Розовый слон

сборник рассказов

Дедушка

Он был старым. Странно было смотреть, как утром, покряхтывая, покашливая, он вставал с постели и шаркающей походкой брел на кухню. Странно, потому, что, казалось, совсем недавно, он был главнокомандующим в квартире, строил и равнял всех, держал дом своей сильной жилистой рукой. Сейчас от командного пункта осталась зона наблюдения за происходящим. Дед превратился в наблюдателя. Причем стороннего наблюдателя. Он молчал, пожевывая губами, как корова, пережевывал жвачку впечатлений, откладывая их в неведомые хранилища. Дед наблюдал за близкими людьми, равнодушно и тихо. Он знал, что близкие сидят на чемоданах, отсчитывают часы и минуты до переезда. Нет. Никаких чемоданов в доме не паковалось. Все вещи были на месте, аккуратно разложены по полкам небольшой трехкомнатной квартиры. Но мысль об отъезде витала в воздухе, жила рядом с ними, заставляя многозначительно замолкать при появлении деда в момент каких то шумных обсуждений и споров. Семья собиралась в Австралию. Документы были собраны и даже тест на здоровье все прошли. Лишь невестке Сонечке надо было похудеть немножко. Все было хорошо. Но дед. Он не проходил ни по каким статьям. Сдать в дом престарелых его не могли. Ни у кого и мысли такой не возникало. Хотя мысли возникали у всех, но озвучивать эту мысль никто не пытался. Стыдно. И оставить одного было невозможно. После завтрака он медленно вставал, одевался в зависимости от времени года в свою старую, добротную одежду и шел на улицу. Рядом с домом была трамвайная остановка. Под крытым козырьком стояла лавочка, излюбленное его место. Дед усаживался на лавку, опирался на трость, и задумчиво созерцал происходящее. Как в кино, перед ним двигались кадры современного города: люди, лица, события. Ему не нужен был телевизор. Он находил никому ни понятное удовольствие в этом бесконечном наблюдении. К обеду кто-нибудь из домашних шел за дедом. Он вставал со своей лавочки и семенил домой, обедал, ложился отдохнуть, а к вечеру возвращался на свой наблюдательный пункт. И так изо дня в день. Зимой, когда было очень холодно и ветрено, дед сидел у окна и через стекло смотрел на улицу. Зрелище было куда менее интересное, и он откровенно скучал, мучился и ждал теплых дней, как ребенок. Ну а весной, торжественно открывал сезон.

Однажды он вышел из дома и как всегда направился к остановке. У проезжей части стояла собака, маленькая черная дворняжка с лихо закрученным хвостиком. Как и все дворняжки, она была мудрой и четко усвоила правила уличного движения — переходить дорогу только с человеком, а желательно, с толпой людей. Она долго стояла в ожидании, переминаясь с лапки на лапку, но час пик прошел, и желающих перейти не было. Она, было, рискнула побежать в одиночку, но свист тормозов, и она рванулась назад, прямо под ноги нашему деду.

— Что, горемыка, не пропускают? Они сейчас такие, мчатся, как сумасшедшие, никакие законы им не писаны. На переход не обращают внимания. А тебе на ту сторону надо?

Собака благодарно вильнула хвостиком, заглянула в глаза.

— Ну, пойдем, переведу.

Пара медленно перешла улицу, собака деловито потрусила по делам, а дед волею судьбы передислоцировался на новый пункт наблюдения. Напротив предыдущего. Стало интереснее. Он видел свой дом, соседей, которые растворялись в транспорте, спеша по делам. Он видел свое окно, завешенное светлым тюлем с цветком алоэ на подоконнике, которое высадила жена.. Ушла и оставила его совсем одного. Дети? Дети не в счет. Нет! Дети хорошие. Но они спешат по жизни, бегут за чем-то, не останавливаются. А уж подумать, понаблюдать, решить спокойно, без суеты и спешки? Нет. И внуки — такие же: на ушах заглушки музыкальные, на глазах — очки. Не поймешь, что они видят, что они слышат? Друг друга слушать и то разучились. Кричат, доказывают, а о чем спорят, и сами толком не знают. Дед для них совсем не авторитет. Пробовал как-то сказать, что не так все у них, и слушать не стали. Держат в доме, как мебель, как вещь. Он и разговаривать постепенно перестал с ними. Что толку? Разве плеер их или Интернет перекричишь? А с телевизором сражаться и вовсе не по силам. Так вот и сидит, смотрит, как народ живет. А народ не живет, народ бежит или едет. Во всяком случае, ему так кажется. Здесь, на остановке, перед ним проходит вся кинолента реальности. Вот женщина с пакетом, в глазах — проблемы, которые она решает, а решить бедняжка не может. Или вот мужчина. Выпил крепко вчера, сегодня плохо бедолаге, а на работу, хочешь, не хочешь, а надо. А вот парень с девчонкой, расстаться никак не могут. Уж так он ее целует. Прижался прямо на остановке. Живот у нее голый, в пупке — железяки. Зачем? Может она его на цепь сажает, что бы ни убежал? Как собаку к будке. На день с цепи отпускает, а вечером, давай родимый, домой. Интересно, долго она его на цепи то удержит. Да и недолго, наверное, на цепи никто никогда никого не удержал. Вот внучка жила с парнем, не расписанные. Гражданский брак по-ихнему. Почему гражданский? Потому что граждане? Так мы с Петровной тоже были гражданами, однако расписались, честь по чести, и прожили сорок годков. Всяко было: и ссорились, и мирились, а бросать Петровну и мысли не возникало, хоть она женщина была с порохом наготове. А внучкин гражданский муж, гражданин этот, пожил с ней два года, а потом, видишь ли, не подошли друг другу. Да они и не пытались подходить. У него в ушах плеер, у нее в ушах плеер, целыми днями по городу врозь, вечеров сбегутся в кучу, поедят молча у телевизора, он к компьютеру, она к телефону, а потом спать. На два года их и хватило. Детей так и не родили. Не успели за два года. Все в делах, горемыки. А теперь еще этот отъезд. Они думают, что дед не слышит ничего, не видит. А он давно в курсе всех их дел. А что делать?

Когда он не пришел к обеду, занавески на окнах всполошились. У цветочного горшка появлялось то одно, то другое, то третье растерянное лицо.

— Ну-ну, поволнуйтесь, граждане. Вы ведь этого хотите. Что же всполошились?

Граждане высыпали к остановке. Не все сразу, по очереди. Сначала сын, потом невестка, потом внучка.

— Простите, а вы дедушку не видали? Он на скамеечке этой сидит обычно?

Нет, никто не видал. Дед нахохлился. Втянул голову в плечи, как худой воробей, выпавший из гнезда. Стало зябко. Вспомнилось, как в детстве, когда мать наказала его за что-то, сбежал из дому, спрятался за сараюшку и долго слышал взволнованный голос, звавший его домой. Было радостно, оттого, что его простили, и горько за то, что обидели наказанием, несправедливым, как тогда казалось. Вот и сейчас, как тот мальчонка, сидел на остановке, притаившись. Его спас подъехавший троллейбус. Воровато озираясь, вошел, сел на свободное сиденье и поехал. Куда? Зачем? Мысль появилась неожиданно. Поеду в Грушовку, дом престарелых за городом. На разведку.

Грушовка была в семи километрах от города. Притча во языцех для всех стариков. Грушовки боялись. Никто туда не хотел. И все-таки, это был вариант для деда. На Грушовку бегали маршрутки. Денег у него не было, но в маршрутке должно было быть льготное место. Повезет — уеду. Так он загадал. Микроавтобус подкатил к остановке, обдав водой из лужи. Вот балбесы — привычно подумалось, но тут же отогнал эту мысль. Рядом с шофером были пустые два сиденья. Обычно туда запрыгивают самые шустрые пассажиры, но сегодня желающих не было. В салон зашли две женщины дачницы, да девчушка лет тринадцати с котом в корзинке.

— Сынок! Возьмешь на льготное?

Сынок — мужчина лет сорока, с недовольным лицом, потянулся и открыл дверь:

— Много вас, льготников!

— Где много, покажи?

— Да везде много! Одни льготники. Забодали своими льготами. А нам что же, развозить вас, господ, а самим лапу сосать?

— Да ты потерпи, сынок, и страна пусть потерпит, окочуримся мы скоро, все вам полегче будет!

— Вы окочуритесь, новые льготники подрастут.

— А сам то льготником не будешь?

— Буду, наверное, только льготы тогда обязательно отменят. Мне всегда везет. Очередь занимаю, значить товар перед моим носом закончится.

— А ты, добрее, сынок, добрее к людям, вот и не закончится. Все воздастся тебе.

— Умный ты, дед, как я посмотрю, садись рядом, довезу с ветерком.

Дед вскарабкался на высокую подножку, сел рядом с водителем. У лица покачивалась маленькая обезьянка, подмигивая левым глазом. На панели — иконка Николая Чудотворца, покровителя всех путешествующих.

— Небось, в Грушовку сдаваться, иль проведать кого?

— Я на разведку, сынок. Видно придется там доживать свой век.

