ВЕЛИКАЯ СИЛА МОЛИТВЫ



Рассказы о святых и верующих

Вместо предисловия

«Веруйте в свет, да будете сынами света».

(Ин. 12:36)

Как-то в Оптиной пустыни после вечернего правила, когда уже прозвенел колокольчик ко сну, мы с послушницами шепотом стали делиться, кто и зачем приехал в монастырь. Одна поблагодарить Бога за удачно проведенную операцию, в превосходный результат которой, оказывается, не верили даже врачи, но стоило искренне попросить в молитве, дать обет, и вот — здорова. Вторая за советом к духовному отцу — стоит ли менять место работы? Она — единственный кормилец в семье, вопрос непраздный. Третья, что отдохнуть и набраться сил, делится: «После жизни в монастыре я чувствую себя как младенец». Соскучилась настолько по Оптиной пустыни, что, когда в переполненной маршрутке рядом зазвонил мобильник пасхальным звоном, тут же решила — надо ехать. Четвертой нужно принять жизненно важное решение. В их городе четыре шахты, местами началось проседание грунта, многие жители, у которых есть родственники в других местах, давно уехали. Власти советуют сохранять спокойствие. Что делать?

Любому верующему понятно, совета и помощи нужно просить только у Бога. Того, кто дал нам жизнь. Он даст и силы, и средства к ее спасению. В свете веры свои законы, постигая их, открываешь удивительный и чистый мир любви и счастья, побед и поражений, подлинный смысл которых обычно становится понятным позже. Ты чувствуешь в себе силу Божией благодати и на опыте познаешь — Богу возможно все.

Однажды мне довелось трудиться в монастырской теплице. Бережно снимая с кустов тяжелые помидоры, я предположила, сколько «химии» в них вложено, на что монах мне терпеливо перечислил молитвы, которые читают при посадке, поливе, прополке… всегда. Из-за такой «подкормки» овощи отличаются неповторимым, давно забытым вкусом, привычным, наверное, для Адама и Евы. Соприкоснувшись с атмосферой духовной жизни, на законы естествознания смотришь по-другому и понимаешь древнюю истину — если в жизни на первом месте Бог, то все остальное на своих местах.

В этой книге я собрала истории людей, которые, как и я, приходили к Богу путем проб и ошибок, на своем опыте постигая слова Евангелия.

Часть первая

«Твой есмь аз, спаси мя».

(Пс. 118:94)

На пути к Святой Руси

Той весной пасхальное поздравление от старца Илия опоздало. Стояло обычное весеннее воскресенье, мы с сыном причастились, приехали домой, попили чаю, и непоседа тут же умчался на улицу с мячом под мышкой. Спустя какое-то время мы с домашними тоже вышли во двор, как раз облетал цвет яблони, и хотелось дышать новым временем года. Я, проходя мимо почтового ящика, машинально сунула руку в поисках корреспонденции, и, нащупав тоненький конверт, тут же, не разглядывая, положила его в карман. Внизу, сидя на скамейке посреди торжествующей весны, меня ждали. Соседка, подслеповатая пенсионерка баба Аня ни один рассказ без меня не начинала. А как она умела рассказывать! В ее речах библейские персонажи оживали, совершали эпохальные поступки, пересказывали друг другу сны и видения. Говорила и про свою молодость, которую, по ее выражению, «прошла снохой в чужом доме». Помнила она, как церковь в их селе затапливали, бойкие комсомольцы специально плотину в нужном месте открыли, а вода ринулась совсем в другую сторону — колхозных полей, в церквушку с заколоченными окнами не хотела течь. Не знали разрушители, что когда храм освящается, Господь посылает ангела-хранителя, который находится при нем непрестанно, без разницы, есть стены или нет. Вот если бы духовными очами взглянуть на Русь и посчитать, сколько монастырей, церквей и часовен разрушено, а ангелы их охраняют денно и нощно, и за все, за каждый кирпичик, попросить прощения у Боженьки. Тогда, по словам бабы Ани, Господь бы послал такую благодать, что «одним махом возродилась бы русская деревня, люди бы вспахали заброшенные пашни, и наше государство расцвело бы в радости и изобилии, как при царе». Заслушаешься.

На этой благостной ноте я боковым зрением замечаю, как откуда-то из-за гаражей двое пацанов выносят моего сына. Первая мысль — это игра, мало ли странных игр у нынешних школьников. Впрочем, в пору моего детства и юности тоже, случалось, дурили. Смотрю внимательно на мальчиков, нет, на игру не похоже, лица предельно серьезны и сосредоточенны, даже грустные. А сын, судя по закрытым глазам, стонет от боли.

— Что стоите? Вызывайте «Скорую» быстро! Он весь поломан!

Когда нас везли по городу с мигалкой, я не могла молиться, сил не было. Страх и ужас вырвались только в одно: «Почему?»

А потом, поникшая, я сидела под дверями операционной и вдруг позвонили мама издалека и двоюродный брат. Какая-то невидимая сила сообщила им причину беспокойства, они тут же попросили позвать ребенка, я промямлила, что не могу, он спит…

— Спит? — удивленно переспросили через четыре тысячи километров. Во всех характеристиках сына есть такое слово «гипер-активный». Родные, заподозрив неладное, еще несколько раз поинтересовались, все ли в порядке. Я повторила: все. Не хотелось говорить о постигшем несчастье. Оно выглядело неестественным. Врачи, мигалки, каталки — они из другой жизни, не нашей, а у нас: цветущие яблони, скамейка, усыпанная лепестками…

Правды я тогда не знала, а она оказалась такой: сломаны обе ноги, серьезно повреждена лодыжка и порваны все (!) связки. Часа четыре врачи возились, а после вывезли на каталке наполовину загипсованного человека с чужим выражением лица. Я пошла за медсестрой в палату, присела на краешек кровати, и снова стало сверлить навязчивое «Почему?» Судя по тому, что со мной медики говорить не хотели, дела плохи. В коридоре я спросила у главного хирурга, успела задать один-единственный вопрос: «Сын ходить будет?»

— Возможно, — ответил он и зашел в ординаторскую.

Я погладила гипсовые бугорки, под которыми были колени, и тихо заплакала. Если бы мне сейчас предложили с сыном поменяться местами, я, не раздумывая, согласилась бы. А бездвижная юность — это, ну, не знаю…

Сунув руку в карман в поисках носового платка, нашла там конверт с поздравлением, такие старец перед Рождеством и Пасхой ежегодно посылает всем духовным чадам. Батюшка Илий написал:

«Дорогая о Господе Ольга. Печать с кусто-диею двадцать столетий желает неизменно хранить Гроб Господень, но не убережет самовластной силы Божества. Благодатный огонь накануне самой Пасхи каждый год свидетельствует, что было и есть Воскресение Христово. Пробивая толщу времен и тьму земной жизни, Воскресение Христово каждый год нам свидетельствует, что Христос Воскрес. В этом победа жизни открыла путь всякой плоти, совоскресив ее с собою.

Христос Воскрес и безнадежность смерти сокрушена. И сила смерти уже истощилась, и звучит благовест о воскресении и о жизни, он звучит праздничным победным звоном колоколов, пробуждая охладевшие души к жизни.

Дорогие возлюбленные, утвердим в сердцах пасхальный зов Воскресения, чтобы обильнее и дружней воскресала наша Святая Русь к вере и благочестию, чтобы победить власть лжи, греха, тьмы».

Я посмотрела на часы, по прогнозам врачей, сын должен был еще полтора-два часа спать; чтобы куда-то себя деть, я тихо выскользнула из палаты и направилась в храм.

В церкви, где утром поздравляли нас с причастием, в обед отказывались верить в постигшее несчастье. Служащие собрались вокруг меня и предлагали помощь, кто-то инвалидное кресло, кто-то сорокоуст о здравии, а одна бабушка, услышав наш разговор, вспомнила, что у нас есть святой, которому молятся «персонально» при болезнях ног. Меня тогда очень смутило это «персонально», но водосвятный молебен Симеону Верхотурскому тут же заказала и отстояла, как положено. Благо подоспевший священник, узнав о беде, согласился отслужить его без промедления.

А потом водой с молебна брызгала гипс на ногах и плакала, про себя молилась Симеону, Николаю Чудотворцу и просто всем святым. Информацию о Верхотурском праведнике я нашла в Интернете, не будь этой Всемирной паутины, вряд ли бы я в полной мере открыла тогда для себя столь богоугодную личность. А пока — черно-белая икона на принтерной бумаге, закрепленная по углам кнопками, висела у изголовья больного и вселяла чувство радости. В самом деле, много ли мы знаем святых, которых бы изображали на фоне реки и леса? Мы тогда трактовали это так: «Значит, Симеон, вымолит у Бога здоровья для ног, чтобы ходить в лес по грибы-ягоды, купаться и ловить рыбу».

В общем, безоговорочно верилось в это.

Сейчас за давностью хронологию не припомню, но уже девятого мая сын маршировал в колонне с флагом, а в конце месяца возобновил игру в футбол и даже попросил купить новый мяч, а то «из этого уже вырос». Когда мы пришли сдавать костыли сестре-хозяйке, она, выслушав наш рассказ, имя небесного заступника записала на коробке стирального порошка со словами: «Мне самой ой как надо».

Заинтересованная, я стала собирать сведения о дивном заступнике Божьем и выяснила вот что.

Архивные источники о Симеоне Верхотурском говорят так: «Году в 1620 от Рождества Христова, верстах в пятидесяти от Верхотурья — крепости на Государевой Бабиновской дороге, поставил Меркуша Федотов избу. За пять лет выросла из одной избы Меркушина в десятка полтора дворов.

В то время прибавился в поселении еще один житель, именем Симеон. Новый поселенец пашни под посев не готовил, лес на избу не рубил, работать на пристань не ходил. А вот в храме Божьем, что стоял на погосте, бывал повседневно и прилежно. Оказывал ближним чрезвычайное послушание и любовь. Жил он ловлей рыбы и шитьем шуб для крестьян и всегда старался «питать других от трудов своих».

Был Симеон знатного рода, в грамоте горазд, но с раннего возраста почувствовал отвращение от житейских благ и треволнений, начал стремиться к богомыслию и душеполезным подвигам.

Праведный Симеон преставился в тридцать с небольшим лет и был погребен у церкви Архистратига Михаила. Недолгая жизнь Симеона послужила примером для благочестивых христиан. А через пятьдесят лет после смерти праведника в 1692 году его гроб стал «восходить от земли», а останки были обнаружены нетленными. Рядом забил родник. К нему потянулись паломники, и началась череда исцелений. Особенно благоволил Симеон к страждущим болезнями ног, почти все они получали исцеление. Вскоре его мощи торжественным ходом были перенесены из села Меркушино в Верхотурье, где покоятся и ныне. И приезжают сюда люди из самых отдаленных уголков России.

В качестве примера приведу один из откликов.

Москвич Виктор:

«В 1993 году осенью во время беседы с жителем Екатеринбурга Александром, когда он стал рассказывать о верхотурском монастыре и о мощах праведного Симеона, я, будучи неверующим и некрещенным, посмеялся в душе над его рассказом и практически сразу же забыл о происшедшем. Но не забывает Господь, промышляя о нас и устраивая все полезное к нашему спасению. На следующий 1994 год милостью Божией Петровским постом я принял таинство Святого Крещения, а 24 сентября у меня заболело левое колено. Я не придал этому значения, подумав, что это растяжение, с которым был знаком по занятиям спортом, применил обычный курс лечения. Но мои усилия оказались тщетными: колено горело внутри огнем, который то немного затихал, то усиливался.

В ноябре я познакомился с заштатным батюшкой Иоанном Гордеевым, полвека простоявшим у престола и в конце восьмидесятых годов принявшим монашеский постриг в честь праведного Симеона Верхотурского. Батюшка просто подошел ко мне в храме и сказал, что я должен ему помогать. Впоследствии он сам удивлялся этому обстоятельству, так как всегда был осторожен с незнакомыми людьми. И вот с декабря я стал жить и келейничать у отца Симеона.

Приближалась весна, и однажды батюшка мне сказал: «Я очень почитаю святого праведного Симеона, а я уже старый, и мне нужно поехать приложиться к мощам, ты поедешь меня сопровождать». «Там, может, и нога твоя пройдет», — добавил он. Деньги на поездку у меня были, и я тут же согласился. В то время я уже узнал, что этому святому молятся при болезнях ног, но житие его мне не попадалось, а батюшка только обещал поискать у себя книжку. И вот в канун нашего отъезда на территорию храма, в котором я работал сторожем, кто-то из распространителей бросил пачку свежей «Православной газеты». Принеся ее в сторожку, я принялся читать, и каково же было мое удивление, когда на развороте увидел большую статью о святом праведном Симеоне с житием и описанием различных чудес, о Верхотурье. К сожалению, эта газета не сохранилась. На следующий день мы выехали в Верхотурье. Надо сказать, что я уже верил в Бога, но к чудесам относился с недоверием, считая, что это достояние давно минувших дней, и поэтому специально о своем выздоровлении не молился. И вот Всемилостивый Господь представил случай утвердить меня в Своей Правде по слову Своему, дабы был я не неверен, но верен.

После непродолжительного отдыха в монастырской келье в десятом часу, уже в сопровождении иеродиакона, мы направились в храм к мощам святого праведного Симеона. Братия в этот день находилась на сельхозработах, и службы в монастыре не было. Войдя в храм северной дверью, я испытал чувство, которое невозможно описать. Что испытал бы человек, если бы его из современной городской суеты в мгновение перенесли на лазурный юг и окунули бы в нежнейшие воды августовского моря? И это были бы ощущения гораздо более тусклые, потому что я оказался в Раю. Солнце как будто играло в храме, а в воздухе чувствовалось присутствие ангелов. Но хотя ум мой дивился, сердце оставалось глухо.

Тем временем мы подошли к раке праведника, мощи были открыты, и мы стали прикладываться к ним. И вот когда очередь дошла до меня, я прикоснулся губами к Честной Главе и почувствовал в этот момент движение в колене, как будто мой сустав повернули и поставили на место. Я подивился этому и опять остался глух.

Началось пение акафиста, после которого мы еще раз приложились к мощам и вышли из храма.

Оставив своего старца погреться на солнце возле дома отца наместника, я отпросился осмотреть территорию монастыря. И, обходя вокруг Крестовоздвиженского собора, вдруг поймал себя на том, что нога моя не болит! Нет, боль не утихла, как бывало раньше, а просто исчезла. Чудо стало очевидным, но сердце… О, это окаменелое нечувствие!

В тот же день мы уехали из монастыря и два дня пробыли в Перми у батюшкиных знакомых. И вот перед отъездом у меня опять заболела нога. Я был разочарован — конец чудесам. Перед Москвой, когда вещи уже были сложены, я лежал на верхней полке в ожидании прибытия поезда и размышлял обо всем происшедшем. И вдруг вспомнил тот давний разговор, когда я по своему неверию посмеялся над праведником. В тот же момент нога моя перестала болеть. Наконец-то я уразумел милосердие Божие, которое «каждому грешнику хочет спастись и в разум истины прийти». И как стыдно мне было за мое неверие, за неблагодарность! Я сразу же дал обет, что съезжу еще раз в Верхотурье, чтобы поблагодарить святого праведного Симеона за исцеление, что и исполнил вскоре.

Дивен Бог во святых своих, долготерпелив и многомилостив!»

Прочитав столь удивительные слова, через год после быстрого и абсолютного выздоровления поехали и мы с сыном в Вер-хотурье — в Свято-Николаевский мужской монастырь. В величественном храме, где почивают мощи праведника, был отслужен Благодарственный молебен Спасителю.

А мы после богослужения напросились на послушание. Нас определили в трапезную чистить рыбу. Глядя на чаны с большой, величиной с руку взрослого человека горбушу, меня охватил страх — а справимся ли?

— Справитесь, справитесь, — вздохнул молодой повар Николай. — Батюшка Симеон здесь всем помогает, — и добавил — Часа за три успеете.

В это поверить трудно, но мы действительно управились, и когда к назначенному сроку Николай пришел смотреть нашу работу, цокнул языком и пожурил, что ж вы, мол, скрывали, профессионально ведь владеете мастерством, вон как лихо разрубили, обстругали, не каждый заправский кок на корабле так сможет!

В ответ я пролепетала, что вообще-то первый раз в жизни чистила рыбу, а про сына и речи нету — он еще школьник, который тут же виновато добавил:

— Не умею я чистить рыбу, совсем…

Мне кажется, повар так и не поверил в наше дилетантство. Но впереди был еще один сюрприз. Симеон Верхотурский, как я теперь понимаю, прозревая будущее, решил нас избавить от страсти, склонности к которой тогда не было, но, собственно, и отвращения тоже, а это верный признак возможного приятия.

