговоров с придурками, я бы высказал Поэту всё, что я о нём думаю!..

— Доктор Кузнецов, это не ваши пациенты, — с прохладцей в голосе заметил господин Томмсааре.

— Хотел поделиться опытом, — разочарованно вздохнул доктор Кузнецов. — Зря ты отказываешься. Отличный метод.

— У меня свои методы, — равнодушно промолвил Эстонец.

— Знаем мы их! — фыркнул Дядя Фил.

Эстонец помолчал немного.

— Вы подрываете мой авторитет в глазах пациентов, — сообщил он, наконец. — Давайте выйдем.

Дверь палаты захлопнулась. Я сбросил с головы одеяло и напряг свой абсолютный слух. К счастью, Дядя Фил говорил довольно громко.

— Они не встали на завтрак, и ты не завтракал тоже, — сердился он. — Если они пропустят обед, ты опять не станешь есть… А к ужину кто-нибудь из старших подложит тебе на стул ежа, ты его накажешь…

Эстонец что-то сказал. Дядя Фил взорвался окончательно.

— Да не ежа! — взревел он. — Ты накажешь хулигана, оставишь его без ужина, а значит, и сам без него останешься! Ты же у нас принципиальный!

Эстонец снова что-то сказал.

— Самое большее через неделю ты протянешь ноги! Вот и весь твой метод! — горячился доктор Кузнецов. — У тебя девять новеньких! А что, если они договорятся между собой и станут голодать по очереди?!

Я горько усмехнулся. Нет, я не стану разговаривать со всеми этими идиотами, даже если это единственный способ разделаться с толстым доктором…

Спустя некоторое время в палату заглянул дежурный из старших.

— Эй, салаги, вы обедать будете? — нагло спросил невежа.

— Значит, не будете, — не услыхав в ответ ни слова, решил он.

Через полчаса по корпусу поплыли вкусные запахи. Я уткнулся носом в подушку…

— Что, так они с утра и лежат? — сочувственно произнес приятный женский голос.

Прошло еще несколько часов. Я только что встретил презрительным молчанием приглашение на полдник и теперь потихоньку жевал одеяло. Поэт накрыл голову подушкой и сотрясался от беззвучных рыданий. Эстонец окинул палату изучающим взглядом и сказал:

— Нет, с утра они лежали гораздо спокойнее…

Стоявшая рядом с Эстонцем элегантная пожилая дама в длинном тёмном платье слегка вздохнула:

— Бедные дети!.. Каарел, хотите, я вам помогу? Уверяю вас, ласковые слова быстро поднимут этих больных с постели…

— Вряд ли, Анна Стефановна, — сказал Эстонец. — Ведь это мальчики…

— Вы хотите сказать, что мой метод годится только для девочек? — спросила дама.

— Нет. Я хочу есть, — ответил Эстонец.

— Именно об этом я и желала поговорить, — призналась дама, — давайте выйдем на минутку…

К счастью, дверь она прикрыла неплотно.

— Карел, вы уверены, что это так необходимо — страдать вместе с теми, кто сам себя наказал? — взволнованно проговорила гостья.

— Конечно, — убеждённо ответил Эстонец. — Это необходимо!

— Интересно было бы узнать, что натолкнуло вас на эту идею, — продолжала допрос Анна Стефановна.

Со стороны Эстонца последовало долгое обескураженное молчание.

— Священное Писание, — растерянно произнёс он наконец. — Отец Михаил сказал: надо поступать как Христос… Он как раз и страдал с теми, кто сам себя наказал… Разве отец Михаил был неправ?

Теперь замолчала гостья.

— Все ясно, — вздохнула она пару минут спустя.

Дверь скрипнула: Анна Стефановна снова заглянула в палату.

— И где тут ваш знаменитый Илья Арсеньев? — неожиданно спросила она; что ж, надо признать, она довольно приятная и неглупая женщина…

Я случайно встретился глазами с Эстонцем и поспешно уставился в потолок.

— Ну, и чего в нем особенного? — немного полюбовавшись мною, поинтересовалась Анна Стефановна.

Ведьма старая!..

— Это моя врачебная тайна, — промолвил господин Томмсааре.

За окном потихоньку вечерело. Сад наполнили золотые сентябрьские сумерки. Палата новеньких утонула во мраке отчаяния.

Поэт, завернувшись в одеяло, хныкал во весь голос. В углу кто-то жалобно стонал. Я, вцепившись зубами в подушку, дрожал от страха. Мне не давал покоя ужасный вопрос: а сколько времени человек может прожить без еды? Эстонцу что — он вон какой жирный! А я?! А вдруг я уже умираю? Вот прямо сейчас возьму и помру!..

— Эй, салаги! — в палату в очередной раз влетел развеселый дежурный.

При его появлении по комнате пронесся голодный вой.

— Ну, как насчет ужина? — спросил дежурный. — Картошечка, ммм, объеденье! С котлетками, а? Что, не проголодались? Ну, как хотите…

Вой сделался громче. Но тут из коридора послышался голос Эстонца:

— Дежурный, прекратите издеваться над больными. Накрывайте на всех.

Вой утих. Мои соседи высунули носы из-под одеял. Они не поверили своему счастью.

«Он думает, что купил меня! — думал я, лихорадочно натягивая штаны. — Как бы не так! Он надеется, что я буду благодарен ему за его милости! Дудки!»

Растолкав столпившихся у двери палаты больных, я ринулся на кухню.

Стол был уже накрыт.

— Извини, но здесь сидят старшие, — обратился ко мне второй дежурный, когда я набросился на приглянувшуюся мне порцию.

Я, конечно, не стал объяснять ему, что я свободный человек и вовсе не собираюсь подчиняться здешним дурацким порядкам.

— Эй ты! А ну, отвали! Это мое место!

Подбежавший ко мне долговязый парень… ВЫДЕРНУЛ ИЗ-ПОД МЕНЯ СТУЛ!!!

Грохнувшись на пол, я не почувствовал боли. Сгорая от неописуемого унижения, я тотчас вскочил на ноги. Старшие — все, кроме второго дежурного — заливались счастливым смехом. В глазах новеньких читалось молчаливое одобрение. Я озирался, как затравленный зверь…

В кухню вошел Эстонец.

— Скамейкин уронил новенького! — хрюкая от удовольствия, сообщил доктору первый дежурный.

— Скамейкин, без ужина! — бросил виновному доктор. — Илья, ты не ушибся? — спросил он, садясь за стол и отодвигая свою тарелку в сторону.

Я угрюмо поднял стул, сел и на всякий случай запихал в рот побольше картошки. Я с трудом сдерживался, чтобы не высказать Эстонцу всего, что накипело на сердце за долгий день.

Тарелки быстро пустели. Порции доктора и Скамейкина старшие поделили между собой. Эстонец, подперев голову рукой, рассеянно поигрывал вилкой… И вдруг, быстро обернувшись, схватил за штаны второго дежурного, который на цыпочках крался позади его стула, прижимая к животу маленькую кастрюльку.

— Ужин, — задумчиво произнес Эстонец, отобрав у вора добычу и сняв с кастрюльки крышку. — Кому?

Под его взглядом тихоня-дежурный побледнел, покраснел, но потом взял себя в руки и смело посмотрел на доктора.

— Скамейкину, — признался мальчик.

Старшие зажмурились.

— Это твоя порция? — продолжал допрос беспощадный Эстонец. — И ты готов остаться голодным из-за негодяя Скамейкина? А ну, пойдем со мною!..