— Вот ты о доброте. И что ты своей добротой? В Грушовку?

— Не в доброте дело. Мои, наверное, и слышать об этом не хотят. Я сам так решил.

— Просто так никто бы не решил. Значит, обуза.

— Обуза. Согласен. А кто в старости не обуза?

— Глупости, дед. Нет будущего у государства, для которого старики — обуза. На востоке старик — самый почитаемый гражданин. Его уважают и прислушиваются.

— Вот ты так красиво говоришь, а сам везти меня забесплатно не хотел.

— Знаешь, сколько вожу туда? У меня жена в Грушовке медсестрой в этом, как его, геронтологическом центре работает. Наслышан от нее всякого. Туда же стариков, как детей подбрасывают.

— Как это?

— А так. Месяц назад бабушку привезли на машине, старенькую совсем, посадили на скамеечку, а сами поминай, как звали. А бабулечка сидит час, сидит второй, как подкидыш у дома малютки. Только тот орет, а эта плачет беззвучно. У того и имени то нет, чистый лист, а у этой вся жизнь за плечами, а кроме памяти — ничего. Когда стало смеркаться, вышли к ней, мол, ты что, бабуля, тут делаешь?

А она взмолилась:

— Деточки, заберите, нет моей мочи сидеть на этой скамейке больше.

— А зовут то тебя как?

— Вот документ. — достала платочек с документом трясущимися руками.

Шофер возмущенно цыкнул слюной в открытое окно:

— Собственные детишки ее скинули государству, как ненужную вещь. Старики — сироты при живых детях, дети — сироты при живых родителях. Что делается? Так что, ты, дед, крепись, не везут тебя дети в Грушовку, и не рыпайся. Живи тихонько.

— Да как же жить спокойно?! — дед взволнованно взмахнул рукой. Все чувства, так старательно спрятанные за невозмутимостью, выплеснулись наружу. — Они уезжать собрались, а я им мешаю. Из-за меня сидят, ждут. А чего ждут? Смерти моей. Так я уж лучше сам как-нибудь.

— А куда едут то?

— В Австралию!

— Эка, ближний свет! Что им дома не живется?

— Да там родственники, нашлись по жениной линии. Одиноко им, видите ли, хотят родню собрать в кучу. Вот наши и зашебуршились.

— Ну, так и ты с ними давай, дед! На старости лет на мир посмотришь.

— Кому я нужен там, в той Австралии? Тесты на здоровье проходят. Разве ж я пройду? Вон, Соньку худеть заставили, иначе, не пустят.

— Чудеса в королевстве датском. — Шофер крепкой ладонью пригладил непокорные волосы на лбу. Руки крепко сжали баранку, так, что костяшки пальцев побелели. — А ты знаешь, дед, когда больше всего едут в Грушовку дети?

— Когда?

— Когда у их стариков пенсия, жалкие двадцать пять процентов, которые им государство оставляет. Так вот, едут навестить, просыпаются у них родственные чувства.

В кабине повисла тишина, тяжелая, гнетущая. Вертелась обезьянка, ничего не подозревавшая о нравах, царящих в стае ее потомков. Грустно наблюдал за всем Николай Чудотворец, по-прежнему любя и надеясь. А за окном микроавтобуса побежали коттеджи — новостройки.

— Вот и Грушовка. Ну, давай, дед, удачи. Если что, назад, как льготника довезу. Не боись!

— Спасибо, сынок, — дед засуетился, неуклюже спрыгнул с высокой подножки и задал неожиданный вопрос, без которого не мог уйти:

— А у тебя, сынок, родители живы?

— А как же. В деревне. Слава Богу, справляются пока. Ну, помогаю, конечно, огород, сено. Они еще корову у меня держат. Я в этом году взмолился. Ну, что, молока литр себе не купите? Много ли вам надо на старости? Тяжело с ней управляться! А мать мне в ответ:

— Сынок, не мы ее держим, а она нас держит на этом свете. Есть за кем ухаживать, кого обхаживать, значит, ты нужен. Вот она, крестьянская философия, немудреная, но самая правильная. Жили бы по этим законам, и не было бы у нас сирот, ни старых, ни малых. А то мудрят все чего-то, мудрят…

— Ну, спасибо, сынок, на добром слове. Бывай.

— Давай, отец, пока…

Маршрутка сделала круг и остановилась в ожидании пассажиров, а старик медленно побрел по тропинке к огромному девятиэтажному зданию геронтологического центра — последнего оплота горькой старости.

Старик был похож на большую птицу, которая вдруг разучилась летать, то ли от болезней, то ли от старости, и стала ковылять на земле. Ветер развевал ее седые перья, ноги, почти не сгибаясь в коленях, измеряли метр за метром оставшуюся в этой жизни дорогу. А дорога уводила от родного гнезда.

Крестик

Марина работала фармацевтом. Целый день она сидела в маленьком киоске, похожем на собачью будку, и лечила людей: от насморка, от поноса, гриппа массы других недугов. Люди к врачам ходить не любили. Все были грамотными и хорошо знали, что нужно принять, что бы быть здоровым. Марине нравилось. Она всю жизнь мечтала быть доктором, а в детстве рисовала себе картинку, Идет по коридору больницы в белом халате, а на шее у нее висит трубочка, которой людей можно слушать. Но так случилось, в мединститут она не прошла по конкурсу, пришлось идти в медучилище. Мама посоветовала фармацевтическое отделение. Мама работала продавцом, и две профессии соединились. Марина стала фармацевтом. Нельзя сказать, что ей не нравилось. Мечтала о больных — получила. Возьмите, Марина, лечите! Летом работы было поменьше, все на дачах и в отпусках. Летние болезни — диареи, солнечные удары и беременности. Они лечились одним махом. Все, кроме беременностей. Испуганные девушки робко приходили в киоск, обмирая и бледнея, просили тест. Суетливо прятали в карман и убегали в надежде: Может, обойдется? Бабушки всегда покупали дешевые сердечные — валидол, валокордин, нитроглицерин. Мужчины с легко определяемым Мариной диагнозом — спиртовую настойку боярышника, ну а молодые, известно, что.

Правда, последнее время пошли шприцы и димедрол. Такого раньше, еще пять лет назад, не было. Марина с ужасом отпускала свой жуткий товар и видела, что происходит с его покупателями. Года три назад, по осени пришла девушка, красивая, как кукла Барби. Ухоженная, в дорогом плаще. Спрашивать шприцы стеснялась. А уж с димедролом-то вместе! Сначала плела что то про бабушку, которая болеет. А уже через год спокойно подавала деньги и произносила с таким видом, будто берет хлеб или молоко. Глянец и ухоженность с нее сползли, как краска с линялой вещи. Плащ был мятым, внизу не хватало пуговицы, а уверенности прибавилось. Шприцы, димедрол, димедрол, шприцы. Причем нужно их было больше. Намного. Если раньше она подавала крупные купюры и спокойно ждала сдачу, то со временем купюры мельчали, а через два года она ссыпала на прилавок мелочь вместе с измятыми в кармане поношенного плаща десятками. А однажды девушка предложила Марине цепочку. Золотую. Хотела вместе с крестиком, но в последний момент что-то дрогнуло у нее в глазах, страх взметнулся на секунду. Дрожащими пальцами сняла крестик. Марина собралась, как пружина и строго произнесла:

— Девушка, я не возьму это… Вам надо лечиться, девушка. Что вы с собой делаете?

Лицо покупательницы на секунду стало жалким и беспомощным. По щекам побежали слезы:

— Возьмите, у меня бабушка умирает. Ей без лекарств не прожить. Ну, возьмите. Я ведь все равно выйду сейчас на рынок и продам. Не вам, так кому-нибудь другому. Так уж лучше вам.

— Девушка, вам надо лечиться.

— Что вы все ко мне лезете! Что вы все знаете! Что вы все умные такие! — выскочила из киоска, хлопнув дверью так, что на стеклянных полках зазвенели пузырьки. Марине стало не по себе. Нервно смахнула несуществующую пыль со стекла прилавка. Что-то упало, зазвенело, ударившись о пол. Наклонилась. Коробки, коробки. Крестик. Маленький, золотой крестик. Схватила его дрожащими пальцами, выскочила из киоска в одном халатике и в шлепанцах.

— Девушка! Подождите, вы забыли!

Испуганная фигурка метнулась между палаток вглубь рынка. Марина остановилась. Искать ее в шлепанцах по снегу глупо. Вернулась в киоск, переобулась, накинула пуховик, закрыла киоск, повесив табличку «Технический перерыв». Рынок был полон. Хозяйки вышли за продуктами. У многих палаток выстроились очереди. Где ее найдешь? И все-таки искала. Крестик лежал в руке, жег ладонь. Она знала, чужой крестик носить нельзя. Хозяйку крестика увидела издалека. Та стояла у палатки с фруктами и что-то шептала смуглому продавцу. Он полез жирными, как сардельки, пальцами в карман, достал толстую пачку денег. Другой рукой, как весами взвесил цепочку, прищурился, оценивая, и отмусолил несколько бумажек. Девушка, ожидая большего, попробовала, было спорить, но он демонстративно сделал движение рукой с деньгами в сторону кармана. Девушка испуганно схватила его за руку и покорно взяла деньги. Продавец еще раз взвесил цепочку на руке и положил ее во внутренний карман куртки, а девушка почти бегом понеслась мимо палаток к выходу с рынка.