Гостеприимный монастырь мы решили покидать вечером, поезд у нас был под утро, а транспорта, который бы довез нас в темное время суток от святой обители до вокзала, не было. Справедливости ради надо заметить, там и днем не так просто добраться. Ночь мы решили коротать в зале ожидания. На небе высыпали звезды, пахло черемухой и совсем не хотелось отправляться в обратный путь. Но стоило расположиться на лавках и задремать, как внезапно ударил мороз. Холод стал пробирать до самого основания. Окошко кассира оказалось закрыто, света нет, и вдруг обнаружилось, что мы в зале одни…

Теплые вещи, взятые с собой, не спасали. Батареи холодные, отопительный сезон закончен, если он в Верхотурье в принципе был… Пытка холодом стала невыносимой. Мы растирали руки, прыгали, приседали. Толку — ноль. А мороз между тем крепчал. «Чем спастись? Как отвлечь сына?» — стучало в висках. Вдруг взгляд упал на соседнюю скамейку, а там посередине стоит непочатая бутылка пива. Интересно, а пиво согревает? С этими мыслями я достала ключи от квартиры и принялась откупоривать находку. Отхлебнув пару глотков, облегчения я, конечно же, не почувствовала, но от холода отвлеклась, тут же подумалось, а что если предложить сыну, в мальчишеской компании он наверняка баловался пивком, и не раз. Увы, нынешние родители далеко не за всем могут уследить. Несколько неуверенно я протянула бутылку, Коля сделал пару глотков, поморщился, выплюнул. Про мороз мы как будто забыли. Наш поезд пришел в свой час, причем на вокзале, кроме нас, не было ни души, мы сели и благополучно уехали.

А спустя какое-то время оказалось, мы пива на дух не переносим. Даже запаха. Так нам открылась бездна Господних щедрот по молитвам Симеона Верхотурского.

Голуби

Провожали Серегу в армию всем поселком. Участковый лично под ручку вел до катера, на котором новобранцев отвезли в окружной военкомат, хотя сам в это время был в отпуске и вроде не при делах. Но надо знать Серегу, чтобы понять, за что ему выпала такая честь.

С детства рос без отца, отчим появился недавно и в воспитательном процессе не только не участвовал, но и всячески избегал его. И надо заметить, не без оснований. Каждая школьная и поселковая дискотека обязательно заканчивалась дракой с участием пасынка, он же в свою очередь остаток буйной ночи обычно проводил в местном отделении милиции, а поскольку его мать там много лет трудилась уборщицей, то, чтобы сыну легче тяготы казенного дома переносить, приволокла из дома старенький матрас. Уже стало традицией, в клуб или школьный спортзал накануне мероприятия приходили два милиционера, которые терпеливо дожидались окончания культурных мероприятий и, соответственно, начала драки, после чего скручивали руки зачинщику, надевая на него тесные старые наручники с еле заметной ржавчиной, и вели в отделение…

Утром составляли протокол, выписывали штраф, вручали квитанцию с цифрами для перечисления денег, строго наказывали: после оплаты занести в участок копию — статистика не должна страдать, отпускали восвояси.

Повестку из военкомата с Серегиной фамилией в маленьком таежном поселке приняли как подарок судьбы. Даже мама облегченно вздохнула, хотя, конечно же, не хотелось ей отпускать единственного сына непонятно куда, но что поделаешь? Dura lex, sed lex, что означает: суров закон, но это закон. Проводы были шумными, а чтобы призывник не буянил, фельдшер под видом какой-то сверхнужной прививки ввел ему двойную дозу успокоительного. Благостная физиономия новобранца выглядела настолько необычно, что фотографировались с ним все гости по многу раз, безусловно, для хвастовства, вот, мол, я первостатейному хулигану рога показываю — и ничего.

По прибытии в часть призывник тут же показал свой характер, за что его быстренько отправили на гауптвахту. Потом еще два раза, пока новобранец не попривык к армейским законам. Суровое мужское воспитание в итоге принесло свои плоды, ко времени присяги Серега сделался чуть ли не образцовым солдатом, он стал регулярно слать добрые письма матери, но она в перемену сына не верила, считала, старшие заставляют переписывать с каких-то образцов. В самом деле, где это видано, чтобы ее пацан мог сказать: «Дорогая мамочка». Она много раз пыталась соотнести эту фразу с Серегой и никак не получалось, не хватало фантазии, чтобы представить такое. Вот, например: «Привет, мать!» или «Дай пожрать» или «Здрасьте, старушка»… для подтверждения своих подозрений она показала письма соседке, та согласилась: заставляют писать, и от себя добавила: это правильно, по крайней мере, хоть почерк у парня выправится, а то сплошные каракули, как у непутевого врача.

Армейская жизнь стала солдату нравиться, к тому же выяснилось, что у него одного в части есть водительские права, а это ох как много значит. Поставили водителем. И когда служивый облегченно вздохнул, вообразив себя через пару месяцев личным шофером командира, пришел приказ: их подразделение командировать в Чеченскую Республику, как огласил комдив: «Для восстановления конституционного порядка». Ну и от себя прибавил пару, как принято говорить, нецензурных выражений. Но не по поводу особенного случая, нет, просто он всегда изъяснялся так. Да и времена были суровые. Шел 1994 год.

А дальше слово главному герою:

— Как только мы прибыли на место расположения части, меня сразу поставили на «ЗиЛ», машина, судя по боковым вмятинам, уже прошла «обкатку». Но я человек подневольный, возникать не стал, что дали, то и хорошо. Надо было два раза в день, утром и вечером, возить солдат из части на КПП и обратно, ну еще ездить при всяких непредвиденных случаях типа за продуктами на базу, а один раз даже за боеприпасами. Обычная служба. Там до нас была мясорубка и после, а когда мы там оказались, как раз наступила тишина. Понятно, все расслабились.

Утром я, значит, как обычно, везу смену, прилично уже так отъехал, а в глаза будто кто соли насыпал, не выспался, до двух ночи резались в карты, веки сами слипаются, массирую кулаком, толку ноль. Потер в очередной раз веки и застыл, остановился, даже двигатель выключил. В лобовое стекло невесть откуда стали биться голуби. Много белых голубей. Облепили всю лобовуху. Я открыл дверцу, вышел, чтобы прогнать, глянь, а их нету. Думаю, все, спятил.

Выругался, полез в кабину, и уже ногу занес, когда боковым зрением заметил железяку под передним колесом, развернулся, мама родная, а это мина. И так классно зарытая, что и незаметно с дороги. Я сразу обмяк весь. Вспомнил мать, дом. Родню свою. Когда мама меня провожала, все пыталась крестик повесить на шею, мол, он сбережет тебя, я отмахнулся, куда мне? До первой драки? Тогда она исхитрилась и сунула мне маленькую иконку в пластиковой упаковке, бери, говорит, носи где-нибудь в потайном кармане. Там Сергий Радонежский изображен. Я тогда ухмыльнулся — тезка. А она так серьезно — покровитель. Твой небесный защитник. Ну я чтобы ее не расстраивать, взял. А тут достал, поцеловал, посмотрел вокруг, как раз рассвет занимался, обычный будний день, и так что-то меня прошибло, даже молитву вспомнил, ну и от себя сказал: «Господи, спасибо тебе. Я обязательно что-нибудь хорошее сделаю, раз ты меня ни за что ни про что сберег». Солнечно так стало, но долго любоваться рассветом не дали, солдаты из кузова стали спрыгивать, разборки толкать, ты что это самовольный перерыв устраиваешь, мы еще полчаса назад должны были заступить на смену. Я показываю на мину. Они застыли… ну а дальше неинтересно, саперы приехали, все аккуратно вытащили, мне какую-то благодарность выписали. Через две недели нас вернули обратно в Нижний Тагил, где я и дослуживал, там мне аппендицит удалили и много чего произошло.

После дембеля Сергей, как имеющий льготу, поступил в университет и выучился на юриста. Работал судебным приставом, потом в милиции. Сейчас — частный предприниматель, женат, вместе с женой воспитывает троих или четверых детей, по совету духовника помогает заключенным из близлежащей исправительной колонии…

Язык войны

В церковь Гришу привела мама, когда ему, студенту третьего курса исторического факультета, пришла повестка в военкомат. Покрестился, причастился, как сам говорит, в экстренном порядке. Перед медкомиссией хотел было крестик снять, непривычный все-таки атрибут того времени, но сказали: «Не стоит».

О том, что служить ему придется в Афганистане, узнал на таджикской границе. Новобранцы-сибиряки вышли из самолета и увидели непривычный их глазу пейзаж — пустынные пески, людей в халатах, как им показалось, банных, и с полотенцами на голове, вдалеке пасущихся животных, похожих на оленей, позже узнали — ослы…

Привыкнуть к климату не успели, четыре дня им дано было на то, чтобы пройти спецподготовку, после чего их экипировали и направили в «горячую точку».

— Кандагар, — вспоминает он, — очень красивый город, основанный во времена Александра Македонского, там удивительные природа и климат, когда бродил по окрестностям, казалось, попал в библейские времена и одежда людей очень похожа на ту, которую описывают историки. Все время не покидало ощущение, что вот-вот встречу Иоанна Предтечу, и даже непривычно ежился от мысли, что не знаю языка и ничего не смогу ему сказать…

Но очарование дивным краем прошло после первого же боя.

— Когда мы устроились на привал после длительного перехода, на нас напала группа или, как их там, банда бородатых мужиков. Я даже не понял, кто они и откуда и почему им непременно надо нас убить. У одного был такой взгляд, как будто на меня смотрела сама преисподняя. В глазах — лютая ненависть, до сих пор в холод бросает, когда вспомню… В общем, потери мы понесли приличные, причем, что странно, погибли наиболее подготовленные ребята, те, кто занимался карате, борьбой, прыгали с парашютом, а «ботаники», как я, остались целыми и почти невредимыми. Меня после этого боя долго тошнило и хотелось помыться. Не так, как в армии — общий душ, а грезилась баня. Но Афганистан и баня понятия несовместимые.

Уже после, в процессе службы, я стал узнавать, что это за страна такая и люди. И от этих знаний стало мне, откровенно говоря, не по себе. По менталитету, развитию основное население застряло в Средневековье. Многие верят в черную магию, носят с собой амулеты вроде зубов кобры, как стихи, шепчут заклинания.

Считается, если придешь в гости к местным, то они обязаны тебя принять, накормить-напоить. Хотя какая там еда — чай да лепешки. Улыбаются, все хорошо, а как уйдешь, могут догнать и убить. Дома — ни-ни, а за порогом можно. Вот это «нож в спину», что так противно нашему человеку, у них считается едва ли не нормой. А может, и правилом, кто их там знает. И такая двойственность во всем. Помню, в каком-то городке был праздник и плов раздавали прямо на улице. Всем подряд. Ну пошли наши солдатики, я остался в части, брезглив я от природы, уж лучше буду голодным сидеть, чем питаться вот так, ну а есть ребята попроще. Люди как люди. Я их не осуждаю. Каждому свое. Пришли они на площадь, им в пиалы положили из другого котла, при этом раздающие так широко улыбались, ешьте, мол, праздник у нас. Они взяли, но не пришлось им по вкусу, хотя солдатские желудки, известное дело, даже гвозди перемалывают, а тут что-то не то. Один товарищ пересыпал плов в газетку и принес в часть, а мы как раз базировались в здании госпиталя, где много техники всякой, микроскопы, колбы, мензурки… стали рассматривать внимательно «плов», а это рис с мелко покрошенным кирпичом. Вот оно восточное гостеприимство.

На войне как войне. Мечта одна — вернуться домой живым. А тут меня назначили старшим разведгруппы после того, как предыдущая — вся — не вернулась с задания. Я не то чтобы трус, но просто мне впервые в жизни по-человечески захотелось жить. Причем жить у себя дома. Плен хуже смерти. И тут стал я думать о Боге, молитвы, конечно, никакой не знал. Все мои богословские познания ограничивались двумя словами на нательном крестике — спаси и сохрани. Это главное. И я стал от себя молиться, так честно, как просят дети. Накатила на меня какая-то волна, сначала стало все безразлично, но я снова вернулся к теме смерти, не хотелось родителей огорчать, а больше всего бабушку. Она у меня мировая! Заслуженный донор, между прочим. Это сколько жизней спасла, получается. Ну я так по-наглому, по-другому просто не умел тогда, думаю про себя: «Господи, уж прости, но хотелось бы, чтобы вся моя группа выжила». Конкретно так по именам прошелся. Просил я, чтобы Бог научил меня, как вести себя в тех условиях. Бывало и такое: разведчики все сделают, возвращаются обратно и на мине подорвутся или гюрза сразу двух угробит. Страшное дело — война, особенно когда не знаешь ничего о той местности, где воюешь.

И тут я пошел к костру, где «деды» курили, сам-то я некурящий и даже дыма не переношу, но… ноги сами привели к тем, кто послезавтра должен вернуться в Союз, домой. Разговорились. Они меня, как мальца непутевого, давай учить. Поскольку народ в Афгане в большинстве случаев неграмотный, а про телефоны в то время даже речи не могло быть, то используется у них язык огня и камней. Например, если посветил ночью огонь факела и резко погас — пришел нежданный гость, если два, то два, если больше семи — много. Идешь по дороге — смотри внимательно на камни, если три камня на дороге вдоль рядышком — опасность от людей, могут быть мины. Три камня поперек — дорога неожиданно может прерваться, обвал, камнепад. Весь вечер я как губка впитывал эти знания. Ребята рассказывали, как на опыте познали этот язык, по одной и той же дороге могут сновать местные тарантайки туда-сюда — и ничего, а как поедет грузовик с солдатами — взорвется. Целая наука.

На следующий день пошел я на задание и нашел камни и вдоль, и поперек. Сделал зарисовки, потом передал в штаб, когда вернулся.

И такая во мне буря поднялась. Вот это что получается — Господь услышал меня и показал, как выжить. Стал я мечтать хоть какую-нибудь молитву выучить, у меня же воспитание стопроцентно советское, даже дома, когда про себя мурлыкал что-нибудь в ванной, получалось: «Взвейтесь кострами синие ночи»…

В этот же вечер увидел на сослуживце какой-то странный пояс, он носил его под тельняшкой и старательно так прятал, я пошутил, никак, мол, пояс верности, а он, стесняясь, ответил, что специальная молитва на нем написана, которая от всех бед хранит. Попросил посмотреть, а это девяностый псалом. Я тут же его переписал и выучил, слова прямо про нас, золотые: «Наступиши и попериши льва и змия». Стал я читать псалом перед заданием, и все гладко, как говорится, ни льва, ни змия, хотя до этого какой только живности не встречалось, видели и трехногую гиену, и варана с выколотыми глазами — земля войны не умеет щадить людские чувства.

Ну вот вернулся живой. Вы меня сейчас спросите, в какую церковь я стал ходить, когда пришел из армии? Отвечу честно, ни в какую. Вернулся в университет, доучился, в аспирантуру не пошел. Мечтал деньги зарабатывать. Жизнь потрепала, одно время хотел карьеру сделать в областной администрации, и сначала все пошло как по маслу. А потом губернатор сменился, и меня как члена старой команды уволили. Причем быстренько так. Долго ходил безработным, всех виноватил в своих бедах. Постепенно жизнь наладилась, сейчас жена, две дочки, внучка скоро будет, работаю начальником снабжения в нефтяной компании…

Святитель Николай

Накануне Нового года у пенсионерки сгорел дом. Взрыв бытового газа не пощадил и надворные постройки. В считаные минуты они вспыхнули как спички. Пламя уничтожило все: документы, вещи, деньги, взятые в кредит на лечение.

В тот день она не плакала, нет. Не могла. Знакомые удивлялись: как хватило сил это пережить? Любой другой на ее месте давно бы с ума сошел от горя, а Галина закрылась у соседей в доме, куда те пустили на пару недель пожить, и попросила всех оставить ее. «Мне надо подумать», — сказала она. Дочери звонили по нескольку раз на дню: «Мам, может, надо чего?» «Нет, спасибо, мне нужно побыть одной», — был ответ.

А подумать было о чем. Меньше чем за пять лет столько несчастий. Муж из-за тромбофлебита потерял обе ноги и умер. Трагически погибла четырнадцатилетняя внучка Яночка. Родился внук со сросшимися пальчиками на руках. А у другой внучки вдруг резко ослабло зрение. Пожар стал последней каплей.

И пойти с бедой некуда. Дочери и зятья тянут из последних сил: детям нужны дорогостоящие операции, и откладывать их нельзя. Других родственников в городе нет, они с мужем приехали из Украины в семидесятые по комсомольской путевке. До пенсии работала кассиром. Обратилась в родной профком, ей выделили деньги на одежду. Потому что в злополучную минуту выскочила из горящего дома в чем была.

Надо было что-то делать. Написала заявление в мэрию, но там его «потеряли». А потом и не принимали больше от нее бумаг, говорили: «Мэр находится под следствием, поймите». Но время шло, мэр сел в тюрьму, на его место пришел другой, а Галину все равно отфутболивали под другими предлогами.

Та же судьба постигла и ее просьбу о помощи, оставленную в штабе известной политической партии. Погорелице прилюдно обещали, что «в самое ближайшее время будут приняты меры». Однако помощи она не дождалась. По телефону ей отвечали сначала терпеливо, а потом стали бросать трубку на полуфразе.

И тогда несчастная снова закрылась в доме, печку решила не топить — незачем, взяла веревку покрепче — телосложения она немалого — и полезла на чердак. В голове пусто, решение давно созрело.

— А ну, куда? — появившийся невесть откуда старик быстро схватил веревку, а ее оттолкнул.