— Эй! Подождите! Остановитесь! — Марина бросилась следом.

Та испуганно втянула голову в плечи и прибавила ходу. Марина наткнулась на какую-то коробку, не замечая возмущенных криков торговцев, больно ударилась коленкой. Но боль только подстегнула ее.

— Девушка, постойте, вы забыли! — догнала, схватила за рукав. — Вы забыли!

— Что тебе надо? Что ты ко мне привязалась? — в глазах ненависть, ужас, боль.

— Вы забыли. — Марина разжала ладонь и протянула ей крестик. — Возьмите, ваш.

Та, будто припоминая что-то важное, замерла. Брови страдальчески взметнулись, глаза, еще секунду назад острые, как лезвия ножа, прояснились. Марина взяла ее вялую безжизненную руку и положила на маленькую, почти детскую ладошку крестик. А потом тихонько, пальчик за пальчиком, сложила ее ладошку в кулачок, сверху прикрыла своей ладонью.

— Возьмите, повесьте его на шнурочек, если цепочки нет. Это не важно, цепочка, шнурочек. Главное, крестик. Ваш. Он вас спасет. Пойдемте ко мне, я вам шнурочек дам, повесим на шею. Нельзя без крестика. Без крестика никак нельзя. Марина что то говорила, говорила без остановки тараторила, и вела ее к себе за руку, как маленькую девочку. Та, как тряпичная кукла обмякла и шла за Мариной покорно и тихо. В киоске Марина сбросила пуховик и стала искать шнурок. Она точно помнила, что у нее валялся в коробке с кассовыми чеками белый, шелковый. Девушка стояла у прилавка с безучастным видом и следила за Мариниными руками.

— Дайте крестик, — продела в крошечное золотое ушко, как нитку в иголку, завязала узелок. — Давайте, надену.

Девушка развязала с худенькой шеи давно нестиранный вязаный черный шарф и протянула Марине голову. Та надела ей шнурок с крестиком. Шнурок зацепился за узел волос на затылке. Гримаса боли исказила лицо и застыла на нем, как маска. Девушка, тряхнув головой, словно вспомнив что-то страшное и навязчивое, достала из кармана мятую сотню и протянула Марине.

— Не дам! Не проси! Сходи в храм. Попроси Богородицу. Она тебе поможет. Это трудно, да! Но еще не поздно. Ты же сильная! У тебя получится! Верить надо. Господи! Что же с нами всеми будет, если такие, как ты будут медленно умирать. Тебе детей надо рожать, радоваться! Нас ведь скоро не останется. Уходи!

Девушка тихо, как тень выскользнула из киоска, а Марина упала на стеклянный прилавок и в голос зарыдала.

— Девушка! Что с тобой! Мне бы боярышника. — Какой-то мужчина бочком протискивался в киоск.

— Вон! Выйди вон, это аптека, а не спиртзавод! Видишь, технический перерыв!

Размышления о двойке

— Двойка? А что такое двойка? О! Она многолика! Она может быть карающей десницей, надоедливой мухой, вражеским лазутчиком, заползшим в дневник и отравляющим жизнь, актом возмездия, криком о помощи бесталанного педагога.

А еще двойка — воспитательный прием, оценка душевного состояния в четверг, когда Катя Петрова не глянула ни разу в его сторону, а еще — оценка личности в целом: лодырь, разгильдяй, наглец. Хорошо — не серость. Серость это тройка. Маленькая, неприметная, вездесущая, заполняющая поля журнала, заставляющая облегченно вздохнуть или брезгливо сморщиться…

***

Эта двойка — как ключ от замка, открыла дорогу всем моим несчастьям, а может счастьям — поди разберись сейчас. Я учился в голодное послевоенное время, когда кусок хлеба был лакомством номер один. Питались, чем придется. Был огород и лопата, и четыре руки, которые вскапывали, сажали, пололи. Мамины руки и мои.

Растила меня мама. И огород. До сих пор не могу равнодушно смотреть на молодые побеги морковки или свеклы. Ну, а цветы картошки не заменят никакие розы. Самые красивые. В детстве я представлял на месте каждого цветка желтую картофелину в миске, исходящую ароматным паром.

Мама отправляла меня в институт, загружая овощами. А еще в довесок прикладывалась пол-литровая бутылка душистого растительного масла с тряпочкой вместо пробки. Я был богачом. У меня была стипендия. Целое состояние по тем временам. Хватало на хлеб, молоко. Еще и маме умудрялся отвезти гостинец. Учеба была в радость. Мало, что учили, так еще и приплачивали за это. До третьего курса все шло как по маслу, тому заветному, с тряпкой вместо пробки. А на третьем пришла она, Майя Петровна. Майя! Имя было редкое. Казалось, это что-то цветущее, яблоня, наверное. Но пришла Февралина, ледяная и ветреная. Ветреная не в смысле, непостоянная. Она была очень постоянной. Предмет свой любила больше всего на свете. А скорее не любила. Оценки жалела, расставалась с ними, как последним рублем. Пятерки не получал никто. Она сама заявила, что на пятерку не знает. Нам оставалось мечтать о тройке. Она так умудрилась нас напугать, что, открывая книги, мы впадали в анабиоз и цепенели.

Я всегда выезжал за счет слуховой памяти. Сидел на первой парте, смотрел на учителя, прямо в рот ему и записывал, все что слышал, сразу в тетрадь и в мозг. На Майю Февралину смотреть не мог. Еще на первом уроке она брезгливо покосилась на мои не совсем отмытые ногти. Я накануне старый свой велосипед чинил. И все. На следующей паре я сидел на последнем ряду и ничего не понимал. Так тянулось до сессии. Пришел, вытянул билет и понял — все, пропал. Пытался, что-то говорить, конспекты у меня были, но переписанные у одногруппника Петьки. Через пень-колоду. Она окатила меня ледяным взглядом и нарисовала в зачетке двойку. Май обдал ледяным ветром. Стипендия, как белый лебедь, уплыла, помахав мне крылом на прощанье.

Маме говорить не стал. Перебьюсь как-нибудь. Конец зимы, авитаминоз, холод. А тут еще простудился, ходил ночью на станцию разгружать вагоны, промерз как суслик. Начался бронхит. Кашлял ночами так, что выворачивало наизнанку. Дело закончилось туберкулезом. Время было такое: плохо, голодно, холодно. Прооперировали меня в марте, отняли легкое. И вспоминать страшно. Но молодость есть молодость. Встал с больничной койки и в институт. Сдал сессию, спасибо ребятам, помогли, преподаватели пошли навстречу. Короче, через два года окончил институт и пошел учительствовать. И знаете, самое трудное у меня в этой работе? Не догадываетесь? Двойки ставить не могу. И не ставлю. Уж как я без них обхожусь — один Бог знает. На поднимается рука.

Мне семьдесят в этом году. Работаю до сих пор, учу. О пенсии и не думаю, хоть и одно легкое. Ну, зарядка, баня, здоровый образ жизни. Это понятно. Но, главное, наверное, то, что я для себя уяснил. Смысла в этой отметке нет никакого. Ну, если не покалечит она, как меня, то учиться тоже вряд ли заставит. Заядлый двоечник плевать на них хотел, одной больше, одной меньше, а радивого ученика ею встревожишь до сердцебиения и спазмов — вот и вся наука.

***

Историю у нас вел Федор Иванович. Умнейший человечище. Так его хочется назвать. Его уже давно нет на свете, а помню его. Воистину, учителя — не умирают. Они живут как минимум в двух поколениях. Свое и поколение учеников. Талантливый учитель может прожить и три и четыре…

Федор Иванович был очень строгим. У него была одна особенность. Он очень любил умных учеников, а ребят неспособных игнорировал. Мало того, внушал им без конца том, чтобы они звезд с неба не хватали неуклюжими своими руками, а поступали в ГПТУ. Не гнушался расшифровать эту аббревиатуру вслух:

— Господи, Помоги Тупому Устроиться!

К счастью, тройки ставил им исправно и не мучил особенно. На истории многие впадали в кому и сидели за партами, как мумии египетских фараонов. А если он вызывал к доске, шли на негнущихся ногах, покрываясь пятнами, и если и учили что-то дома, то за этот короткий путь к доске забывали все напрочь. Вот тогда сыпались двойки, смачно, как горошины из стручка. Он, казалось, получал удовольствие, рисуя их в клетках журнала…

Но все можно простить Федору Ивановичу за его любовь к истории. В то время она была раскрашена красным цветом революционных свершений, и мы гораздо лучше знали съезды КПСС, чем династию Романовых. Но слушать его было одно удовольствие. Когда опасность опроса отступала, и он начинал рассказывать новую тему, класс облегченно вздыхал и превращался в одно большое ухо. Федор Иванович любил стоять у окна. Речь его заполняла все пространство класса так плотно, что не оставляла шанса даже вздохнуть.

Так вот о двойке. Аня была в категории умниц. Историю любила, слушала Федора Ивановича с упоением. Так же отвечала. А еще однажды заставила его задуматься в поисках ответа. На обществоведении, когда учитель рассказывал о трех законах диалектики, класс, как обычно замер. Интересно было в таких общих законах находить простые закономерности из обычной жизни. Когда речь зашла о единстве и борьбе противоположностей, Федор Иванович привел, как пример, борьбу в капиталистическом обществе. Классовая борьба! О! Как нам это было знакомо! Вся история разворачивалась под знаменами классовой борьбы. И тогда Аня сама не зная , почему, спросила:

— Федор Иванович! А этот закон действует везде?

— Везде, даже на кухне. Единство и борьба противоположностей. Голод и насыщение, если хотите.

— Тогда в нашей стране, где справедливость восторжествовала, что с чем борется?

От неожиданности замер.

— Ну, и в нашей стране, конечно, есть пока проблемы. Есть противоположности, но они не столь глобальны, как на западе. Звонок спас его от дальнейших объяснений, но с тех пор на Аню он стал смотреть с особым уважением. Она это чувствовала. Всякий раз при виде Федора Ивановича сердце ее наполнялось радостью, хотелось слушать его, вникать в суть событий.

Но однажды случилось вот что. Тема была какой то неинтересной, сухой. Не выучила. То ли времени не хватило, то ли еще что-то. Надеялась отсидеться, тем более в журнале стояло несколько пятерок. Класс не подготовился, и снова посыпались двойки. Никто не знал. Федор Иванович рассердился не на шутку. Курс на ГПТУ указывался почти всем. И тут, смягчившись, решил послушать Аню. От ужаса она замерла и понесла какой то бред. Федор Иванович удивленно вскинул брови и молча нарисовал напротив ее фамилии красавицу с лебединой шеей Одиллии. Тут же продублировал в дневнике. Опрос был завершен. Он сидел за столом, мрачно уставившись в журнал, и о чем-то думал. Класс замер. Тишина разлилась и затопила помещение мутной водой страха. Причем, получившие двойки, как ни странно, были спокойны. Все, кроме Ани. Она сидела на первой парте перед учителем. Плечики ее сжались, как от удара, а из глаз закапали слезы, прямо на страницу учебника. В напряженной тишине слезы капали так громко, как метроном. А может, ей это только казалось. Было стыдно даже пошевелиться и достать из кармана черного фартука носовой платок. И тогда случилось невероятное.

— У кого есть стирашка?

К учительскому столу потянулись стирашки всех мастей.

— Спасибо! Хватит одной.

Он наклонился над журналом и стер Анину двойку. Это было запрещено по всем учительским канонам. Но он это сделал. Слезы у Ани закапали еще интенсивнее. Лучше бы Федор Иванович ее оставил…

Через неделю она отвечала у доски. Он открыл ее дневник, перевернул страничку назад и рядом со злополучной двойкой поставил пять…

В ее жизни было много двоек. Она спокойно к ним относилась, но эту двойку запомнила навсегда.

***

Он сидел в детской качельке, свернувшись калачиком. За спиной лежал дерматиновый портфель. В портфеле лежала двойка. А может стояла, а может сидела. Он еще не понял. Важно было, что она там была, написанная синими чернилами, хищная птица, которая, если бы он не захлопнул вовремя тетрадь, больно ущипнула бы его за нос. Может, пусть бы щипала. В одну воронку два раза не попадает, как говорит дедушка. И дома бы не попало. Домой он не пойдет, это точно. С таким позором в портфеле ноги не слушались.

На улице сгущались сумерки. Снежинки падали совсем близко: на рукава курточки, на портфель за спиной, на валенки. Когда он смотрел на них у себя в теплой комнате, из-за окна, они были такими красивыми и не холодными совсем. Может, открыть тетрадь? Пусть лучше ее снегом засыпает? Не поможет. Завтра Анна Петровна обязательно спросит. Может, вернуться в детский сад? Там не ставили никаких оценок, только в угол. В углу хорошо, тепло. Он вспомнил, как в саду однажды хотел насыпать в аквариум вместо сухого корма для рыбок гусениц и червяков, которых специально раздобыл на прогулке. У дедушки на них всегда так хорошо клевало. Няня Ольга Васильевна обнаружила их в его шкафчике во время тихого часа. Ох, и крика было! Стоял в углу полдня, а то, что это для рыб, так и не сказал. Разве они поймут? Кричали, кто громче.

Когда люди кричат — они других не слышат. Они слышат только себя. Это он знал точно. Мама тоже кричала. А еще брала ремень. Или что под руки попадется. Полотенце, авоську. Полотенце лучше всего, особенно махровое. Не так больно. С двойкой полотенцем не обойдется. Ремень. Он висел на гвоздике, темно коричневый. Всегда готовый. А сейчас, когда Валерик пошел в школу, работы ему прибавилось, не заскучаешь. Шиш тебе, не дождешься! Лучше тут буду.

— Чего это здесь делаешь?

Из-за спины к качелям подошел сторож, дедушка, который по утрам чистил снег. Валерик часто его видел, когда бежал в школу.

— Ничего, сижу просто.

— А чего домой не идешь?

— Не хочу просто.

— Все-то у тебя просто. Учишься?

— Учусь. Во втором классе.

— Пойдем, я тебя домой отведу.

— Домой не надо. Я лучше тут.

— Ну, уж нет. Тут нельзя школьникам. Это же детский сад. Заявление писать надо. Писать то умеешь?

— Умею. — Вспомнил двойку за три ошибки. — Только ошибки иногда делаю. — Помолчал, и чтобы быть совсем честным, исправился — часто делаю.

— Это не беда. Без ошибок в детстве никак нельзя. Взрослые и то делают.

— Взрослые? — глаза удивленно расширились. Как же взрослые? Они же взрослые!

— Вот и ошибки у них взрослые. Их исправить гораздо труднее. Пойдем, я тебя домой отведу. Замерз совсем.

— Не надо домой. — Голос задрожал.

— О! Да ты плакать собрался! На таком морозе из глаз будет не дождь, а град! А куда пойдем?

— Лучше в школу.

— Так ведь там нет никого?

— Анна Петровна допоздна. Может, тетради проверяет.

— Ну, пойдем, если так.

Сторож прикрыл калитку, и они зашагали к школе. Свет в окне Валериного класса горел.

— Точно, Анна Петровна там! Тетрадки проверяет.

Из класса раздавались встревоженные голоса.

— Да домой пошел. Еще час назад я их отправила. А вы к ребятам заходили?

— Да заходила. Они все почти в нашем доме живут. Его никто не видел. Говорят, он самый последний ушел. С двойкой. На улице минус двадцать.

— Не волнуйтесь вы так. Пойдемте, будем искать.

Сторож решительно открыл дверь.

— Не ищите, гражданки, нашелся. Не дошел домой ваш парень. Двойка в портфеле, как камень. Не донес. Притомился. В садике у меня на качельке отдыхал, сил набирался. Вы уж, гражданочка, таких тяжестей то не заставляйте носить, мал еще, что полегче придумайте за ошибки. Не вынесет ведь, или придумает, как вас всех вокруг пальца обвести. А это похуже будет для воспитательного процесса.

— Спасибо вам.

Заплаканная женщина, обвязанная теплым платком, схватила портфель и ребенка и вышла из школы.

— Случилось что, сынок?

— Случилось. Двойку получил.

— А я думаю, чего портфель, как кирпичами забитый? Ну, ничего, ученик без двойки — как солдат без винтовки. Пошли домой!

— Пошли.

Счастливая улыбка немыслимого облегчения свалилась в хрупких плечиков мальчика.

— Мам, а правда, слезы на морозе могут в град превращаться? Мне дедушка сторож сказал.

— Не знаю. Нет, наверное. Слезы ведь теплые. С ними морозу не сладить. Женщина сжала ладошку в рукавичке в своей ладони, а по щекам у нее побежали теплые слезы.

Розовый слон

— Виталик, просыпайся, Виталик! — Марина дернула брата за пятку, торчащую из-под одеяла.

— Отстань, дурында! Я сплю, не видишь, что ли?

— Да хватит тебе, ругаешься, я тебе такое скажу! — девочка посмотрела на стриженый затылок с оттопыренным ухом. — А теперь не скажу! — Марина обиженно легла на свою кровать и накрылась одеялом с головой в ожидании. Она знала, Виталик проснулся и переваривает информацию, ну, конечно, спросит, что же такое она хотела рассказать.

— Марин! Ты чё меня разбудила?

— Ничё! Следующий раз будешь вежливым!

— Марин! А чё я такого сказал?

— Дурында! Я тебя просила! Не обзываться!

— Да это нормальное слово! Рында — это на корабле! В нее бьют, когда зовут на обед или по тревоге. А ты, Марина, орёшь, погромче рынды!

— Хватит! Рында это рында! А ты сказал — ду-рында!

— Так ты кричишь громко, как две рынды. — Виталик высунул из-под одеяла свое круглое лицо. Ду — две! Чего непонятного?