Она упала, но небольно, посмотрела на босые ноги. Подумалось, вроде неудобно так, надо бы носки надеть. Поднялась и пошла на кухню искать. Вернулась, а никого нет… дверь заперта изнутри. Посмотрела на чердачную лестницу, там паутина. Но что за старик? Откуда? Вернулась на кухню, случайно бросила взгляд на хозяйскую икону и застыла. Он! Не могло быть сомнений. Упала на колени и долго плакала. А потом сутки спала как убитая, не слышала даже, как зятья дверь выламывали, потому что на звонки не отвечала. Те посмотрели, жива, вроде здорова, и успокоились. Проснувшись, она еще раз покаялась перед иконой Николая Чудотворца и дала обещание не делать глупостей.

Вместе с дочерями взяли три новых кредита и начали строить дом. Нанятые рабочие залили фундамент, поставили сруб и даже покрыли крышу. В свободное время вяжет носки и продает. Она верит, что построит дом. Хотя надеяться ей, кроме Бога, не на кого. А Он нам прибежище и сила…

Бездна для девочки

Мы лежали с ней в больнице. Две Оли. Фамилии наши были схожи, в смысле — труднопроизносимые. Одинаковые прически и цвет волос, и даже детство оказалось во многом схожим, я рассказала ей о своей подруге, а она о своей, вот тут мы разошлись. Эта история настолько потрясла меня, что я решила ее записать.

— В детстве ее звали Снегурочкой. И не только за молочный цвет волос, к которым, понятное дело, подбиралась одежда нежнейших цветов, но и за ангельский характер. Юлька могла часами играть в песочнице, сохраняя при этом стерильный вид. Она никогда не ломала кукол, не любила страшных сказок, и еще Юля никогда не устраивала истерик.

Здесь моя собеседница делает паузу и, многозначительно посмотрев на меня, продолжает:

— Мои родители, глядя на нее, вздыхали: «Кому-то дети — в подарок, а кому-то — в наказание…» Дело в том, что мы с Юлькой были не только соседками, но и сверстницами. И это сравнение было не в мою пользу. Помню, как-то у мамы были срочные дела, и она попросила Юлькину бабушку за мной присмотреть. А на улице стояла моя любимая погода — последождевая. Я, надев резиновые сапоги, пошла измерять лужи. Первые три, как сейчас помню, были мне до колен, вровень с сапогами, а четвертая оказалась глубокой, и вода налилась в сапоги. Я в таком виде пришла домой. О, что творилось с Юлькиной бабушкой! Ее словно парализовало! Она стояла передо мной минуты две или три не в силах издать ни звука. А вечером маме за чаем рассказывала: «Я пятьдесят восемь лет живу. У меня две дочери и трое внуков. Всякое видела. Но такого мокрого и грязного ребенка, как пришла Оля с прогулки…»

Потом наши семьи разъехались, но моя мама с Юлькиной переписывалась. Юлькина мама жаловалась моей, что ее дочь растет замкнутой и стеснительной, что у нее только одна подружка, каждую ссору с которой она тяжело переживает. Моя же мама писала, что друзей у меня около двух десятков, что я редко бываю дома, а мои любимые игрушки — сабля и пистолет.

Перед школой, когда мне уже купили форму и портфель, пришло сообщение: Юлька ослепла.

По правде говоря, трудно было представить, что глаза цвета майского неба, обрамленные пушистыми ресницами, ничего не видят. «Мам, — спросила как-то я. — А Юлька солнце видит?» В ответ мама категорично покачала головой. Время шло, а вместе с ним безвозвратно уходило детство. Первые дискотеки. «Любит — не любит»… Временами я думала о Юльке, и мне было ее нестерпимо жаль…

Конечно, я знала из письма, что Юля очень хорошо читает по Брайлю, что она прекрасно играет на рояле. И даже на каком-то большом концерте выступала. Но ведь музыка, пусть даже написанная самыми великими композиторами мира, не может заменить того, что дает нам зрение!

Как-то ее мама послала нам фотографию. На ней повзрослевшая Юля (еще красивей, чем в детстве) сидит за роялем и смотрит куда-то вдаль… Помню, я долго плакала, глядя на нее. Конечно, мама Юли обращалась к медицинским светилам, гадалкам, знахаркам, прорицателям, даже к шаману в надежде вернуть зрение дочери, но каждый такой порыв обходился дорого в финансовом плане и очень тяжело — в моральном, потому что становилось хуже. Никто из них не смог помочь.

Вконец отчаявшись, Юлькина мама решила пожить с дочерью в Свято-Троицком Серафимо-Дивеевском женском монастыре, известном многими чудесными исцелениями. С тех пор переписка прекратилась, и о том, как сложилась судьба подруги детства, я сведений не имела. Прошло ни много ни мало семь лет!

…Накануне Дня Победы город убирали особенно тщательно. Как-никак круглая дата. Я иду по улице и вдруг… Мамочка дорогая! Юлька собственной персоной. Без тросточки, как я ее представляла, и даже без очков. А может, это не она? «Юля!» — кричу на всю улицу. Девушка поворачивается. Сомнений быть не может. Она самая. И вот мы стоим вдвоем, обнявшись, среди потока вечно спешащих людей. Для нас время остановилось. В этот миг были только мы и Солнце, что в самом-самом зените. Прямо над нами!

В кафе мы пришли, взявшись за руки, как маленькие первоклашки, и там я услышала удивительную историю. Прожив два года в монастыре, Юля не только вернула стопроцентное зрение, но и нашла много друзей, научилась читать на церковнославянском. Полноценно жить…

Колесо

Читать «Отче наш» перед каждым занятием, каждой строчкой, в которой сомневаешься, говорил мне человек, который буквально за руку привел меня на филологический факультет — Константин Яковлевич Лагунов, сибирский писатель-легенда. Он посмотрел мои заметки — а я в то время получала другое образование и в газете пока подрабатывала, — сказал, вот это твое. Так редко в наши дни человек находит свое дело. «Оля, поздравляю, ты нашла себя». Это было, как мне тогда казалось, неуместно, у меня хорошо шла высшая математика, я «дружила» с формулами химии и физики. Но по его совету я все же сходила в Знаменский кафедральный собор и у иконы «Знамение» попросила, если это моя судьба, пусть Богородица мне поможет поступить, куда советует умудренный жизнью писатель. По сути, я не рисковала ничем, документы с предыдущего вуза забирать не собиралась, у меня к тому времени было еще и среднее специальное образование, эти-то «корочки» я и отнесла в приемную комиссию за день до окончания приема документов. Готовиться к вступительным экзаменам у меня попросту не было времени, а в назначенный день еще и не выспалась, под окном загорелся гараж, и его почти всю ночь тушили. Но — о диво дивное — мне выпал билет по Замятину, считавшийся провальным для всех, но не для меня — любимый писатель! Плюс там были задания по русскому языку, которые за давностью уж и не припомню. Вижу даже сейчас через призму лет лица женщин-экзаменаторов, они обещали, что если хоть что-нибудь по теме скажу, «троечку» мне «натянут». Я сердечно поблагодарила. В итоге моя «пятерка» в том году по русскому языку и литературе устно была единственной в абитуриентском потоке…

Впрочем, это так, к слову, сам Константин Яковлевич в молодости много лет провел в должности второго секретаря ЦК комсомола Таджикистана, рассказывал, как искренне по многу раз в день молился, чтобы в условиях, порой даже очень далеких от человеческих, поступить достойно. Часть «таджикской» биографии вошла в его книгу «Пред Богом и людьми», я же приведу крохотный фрагмент, который относится к шестидесятым годам прошлого века и показывает, насколько была сильна вера этого удивительного человека, жившего в безбожное время.

«В комсомольских организациях начались отчеты и выборы. Я на служебной машине ехал в окружную — другой дороги нет — через Термез и Самарканд в Ленинабад. Город был серым, глинобитным, пыльным. Я привык и устал и уже не пялился на встречных женщин, накрывших голову халатом, а лицо — черной сеткой паранджи. Не дивился и тому, что с восьмикилограммовым кетменем в руках, под изнурительным нещадным зноем, от темна до темна брели по хлопковым междурядьям бедные, плоскогрудые, заезженные женщины; а усатые, раскормленные, брюхатые мужчины сидели в это время в чайханах, в конторах, отдыхали в тени хирманов, словом, руководили. Даже секретарями-машинистками в колхозных конторах восседали мужики. Чайханщики, продавцы, парикмахеры, бригадиры, полеводы, мирабы… — всюду мужики. Многое я уже повидал, многое понял, ко многому привык. Но жизнь неистощима на выдумки.

Идет отчетно-выборное комсомольское собрание в ленинабадском культпросветучилище. Сижу в президиуме вместе с секретарями обкома и горкома комсомола, директором, парторгом и завучем училища. Слушаю выступающих. Обдумываю предстоящую речь. Вдруг «жахнула бомба». Разгоряченная девушка, повернувшись к президиуму, кричит с трибуны, обращаясь к директору:

— А почему бы вам не повесить над нашим училищем красный фонарь? — Зал замер. Острая пульсирующая боль опоясала меня. — И от входной двери указатель прямо к вашему кабинету…

— Прекратить! — вскрикнул завуч, вскакивая.

— Не перебивайте! — осадил я завуча.

— Замолчи и марш с трибуны! — Еще яростнее загремел завуч.

— Уйти придется вам, — пересохшим ртом еле выговорил я.

— Мне?!

— Да, вам!

— Может вместе со мной, — вставил багроволикий директор.

— Можно и вместе.

Завуч демонстративно покинул зал, но директор остался.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил я девушку.

И та рассказала, как ее пригласил директор вымыть полы и прибраться в его кабинете. Оттуда дверь вела в комнату отдыха. Директор велел и там «навести порядок». Когда девушка вошла в комнату отдыха, ее схватил незнакомый мужчина и изнасиловал. Угрозой директор заставил ее прийти снова и снова. Она забеременела. Ей сделали криминальный аборт. И опять она являлась по зову в директорский кабинет ублажать высокопоставленного распутника.

— …Вы думаете, я одна такая? Нет!.. — и она назвала еще семь фамилий, оговорив, что это далеко не полный перечень, кого директор запродал в наложницы своим друзьям.

В зале орали, свистели, топали. Посиневший директор окаменел. А комсомолки одна за другой поднимались на трибуну и рассказывали такое, что у меня от волнения сердце выпрыгивало из груди. Выступая, я заверил комсомольцев, что немедленно накажем мерзавцев.

Наутро я был у первого секретаря Ленинабадского обкома партии. Молодой. Румяный. Веселый секретарь внимательно выслушал меня, поцокал языком, поахал и пообещал незамедлительно разобраться, обсудить на бюро, наказать. Успокоенный, я целую неделю колесил по городам и районам области. Вернувшись, узнал, что воз ни с места: не проверено, не обсуждено, не наказано. Опять навестил первого секретаря обкома партии. Тот по-прежнему шутил, скалил в усмешке поразительно белые зубы и снова обещал.

— Давайте решим так… — еле сдерживая клокочущее негодование, деловито продолжал я. — Сейчас отсюда по ВЧ, при Вас, чтоб Вы слышали мои формулировки, я позвоню первому секретарю республики ЦК комсомола, доложу о происшествии, и до свиданья…

— Э-э… — все так же улыбаясь и не меняя тона, воскликнул секретарь обкома. — Зачем так высоко? Сами разберемся! Сам с усам!.. Ха-ха-ха!..

В тот же вечер состоялось заседание бюро обкома партии. Директора и завуча сняли с работы, исключили из партии, поручив прокурору начать расследование. Исключили из партии и всех руководящих прелюбодеев.

Ленинабад от Сталинабада отделен горным хребтом, через который только самолеты летают, и то не всегда, а поезда и автомобили огибают его далеко стороной. Этим окружным путем, снова через Самарканд и Термез, отправился и я восвояси — в Сталинабад.

Горные дороги Таджикистана требуют от шоферов мужества, риска и мастерства. Кто не ездил по ним, тот никогда не поймет, что это такое.

Автотрассы Таджикистана змеятся по ущельям, прижимаясь одной стороной к отвесным скалам, а другой — образуя кромку, грань гибельной пропасти. Тут водитель не дремли. Не зевай. Не считай ворон. Карауль поворот. Уступи встречному. Следи за дыханием мотора… Я видел, как охваченный азартом догнать, обойти, вырваться вперед водитель проскочил неожиданный виток серпантина и улетел в пропасть, в небытие.

Как-то в Таджикистан на прорыв прибыла грузовая автоколонна из Москвы. Водителям обещали очень большой заработок за доставку грузов в Хорог — столицу Горно-Бадахшанской автономной области. Сделав лишь одну ходку, один-единственный рейс по Памирскому тракту, залетные столичные асы улепетнули восвояси…

Однажды в пути, на Памирском тракте, я встретил грузовик, в кузове которого визжали, вскрикивали, плакали вцепившиеся в борта и друг в друга девушки — выпускницы российских педучилищ, направленные на работу в горные кишлаки: преподавать русский язык. Грузовик трясло, подбрасывало на выбоинах; он то царапал бортом багровую либо черную шершавую скалистую стену, то нависал над бездной-пропастью, дышащей жутким холодом преисподней. Перепуганные, плачущие девушки катили навстречу своей постылой, горькой судьбе. Оказавшись единственной русской в горном кишлаке, в крохотной каморке при школе, очень похожей на бесхозный заброшенный сарай, бедная юная русская учительница сразу становилась перед жутким выбором: либо сделаться наложницей директора школы, либо пойти по рукам. В этом отрезанном от мира, затертом средь горных хребтов и ущелий, на полгода засыпанном снегом кишлаке ни телефона, ни почты, ни власти, ни защиты. Господи, помилуй! Сколько же их, невинных и чистых, и красивых, едва расцветших дочерей великого русского народа надломил, смял, сгубил этот благодатный солнечный край…

Что там! Курица — не птица, баба — не человек! Я мог бы написать пространную повесть о том, как пытался спасти, а порой и спасал (не знаю, надолго ли) от продажи в жены десяти-двенадцатилетних девочек. Сколько писем, неотразимо пронзительных, как крик смертельно раненого зайчонка, получал я от учениц второго, третьего, четвертого класса. «Товарищ секретарь! Меня (мою подругу, сестру) продают замуж. Помогите!..» Вырванный из тетрадки листок с таким текстом сворачивался в треугольник, на котором неумело, вразброс… «Сталинабад. ЦК комсомола. Секретарю». Такие письма несли мне. Я садился в машину и мчался туда, откуда пришло письмо. Свидетельств о рождении, конечно, не было. Приходилось с помощью врачей определять возраст, брать подписку с освирепевших родителей, грозить, скандалить, стучаться за помощью к безразличным, бесстрастным карательным органам…

На всю жизнь врезалось в память письмо русской учительницы из Нурекского района, которую заставили преподавать русский язык в двух кишлачных школах, разделенных пропастью, на дне которой бесился неукротимый, яростный, пенный Вахш.

Я не поверил письму. Приехал в Нурек. Девушка показала мне переправу, по которой ежедневно переправлялась на ту сторону и обратно. У меня похолодело внутри от первого взгляда на эту «переправу». Два покосившихся столба — на двух берегах. Меж ними протянут металлический трос. На него надета огромная проволочная петля. Влезай в нее, садись удобнее и начинай, цепляясь руками за трос, удерживать себя в петле и одновременно перетаскивать на противоположный берег. Зимой пронзительный ветер раскачивает петлю, там внизу, в ущелье, ревет и беснуется Вахш, а ты берись за оледенелый трос и толкай-тяни себя от смерти. Я посидел пару минут, не отрываясь от берега, в этой жесткой, раскачивающейся петле, и едва не взвыл от ярости.

Я привез к этой мертвой петле заведующего районо и первого секретаря райкома комсомола. Вылезли у самой переправы. Ветер раскачивает петлю. Грохочет Вахш.

— Хочу побывать в этой школе, — показываю на противоположный берег, где вдалеке виден кишлак. — Не возражаете?

Оба молчат, поеживаясь. Поворачиваюсь к заведующему районо:

— Давайте вы первым…

— Вы что, смеетесь? Я что, циркач? У меня трое детей…

Командую секретарю райкома комсомола:

— Полезай!

— Увольте меня, не полезу!

— Как же вы гоняете по этой проволоке девушку?

Я выкричался, выпустил пар, не добившись даже показного раскаяния от этих руководителей районного масштаба. Учительницу мы забрали из Нурека, перевели заведующей учетом райкома комсомола в соседний район… Будь моя воля, я бы ВСЕХ, ВСЕХ русских девушек, раскиданных по кишлакам, вырвал из-под деспотического всевластия замаскированных баев и вернул в родные края. Но… не зря говорят: «Бодливой корове Бог рогов не дал…»

Однако давайте вернемся в наш «газик», который медленно катил по узкой горной дороге. Чтоб пропустить встречную автомашину, нам приходилось прижиматься бортом к скале, а чтоб обогнать перегруженную пыхтящую грузовую колымагу, «газик» чертил колесом след подле самой кромки отвесной пропасти.