— Ладно! Прощаю! Виталь! — Марина высунулась из-под одеяла, зашептала, смешно выпучив глаза. — Наша мечта сбывается!

— Чё, у каждого своя комната? Мама ничего не говорила!

— Да какая комната! Мечта! Главная!

— На Байкал едем летом?

— Какой Байкал? Никакого Байкала! К бабушке, в деревню, на огород!

— Марина! Отстань! Все! Мечт больше нет!

— Как нет? Ты забыл? Помнишь, маленькие, в садике о чем мечтали?

— Не помню!

— Тоже мне, близнец! А еще говорят, одинаковые! Даже мечту нашу главную запомнить не можешь.

— Ты про слона, что ли? — Виталик сел на кровати.

— Про слона.

— В Африку едем? Вместо огорода с морковкой?

— Африка едет к нам.

— Как это?

— А так! К нам приезжает зоопарк. На две недели!

— Как это? — Виталик подскочил, как мячик, одеяло, словно флаг, взвилось к потолку. — А может, слона там не будет?

— Как без слона? Зоопарк без слона? — Марина возмущенно швырнула в брата подушку. — Будет, обязательно!

Подушка пулей полетела обратно, Маринка ловко увернулась, схватив ее на лету.

— Поедут они в наше Яркино! Очень им надо возить животных по посёлкам.

— Значит надо, раз приезжают! — подушка на обратном пути заехала Виталику прямо в ухо.

— Всё! Хорош. От мамы достанется. (Виталик всегда был миротворцем.) Ты точно, не шутишь?

— Разве с мечтой можно шутить? Не шучу.

— А когда пойдём?

— Пойдем, после школы.

— А что они едят?

— Да все. Бананы, овощи, траву.

— Какая сейчас трава? Сено, как коровы жуют. Сено. Надо у Елены Геннадьевны спросить, можно ли им сено?

— Купим бананов. У мамы денег попросим.

— А ты помнишь нашу песню?

— Жил на поляне розовый слон?

— Ага.

— Помню, конечно! Только теперь это бы пели по-другому! — Виталик отбросил одеяло, встал посреди комнаты и в стиле рэп стал проговаривать быстрым речитативом:

Вот жил на поляне розовый слон,

Очень розовый, очень слон,

Был тот слон, очень розовый слон,

В обезьяну влюблен, очень влюблен!

Обезьяна любила очень любила

Зеленого страшного крокодила!

Марина, громко хохоча, вскочила постели и стала пританцовывать рядом с братом. Они, хоть и близнецы, совершенно разные. Виталик круглолицый, с конопушками, ушки торчком, а Марина тоненькая, хрупкая, с карими глазами и прозрачной, нежной, как у фарфоровой куклы кожей. Они учились в третьем классе, и с момента своего рождения уже девять лет не расставались ни на час. Иногда ссорились, как без этого? Но на самом деле жить друг без дружки не могли. Даже мечта у них была одна на двоих. Однажды, еще в детском саду, мама прочитала им сказку Киплинга про любопытного слоненка. Сказка так потрясла, что они месяц просили перечитывать им, а когда мама доходила до страшного места, где крокодил хватал слоненка за нос и начинал тащить его в речку, они сжимали кулачки в напряжении, прижимаясь друг к другу, хотя и знали, что все закончится хорошо. Вот тогда им и захотелось увидеть настоящего слона, не на картинке, не в телевизоре. Родители обещали, что когда-нибудь отвезут их в зоопарк, но в областном городе зоопарка не было, а в Москву не получалось.

Маринка стала собирать картинки, открытки, календарики со слонами. Всё своё богатство она хранила в коробке. В первом классе она даже подготовила сообщение про слонов на урок по окружающему миру.

А Виталик их рисовал. Сначала просил у Марины картинку и через стекло, старательно переводил контуры на листок бумаги в клеточку, а потом, уловив закономерность линий, крепенькой своей ладошкой с зажатым в ней обкусанным простым карандашом, рисовал слонов запросто — больших и маленьких, слонов-воинов и слоних в ярких попонах, слонов, таскающих бревна, слонов, друг за другом бредущих к водопою. Фантазия его так разыгралась, что следующими стали слоны-футболисты, байкеры и даже слоны-борцы сумо. Марина любила разглядывать его рисунки, пыталась раскрасить цветными карандашами или фломастерами и пополнить свое богатство, но Виталик рисовал их на каких-то клочках бумаги, то оборванных вкривь и вкось листочках из тетради, то на альбомных, и яркой Марининой коллекции они не годились. Правда, однажды, на уроке рисования Виталик нарисовал слона в Маринкином альбоме, а она раскрасила его под хохлому — ярко и празднично. Они как раз знакомились с народными промыслами.

Алла Ивановна долго добивалась от них лепестков и завитков. Было скучно, пока Маринка не решила украсить подарок Виталика хохломскими узорами.. Исконно русский наряд очень понравился африканскому гостю. Он победно затрубил, вскинув хобот, и мелодия его победной песни зазвучала в Маринкином воображении «Калинкой-малинкой».

Слон под хохлому поверг учительницу рисования в ужас. Слон сразу же перестал петь, когда под его лапой серой мышью нарисовалась тройка.

С тех пор рисование перестало нравиться Маринке еще больше.

У мамы за стеной зазвонил будильник. Она постучала кулаком по стене — вставайте. Это была привычная игра. Марина должна была стукнуть один раз, если она проснулась одна, и два раза, если Виталик — величайшая соня — открыл хотя бы один глаз. На этот раз два стука маму явно порадовали. Через минуту она заглянула в их комнату.

— Итак, если сегодня собираетесь в школу без шума и пыли — идём в зоопарк.

— Ура!! — завопил Виталик, сделав вид, что услышал про зоопарк впервые.

— Пойдем. После школы. Я уйду с работы чуть пораньше, заберу вас с продленки.

— Мам! А там какие звери?

— Не знаю, разные. Волк, обезьяны, олень точно есть.

— А слон?

— И слон.

— А на чем их перевозят?

— Специальные фургоны, как клетки на колесах.

— Им же там плохо!

— Почему плохо? Они привыкли.

— Кто же об этом знает? Они ведь не скажут?

— Не скажут. Хотя я с вами согласна. Что хорошего томиться в тесной клетке?

— Но мы все равно пойдем?

— Пойдем. Оденьтесь потеплее. На улице холодно.

***

Уроки тянулись медленно. На русском языке изучали новую тему, но Марина с Виталиком слушали Елену Геннадьевну невнимательно. На перемене бурно обсуждали приезд в город зоопарка.

— А знаете, — сказал Костик, — я видел зоопарк в Москве, звери живут, как на воле, места много, трава. А те, что в клетках, те несчастные. Они как в тюрьме.

— Да в какой тюрьме! Если родились в неволе и другой жизни не знают, то им хорошо. Мне мама говорила.

— Да не может им быть хорошо. Они ведь должны жить на свободе, охотиться.

— Если с рождения в зоопарке, то им хорошо. Выпусти их на волю, они погибнут. Ничего не сумеют сделать сами. Даже прокормиться.

— А что едят слоны в зоопарке?

— Что дадут. Они ведь травоядные. Траву, сено, овощи. Я по телевизору видел, как их кормят.

— Мы сегодня идем с Маринкой. Пойдем с нами?

Костик задумался на секунду:

— Чего я там не видел? Вот в Москве зоопарк!

— Да достал ты своей Москвой. Москва! Они сами к нам приехали, и мы с Маринкой пойдем смотреть слона.

— Слона не видали! Тонна мяса с хоботом.

— Сам ты тонна мяса! Только без хобота.

Виталик попал в точку. Костик был толстым, упитанным, как он сам себя называл, и обиделся ни на шутку. Разозлившись на Виталика, он двинул его в ухо. Виталик в долгу не остался, и разыгралась драка. Одноклассники притихли, расступившись у третьей парты. Только Маринка бросилась брату на помощь и вцепилась Костику в рукав. Раздался треск ткани, и через секунду все пуговицы с, как горошины из стручка посыпались на пол. Костик, заревев, как сирена, полез под парту их собирать. Марина и Виталик, забыв про потасовку, стали ему помогать. Так и застал их звонок, ползающими под партами в поисках пуговиц Костика.

В класс вошла Елена Евгеньевна.

— Ну, дела! Это они так готовятся к уроку. Марина! Что случилось!

Костик, растопырив руки, что бы показать свою одежку без пуговиц, закричал :

— Елена Евгеньевна! Это они! Близнецы — наглецы!

Так их прозвали в классе после одной истории, когда на уроке чтения все придумывали рифмы к словам. Каждый предлагал слово, а класс дружно искал разные варианты. На слово близнецы нашли — молодцы, огурцы, голубцы. Но когда Костик бросил неожиданно «Наглецы», все засмеялись и с тех пор, когда хотели их обидеть, бросали это слово. Но Марину с Виталиком обидеть было трудно. Они вставали на защиту друг друга и в обиду себя не давали.

— Разбираться будем после урока. А сейчас сними свой пиджак и садись за парту. У нас новая тема.

Пиджак решили забрать домой, и пришить пуговицы. Так сказала Елена Геннадьевна. Ребята ждали маму на вахте. Воспитательница группы продленного дня помогла им сделать уроки и читала какую-то книгу. Охранник лениво разгадывал сканворды. А мама все не шла и не шла. На улице стало смеркаться. Осенью дни короткие. Марина задумчиво смотрела в окно:

— А вдруг мы не успеем? До скольких этот зоопарк?

— Ну, до семи, точно. До семи. А сейчас только пять.

— Вот только как сказать маме про пуговицы?

— И не надо ничего говорить. Что мы пуговицы не пришьем? Запросто! Моряки, кстати, все умеют делать сами. На корабле женщина — плохая примета.

— А кто им есть готовит?

— Повар, кок называется. Мужчина. Там все мужчины. Кто ж им будет пуговицы пришивать? Маму с берега вызывать?

— Вот и будешь пришивать сам!

— А кто оторвал?

— Я же не нарочно! Он на тебя как коршун налетел.

— Ну и нечего тебе встревать. Мы бы сами разобрались. Вечно лезешь, куда тебя не просят.

— Эх ты, я ведь тебе на подмогу.

— Марина! Я сам! Ты ведь девчонка! Где это видано, что бы девчонки в драку бросались.

— Ну, ты совсем как мама. Поучайте лучше ваших паучат!

— Откуда это?

— Буратино помнишь? Это он пауку говорил.

— А… Давай скажем маме после зоопарка. Вдруг Елена Геннадьевна ей позвонит?

— Давай. Только это нечестно. Придем вечером, и на тебе подарок. За то, что слона нам показала.

— А вдруг за это не отведет?

— Нет! Не будем рисковать! После!

— Ну, как хочешь.

Мама пришла через минут десять. Она торопилась, поэтому лицо ее раскраснелось и из-под шапки выбились пряди волос.

— Мам! Ты не забыла? Нам в зоопарк.

— Как же? Помню. Идем. На улице похолодало! Застегивайтесь, как следует.

На улице дул пронзительный северный ветер. Лужи, еще утром, хлюпающие под сапогами подернулись тонкой корочкой льда. Зоопарк расположился за кинотеатром, на небольшой площади. Еще издали было видно, как его освещают прожекторы. Звучала какая-то веселая музыка.

— Мам! А слон? Ты спрашивала? Слона привезли?

— Привезли вашего слона, привезли. Тетя Люда видела, как выгружали.

— Как выгружали? — растерянно спросила Марина.

— Так, выгружали, выводили из вагона. Они ведь приехали в вагонах. Их вывели по специальным настилам.

— А потом куда?

— Мелких зверей по клеткам.

— А слона?

— А слона в вольер, специальный. Сейчас увидите.

***

Эти запахи и звуки они запомнили навсегда. Принадлежность каждого зоопарка. В театре пахнет чем-то особенным — то ли музыкой, то ли драматургией. К этим божественным мотивам примешиваются запахи из буфета. В зоопарке пахнет страшно: страданием, болью, тоской, скукой, несвободой. Это почти так же, как в больнице. Только запах больницы все же лучше, он заканчивается, как лекарство из пузырька. Ты выходишь на свободу и пытаешься забыть его, как страшный сон. Запах зоопарка для его обитателей вечен. Эта безнадежность, прилепившаяся к запаху, шокирует. Дети, замирая, двигались от клетки к клетке, понимая, что то, что они так нетерпеливо ждали, пришло, но совсем не так. Клетки стояли в ряд и в них жили. Метался серый волк, облезлый, кудлатый. Тигриная шкура, прилипшая к ребрам, лежала в углу и вздрагивала. Ярко-желтые глаза смотрели на мир равнодушно и устало. Сторожко выглядывала лиса, пряча острую мордочку в какую то почти собачью будку. Безучастно лежал царь зверей, дремал или делал вид, что дремлет. Хотелось плакать. Весь опыт о прекрасных животных, накопленный из сказок, из программ «В мире животных», из фильмов оказался блефом. Вот она, правда. Смотрите! И они смотрели, молча передвигаясь от клетки к клетке. Завершал эту композицию бесчеловечности и абсурда слон. Он стоял, как монумент, как памятник. Это был молодой слоник, не огромный великан, а скорее подросток. Сострадательные служители накрыли его спину красным ватным одеялом. Одеяло было старым, кое-где торчали клоки серой, спрессованной ваты. Он переминался с ноги на ногу и изредка помахивал хоботом. Но самое страшное было внизу. Его ступни были покрыты инеем.

Первой заплакала Марина. Заплакала как-то резко, вдруг. Слезы ручьем полились по щекам. Виталик заорал следом, громко, никого не стесняясь. Они никогда так не плакали, дружно, в голос. Ну, может только в далеком детстве, когда лежали в пеленках, слабые и беспомощные. Мама была далеко, на кухне, и они чувствовали свое вселенское одиночество. Мама приходила, и все становилось на свои места. Теплые руки, молоко, сухие пеленки. Здесь мама была рядом, и ничего не исправить. Ни-че-го.

Они брели по темным улицам маленького провинциального городка, как два старичка, сгорбленные и понурые и несли осколки разбившейся мечты о розовом слоне.

Серый медвежонок

Люся шла по улице. Теплый сентябрьский вечер — лето не лето, осень не осень. Она любила это теплое межсезонье, старалась не пропустить, не проглядеть осень. А она приближалась как-то незаметно, и вместе с тем — очевидно. Вчера на березе пару золотистых листочков, а сегодня целая ветка покрылась позолотой. Трава уставала с каждым днем все больше. Такими были глаза у женщин вечером, когда они возвращались с работы. Глаза — пожухлая трава. Глаза без надежды на Чудо. Так нельзя. А как? Люся придумала способ. Вернее, до нее этот способ открыли миллионы. Но мы ведь часто учимся на своих ошибках и велосипеды мы изобретаем свои собственные. Люся придумала себе игру — каждое утро по дороге домой открывать Чудо. Она жадно всматривалась во все, что окружало, и обязательно находила. На роль Чуда могло претендовать что угодно, она никогда не знала заранее, что это будет. От этого было тепло и ясно на душе. Причем, Чудом мог быть дождь, поколачивающий мокрыми пальчиками по Люсиному зонтику, клумба с бархатцами, старушка с котом в корзинке, мальчишка на велосипеде, надувающий пузыри из жевательной резинки. Люся посмотрела на себя со стороны. Она умела иногда. Проверила спину — ровная. Улыбка, даже нет, скорее готовность улыбнуться. Взгляд чуть скользящий по лицам прохожих. Все в порядке. Она готова.

— Чудо! Ты где?

Впереди мальчишки лет пятнадцати, подростки. Громко смеются. Внутренне сжалась. Слишком громко смеются. Люся замедлила шаг. Догонять не хотелось. А они, как назло, идут медленно. Один метнулся в кусты у тротуара, наклонился и вынырнул с большим плюшевым медведем без двух лап — верхней и нижней. На мишке были надеты трусы и майка. То ли упал с балкона, то ли выбросили инвалида за ненадобностью. Громкий хохот — и вот мишка превратился в футбольный мяч. Четыре пары кроссовок стали пинать его серые бока, оставшиеся лапы, добродушную плюшевую морду с изумленными глазами-пуговками. Люся содрогнулась от боли. Сама не понимая, что делает, метнулась к мальчишкам.

— Отдайте, отдайте его мне!

— Ты чего, тетенька?

— На фиг? На фиг он тебе сдался?

— Отдайте! Это мой! — сказала, и сама поверила в эту глупость.

— Как же? Ваш? Он в кустах валялся. — Рюкзак на спине отвернувшегося мальчишки оскалился жуткой улыбкой какого-то чудовища, и мальчишка в очередной раз отфутболил мишку приятелю. Люся метнулась следом, крикнула каким-то чужим, жестким голосом:

— Да говорю вам — мой! Отдайте!

Мальчишки растерялись от такого напора, да и плюшевая игрушка, да еще без лап, не очень была им нужна.

Люся взяла медвежонка на руки, как ребенка, прижала к себе.

Мальчишки удивленно посмотрели и пошли дальше, громко смеясь. А Люся стояла на тротуаре с Мишкой на руках. Он смотрел на нее, и, казалось, благодарно улыбался. Пушистая серая мордашка была абсолютно живой. Так бывало, Люся рассматривала игрушки на прилавках магазинов. У них были дежурные физиономии, ну, как лица у бюрократов. То есть, лица — ни о чем. Вежливое внимание игрушек в магазине, на… как назвать? Лицах, мордах? Что у игрушек? Мордашки? Пусть будет на мордашках. Ласково и необидно. Но вот, поживет такая игрушка с ребенком месяц, второй, третий. И у нее появляется характер. Если хозяин у Белки или Зайца шалун-экспериментатор, то от их мордашек ждать умиротворенной улыбки вряд ли уместно. Выражение у Белки или Зайца будет загадочно-вопросительным.

— Что еще там выкинет Хозяин? Со шкафа сбросит с зонтиком вместо парашюта? Или в ванной с холодной водой усадит в тазик и заставит грести ложками вместо весел.