Я уже привык к подобным дорогам, не напрягался, равнодушно смотрел в лобовое стекло и думал о том, что ждало меня в Сталинабаде. Вдруг машина будто споткнулась, дернулась и заковыляла дальше, а из-под нее выскочило колесо и покатилось по дороге впереди машины. Побелевший водитель, выключив двигатель, схватился правой рукой за тормоз, левой резко выкручивал руль на себя. Описав невеликий полукруг, «газик» бодливым козлом уткнулся в гранитную стену и встал, завалясь на правый бок, на обрубленную переднюю ось. В полутора метрах от пропасти, на ходу, у машины отвалилось переднее правое колесо. По всем расчетам, нам надлежало кувыркнуться в пропасть и сгинуть с лица Земли.

Но Бог судил иначе. Судьба вновь обнесла беду стороной. За последний год это был четвертый раз.

Несколько лет спустя, на приеме деятелей литературы и искусства руководителями республик, я оказался за столом рядом с заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК КП — невысоким, тонким, очень темпераментным и мудрым. Тогда я уже редактировал русский литературный журнал. Слегка подогретые и чуточку раскованные отличным армянским коньяком, мы рассуждали о превратностях судьбы, я вспомнил случай с отлетевшим колесом, и вдруг мой собеседник сказанул: «Ты же умный человек! Неужели ты думаешь, колесо само отвалилось? Сами колеса от автомобиля не отрываются, их отрывают. И то, что ты остался жив — чудо Господне»…

Часть вторая

«Вера без дел мертва».

(Иак. 2:17)

Надежда

Нет! Саша, веру без дел я не постигаю…

Вера дел, а не вера, выраженная одним помыслом и молитвою, — вот моя вера…

И еще было бы лучше, если бы добрых (истинно добрых) дел было столько в моей жизни, чтобы они не давали мне времени молиться; тогда бы вся моя жизнь была молитва в настоящем, в глубоком, в христианском смысле этого слова, то есть вдохновенная, богоугодная жертва любви в земной жизни.

Н.И. Пирогов, русский хирург и анатом, основоположник военно-полевой хирургии

Письмо к невесте, 20.04.1850 г.

Недавно, перебирая документы, наткнулась на поздравительную открытку. «Оленька, светлая головушка, как же я тебя люблю»… и сразу всплыл в памяти момент нашего знакомства. В редакции, где я работала, срочно потребовался, как сейчас говорят, спичрайтер на тему косметологии, я позвонила в горздрав, и мне дали ее номер телефона, прокомментировав: «Несмотря на то что Розалия Иосифовна примерно десять лет как на пенсии, лучше ее в этом деле у нас никто не разбирается». Звоню, задаю вопросы, договариваюсь о встрече…

А потом она пришла в редакцию со своим термосом, сырниками и флаконом альмагеля. Тут же пояснила, по голосу у меня определила начало простуды и (возможного!) обострения гастрита. Вот он врач от Бога!

Мы сразу сдружились. С тех пор моя жизнь во многом качественно изменилась. На завтрак я стала пить настой овса, в моем рационе появилась гречка. На ужин стал обязательным стакан кефира. Она охотно рассказывала о человеческом организме, природе заболеваний, знала, чем заменить дорогие лекарства.

Но кроме энциклопедических познаний это был еще очень интересный живой человек и, как оказалось, с большим сердцем. Как-то обмолвилась, что помогает своей бывшей начальнице, прикованной к постели. Привычно задаю вопросы, и вырисовывается картина…

Жила-была руководительница облздрава. Хорошо так жила. Дочь замуж выдала в Грузию и построила ей там трехэтажный особняк. Грузия в советское время и сейчас — это по большему счету два разных государства. И если нынче народ в большинстве своем за благо считает уехать оттуда в некогда проклинаемую Россию, то тогда все было ровно наоборот. Сына хорошо устроила в какое-то московское министерство. Но доброта и щедрость, оказалось, распространялась на узкий круг людей. Подчиненных государственная дама держала, что называется, в «черном» теле. Главные врачи перед встречей с ней за неделю принимали успокоительное. А если из Минздрава приходила бумажка о присвоении тому или иному доктору звания заслуженного, которую он, может быть, всю жизнь дожидался, могла вызвать его «на ковер», задать какие-то вопросы и по настроению порвать тут же. Но мне больше запомнился другой случай, как пришла она к Розалии Иосифовне в косметологию, а та как раз готовила крем-маски из выписанных не то московской парфюмерной фабрикой, не то питерской — тогда ленинградской — косметических средств. Порции маленькие. Пациентки на эти маски записывались за полгода, и то не на всех хватало, а так, кому посчастливилось. «Везло» же обычно первой полусотне, что для единственной косметологии в областном центре — капля в море. А женщины, как известно, хотели быть красивыми всегда, даже Нефертити — доказано — тщательно следила за кожей лица, чего уж тут говорить о наших современницах.

Начальница посмотрела на смесь в бидоне и попросила ей аккуратно расфасовать и упаковать …все. На недоуменный вопрос косметолога, куда, мол, столько, пояснила: «У меня на ногах кожа жесткая».

Дальше я про нее многое упущу, поскольку она в моем повествовании является героиней второго плана. Ограничусь тем, что с наступлением девяностых вернулась разведенная дочь из Грузии с детьми, сына за что-то уволили, и, как обычно поступают москвичи, не желающие работать, стал он жить на аренду жилья, а сам перебрался к маме. Повисли все они бременем на шее пенсионерки, как оказалось, с редким заболеванием, быстро «съевшим» все сбережения.

В общем, к моменту нашего знакомства с Розалией Иосифовной выяснилось, что она единственная, кто посещает бывшую руководительницу, и та ей несказанно рада, поскольку не будь этих визитов, ее внуки не видели бы сладостей.

Как человек с менталитетом журналиста, я все же поинтересовалась у своей подруги, а мы тогда уже крепко сдружились, помогла ли ей чем-нибудь начальница за тридцатипятилетнее время работы? Она задумалась. Я стала задавать наводящие вопросы:

— Может, пособила получить звание заслуженного врача?

— Нет.

— Получить квартиру?

— Нет.

— Направляла в интересные загранкомандировки?

— Нет. Только в Москву на научную конференцию, я там выступила с докладом о применении жидкого азота в лечении кожных заболеваний, и тут же мою идею украли. Пронырливые московские коллеги на основании моих наблюдений сделали диссертацию, при этом даже ссылки на мое исследование не указали, хотя все идеи, цифры мои.

— Вы к кому-нибудь обращались после того, как узнали о плагиате?

— Ну да. К ней, руководительнице облздрава, оказалось, она уже была в курсе. Мне посоветовала сидеть тихо и «не рыпаться», иначе с главврачей уберет меня в два счета, а я такой путь прошла: и роды принимала, и выхаживала недоношенных детей, и операции делала, кожные заболевания освоила, когда мне было сильно за сорок…

— Вы не видите здесь никакой связи.

— Оленька, я же давала клятву Гиппократа. А сейчас она в беде, и кроме меня, ей помочь некому. Представляешь, ее даже собственные дети ненавидят.

Мне вспомнилась мученица Елизавета Федоровна, которая пришла к убийце своего мужа Ивану Каляеву в тюрьму и передала ему Евангелие со словами прощения. Конечно, подвиг этих женщин несоизмерим. «Но разве Розалия Иосифовна, — подумалось мне, — не способна на чудо всепрощения?» Объединяло этих женщин еще и то, что они обе немки.

Мало-помалу стали выявляться и другие случаи бескорыстной помощи чудо-врача. О себе и своих близких умолчу, позвонить в любой момент и спросить совета к этому времени считалось у нас делом вполне обычным. Сейчас даже представить сложно, сколько стоят подобные консультации, которые мы получали за «спасибо».

Иногда я приходила к ней в гости, и мы за бутылочкой хорошего вина подолгу сидели, разговаривали, постепенно переходя к песням и частушкам, благо последние я могла на ходу сочинять.

В одно из таких застолий я предложила моей подруге покреститься в нашей православной церкви. Руководствовалась я по тогдашнему обычаю соображениями весьма примитивными: если нам здесь хорошо, то там мы можем попросту не встретиться, ибо я христианка, а она лютеранка. И это неправильно. Она обещала подумать. Потом я какой-то тост произнесла и, кажется, о своем предложении забыла.

Жизнь молодой женщины, тем более моей профессии, до отказа наполнена разными событиями, порой даже не успеваешь им оценку дать — хорошие они или плохие. А бывает так, что со временем ты полностью меняешь к ним отношение.

Я упустила тот момент, когда она заболела. Помню, стоял декабрь, и было очень холодно, я пришла навестить и впервые увидела ее волосы седыми, до этого она их всегда тщательно красила. Болезнь показала ее истинное лицо, с чертами благородства и какого-то высшего знания. Она привычно суетилась, угощая меня. А потом села и неожиданно произнесла:

— Ты знаешь, Оленька, я раньше думала принять православие, но не решалась. А тут посмотрела на тебя и твое окружение и поняла, что только вера вас по-настоящему скрепляет, ведь это же больше, чем дружба. Вы в любое время звоните друг другу, вместе ездите в разные места, и вам всегда интересно, но больше всего ценно в вас то, как вы разные беды переносите. Вера — это самое ценное в человеке. Когда она есть, он похож на дорогой бриллиант и в нем чувствуется связь со всеми святыми, мучениками, предками. А еще она очень помогает. Православному потеряться практически нельзя… а вот о других я сказать то же самое не могу, хотя за свою жизнь кого только не лечила. Мне неудобно просить, но сейчас, когда я больше двух месяцев не выхожу из дома, я поняла, что если и протяну еще какое-то время, то только с верой во Христа, и уходить мне будет не страшно. Как медик, я знаю, продержусь не больше трех месяцев, а если стану христианкой, Господь мне дни может продлить до года и больше. В моей практике такие случаи были.

Сказать, что я была потрясена, ничего не сказать. Вдруг стало плохо. Когда писатель пишет, что мир рушится, это означает, что люди, вещи и события становятся другими или исчезают вовсе. И это больно. Перемены — это когда болит, впрочем, настоящие муки тогда были еще впереди.

Стало меняться все вокруг. То, что раньше казалось простым, сделалось вдруг непростительно сложным. Несколько раз крещение откладывалось по причине обострения болезни и занятости священников. Я злилась, суетилась, жаловалась, еще не понимая, что сражаюсь не с конкретными фигурами, а с представителями другой реальности.

Но Бог милостив. В день Спиридона Тримифунтского священник добрался-таки до квартиры, в которой тихо угасала жизнь. Как оказалось, молодой батюшка в прошлом был студентом мединститута, он даже шутливо примерил медицинскую шапочку и нашел, что она ему не идет, когда ее носил — был безбородым и безусым…

Я, плотно закрыв дверь, ушла в другую комнату, но коврик оказался прижатым, и дверь в самый сокровенный момент исповеди распахнулась, и, побежав закрывать ее, я услышала:

— Вы аборты делали?

— Да, а как же…

— Прости Господи…

— Ну знаете, — продолжала собеседница, — я недолго абортировала — года четыре. Это тысяч восемь примерно, мы три раза в неделю оперировали — понедельник, среда, пятница. Потом я сказала: все, не могу больше, пошлите меня переучиваться на кого-нибудь, только бы лечить, а не убивать, лечить какие угодно болезни, тогда мне разрешили поменять квалификацию, решили, что я немного того, я же некоторых пациенток отговаривала от этого шага, а это для советского врача непростительно.

— Восемь тысяч человек — это целый город! Вы убили целый город…

Я покаялась батюшке в том, что стала невольной свидетельницей чужой тайны, и он, сняв с меня епитрахиль, коротко произнес: «Напиши, что слышала».

Так у меня появилась первая крестница с именем Надежда. По странному стечению обстоятельств, когда-то родители хотели мне самой дать это имя, но передумали, решив, что новая жизнь — плод совместной любви, будет надеждой при любом имени. А новоокрещенная Надежда, прожив еще около четырех лет, благополучно отошла в мир иной, отпевала я ее уже заочно, потому что жила в другом городе и не было возможности присутствовать на похоронах.

Когда-то я спросила, о чем она мечтала в детстве, и она, не задумываясь, ответила: изобрести лекарство, продлевающее жизнь. «Представляешь, — мечтала она, — услышать бы сейчас, что скажет Сахаров, или послушать песни Высоцкого». А еще она восторгалась Лукой Войно-Ясенецким, небесным покровителем Крыма, очень жалела, что не удалось поговорить с ним при жизни, ведь у них так много общего, начиная с того, что ее семью принудительно выслали с благословенного полуострова в Сибирь, в считаные часы объявив «врагами народа». Она, как и епископ во время работы врачом, интересовалась гнойной хирургией, на дежурствах украдкой читала Евангелие, даже выписала вопросы, которые хотела задать к тому времени уже канонизированному святому. Мне кажется, там они все-таки встретились…

Сила десятины

Как-то судебные приставы наложили арест на мои деньги, причем, что называется, не разобравшись. Наступила тяжелая пора заявлений, жалоб, беготни по инстанциям, и конца-краю не было видно. Знакомые юристы утешали: «Зато у вас есть все основания подать на службу судебных приставов иск о возмещении морального вреда, нарушения государственных органов налицо». Я лишь отмахивалась, не мое это! К тому же, как показывает жизнь, судиться с государством себе дороже. А мне хотелось, чтобы меня не трогали. Всего-то.

Тут-то протоирей Александр Славинский, настоятель храма Косьмы и Дамиана в поселке Болшево, и говорит: «А ты часть от первой же зарплаты пожертвуй на храм. Мы как раз ремонт делаем… Вот увидишь, Бог поможет тебе». Признаться, я не очень-то верила, отдала сущие копейки. Как сейчас помню, это была суббота, а уже во вторник сняли арест и даже извинились передо мной…

Я хочу сказать, что к этому нужно прийти: когда ты на богоугодные дела жертвуешь хоть малую часть своего дохода, Бог потом управляет всеми твоими финансами. Появляется легкость, я бы даже сказала беспечность. Ведь милостыня уже здесь, на Земле, нас ограждает от духов злобы поднебесной.

Как не вспомнить уже упоминаемого архиепископа Луку (Войно-Ясенецкого): «Знаете вы, не раз говорил я вам об этом, как и за что будет судить человечество Господь наш Иисус Христос, когда придет день Страшного Суда. Он не спросит никого из нас, ходил ли ты на богомолье, не спросит, поклонялся ли ты во Иерусалиме гробу Моему? Был ли ты девственником? Этого не спросит, спросит только одно: творил ли ты милостыню? Творил ли ты дела милосердия? И при этом скажет удивительные слова: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали мне» (Мф. 25: 40).

Мы живем в удивительное время. У нас есть возможность строить храмы, восстанавливать из небытия древние обители, помогать нуждающимся, особенно детям, зная наверняка, что за это преследований не будет. У меня, например, еще живы воспоминания, как в нашем селе «подпольно» собирали деньги на ремонт нашей маленькой церкви в честь Игоря Черниговского. Дьяк открыл тетрадку, а там только палочки и крестики, ни одного имени.

Мы — православные, мы — братья и сестры, и нам должно помогать и любить друг друга: жертвовать на строительство и восстановление храмов, издание книги, поддерживать нуждающихся. Если же такой возможности нет, просто помолитесь за тех, кто занимается богоугодным делом, и Он вас не оставит. Я же в доказательство своих слов хочу привести рассказ прихожанки нашей церкви, Галины.

— Моя мама Ксения родила меня, последнего ребенка, в тридцать восемь лет осенью тридцать восьмого года в Украине. Родители очень ждали мальчика. Папе тогда исполнилось пятьдесят три. А через месяц родила моя старшая сестра Мария. Тоже девочку. Назвали Людмилой.

Мария с мужем жили в Одессе. Мои родители с остальными детьми — в Москве. Папа строил метро. В ноябре разъехались, но теперь мама волновалась о судьбе старшей дочери. К тому же она была великой труженицей, все время ее тянуло к земле, к хозяйству. Так мои родители приняли решение — переехать в Украину. Здесь сразу же у нас появились огород, виноградник, двадцать кур, поросенок. Папа устроился на станцию Слободка слесарем.

Лето сорок первого года стояло жаркое-прежаркое. Мама сшила мне и Люде красные платьица из флагового ситца. Это было в воскресенье, мы нарядились и выбежали на бугор хвастаться. Было нам по два года восемь месяцев, Люда почти на месяц младше меня. Две рано заговорившие болтушки знали уже по несколько стишков. И вдруг послышался странный гул. Почти сразу же мы увидели со стороны, куда заходит Солнце, как на нас движется огромная черная туча. Туча страшно ревела. Мы впервые увидели так много самолетов и в своем неведении подняли руки и закричали в два голоса: «Елоплан! Елоплан! Посади нас в калман!» А дикий гул уже прямо над нами. Самолетная туча все ниже и ниже. Я случайно оглянулась назад и увидела бегущую к нам с перекошенным от страха лицом маму, она закричала изо всех сил: «Тикайтэ!»

Я схватила Люду за руку и мы спрятались в кустах люции. К нам подбежала мама, прижала к себе.

Самолеты пролетели куда-то дальше, и вскоре раздался страшный грохот. Это бомбили узловую железнодорожную станцию Слободка нашего района. Так началась для меня война.

Отец Люды, молодой агроном Игнат Бурлака, сразу же ушел на фронт. Мария с дочкой переехала к нам. Эвакуироваться мы не успели.