У этого Мишки-горемыки мордашка была грустной и всепонимающей. Конечно, двух лап лишился, бедолага. Хотя забота прежнего хозяина налицо. Трусы в горошек, явно хозяйские, и майка, правда, чуть великовата, размера на два.

— Что мне с тобой делать? Вот свалился на мою голову.

Мишка понимающе улыбнулся:

— Вовсе и не сваливался. Сама нашла.

— Как же! Тебя ведь пинали, как мяч футбольный!

— Ну и что? Не привыкать.

Люся посмотрела на себя со стороны. Стоит среди города с грязным медвежонком без двух лап и не знает, что делать. Забрать домой, вымыть, посадить на диван?

Что это? Городская сумасшедшая. Старый, ободранный, без лап. Да и с чего взяла, что ему плохо? Обыкновенный кусок искусственного меха, набитый свалявшейся ватой.

Люся сошла с тротуара на поросший усталой травой газон, подошла к кустам и спрятала Мишку в глубине под разросшимися ветками, отошла на шаг, посмотрела, виден ли он с дорожки.

Видна уцелевшая лапа. Подошла снова, развернула его, подоткнула траву под бочок. Все. Чудо на сегодня отменяется. Люся пошла дальше с усталыми, как осенняя трава глазами.

Яшкина история

Яшка проснулся в полночь. Ему опять снился страшный сон. Волны накатывали на него друг за другом, и каждая новая была все больше, все неотвратимее. От страха он всегда плакал, и слезы, как соленая морская вода, попадали в нос, в рот, мешая Яшке дышать. В комнате было душно. Он потянулся ножкой к полу, пытаясь нащупать тапочку, но, не найдя, спрыгнул на пол и пошлепал на кухню. Из комнаты родителей пробивался свет.

«Опять ругаются», — обреченно подумал мальчик, и лицо его вдруг приняло совсем взрослое выражение. Глаза — вот что на этом личике было удивительным. Выразительные и очень осмысленные. Казалось, что на тебя смотрит человек, который в жизни повидал и пережил очень многое. А Яшке то всего от роду было пять лет. Он подставил табурет к высокому навесному шкафчику, достал любимую папину чашку. Это была огромная темно-синяя посудина, на которой был нарисован смешной поросенок с сигаретой.

Пить из этой чашки, да еще сырую воду из-под крана Яшке строго воспрещалось, но вся прелесть родительских скандалов для него и заключалось в том, что в этот момент можно было делать все. Его обычно не замечали, обмениваясь как шариком из пинг-понга, взаимными обвинениями. Яшка не по-детски мудро не вникал в эти прения и вместе с тем понимал всю их бесполезность. Ему было очень жаль маму. В эти моменты она становилась некрасивой: глаза краснели и опухали от слез, голос становился резким и визгливым, чужим. Папа болезненно морщился при этом, хватался за голову и нервно мерил комнату шагами, как большая заводная игрушка. Яшке хотелось найти волшебный ключик, благодаря которому, как он считал все и происходит, и спрятать его глубоко-глубоко, в море-океане. А еще лучше, чтобы его проглотила щука, которая жила бы в утке. А утку можно было бы поселить в зоопарке. Яшка точно знал, что в зоопарке ее никто не пристрелит, и ключ навсегда останется у нее в животе. Но эта сказка пока была лишь в большой яркой книге на его полке, а в жизни были другие сказки. Вот например, этот поросенок. Когда папа по утрам пил из этой кружки чай, он выпускал кольца голубого дыма, совсем как Серега из соседнего подъезда, и презрительно ухмылялся, глядя на Яшку. Яшка тихонько показывал ему язык, но наглому свину все было нипочем. Казалось, спрыгнет сейчас с глянцевой поверхности и отвесит щелбан, больно-пребольно! Яшка пошлепал в свою комнату, лег, свернулся калачиком. Было холодно и одиноко. За окном спал февраль. Возле желтого фонаря, предчувствуя конец своего недолгого века, танцевали снежинки. Хлопнула входная дверь. Кто-то ушел. Наверное папа… Яшке стало совсем тоскливо. Утром в детский сад поведет мама. Будет все время торопить, приговаривая: «Горе ты мое луковое!» До двери сада не доведет, как всегда, будет опаздывать, наспех поцелует в холодную щеку, оставив след розовой, пахнущей клубникой и летом помады. А потом начнет больно стирать этот след, и Яшке придется плестись одному до самой группы. Хорошо, если не встретится Стас из подготовительной. Он ему вчера на прогулке проспорил фишку. Стас сказал, что детей не покупают, что они родятся из живота. А мама говорила, что они с папой долго-долго собирали деньги и выбрали самого лучшего и самого дорогого из тех детей, что им предложили. Да и на просьбу купить братика папа буркнул, что таких денег у них нет и в ближайшее время не будет. Яшка даже пробовал откладывать свои сбережения, которые иногда давали ему родители и бабушка на день рождения, чтобы внести посильный вклад в покупку брата, но все, как оказалось, было напрасно. Стас был прав. Обо всем он подробно рассказал Яшке чуть позже, на прогулке за верандой. У Стаса недавно родилась сестра Светка, которая только и умеет, что орать, и, как выяснилось, Стас ни за что за нее и одной копейки не отдал бы. Так вот мама рассказала Стасу, что Светка сначала была маленькой клеточкой, а потом росла, росла. Мама была из-за нее толстая как бегемот. А потом живот разрезали и Светку достали Эта история совершенно потрясла Яшку. Он растерялся. Хотел вечером спросить у папы, но тот, как всегда, сидел у компьютера, и когда Яшка тронул его за рукав, заглядывая в монитор, сказал: «Яков! Займись чем-нибудь, ты мне мешаешь!» С мамой об этом говорить не хотелось. Он представил ее растерянное лицо. Брови поднимутся на лоб, глаза станут круглыми и испуганными, и мама воскликнет: «Сынок, где ты услышал эти гадости?» Так уже было однажды. Она стала стирать его джинсы и нашла в кармане мертвого майского жука. Крика было на всю квартиру. Яшка пытался объяснить, что он выменял его на Покемона и что жук жил у него два дня, и что Яшка собирался похоронить его на прогулке за верандой. Тем более, что Маша Стрельцова, у которой недавно умерла бабушка, обещала помочь Яшке организовать похороны по первому разряду. Но все было кончено. Бедного жука папа выбросил в мусорное ведро, зареванный всхлипывающий Яшка водворен в угол, а мама с папой долго из-за него ссорились, причем папе припомнились все его проступки за последние полгода, а так же неумение зарабатывать деньги, а также полное отсутствие желания заниматься с сыном, а также то, что папа совершенно отстранился от домашних дел и еще многое, многое. Но больше Яшка не слушал. Нахальный поросенок тогда в первый раз злорадно улыбнулся Яшке и даже, стыдно сказать, что-то хрюкнул нехорошее — то, за что в детском саду ставят в угол на целый час. И тогда мальчик все понял. Вот, кто виноват во всех его бедах и горестях, вот, кто виноват в том, что мама и папа постоянно ссорятся, вот, кто виноват, что у него до сих пор нет ни сестренки, ни братика!

Однажды Яшка пробрался на кухню. Дома было временное перемирие: мама болтала по телефону с тетей Ирой, папа сидел у компьютера. Злополучная кружка валялась в мойке. Поросенок был каким-то грязным и от того виноватым, как будто он вывалялся в луже. На задиристом пятачке приклеилась чайная заварка, но папироска все также торчала из розового рыльца, выпуская дымок. Малыш дотянулся рукой до кружки и стал лихорадочно бегать по кухне в поисках надежного тайника для наглого возмутителя спокойствия в их доме. Тайник неожиданно нашелся среди маминых круп, в шкафчике. Он засунул кружку за пакет с манкой и, удовлетворенный своей победой, пошагал в свою комнату.

По пути он заглянул к родителям. Мама уже не говорила по телефону, она сидела рядом с папой на подлокотнике большого зеленого кресла, он держал ее руку в своей и они о чем-то оживленно говорили. Мама была удивительно красивой: на щеках появились любимые Яшкины ямочки, нос смешно морщился от смеха. Яшка помчался назад, заглянул в шкафчик за пакет с манкой и показал ненавистному поросенку фигу. Победа была налицо — поросенок явно поскучнел, и струйка дыма, которую он выпускал из нахального рыла, явно поубавилась в размерах.

— Яшка! Чистить зубы и спать, завтра опять не добудишься тебя в детский сад!

Канючить и выпрашивать еще пять минут не стал, захлопнул шкафчик и помчался в ванную вприпрыжку. В тот вечер он уснул удивительно быстро. Снилась ему Маша Стрельцова и похороны. Только хоронили не бедного майского жука, а его поросенка с сигаретой. На прогулке Машка ему подмигнула, как заговорщик из какого-то фильма. В руках у нее был заранее подготовленный совок и ведерко. Ведерко было для конспирации. За верандой нашли укромный уголок у забора, Яшка выкопал совком неглубокую ямку. Совок был тупой, земля копалась совсем плохо, Яшка даже вспотел от напряжения. «Прощаться с покойным будешь», — жалостно всхлипывая, спросила Машка.