…Начались тяжелые годы оккупации. Прошла полуголодная армия румын, сразу заставили всех молиться и говорить по-румынски. Мы от них прятались, как мухи, в щелки. Со дворов брали все: свиней, кур, гусей. Не трогали только коров. Наша Лялька осталась, она нас и спасла позже, в голодный сорок седьмой год. Потом в нашем селе появились немцы. Вычищенные, вышколенные. Всю молодежь угоняли в Германию, но в нашем селе никого не взяли. Не оказалось подонков, которые бы предали своих. А может, к нам просто Бог был милостив? У нас ведь с каждого двора десятину на церковь платили. А некоторые даже больше, почитали за честь! И нарядные войска СС, не видя нас — как будто пелена на глазах у них была, — прошли через Балту, Котовск.

Пока стояли немцы в селе, я старших сестер не видела в доме, они прятались.

Бомбили часто. По малости лет я запомнила только эпизоды. Вот нас всех детей затащили в огромный погреб. Повесили гамак, мне прищемили тело и я плакала. То волокли нас под утро в глубокий овраг за огородом, где большие кусты терна. Все спрятались под кусты, нас, детей, сверху еще прикрыли подушками. А кругом выстрели, взрывы. Помню, как горела церковь в Бруштенах. Это уже молдавское село — от нас через долину. Было очень светло. Слышала пулеметные очереди в вербах в долине. Все это лишь отрывки, но на всю жизнь…

…Дом у нас был большой, под железной крышей. Сени, комната, кухня и холодная половина. Поселили к нам немца, мы всей семьей жили на кухне девять квадратных метров, а он один в комнате. Это был какой-то особенный немец, он уходил рано, приходил поздно. На столе держал фотографию: мужчина, белокурая женщина и две девочки. Я запомнила только красивые локоны и огромные белые банты. Эти банты стояли перед глазами все мое детство. Мне же носить банты не довелось никогда… нет, не плачу, а так… О себе немец гордо сказал: «Я — зольдат!»

Он часто не приходил на ночевку. Вместо него немец-денщик приводил двух девушек. (Я тогда впервые плохое слово о девушках услышала.) Они были очень красивые, особенно черненькая. Взрослые относились к ним очень настороженно, а мы с Людой — нормально. От них-то мы и услышали впервые русские народные песни. Особенно страстно они пели на два голоса «Раскинулось море широко» и плакали, плакали. Такие грудные голоса, казалось, это мать-земля через них поет, нас утешает. Только намного позже я поняла, почему они плачут. Я не помню время по месяцам, постояли у нас немцы и ушли на Восток. Не грохотало, не стреляли — и слава Богу!

А осенью у нас уродилось очень много картошки, понятно, к нежданным едокам. Потом снова прошли какие-то военные части, но у нас они не останавливались. Нас тогда мама не пускала даже за ворота.

Быстро прошла зима. У нас на Одесщине весна начинается рано. Ночью в долине послышались пулеметные очереди, а потом — то немецкая, то русская речь. Вдруг раздался стук в окно. Мы онемели. Папа взял в руки топор, вышел. А это в окно стучал тот немец, который у нас квартировал. Он крикнул: «Гитлер капут!» и скрылся. До рассвета в доме никто не спал, даже мы, дети. Это была еще неполная Победа. Это просто наши взяли верх.

А утром дикое волнение в селе. Немцев погнали за Днестр. Шли первые наши части, шли штрафники. Начался переполох. Люди забегали-заплакали от радости. Кто-то взял хлеб-соль и вышел навстречу нашим солдатам. Обнимали их, целовали, называли сыночками. Солдаты были уставшие, грязные, не очень сытые. Их тут же расквартировали по домам. Мама варила ведерные кастрюли картошки по три раза в день. И еще их кормила грушами-дичками, они помогают при расстройстве желудка. Первые роты пошли дальше. На смену им приходили другие. И наступила весна сорок четвертого. Я уже большая! Мне скоро шесть лет.

К сестре вернулся муж. Игната списали из армии по болезни. Они попали в окружение в Белоруссии, прорывались через болота, и он сильно простыл. Его немного подлечили, и он пошел работать агрономом, тогда лекарств-то особо не было. А третьего мая сорок шестого года он умер от туберкулеза в возрасте тридцати трех лет. Так моя сестра Мария в двадцать семь лет с дочкой на руках стала вдовой.

Наш папа вернулся в свою Слободку, на прежнее место — слесарем. Вышли на работу сестры Феня и Маруся, а мама возилась с нами, детьми, и, конечно же, хлопотала по хозяйству, занималась садом, огородом, виноградником.

В мае, когда яблоня зацвела, у нас на полгода остановились пограничные войска. Полгода счастливейших дней в моей жизни! Никого не надо бояться, можно кричать, бегать! Пограничники спали прямо на улице, ко многим из них приехали семьи.

В нашем доме поселился одинокий седой полковник — Егоров Анатолий Константинович. Он ленинградец. Вся его семья, жена, родители жены и его, погибли от голода во время блокады. Остался один сын, которого отправили с пионерским лагерем куда-то в тыл. За эти полгода мы увидели очень много, а самое главное — кино.

Представляете, огромный луг, заросший мелкой травкой. На этой площади к двум ольхам привязали огромное белое полотнище — экран. И каждый вечер показывали кино. Мы с Людой не пропустили ни одного фильма. Нашим провожатым был Анатолий Константинович. Он нас очень любил. Бывало возьмет на руки, несет к винограднику и поет «Калинку», а мы весело ему подпеваем. А там мы ему подносили самый вкусный виноград, уж мы-то знали, где какой куст растет.

К осени Анатолий Константинович заболел малярией. Его сильно трясло. За ним приехала машина из госпиталя в Рыбнице. Мама укутала его в одеяло и подушки. Через несколько дней наши вещи привезли обратно. Мама испугалась и стала молиться. А когда вернулся Анатолий Константинович из госпиталя, он низко поклонился моей маме и назвал ее своей мамой. Он еще попросил руки моей сестры Фени, но она носом стала воротить: «Мне двадцать, а ему сорок». Она ждала с фронта своего ухажера, но ему не суждено было вернуться. Война забрала его…

А где-то в сентябре привезли сына Анатолия Константиновича, его звали Алик. Я запомнила очень большие грустные глаза.

Пограничники переехали дальше к новым границам. Уехал от нас с сыном и Анатолий Константинович. Наступил сентябрь сорок пятого. Мне исполнилось семь лет.

…А церковь в нашем селе новая, но и старую еще не снесли. Стоят рядышком, как две закадычные подружки. Как в былые времена, и пенсионеры ходят, и молодежь, работы в селе нет, люди ездят по заработкам. И знаете, что я вам скажу, кто платит «десятину», имеет и дело, и постоянный доход. Вот видите, как Господь заботится, приезжайте, сами увидите…

Защитник женщин

«Женщина — сосуд немощный».

(1 Петр. 3:7)

Анатолий — редкий человек. Общаясь с ним, это сразу понимаешь. На пенсии уже пятнадцать лет, а до сих пор говорят о нем в округе так: путеец номер один. Добрую память на железной дороге о себе оставил и имя, которым могут гордиться внуки.

— Мой жизненный путь начался в тридцать восьмом году в селе Старые Бурундуки Ульяновской области, — рассказывает он. — Из колхозников я. Приехал как-то к нам знакомый из города и сказал, что в Ульяновске открывается техническое училище, где будут учить на железнодорожников. И был в этой учебе один очень привлекательный момент — большая стипендия. Ее хватало и на питание, и на одежду, и даже на гостинцы родным. А для меня, деревенского парнишки из многодетной семьи, у которого отец-инвалид, это ого-го как много значило! В общем, стал я учиться на бригадира пути.

На производственную практику его направили в далекий Стерлитамак. Целых четыре месяца взрослой жизни!

— Знаете, чем меня этот город притянул к себе? — спрашивает Анатолий Григорьевич и, чуть помедлив, добавляет: — Ни за что не догадаетесь!

Оказывается, приехал он в легкой одежде, в Ульяновске-то климат помягче был, а в Башкирии самая настоящая зима. В бригаде внимательно осмотрели молодое «пополнение» с ног до головы, и на следующий день мужики принесли кто валенки, кто телогрейку, кто ушанку. Анатолий заволновался: «А как я за все это рассчитаюсь?» Ему ответили: «Не надо ничего, носи на здоровье».

— Так и напишите, — обращается ко мне, — люди здесь, в Сибири, — золото. Вот сейчас много верующих, церкви открываются, и некоторые регулярно туда ходят, а вот в этих местах Евангелие на деле исполняют.

И, окончив училище, он, не раздумывая, вернулся сюда.

— Душой прилепился к этим местам и людям, понимаете? Все прямо и просто, ни тебе сплетен, никаких «придворных интриг».

Сначала трудился старшим рабочим, затем бригадиром пути, ну а потом его призвали в армию. Служил в пограничных войсках, вблизи финской границы. И тосковал там не только по родительскому дому и невесте, но и по путейской тяжелой работе.

— На самом деле путь привораживает, — замечает он. — Я не поэт, говорить красиво не умею, но когда видел железную дорогу в тех местах, где служил, вздыхал: как там наши трудяги справляются без меня? Этим и жил, и себя понемногу успокаивал.

За отличную службу солдату дали отпуск. Он приехал в Стерлитамак и сделал предложение невесте, а потом проведал родную бригаду и вернулся дослуживать на границу.

— Вот сейчас многие думают, что в путейцы идут из-за нужды, — говорит он мне о том, что его давно волнует. — Работа ведь тяжеленная, это факт. И в метель, и в слякоть, и в зной ты работаешь как заведенный. Может быть, кого-то и бедность к нам гонит, не спорю. Но лично мне это дело всегда было по душе. Мое оно…

На работе Анатолия ценили. Когда он был еще совсем молодым, назначили мастером по капитальным работам. В подчинении у него работали больше ста человек. Участок пути не из легких, но так ведь интереснее жить. Сложные задачи под силу только сильным…

Немного подумав, Анатолий Григорьевич высказывает мне затаенные мысли:

— А вы знаете, путеец, по сути, — хозяин дороги. От него напрямую зависит, каким будет путь. Но тут одного мастерства, скажу я вам, мало. Многое связано со снабжением — какие материалы дают и сколько. А также от состояния верхнего строения пути — когда последний капитальный ремонт проводился.

К примеру, на моем участке еще и переездов много было. Только охраняемых десять! А это добавляет сложности в обслуживании. Ну и, конечно, плохо, что раньше много женщин работали на путях. Не женское это дело. Мне лично тяжело было им задания давать. Проводить техническую учебу, инструктаж по технике безопасности в теплом помещении — это одно, но в лютый мороз посылать стрелки чистить… Я порадовался, когда вышел приказ: убрать женщин с путей. Это мужская работа.

Его бывшие подчиненные охотно рассказывают, что Анатолий всегда оберегал женщин от непосильной физической работы. Искал им дело полегче. Он вникал в проблемы каждого работника, считая, что руководитель должен заботиться о людях так, как когда-то заботились о нем самом, еще зеленом новичке.

— За все время, пока работал, — делится со мной его супруга, — никогда спокойный не уходил. Он шел домой, готовый в любую минуту вернуться обратно. Даже на даче, только выйду за речку, глядь, а за моим уже машина мчится. То проверка нагрянула, то случилось что-нибудь. Делом жил не только на работе, но и дома.

С женой путейцу повезло. Светлана — его настоящая вторая половина, кстати, тоже железнодорожница. Дома у них всегда тихо и уютно. В любви и гармонии выросли две дочки и внук.

— Я очень хотел внука, — говорит счастливый отец семейства. — И Бог мне его послал. Антон для меня все, толковый парень, трудолюбивый, умный, а главное — умеет слушать старших.

Секрет воспитания хороших детей прост и стар как мир. Анатолий рассказывает, что их надо с детства, не жалея, приобщать к труду и к чтению хороших книг. Вспоминает:

— Прокладывали мы как-то «бархатный» путь, работы море, рук не хватало. И тут подходят ко мне матери местных хулиганов и просят, чтобы я их пацанов взял к себе в бригаду. Говорят: «Они у вас за день так устанут, что, придя домой, тут же уснут, а не то с речки их за уши не вытащишь. Днем и ночью там пропадают. Кто знает, что может случиться… Страшно». Взял я сорванцов. Потом хорошие ребята из них выросли. Благодарные.

За всю жизнь у него одна семья и одно место работы, но в трудовой книжке записей много — страницы пестрят благодарностями и поощрениями. Он — почетный железнодорожник, награжден медалью «За трудовую доблесть». От природы ему достался редкий характер. Никто не слышал, чтобы Анатолий о ком-нибудь говорил плохо. За время его трудовой жизни сменилось тринадцать руководителей, и о них он отзывается так: «Были добрые, требовательные, а попадались и такие, которые просто инструкции выполняли. Люди как люди».

…В теплую погоду старый путеец любит прогуливаться вдоль речки и перебирать в памяти километры пути, которые были пройдены. Стальной путь тянется тоненькой ниточкой через всю его жизнь, сложенный надежно из крепкого материала, как и вся его судьба. Случайное совпадение?

Секреты бабушки Лукерьи

«Чти отца твоего и матерь твою, да благо

ти будет и да долголетен будеши на земли».

(Ефес. 6:2—3)

К Лукерье Алексеевне я опоздала на ее сто пятнадцатый (!) день рождения, приехала на следующий день, когда гости разъехались, и долгожительница скучала в одиночестве. Она внимательно осмотрела меня молодцеватым взглядом. «Что ей сказать в честь именин?» — вертелось в голове. Знаю, когда ее земляки желают кому-нибудь здоровья и долголетия, то говорят: «Чтобы жить вам, как бабке Лукерье»… а что пожелать ей самой?

Моя собеседница, несмотря на почтенный возраст, что называется, в здравом уме и твердой памяти. С удивительной точностью называет цифры и имена прошлого и даже позапрошлого века. На мою просьбу рассказать о себе скромно ответила: «А что обо мне писать? Живу как все, хлеб жую»…

Мало-помалу мы с ней разговорились, и я в полной мере смогла оценить отменное чувство юмора бабки Лукерьи. Так, доставая из сундука свидетельство о рождении, она посетовала: «Вот, сбросить бы годков тридцать — сорок»… А то дата вводит в ступор, ее сверстникам уж на кладбище могилы не один раз внуки да правнуки обновили.

Несмотря на нежелание говорить о себе, все же удалось разузнать, что она из обычной семьи. Отец с матерью были единоличниками, то есть на себя работали. Рано умерли. А поскольку в молодости Лукерья была девушкой видной и работящей — последнее особенно ценилось, — то от женихов отбоя не было. Рано вышла замуж, но семейное счастье было недолгим — меньше месяца с супругом пожила. В Гражданскую войну мужа арестовали и увезли в ялуторовскую тюрьму. Вспоминает в подробностях, будто произошло вчера:

— Ночью в окошко громко постучали. Открываю, заходят трое. У одного револьвер, у двоих вроде как ружья через плечо, ремнями перетянуты. Сказали: «Ну, хозяин, одевайся, твой час пришел!» Я бросилась реветь, а он оделся, вышел. Под окном уже ожидала подвода, лошади фыркали…

Потянулись дни и ночи, от мужа не было вестей. На втором году ожиданий к Лукерье посватался другой. И она, подумав-подумав, согласилась. О втором муже говорит:

— Сильно хороший был парень. Мы с ним больше полвека прожили. Я его полюбила за одно то, что ни к какой власти отношения не имел. Ни к белым, ни к красным. Когда мужик при власти, то власть вроде жены. А мне хотелось просто счастья, обычного. Тогда времена были смутные. Придут красные в село, постреляют, баб и детишек напугают. Уйдут деловые и довольные. Следом приходят белые. Постреляют, баб и детишек напугают и уйдут… ну куда это годится? Приятнее жить тихой жизнью: муку молоть, масло взбивать, за скотиной ухаживать, а тут… нам успокоенная жизнь нужна. Мы бывало с Селиверстом Степановичем, моим мужем, шторки плотнее затянем и сидим, ждем, когда разбойники село оставят. Хорошо мы жили. Праздников особых не было, гулянок не устраивали — работать надо было. Но если появлялось свободное время — пели. У Селиверста Степановича был очень приятный голос, дети в него пошли. Я же как затяну что-нибудь, мне хозяин и говорит: «За такое пение надо в милицию забирать». А когда я родила мальчика, вернулся мой первый супруг, прям с порога говорит: «Я по тебя приехал». Отвечаю ему: «Поздно, милок». Он обиделся и дал мне развод…

Перед войной люди стали хорошо жить, вечорки разные устраивать, все поют, а я семечки щелкаю. Зубы-то были здоровые, все как один. В огородах все росло, все поля были вспаханы.

А на Отечественную войну мужиков забирали неожиданно. Без предупреждения. Прямо на поле приезжали уполномоченные и забирали. Он, бедный, повернется, молвит: «Ну, бабоньки, не поминайте лихом, коли что не так». И тут же увозят его на лошадях, а мы сядем, ревем… Сынка-то мой в войне погиб. Он такой умный был… начитанный. Много людей тогда ушло. Кого на войне убили, кто от горя помер.

Помню, когда треклятая закончилась. Иду, значит, по полю. Тащу на себе железяку, вроде как запчасть от трактора. Нам тогда такие трактора привезли, хоть и новье, но рассыпались прямо на полях, вот и приходилось собирать, чтобы не на себе пахать. Подхожу к деревне, а тут шум, кто-то кричит, кто-то плачет… Я бросила железяку и как чумная побежала через поле… Тяжело жилось мне, победа победой, но Мишки-то моего нет. Он стал сниться мне, звал. Я просыпалась утром зареванная. Еще когда провожала его, подумала, какой у меня парень умный, ладный, в училище учился, не босяк какой. Мы потом с мужем сироту взяли из детдома, чтобы семья полнее была. Так-то у нас родных шестеро. А где шесть там и семь, что там лишний рот. Хотелось что-то полезное в жизни сделать. Я вот все думаю, может, нам за детдомовца Сашку Господь дни продлил, он вроде как из поповских, да только померли его родители.

Неожиданно Лукерья Алексеевна замолчала. Задумалась. И я, чтобы отвлечь ее от горьких мыслей, задаю первый пришедший мне на ум вопрос:

— А у вас есть какой-нибудь секрет долголетия?

Бабка Лукерья говорит: — Нет, девка, никаких секретов нету. Никогда я вино не пила, сигареты не курила. Работала от зари до зари.

Уже потом от дочери узнаю, что бабка Лукерья верующая и ревностно соблюдает все посты. А по средам и пятницам вообще ничего не ест. Только воду пьет. И так было всегда, даже когда детей грудью кормила. И сейчас, несмотря на преклонный возраст, в Великий пост ее нельзя заставить даже ложку молока выпить — грех.

Как истинная христианка Лукерья Алексеевна знает молитвы, никогда не делала абортов. Жила в мире и согласии не только с супругом, но и его родителями. Уважала их и никогда им не перечила.

— А жизнь, что жизнь, — продолжает моя собеседница, — она быстро пролетела. Иногда сижу, думаю, получается, что вроде как не жила. Детей поднимала, за родителями ходила, когда они слабые стали. Хозяин-то мой, как девяносто годков щелкнуло, ушел. Вечером лег, на правый бок пожалился, а я и не знаю, какую таблетку дать, мы их отродясь не привечали.

Я снова пытаюсь отвлечь бабку Лукерью от грустных мыслей, говорю что-то про судьбу, а она мне:

— Ты, вот девка, грамотная, напиши про это: вот когда хозяину, а потом и мне исполнилось восемьдесят лет, нам дали добавку к пенсии. А потом больше добавок специальных не было. Думала, когда девяносто или сто будет, сурьезно добавят, но не тут-то было. Дулю, вот что я получила. Там поздравление от районного руководства, сувениры какие-то, разовую подачку в мятом конверте — и все. А пенсии у меня, что грязи под ногтем, раньше мы в колхозе ведь не за деньги работали, а за трудодни, потом, когда бухгалтерия стала их считать, а стаж у меня ого-го, но все равно получился один пшик. Это что же за обман такой? Хорошо, что хоть на лекарства не трачусь…

— Простите, а чем лечитесь, скажем, от гриппа?

— Луком, чем еще? Мелко покрошу и ем, когда с водой, когда с медом, а то и просто один.

— У вас на всех фотографиях красивая фигура, даже после родов, вы что-то делали специально?

— Тоже мне арихметика. Стакан колодезной воды натощак — и у тебя такая же будет, а то и лучше.

— Не могу не спросить, вы к зубному врачу обратились первый раз в шестьдесят лет. Неужели вас до этого зубы не беспокоили?

— Беспокоили. Задний верхний мне в тридцать лет хозяин выдрал, ударилась об косяк, раскололся, стал болеть. Этот, сбоку внизу, как его там, я его выбила еще в восемнадцать, когда в погребе на бочку упала. А остальные были на местах, где им и положено. Я ведь каждый вечер их растительным маслом полоскала, пока оно не загустевало. Все так делали. Спроси хоть у кого.

— Маслом? Каким?

— Какое было под рукой. Подсолнечное, рапсовое, лампадное…

…Прощаемся. Я спрашиваю снова о счастье.

Она отвечает:

— Счастье, когда все живы и здоровы.

— Лукерья Алексеевна, а есть ли у вас заветное желание?

— Желаю, прямо очень, чтобы солнце выглянуло хоть ненадолго, а то с утра одни тучи, не надо сейчас дождя. Ты… это… будешь мимо проезжать, заходи.

Ефим

Это интервью с югорским старожилом Ефимом Куимовым записано двенадцать лет назад, а в 2008 году мне за него дали премию «Патриот России».

— Мои родители — коренные сибиряки, как и все тут кругом. Отец происходил из беднейшей семьи, — говорит мой собеседник Ефим, которому лет, как сказала его родственница, «чуть больше ста». Но спросить напрямую, сколько, никто не решается, уж больно характер у него суров. «Нравом он — в позапрошлом веке. Лишнего не спросишь, все, как по струночке, ходим, но технику осваивает быстро. Когда за пенсию или там зарплату пластиковые карточки ввели, первый их освоил, а потом уж учил детей, внуков, правнуков… и Интернету тоже. Вон, видите, мобильник у него из кармана торчит. И не простой, а с «наворотами».

В разговоре Ефим демонстрирует отличную память. Рассказывает:

— Отец мой в молодости батрачил. В летнее время ловил в стрелковой артели неводом рыбу. А зимой пилил в лесу пароходные дрова.

В 1885 году по рекомендации принят на должность лесообрезчика Самаровской волости тобольским лесничим Дуниным-Черкавичем.

Отец, — с достоинством произносит Ефим, — принимал активное участие в обследовании лесов, занимался рыболовством, семья-то была девять душ, а на жалованье — двадцать целковых — прокормить такую ораву немыслимо, поэтому вели свое небольшое хозяйство: две лошади и коровенка.

Выловленную рыбу продавали местным купцам. Мать воспитывала детей и делала все по хозяйству. Так продолжалось вплоть до революции.

Отец часто рассказывал о своей прошлой горькой жизни при самодержавии, а когда немного выпьет, и плакал. Да что там плакал, волком выл. Кто б знал тогда, что дальше будет хуже. Потому мой наказ всем — не гневите Бога, а благодарите за каждый день!

Лесообрезчиком он проработал без смены тридцать девять лет. По слабости здоровья потом ушел в отставку.

Моя юность прошла в большом труде. Был я призван в царскую армию восьмого февраля семнадцатого года, зачислен служить в Тюмень, в тридцать пятый запасной полк. После Октябрьской революции этот полк распустили. Кто постарше, разошлись по домам, кто куда, многие молодые моего возраста, в том числе и я, были реорганизованы в отряды Красной гвардии и направлены в Глазов бывшей Вятской губернии. В восемнадцатом году, как помнится, меня зачислили в пятьдесят первую Уральскую дивизию под командой Блюхера, воевал против Колчака. А в девятнадцатом году, в июне, фронт в этом направлении Колчака лопнул, его части спешно отступали, чем дальше, тем быстрее бежали белые, бежали на восток, а куда еще?

К исходу года под напором Красной армии фронт окончательно распался вблизи Иркутска.

Но до Иркутска мне его преследовать не пришлось — я заболел тифом и лежал в Красноярске в госпитале. Помер бы давно, да попался сердобольный санитар — одарил меня серебряной ложкой, стопроцентное серебро, видать, еще с демидовских припасов, и наказал: «Ешь только из нее, и жить сто лет будешь, если, конечно, не удушегубит кто специально». Я до сих пор хлебаю только из нее, дивная ложка оказалась, все хвори стороной обошли, возраста не вижу.

После выздоровления меня отправили в свою часть, пятьдесят первую дивизию. Это было начало мая двадцать четвертого года. После переформировки и пополнения со станции Усолье наша дивизия, в том числе и я, спешно была отправлена на юг, на врангелевский фронт, под Каховку. Я участвовал в форсировании Днепра и взятии Каховки, где создавался крепкий плацдарм. После отражения двух крупных контрнаступлений Врангеля на этот плацдарм в октябре того же года Красная армия перешла в решительное наступление, сломила его оборону, и в обход по Сивашу взяли неприступный Перекоп. Его погнали из Крыма. В результате за десять дней очистили весь Крым и взяли без боя Севастополь. Это было в конце ноября двадцатого года. В этих боях дважды был легко ранен, обошлось без госпиталя. Хотя и война Гражданская окончилась почти.

Весь двадцать первый год принимал активное участие в вылавливании разбежавшихся по лесам разных банд. Махно, Заболотного, Хмара и других, сейчас уж и не упомню, извиняйте. После ликвидации указанных банд я демобилизовался домой и приехал в начале двадцать второго года. За это время половины семьи не было: две сестры померли от тифа, две вышли замуж. А я как огурчик!

С двадцать пятого года я начал самостоятельно работать в лесничестве. А когда организовался учлесхоз, назначили старшим десятником. Выучился на ускоренных курсах, стал прорабом, вот в этом качестве принимал личное участие в отыскании места под будущий город Ханты-Мансийск и первый в дремучей тайге построил пять домов.

Написал труд о развитии лесной промышленности за шестьдесят лет. Изложил, как было, ведь происходило все на моих глазах.

Считаю своим долгом и намерен, пока позволяют здоровье и силы, также активно работать на общественной работе и дальше на благо Родины, раньше часть денег перечислял в Фонд мира, теперь отдаю детским приютам. Так надо. За милосердие Господь дни продлевает.

Он внезапно замолкает. Хочется спросить его о чем-то важном, но его биографию я выучила перед беседой, он давно слывет человеком-легендой. И все же я решаюсь задать вопрос.

— У вас удивительная судьба. А что вы посоветуете своим правнукам?

— Читать больше философских трудов. Скорбно за старшего курсовые работы писать, мышление у него, видите ли, техническое…

Я снова интересуюсь:

— Ефим, двадцатый век был очень неспокойным, за веру преследовали, убивали. А как же вы пронесли ее через всю жизнь?

— С молитвой. С непрестанной молитвой. Я всегда был готов за Христа пойти в тюрьму или на смерть. Под лавкой узелок хранил с вещами на тот случай, если придут за мной, но вот Господь не сподобил. Стало быть, так надо. Пути Господни неисповедимы…

Вдова

Моя собеседница безграмотна. Вместо подписи ставит крестик, но это не помешало ей вырастить дочь — кандидата филологических наук, а еще она известна тем, что в молодости всем, кто попросит, шила одежду бесплатно, так и говорит: «Во славу Божью». Нынешнее благополучие воспринимает как Господню милость, но у нее есть мечта…

Ульяна с детства знала, за кого выйдет замуж. Соседский мальчишка Артем приглядывал за ней с самого рождения. Он был старше ее на целых семь лет, родители дружили семьями. И те и другие кочевали вслед за оленьими стадами. Так, постепенно перебрались из Республики Коми в Ханты-Мансийский округ, но тут случилось несчастье — внезапно умер отец, мать стала воспитывать детей и справляться по хозяйству одна. Детей в школу не отдала, боялась, что те, освоив грамоту, захотят «легкой жизни» в городе, и некому будет приглядывать за стадом, а оно было немалое — двести пятьдесят или двести семьдесят голов.

Ульяна слыла работящей девушкой, и это ускорило свадьбу. Артем хоть и считался самым красивым во всей округе, но сердце только для нее берег. Пошла она в дом мужа на правах невестки, старшие им отгородили уголок в чуме, и стали молодые жить счастливо, успевал Артем еще и теще своей помогать, та не могла нарадоваться на зятя.

— Денег нам в те времена не давали, — рассказывает собеседница. — Все, кто сдавал в колхозы оленей или рыбу, получали просто палочки вроде как трудодни. На каждого человека была своя норма. А на том разве разбогатеешь?

Мечтали с мужем о своем оленьем стаде, о будущей хорошей жизни. А тут война, вестовой приехал прямо на стойбище, всех обошел, раздал повестки. Из некоторых семей даже по двое мужиков взяли. Это несмотря на то что оленеводам по закону того времени полагалась бронь. «Если б председатель колхоза — Василий Попов был порядочным человеком, он бы за наших мужиков заступился. Этот грех на его совести», — выдает давнюю обиду Ульяна. Стали Артема на войну провожать. Дали малицу с куньей подкладкой, чтобы тепло было, тобор, заказали у портного унты с беличьей оторочкой. В заплечный туесок положили вяленого мяса, сушеной ягоды, сухарей…

В назначенный срок приехал к призывному пункту обоз с уполномоченными, а они все как один на русском говорят, язык ханты даже приблизительно не понимают. Увезли новобранцев. На стойбище ни одного письма не пришло, северные воины не знали грамоты. Весточки с фронта все-таки просачивались, кто ездил в район, тот и передавал, ну и от себя что-то добавлял. Тем и жили.

Солдаток в колхозе не жалели. Жена при муже, как огонь в чуме, ни один ветер не страшен, а как чума нет, кто хочешь его потушит, даже ветра не надо. Пришлось Ульяне осваивать мужскую работу — сено заготавливать летом, а зимой возить на оленях тяжелые грузы в поселок. Жила по-прежнему в доме родителей мужа. И хотя свекровь ее не обижала, самая тяжелая работа все равно ей доставалась. Это несмотря на беременность. Дочка-красавица, вылитый папа, родилась точно по заказу. Глаза большие, умные.

Много дней и ночей проплакала молодая мать, думала о муже. Да разве можно такому исчезнуть бесследно?

Вот и война закончилась. Стали возвращаться в свои стойбища мужики. Кто без руки или ноги, а все одно — радость. Ульяна, значит, давай мечтать, если ее Артемка вернется таким, она будет ухаживать за ним, как за маленьким, с рук кормить. А если без глаз, — станет смотреть за него и говорить, какое все красивое и какая уже большая дочка… А если он не будет слышать, будет рисовать ему, что и как. Этим и жила. Надежда и мечта давали силы.

От свекрови ушла, вернулась к матери, потому что она жила ближе к берегу, а Ульяна привыкла встречать пароходы, каждый раз мечтая увидеть одного-единственного пассажира, готовая в любое время броситься ему шею, ощутить родной запах. А мужа все не было и не было.

«После войны путных мужиков не осталось, война хоть и далеко прошла от Сибири, но выкосила тут все подчистую, — делится собеседница. — Бывало идет такой… ростом с дверную ручку, а смотрит великаном. У русских я слышала пословицу: на безрыбье и рак — рыба, тут даже не раки были…так, скользкие улитки. Но это даже хорошо, не было глазу за что зацепиться, честь уронить, никто не станет после муксуна есть окуня. А потом все думаю, вдруг Артем в плену, там ведь можно томиться и двадцать, и тридцать, и боле лет…».

Свою дочку солдатка отдала в школу. Пусть учится. Сама тоже научилась шить меховую одежду, шапки, унты, кисы, «как в ателье, а то и лучше». Со временем выучила русский язык. Но ждать не перестала. Все время в шкафу у нее висела мужская одежда, верхняя и нижняя, на тот случай, если вдруг Артем придет, во что она его оденет? Сначала ждали его расписные бисером малицы. Потом костюмы, пиджаки. Потом китайский пуховик. Было и кожаное пальто. Каждые пять-шесть лет Ульяна меняет гардероб, носки вот давно одни и те же. «В пятьдесят шестом году куплены, а этих, синих… целых четыре пары в семьдесят пятом по талонам выдавали. Но у меня есть свои в запасе, если что, то их дам, не жалко…»

Дочка выросла, вышла замуж, внуки закончили МГУ, хвастает: «Наташка даже с красными корочками».

Несколько лет назад зять послал запрос в Министерство обороны и получил ответ, что Артем пропал без вести в 1943 году. А как это пропал? Значит, все-таки сны правильные, и он живой. Муж ей часто снится молодым и красивым, и сердце так стучит после этих снов.

«Может, он прожил другую жизнь, с другой женщиной и под другим именем, — делится со мной. — Ну не верю, что мог мой Артем погибнуть. Тогда бы прямо написали: погиб там-то и так-то. А пропал, значит, мог спастись… Тогда почему столько лет молчал? Я ему все простила. Только б увидеть, теперь, перед смертью…»

…Она еще шепчет на языке ханты про любовь, душу, сугробы, женщину.

Анвар-Иван

Если бы не было развала Союза, правоверный мусульманин Анвар жил бы в солнечном Термезе с 2500-летней историей, на самой границе Узбекистана и Афганистана, и преподавал бы в школе русский язык и литературу. Он знает наизусть все стихи Пастернака и Есенина.

Но жизнь распорядилась иначе. Еще не окончив педагогический институт, Анвар смолодой женой в одночасье сменил родину и веру.

Вспоминает: «Когда началась политическая неразбериха, узбеки погнали русских. За одну ночь они стали плохими, их стали бить, унижать прилюдно. А за убийство русского даже милиция дела не заводила… Местные начали захватывать их машины, дома. Я про себя молился, был в стороне. Какой спрос с учителя? Каждый человек должен быть на своем месте. И я был на своем, так мне казалось. Но, когда в мечети увидел ковры, отобранные у русских, не знаю, как это передать. Я не смог туда зайти, ступать по этим коврам. Бог — это любовь. Он пришел в этот грешный мир, чтобы спасти нас».