— Ну его! А надо?

— Так положено! — строго ответила неожиданная помощница, и первая прикоснулась губами к злополучной кружке. Поцелуй пришелся как раз в поросячий окурок. Яшке целовать его вовсе не хотелось, но Машка была непреклонна. Яшка, не глядя, наспех прикоснулся губами куда попало, даже зажмурился на миг. — Царствие небесное рабу Божьему! Как его зовут?

— Не знаю!

— «Наф-Нафу», — не растерялась Машка и бросила на кружку горсть земли.

Поросенка быстро закопали, сверху приложили гладким камушком, который валялся рядом.

— Вечером, после тихого часа, придем и принесем цветы на могилу! И как я забыла, Маша-растеряша!

— Яшка! Подъем! В детский сад опоздаешь!

Утро начиналось как обычно, так, да не так! Что-то случилось вчера вечером. Да! Поросенок в плену, за пакетом из манки! Яшка пошлепал на кухню и с любопытством оценил сервировки к завтраку.

На столе стояли, как обычно: мамина — ярко-желтая, с ее именем, ей на работе подарили на восьмое марта и Яшкина — с котенком. Папиной, естественно, не было, а вместо нее была обычная, из сервиза, которой пользовались в праздники.

Мама красила ресницы. Лицо у нее было очень сосредоточенное, и кончик языка от усердия она слегка прикусывала, точь-в-точь как Яшка, когда он выполнял какую-нибудь ответственную работу на занятии по аппликации. Трудно ему было вырезать кружок из свернутой квадратиком бумаги. Руки всегда потели и ножницы не слушались. У мамы все получалось. Один глаз был накрашен, ресницы были пушистые, как лапки у шмеля, а второй — совсем голый. Мама была смешная, как клоун.

— Малыш! У нас какие-то странные вещи творятся, папина кружка куда-то подевалась. Ты ее случайно, не видел?

Яшка выскочил из кухни, на ходу крикнув дежурное «нет». Сделал так он специально, что бы мама не попросила посмотреть в глаза. Глаза у Яшки врать совсем не умели, как он ни старался. Они начинали предательски бегать, как мышата в мышеловке, Яшка заливался малиновой краской и все его вранье выходило наружу. Сегодня определенно везло. Мама была занята рисованием второго глаза, а папа брился в ванной, что-то напевая. В доме царил мир. Мирно журчала вода из-под крана, мирно тикал будильник, мирно двигалась мамина рука со щеточкой из-под туши. Все было просто чудесно, даже солнышко по-весеннему настойчиво заглядывало в окно и улыбалось Яшке, как телепузик. Яшка даже попытался застелить свою постель, С огромным одеялом пришлось повоевать. Зайцы на пододеяльнике никак не хотели укладываться ровно, но он на них прикрикнул строгим голосом Марины Сергеевны, воспитателя из сада, и все получилось.

Затем быстро оделся, без всяких напоминаний и даже загнал в гараж свои машины, которые стояли как попало уже несколько дней.

— Яшка! Сыночек! Что я вижу! Что случилось сегодня в нашем доме?

Мама с двумя накрашенными глазами, изумленная и веселая, подхватила Яшку на руки и закружилась по комнате.

Их в охапку подхватил папа, подоспевший из ванной.

По дороге в сад Яшка подумал, что вечером поросенка надо перепрятать. Уж больно место ненадежное. Вдруг мама надумает приготовить на ужин кашу. Поросенок найдется и опять все начнется сначала. В саду все ладилось. На ковре построили город из кубиков, проложили железную дорогу. Яшку выбрали машинистом, и он перевозил солдатиков на войну. Война была под столом. Там Петька и Костя воевали с чеченцами. Солдатиков им постоянно не хватало, и Яшке приходилось возить их, уворачиваясь от снарядов Лешки. Он обстреливал поезд подушками от кукольных кроватей. Машка Стрельцова была медсестрой и принимала раненых в больнице. Она делала им уколы и мазала ваткой все, что попадалось ей под руку. Полечила она и Яшку, когда Лешка попал ему подушкой прямо в глаз. Из раненого глаза брызнули слезы, но плакать в этот чудесный день совсем не хотелось. Вечером его забрала мама. Он ей всю дорогу рассказывал о всех своих садовских делах, а потом они пересчитывали все иномарки, которые попадались им по пути. К вечеру опять подморозило, и тоненький ледок смешно хрупал под Яшкиными ботинками. Казалось, что они с мамой идут по шоколадному лесу, как в сказке Братьев Гримм, и под ногами у них похрустывает сахарный песок.

Дома Яшка улучил момент, когда на кухне никого не было, забрался в шкафчик, спрятал злополучную кружку под футболку и незаметно проскользнул в свою комнату. Поросенок смотрел на Яшку как-то грустно, и ему стало на миг его жалко, но обратного пути не было, слишком нравилось ему то, что в доме царил мир и никто не ссорился. За Яшкиным диванчиком стояла коробка со старыми игрушками, которыми он уже давно не играл. Яшка вытащил из своей полки в шкафу старую рубашку, завернул в нее поросенка для пущей надежности и засунул кружку почти на самое дно, прикрыв ее сверху облезлым плюшевым зайцем с оторванным ухом.

Родители сидели на кухне, папа чистил картошку и одновременно смотрел хоккей по телевизору. Мама болтала по телефону с тетей Люсей.

— Полтергейст, настоящий полтергейст! Мы ее второй день найти не можем! Сашка даже в мусорное ведро сегодня заглядывал. Как будто испарилась…

Дальше шел монолог тети Люси, мама лишь кивала головой, периодически то хлопала глазами, то закатывала их, то что-то хмыкала себе под нос, явно не соглашаясь с телефонной трубкой. Яшка устроился за кухонным столом с раскраской.

— Что дальше? Картошку почистил! — оторвался от экрана папа.

— Помой, налей воды в синюю кастрюлю, поставь на огонь! Детский сад какой-то, честное слово!

— Это я не тебе, Люсь, своему! Какая? Та, что в красную клетку? С брюками пойдет. Надоела? Ну ты, матушка, даешь, она ведь у тебя совсем новая. Ну возьми мою, зеленую, макияж сделаешь соответствующий!

В телевизоре кто-то забил гол. Папа подпрыгнул от радости и завопил победный клич племени Мумба-Юмба. Яшка подхватил его из мужской солидарности, хотя хоккей смотреть не любил. Мама оторвалась от телефонной трубки и выразительно покрутила пальцем у виска. Видимо, на том конце провода последовал вопрос удивленной тети Люси.

— Мой с ума сходит, достал этим хоккеем!

— А ты достала своей бесконечной болтовней по телефону!

Яшка весь сжался и замер, как зверек в минуты опасности: может, еще обойдется. Так бывало иногда. Обменивались обидными словами, а потом, занятые своими делами, забывали, что нужно ссориться дальше. Но сегодня скандал начал набирать обороты. Как назло, папин Спартак проигрывал со счетом 3-1, и последний гол ничего не менял.

— Могу я хоть раз в неделю пообщаться с подругой?

— Раз в неделю? — голос папы стал очень неприятным и злым. — Надоела твоя Люська! Дура набитая! У вас только и разговоры, что о тряпках и ее очередных кавалерах! Который по счету сегодня?

— Три-один в пользу Люська! Она молодец! Свободная женщина! Может себе позволить все, что захочет!

— Что захочет? Ребенка сбросила мамаше, квартиру очередной жертвы в брюках прибрала к рукам, а теперь…

Дальше Яшка слушать не мог. Слезы теплой соленой волной нахлынули на него, и, казалось, он сейчас захлебнется. Такое уже однажды было, когда они прошлым летом ездили в Крым с мамой. Волна накрыла маленького Яшку, попала в рот, и в нос, было очень, очень страшно… Ничего, не видя перед собой, мальчик бросился по коридору в свою комнату, больно ударившись коленкой о стул и не замечая этого, выдвинул ящик на середину комнаты и, заливаясь слезами, стал выбрасывать из ящика все свои игрушки. Вот он, сверток, белый, в синюю клетку! Перед глазами на секунду проплыла картинка: он на утреннике в этой рубашке танцевал с Машей. Дрожащими пальчиками развернул сверток, вытащил ненавистную кружку и бросился с ней на кухню.

— Да, если бы не Яшка, я давно бы ушла к маме, а ты, сидя у своего компьютера, этого не заметил бы первые три дня, пока бы жрать не захотел окончательно!

Яшка замер в двери. В широко распахнутых не детских глазах застыл ужас. Он размахнулся и швырнул ненавистную кружку в стену. Раздался звон, и осколки как в замедленной киносъемке, посыпались на обеденный стол. На кухне наконец-то стало тихо.

— Твоя кружка нашлась, — прошептала мама, но Яшка этого не слышал…

Его лечили в детской неврологии, и он пропустил утренники, посвященные 23 февраля и 8 марта. Яшка очень жалел, что не смог приготовить своим родителям подарки…