Мой собеседник замолкает. Видно, слова ему даются нелегко. Превращение из Савла в Павла не обошлось без боли. И словно угадав мою мысль, он продолжает:

— Вспомните слова апостола: «Несть иудей, ни эллин: несть раб ни свободь; несть мужеский пол, ни женский; вси бо вы едино есте о Христе Иисусе»…

Анвар переехал в Сибирь к родственникам жены. Так холодный край стал вторым домом, а теперь уже далекий Термез навсегда остался в сердце. В православии он Иван. Добавляет с улыбкой: «Помнящий родство». И снова загадочно молчит. Его долго не хотели крестить в православной церкви, и он смирился. Просто приходил в храм и когда слышал возглас: «Оглашенные, изыдите» поворачивался и уходил. Так продолжалось два года. Три раза за это время прочитал Евангелие, прежде чем услышать: ты — Иван.

Русские приютили, выделили сначала комнату в общежитии, потом квартиру. «Понимаете, это великие люди. Умение прощать заложено в сильных»…

Общаться с ним удивительно легко, круг его интересов настолько широк, что кажется, будто перед тобой профессор, у которого на первом месте — русская классическая литература. Признается: «Я за книжками проводил все время с раннего детства. Никогда от них не уставал. И детей по мере возможности приобщал к чтению. Без него жизнь неполная». Вот только свободного времени, к сожалению, у него все меньше и меньше. Последние пятнадцать лет Анвар работает в локомотивном ремонтном депо, следит за техническими средствами, которые обеспечивают безопасность движения поездов. Ошибок здесь допускать нельзя. И это он понимает как никто другой, поэтому, если видит необходимость срочного ремонта, запросто может забыть про еду и сон, в одночасье разделив жизнь на главное и остальное. Главное — конечно же, дело, так нужное людям.

«За что я уважаю Анвара, — позже скажет мне его русский напарник Евгений, — так это за то, что ответственность у него в крови. Помню, как мы с ним до четырех утра однажды провозились, разбирая автоматическую сигнализацию, что называется, «по косточкам». Проверили каждый проводок по нескольку раз. А когда устранили брак и уже под утро тепловоз пошел, были счастливы. Такое не забывается, поверьте. Если бы все электромеханики были как Анвар, — аварий бы на железных дорогах не было в принципе». Смотрю в черные глаза собеседника и не могу понять, не могу уловить ту формулу, в которой успешно сочетаются русская литература и электромеханика. Начинаю размышлять вслух и получаю ответ: связующее звено здесь Честность.

Анвар между тем меняет тему разговора, говорит о своих впечатлениях: «Когда я пришел в цех впервые и увидел, сколько здесь работы, то думал сначала, что не справлюсь. Но, знаете, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Я следил за старшими, и у меня самого стало получаться, говорят, даже неплохо». Более того, в удивительно короткий срок Анвар прослыл мастером «золотые руки». «Кажется, нет такой техники, которую бы он не знал, — замечают его коллеги. — У кого магнитофон или будильник сломается, тут же несут ему: «Анвар Равильевич, пожалуйста, посмотрите, что там». Он в обеденный перерыв садится и ремонтирует. Всегда чинит молча. Многие потом у него эту привычку переняли — за работой молчать и думать только о деле. Кстати, после его рук век техники намного продлевается. Талант у него, так и напишите».

Впрочем, у Анвара есть еще одна бесценная черта, за которую его в депо все любят.

«Он умеет дружить», — признаются коллеги. И рассказывают, как он помогал им в трудных жизненных ситуациях — словом ли, делом, но помогал всегда. К примеру, тот же Евгений вспомнил, когда около десяти лет назад его «добрые люди» буквально выживали из родного коллектива, многие перестали даже здороваться, и только Анвар поддерживал, веря, что все закончится благополучно. А ведь такая поддержка могла ему самому стоить работы. «Не люблю говорить высокие слова, но он — настоящий мужик».

И, наверное, тот факт, что по долгу службы он отвечает за безопасность движения, не случаен: только тот человек может отвечать за жизнь других, кто знает ей подлинную цену. Прощаемся. Он провожает меня стихами Есенина.

День ушел, убавилась черта,

Я опять подвинулся к уходу.

Легким взмахом белого перста

Тайны лет я разрезаю воду.

В голубой струе моей судьбы

Накипи холодной бьется пена,

И кладет печать немого плена

Складку новую у сморщенной губы…

Урок Евангелия

Она родилась в далеком теперь 1926 году в канадской провинции Онтарио, куда эмигрировали ее родители из Финляндии в поисках лучшей доли.

— Папа, — вспоминает моя собеседница, — работал на заводе «Форд», мама, как это принято, была домохозяйкой.

Маленькая Хелен была единственным ребенком. И, как и положено детям из благополучных семей, пошла в школу в пятилетнем возрасте, где учили английскому, молитвам и математике, а сама школа была при православном монастыре. Преподаватели — монахини. Очень, очень строгие и какие-то торжественные. Хотелось их радовать, хорошо учиться, одним словом, делать то, что может вызвать у них счастливую улыбку.

Папа начал строить дом, а мама весной возле фундамента посадила фруктовые деревья и разные овощи, чтобы в зиму войти со своим урожаем. Жизнь, казалось, только начиналась. Осенью в новостройку провели водопровод, а в гостиной установили камин. Тот год выдался особенно урожайным на клубнику и помидоры. Предполагалось, запасов хватит надолго…

Отца Хелен уговорили поехать в Советский Союз. Рассказывали, что жить там намного лучше, чем в Канаде, и ему обязательно предоставят работу на ответственной должности. Семья оставила дом, машину — попросту не успела продать, — все сбережения отдала в фонд строительства социализма. Собирались почему-то быстро. С небольшими чемоданчиками направились в Советский Союз…

Картина, представшая перед финскими канадцами, скажем так, сильно отличалась от той, которую они себе представляли. Но назад хода не было. Ловушка захлопнулась. Семью Хелен направили в Кондопогу и разместили в бараке по полатям, на которых лежал лед. Правда, ненадолго. Им потом все же выделили крохотную комнату. Но это случилось после того, как девочка, спавшая на самом верхнем ярусе у потолка, простыла и заболела. Врачи «обнадежили» родителей, сказали, что их дочь не выживет, по этой причине в детской больнице к ней было отношение соответствующее. Первое русское слово, которое она запомнила, — «доходяга».

А потом отца Хелен перевели работать на Горьковский автозавод, там было уже две комнаты с печным отоплением. В городе Горький девочка пошла в третий класс русскоязычной школы, в Кондопоге же она посещала финскую, где учились и преподавали такие же несчастные, как и их семья, но потом финнов быстро стали распределять по всему Союзу, так и не дав проститься.

Она смотрит куда-то вдаль и рассказывает, рассказывает:

— В городе Горький моя семья приняла советское подданство. «Мы теперь советские», — сказал папа с горечью, а мама расплакалась. Мне очень трудно было осваиваться в чужой среде. Я скажу что-нибудь в классе, и надо мной все хором начинают смеяться. Я же по-русски ничего не понимала, ничегошеньки. А когда надо мной смеялись, я начинала плакать и плакала подолгу.

Учительница даже как-то папе сказала, что у меня глаза больные, папа отвел меня к врачу, оказалось, у меня вполне здоровые глаза.

В феврале тридцать восьмого года отца Хелен обвинили в шпионаже и арестовали. Она хорошо помнит, как потом забирали папину одежду из тюрьмы, рукава оторваны, воротник болтается, пуговиц нету, повсюду следы запекшейся крови. Его пытали, мучили, и двое любящих людей — жена и дочь — не могли облегчить страдания. Потекли тревожные дни за судьбу родного человека. Особенно тяжело было матери, она совсем не понимала по-русски. За время бесконечных допросов и следствия Хелен стала взрослой. Одну встречу с отцом она и сейчас помнит до мельчайших подробностей и считает одним из самых главных событий в жизни. Папа опустился перед матерью на колени в комнате свиданий и произнес: «Спасибо тебе, родная, за то, что ты меня ни разу не упрекнула за эту безумную авантюру — поездку сюда, в Советский Союз»…

Вскоре его расстреляли. Тогда не Хелен, а уже Елена поняла, что ей во что бы то ни стало нужно учиться, чтобы выбиться в люди, потому что папа хотел видеть единственную дочурку образованной, пусть он с неба смотрит и радуется. И она училась. Работала и училась. В школе, в техникуме, в Ленинградском институте связи. Почему она выбрала Ленинград? Там Финляндский вокзал, Финский залив… Родина рядом… Встретила будущего мужа. Брак не просто счастливый, а очень счастливый. Почему? А она всю жизнь ничем не упрекнула его. Ничем. Никогда… Сейчас уже правнукам счет пошел.

…А когда открылся «железный занавес» поехала в Финляндию, сначала одна, потом с мамой. Разыскали своих родственников. Сколько было радости, слез, разговоров! Да разве это можно выразить человеческим языком? Елена смотрела на уютные финские домики своих родственников, на ухоженные леса, на почти игрушечные ниточки дорог и думала, что если бы ее родители не совершили в своей жизни путешествие в Советский Союз, все могло быть по-другому.

Внуки по Интернету нашли покупателей их канадского дома, списались с ними и вскоре поехали в гости. Дружат семьями.

Клад

Эта старая мансийская деревушка находится далеко в тайге. До ближайшего села, где на семь дворов одна рация «на случай чего», пять километров по вековому кедрачу. А от села до поселка, куда раз в неделю прилетает вертолет, нужно добираться на моторной лодке часа три-четыре, как повезет. Деревня называется Сатыга и находится она на берегу живописного озера Туман. Ее история, далекая и загадочная, лишь смутными отголосками оповещает, как в тринадцатом — четырнадцатом веках захаживали в эти края воины Чингисхана, и стали появляться здесь охраняемые крепостные укрепления, княжеские резиденции, святилища. Поселения были центрами рыночного обмена.

По одной из версий, поселение облюбовал татарский князь Сатыга, который и построил неподалеку от деревни городище. Но у него оказалась маленькая слабость, он взял жену из местных, полюбил крепко и никогда ни в чем ей не перечил. Однажды своенравная супруга уговорила мужа отдать ей украшения, которые народ приносил в дар своему идолу. Сатыга так и сделал. Жители негодовали, и когда в этих краях появились казаки Ермака, никто не пошел в бой за князем. Как пишут в летописях, все стихии тогда взбунтовались: дул страшный ветер, сверкала молния, а казаки установили на одной из лодок изображение местного идола, как знак того, что даже духи отвернулись от князя, нарушившего законы предков. Сатыгу изгнали, но именем его так и называют почти исчезнувшую деревню.

Шли века, один за другим манси все как один приняли православие. По историческим сведениям, идолопоклонство стало изживать себя еще в девятнадцатом веке. Построили церковь, семьи рыбаков и охотников регулярно посещали богослужения, но после войны ее вроде бы случайно сожгли. Все бы ничего, но в фундаменте непонятно с каких времен хранился клад, золотые и серебряные монеты. Их-то местные мужики во главе со старостой трепетно переложили в крынку из-под молока и унесли в тайгу «захоронить до лучших времен». Считалось, церковные деньги можно пустить только на богослужебные дела, а в послевоенные годы строить новые храмы, крестить и просто открыто исповедовать свою веру запрещалось.

За этот факт я «уцепилась», когда один журнал предложил мне выбрать командировку в тайгу, чтобы рассказами о природе «оживить» очередной номер интервью с местными жителями. В графе цель командировки я так и написала: «Поиски клада на территории мансийской деревни Сатыга»… Хотелось сменить обстановку, уехать туда, где люди, редкость, зато в изобилии зверье. Было такое время…

С утра, захватив с собой фотоаппарат, я направилась к когда-то цветущей таежной деревне с двухэтажными домами, храмом и даже гостиницей для пришлых. Раньше так и говорили «пришлых», в тех краях люди ходили пешком. Например, чтобы призывнику добраться до военкомата в Тобольск, он шел туда два месяца, а то и больше.

В старые времена сюда часто ездили подводы, и даже бороздила дорогу первая сельхозтехника, теперь же на месте бурной жизни еле видимая лесная тропинка с земляничными и черничными полянами по краям, где исправно токуют глухари, подлинные сторожевые леса.

Иду километр, другой и, наверное, уже третий, а следов деревни нет. Начинаю паниковать, но беру себя в руки. Не сдаюсь. Привычный в безлюдье страх отгоняю псалмами. Долго я петляла по таежнику…

Дом среди леса с нарядными занавесками на окнах выглядел сказочным персонажем. Душа ликовала при встрече. И даже сейчас, по прошествии времени, сердце неритмично стучит, оживляя в памяти те картины.

Заливается соловей в кустах рябины, чуть поодаль играют маленькие не то бурундучки, не то бельчата, упражняясь в извечной детской игре: смотри, что я могу. На мгновение замираю и тихо, чтобы не нарушить устоявшейся тишины, подхожу к калитке с прибитой звездочкой. Осторожно открываю дверь — по ручке бегают рыжие муравьи, вхожу во дворик…

Древняя старушка с забытым почти именем Конкордия долго разглядывала меня на пороге, как бы изучая, а потом, прищурив глаза, спросила:

— Ты тут одна или с кем?

— Одна…

— И не боисся?

— С Богом нигде не страшно.

— Ну проходи, коли так.

В этот день я очень пожалела, что не захватила с собой диктофон, потому что услышала по-настоящему русскую живую речь. Собеседница рассказала, что родилась она в далекие довоенные годы и помнит, как забирали отца на войну. Он вернулся живым и даже целым. А мама, бабушки вместе с другими старухами — в самом прямом смысле, потому что многим было под сто — готовили разные снадобья и отвары для свердловского госпиталя, откуда уполномоченные при любой погоде приезжали десятого числа каждого месяца.

— И от чего мы только не лечили — заражения крови, умопомрачений, болезней почек, глаз, рук, катара желудка, нервических припадков… всего и не перечислишь, — делится со мной потомственная травница и продолжает: — Сейчас ведь как говорят: раз травница, стало быть, колдунья, а мы не так, мы православные, во младенчестве крещенные и в Господа Иисуса Христа веруем. А лечим дарами матери-природы… Сам Иисус Христос, когда захотел слепого исцелить, он не просто молитовкой лечил, а сделал брение (распущенная глина) и помазал глаза незрячему, а потомича и сказал: «Ступай на купальню Силоам и умойся, тогда и прозреешь».

Она щебечет, а сама между делом накрывает на стол, я сижу, взгляд потупив, знала бы, что хоть какой-то прием мне уготован, захватила бы сувенир, безделушку, чтобы не с пустыми руками врываться к незнакомым людям. Стыдно. А бабушка, видно, соскучилась по людскому обществу, — говорит, говорит, и я узнаю…

За заслуги перед Советской армией всем, кто готовил снадобья для фронта, в конце войны пожаловали государственные награды. Вспоминает бабку Макрину, которая не то от медали, не от ордена отказалась: «На что мне побрякушки на старости лет, — сказала она председателю сельсовета. — Оставь себе, сынок, а цветки пижмы у дочери забери. Дурное дело она затеяла».

Сколько людей деревня целителей поставила на ноги, неизвестно. Но всем, кто добирался до этой глуши лично, самоотверженные лекари помогали всегда. И советская власть их не трогала — сама лечилась тут. «С самого Кремля приезжали!» Припоминаю, что-то подобное я слышала, сама родом из этих мест. Один из рассказов, который крепко врезался в мою память, о том, как местные целители вылечили человека с ожогами больше половины тела. За давностью лет многого не помню, но об этом писала районная газета, как водится, с комментариями врачей, которые удивлялись. А у человечка того все удачно в жизни сложилось, на месте ожогов появилась новая кожа, ожил и душой, дом построил новый, появилась семья, дети. Кто знает, может, сама Конкордия лечила его?

За столом у меня появился аппетит. Затем она плеснула мне чего-то в чай, и меня потянуло ко сну. Это выглядело странно, я к тому времени страдала стойкой бессонницей.

Ближе к вечеру, когда спала жара, она меня разбудила, снова предложила поесть и велела собираться в обратный путь, пока искать не начали. В наших краях ночи белые, поэтому блуждать в ту пору не страшно. Я лениво потянулась, обнаружив в себе силы, как будто эликсир молодости выпила. Она, видя мое состояние, мягко улыбнулась.

А дальше было вот что:

— Цвет лица у тебя, девка, нехороший и глаза грустные. Это плохо, тебе бы цвести да радоваться, вон какая тонкая-звонкая, — сказала она.

Я рассказала, как пережила гнойный аппендицит, устоявшуюся бессонницу и много чего еще, а — я так и не смогла привыкнуть к имени — Конкордия достала из баночки что-то похожее на жидкий мед, пару ложек отцедила в мой чай и велела выпить, строго наказав, чтобы я сама себе впредь такое снадобье готовила:

«Соберешь в мае-июне молоденькие сосновые шишки и ровненькими рядочками в трехлитровой банке сахаром пересыплешь. Сахар помаленьку растает, так ты потомича раза три-четыре в неделю взбалтывай. С месяц вот так храни. А потом аккуратно процеди сироп в отдельную баночку и по ложке в чай. Сильно ядреное лекарство. От любой немочи вылечит, но только помни: если слабость большая, анемия, к примеру, то по ложке нельзя, пипеткой по нескольку капель в чай добавляй, а то, неровен час, ноги могут отняться, если переборщишь. Но запомни, делай каждый год это лекарство себе, матушка сосна даст тебе невиданные силы, у нее в шишках такое лекарство сокрыто, не передать. И если время свободное появилось — бегом в сосновый лес. Хоть на минуту, хоть на пять духом сосновым подышать. Поняла? Лет через пятьдесят ученые, конечно, некоторые секреты сосны разгадают, когда будут искать, чем бы жизнь продлить, а твое дело маленькое, живи себе да процветай. Себя смотри, другим не мешай. А в молитве если что попросишь, верь, что получишь, иначе бы тебе и не просить совсем, и обеты давай, сделать то-то и то-то, а потом в ровности все так и делай. Если согрешишь сильно, сразу в церковь, проси епитимью и исполняй ее, она дух очищает, поняла?»

Она меня снова поторопила, сказала, что сейчас по небу расстелилась лунная дорожка, и я быстро дойду обратно. На прощание шепнула, что больше не увидимся, зимой она отойдет к Богу, на будущий год просила на Аграфену-купальницу поминать, а после нее сорок обеден на помин души справить. Я спросила про деревню Сатыга и услышала:

— Она в другой стороне. Заблудилась ты…

Обратно я в самом деле пришла быстро. У меня появились силы и даже вдохновение, а в блокноте я написала:

«Молния мелко порезала небо. Полил дождь. Густо-густо, зерном. Все, что было на земле: грязь, прошлогодняя трава, сухие листья, семена клена… смыло в один раз. Осталась одна голая земля, кое-где прикрытая деревьями, кое-где — кустами.

Смешно это выглядело! И даже нелепо. Ну в самом деле, на земле ничего не было. Ничего. Потом прилетел с юга ветер и начал на землю дуть. Нежно, ласково, по-мужски. Местами еще журчали ручьи, и леса стояли в слезах. И уцелевшим семенам не хватало покрытости.

Но уже кое-где начала невинно зеленеть трава. Распустились подснежники. В деревьях забродил сок. Природа, как и положено, влюбилась. В небо! А оно знай одно: ласкает да греет, ласкает да греет. В воздухе пахнет новой жизнью.

И так вдруг захочется любви. Настоящей. Теплой. Сильной. А почки на деревьях как бы между делом распускаются. Соревнуются, значит: мол, кто из нас быстрее распустится. Ох, как хочется в эту пору быть молодым! Сочным! Свободным!

Солнце улыбается, будто знает все сокровенные мысли. И нету от него места нигде. Ни у ручья, ни в лесу. Обычно в эту пору начинает цвести земляника. Откровенная. Яркая. Женственная. Дождь иногда случается, но мелкий. Зато ветер с ней цацкается, со всех сторон обдувает. Чтобы ни пылинки, ни росинки, ни слезинки. Небо то радугу выдаст, то тучами солнце заслонит, чтобы не палило.

Цветы незаметно тянутся к солнцу, поворачивают за ними свои головки. Впитывают. Каждый его величественный жест, каждую улыбку и гримасу. И лес рядом шелестит: «Не в-о-л-н-у-й-с-я». А волноваться-то особо нечего. Проползет порой под кустами гадюка, выползет на теплое место, колесом свернется и лежит. Будто мертвая. Землянике она не мешает. Или вот пчелы, жужжат да жужжат, а что толку? Полюбуются и улетают. Другое дело соловей — он земляничную красоту восхваляет целыми днями. «Ве-ли-ко-леп-но, ве-ли-ко-леп-но», — так и щебечет. «Погоди, миленький, погоди, — шуршат лепестки. — Вот созрею, тогда и прилетай». А он свое городит: «Ве-ли-ко-леп-но»…

Цветочки-то уже сахарные! Небо на них ночами сыплет сладкую пудру. Но об этом, чур, никому. Пчелы млеют, соловей заливается. Ветер сюсюкает с листочками. Кажется, вот еще, еще чуть-чуть и с ума сойдешь от счастья. Такая благодать! А по ночам бродит большой начальник Июнь. Он строго за всем следит, все считает, хмурит брови. Но это напоказ. В душе он добрый. Он любит все живое.

Месяц порой грустит: «Вот отцветешь, станешь ягодой. Вкусной, медовой. Тебя сорвут, обязательно сорвут…»

Земляника смеется, лепестки отражают сияние месяца: «Глупый месяц! Меня никогда не сорвут. Слышишь, никогда».

«Пр-р-равильно, пр-р-равильно, — нашептывает ветер. — Не ве-р-рь, не ве-р-рь ему». Звезды понимающе мигают, но холодно от них, как от камней.

Соловей поет свои оды. Добрый он, он в вечную молодость верит. А вот солнце уже перестало. Оно больше не ласкает, оно безжалостно жжет. Лепестки безнадежно опадают. Ветер спасти их не может и долго-долго кружит с ними в последнем вальсе.

А потом молча уносит их в лес. Далеко-далеко. Проходит дождь, тяжелый, грустный. С молнией и жемчужным градом… появляются ягоды».

По приезде домой, я выиграла судебное дело, которое мне, впрочем, не только мне, казалось безнадежным, решила другие дела, причем довольно быстро, но это уже другая история, которая берет начало в брении, исцелившего глаза слепому…

Перо журавля

Вот уже почти семьдесят лет она вечером шепчет одну и ту же молитву за здравие близких людей, за согласие в семьях детей и внуков и за то, чтобы никогда-никогда больше на свете не было войны…

Она — в прошлом радистка воздушно-десантной дивизии Первого гвардейского артполка. Он — участник прорыва Ленинградской блокады, награжден двумя медалями «За боевые заслуги», медалью «За оборону Ленинграда» и тремя орденами: Красного Знамени, Красной Звезды и Великой Отечественной войны.

Впрочем, все по порядку. 18-летней Ольга попала на войну. Их было три подруги. И в первый же артобстрел одной оторвало пятку, другой — вывернуло внутренности наизнанку… «Я не понимаю, — признается Ольга, — как тогда я с ума не сошла. Это такой ужас — видеть, как погибает подруга. Женщина! На войне! Мне, между прочим, это до сих пор снится…»

Она рассказывает подробности, а мне представляются те бои 1942-го и вчерашние школьницы в холодных землянках. Что было у Ольги до войны? Детство, школа. И все.

— От переживаний, — говорит она, — у человека в теле появляются вши. Не веришь? Я тоже не верила. Пока не убедилась на собственном опыте. И при стирке одежды с ними ничего не случалось. Казалось, костяные. Чтобы от них избавиться, приходилось тщательно гладить белье. Утюгом проводишь по рубашке, а под ней потрескивает, до сих пор этот треск вспоминаю…

Она закрывает глаза и продолжает: — Мы тогда такие глупые были, девчонки, мы всего стеснялись…

Потом вспоминает случай, как ели коров, убитых пять дней назад. И так не хотелось ждать, пока мясо закипит. И не ждали.

Женщине очень трудно было пережить это. Хотелось есть, выспаться, хотелось наряжаться, любить и быть любимой.

А в сорок третьем она встретила Его. Молодого капитана. Влюбилась сразу. С тех пор она вместе со своим Сашенькой. Он о войне рассказывать не любит, говорит: «Тогда всем было трудно. А особенно — женщинам. Потому что женщина на войне — это противоестественно. Женщина прежде всего мать. Ну какой из Оли боец? Рост метр с кепкой, автомат двумя руками носила… как ребенка. Представляете? Я когда ее встретил, вспомнил свою мать, родных, наш дом, сад. Наверное, такое бывает у многих. В том же сорок третьем году тринадцатого июня я был назначен командиром первого артдивизиона Первого гвардейского артполка Четвертой гвардейской ВДД на Курской дуге. Имел задачу обеспечить бой Двенадцатому гвардейскому стрелковому полку по взятию поселка Поныри. В последующем — обеспечивать преследование противника.

Потом был глубокий рейд по тылам гитлеровских войск артдивизионом совместных действий с партизанским отрядом генерала Сабурова. Нами был освобожден город Обруч. В последующем — поддержание боя пехоты и танков в Румынии, Венгрии, Чехословакии — города Прага.

Девятого мая теперь легендарного сорок пятого года, командуя Первым гвардейским артполком, получил задачу уничтожить гитлеровскую группировку в районе Праги, которая пыталась прорваться на Запад. Задача была выполнена. Участники боя были представлены к правительственным наградам»…

А потом она начинает рассказывать, как они вместе принимали участие в прорыве Ленинградской блокады. Шли пешком через Ладогу по тридцать-тридцать пять километров в день. Она вспоминает о коротких перестрелках и сигнальных ракетах. Тогда ее Сашенька получил осколочное ранение. А он, он совсем не выносит ран… Как она намучилась с ним тогда!

Но его хранил Бог. Дважды пули у виска пролетали, пол-уха как не бывало, а он — жив! А еще немец в него в окопе стрелял в упор, он как-то удачно повернулся. Немец промазал.

В их жизни было одно прекрасное утро. Цвели сады. Их дивизия как раз проходила по Западной Украине. И такое хорошее, весеннее настроение было у всех. Яблоньки в цвету и симпатичные радистки… Александр говорит с придыханием. Видимо, для него это важно. Война подходила к концу. И тут кто-то из ребят крикнул: «Смотрите-смотрите, журавли летят!» Все подняли головы к небу и начали радостно что-то кричать далеким птицам. А спустя какое-то время Александр на том месте нашел большое белое перо. Тогда считалось, что такие перья непременно приносят удачу. Он смеется. С того дня ему начало улыбаться счастье. Закончилась война. Они с Олей поженились.

Вырастили троих детей, у них четверо внуков. Вот уже и четыре правнука имеются. После войны работали не покладая рук. Так вся жизнь и прошла. Как мечталось когда-то.

— Для счастья нужно совсем немного — чтобы тебя любили, — признается мне Ольга и заботливо поправляет мужу рубашку.

…Каждый вечер я их вижу прогуливающимися возле нашего дома. Рука об руку. Неспешно… Я вижу, как они угадывают желания друг друга, и думаю: откуда эта таинственная нежность? Да-да, я знаю, так должно быть. У всех. Нужно просто очень-очень любить.

Крикни, и небо услышит

Если к этой могиле подходить через кладбищенские ворота, то идти предстоит довольно долго — в самую глубь старого деревенского кладбища, а если их обойти и пройти метров сто пятьдесят вдоль забора, то можно разглядеть, что не хватает двух штакетин. И сколько сторож ни прибивает, все равно в этом месте «зубы» забора выламывают. Регулярно.

С четырех лет Соня росла без мамы. Та умерла от распространенного тогда воспаления легких, а через пару месяцев отец привел в дом новую жену с двумя детьми, маленькая девочка и ее двухлетний брат Василий по-настоящему ощутили сиротство. Дети быстро смирились с тем, что Кате с Ваней можно есть черешневый компот сколько угодно, а им нет. Они подолгу играли во дворе, и мачехе было безразлично, тепло им или холодно, она думала только о своих. Папа же много работал, чтобы прокормить большую семью.

Во взрослую жизнь сиротки вошли с хроническими заболеваниями, но узнали они об этом спустя годы. А тогда… Соня рано ушла из дома, жила в интернате, потом в заводском общежитии. Брат поступил так же. И долго, очень долго они не поддерживали с домом связи, а между собой всегда были, что называется, на короткой ноге.

Как-то уже после армии Вася пожаловал к своей сестре со своим другом Мишей. Особенность Михаила заключалась в том, что еще в детстве к нему прочно пристало прозвище Косолапый. И, надо признать, оно ему соответствовало на все сто.

Начинался апрель. На тихих улочках уютного городка в одночасье распустились красные, желтые и даже белые тюльпаны, и стало казаться, что земля вот-вот убежит из-под ног. Именины случились у природы. Васька, надо отдать ему должное, был рубаха-парнем. Играл на гитаре, любил и умел танцевать. Но при этом не пропускал ни одной драки и вечно кому-то был должен. Кстати, Косолапый был его полной противоположностью — потасовок избегал, копеечку берег. Парочка впечатляла. Идут рядышком, Васька играет и поет, Мишаня кое-где звуки вставляет и не всегда в такт, но какой с него спрос? Про Мишу шутили, мол, дальний родственник в детстве на оба уха наступил по очереди…

Соня же, как и брат, отлично танцевала. Это были настоящие живые танцы. Движения, жесты — всегда в такт. Вальс так вальс. Фокстрот так фокстрот. Легко, изящно, воздушно. Михаил как-то, стесняясь, пригласил ее на танец и, изрядно краснея, сделал предложение.

Васька на свадьбу подарил молодоженам детский горшок, пожелав при этом племянников и племянниц не меньше десятка. А после традиционного «Горько» беспокойный брат расцеловал по очереди молодых, чем здорово повеселил гостей. Такой веселой свадьбы даже старожилы не смогли припомнить. Казалось бы, какое может быть веселье: голь повенчалась с рванью, а все одно счастье!

Первенца без всяких колебаний решено было назвать Василием. Мальчик выдался полной копией дядьки. Рос веселым, бесшабашным, а главное — унаследовал музыкальный слух, и родители его рано отдали в музыкальную школу. Инструмент предложили выбрать самому, ребенок потянулся к свирели… И побежали дни, наполненные божественными звуками. Соседка приносила музыканту груши со своего сада и, вытирая слезы, просила: «Играй, Вася, я страсть как люблю соловьиные трели».

Надвигалась осень. Вася нарисовал огромного сома и подписал «Сентябрь». Рядом маленькие рыбешки, водоросли размером с песчинки, а сом такой большой, что в пруду еле вмещается, макушка из воды торчит. Из деревни пришла телеграмма — заболел отец. Соня с Михаилом отдали с трудом накопленное на лечение. Конечно, они знали, что у мачехи имеются сбережения, казначеем в семье была она, хотя сама не работала, но кто станет выяснять отношения, когда человек в беде? С трудом отца подняли, но, как оказалось, болезнь стала первой предвестницей надвигающейся беды, так, мелкой рыбешкой, нарисованной Васей. В самой атмосфере дома поселилась тревога, словно невидимые частицы зла сновали туда-сюда, подыскивая, на чем или на ком можно сконцентрироваться. Странно, но даже птицы улетели в теплые края позже обычного, как бы желая непонятно с кем навсегда проститься…

Софья смотрела на движущийся в небе клин и не понимала, откуда в ней растет обида на пернатых. «Вот они, — думала она, — счастливые, захотели и улетели. Их ждут весна, цветы, теплое море, а я… тут, как привязанная». По привычке запела, но получилось грустно. В ее интонацию основательно легла печаль, сбив весь ритм. А когда клин в небе растворился, вспомнила, что уже около недели ей снятся тревожные сны. То жалит двухголовая змея, то она проваливается в подземелье. Некоторые видения не помнит, просыпается с чувством страха и смотрит в окно до рассвета. Но вчерашний сон не похож ни на какой другой. Два голубя дерутся, один черный, другой белый. И тот, который черный, очень злой, он царапает белому когтями грудь, клюет в глаза, неистово бьет крыльями. А белый только защищается, но в какой-то миг, понимая, что ему не спастись, начинает кричать, громко-громко, как человек, которого дикари должны положить на алтарь, чтобы принести в жертву. Черный голубь побеждает белого, выклевывая его сердце, и улетает.

Ближе к вечеру, когда вся семья уехала в гости в соседнюю деревню, дом сгорел. Дотла. Когда они примчались, увидели остывающие угли и скулящего Рекса, которому удалось сорваться с привязи или отвязал кто, поди теперь, разберись. В полубреду Соня с Михаилом, взяв детей, а кроме Васьки была десятимесячная Маша, пошли проситься в вагончик военчасти. Руки и ноги у молодой женщины окаменели, она что-то поддакивала рыдающим соседкам, что-то брала у них и не могла ни о чем думать. В глазах сплошное пепелище. Утром Васька без спросу убежал на полигон играть и подорвался на мине… Когда его нашли, жизнь давно ушла из тела…

Первым о новой беде узнал Михаил и завыл. Соседки невольно отпрянули, испугавшись его страшного лица. Боль, казалось, намертво сковала его. Он обмяк и лег на пол, обращаясь в потолок со словами: «Забери меня вместо него!»

В ту же осень непонятно от чего скончалась Маша.

— Надо ли жить? — думала Софья, лежа в больничной палате. За окном твердым горохом стучал по подоконнику град. Град в ноябре? Ну да, чего только не бывает. Беспомощно летали потерявшие цвет и сок листья. Никому не нужные, сброшенные с деревьев, как остриженные волосы. Ныло сердце, пусто было в голове. Врачи, тщательно обследовав пациентку, нашли много хронических болячек. Вот он, подарок детства!

— Вы лечили гайморит?

— Никогда.

— Вы лечили описторхоз?

— Никогда.

— Вы лечили анемию?

— Никогда…

«Неужели, — размышляла женщина, — моей маме было хуже, чем мне, раз она так рано ушла? А что меня здесь держит? Кому-нибудь бывает хуже?» Нет, она не плакала, потому что не было сил, просто не знала, как это делается. Да и когда ей было плакать? Плачу надо учиться, для этого нужны время и любящее материнское сердце, а Софья с детства просто выживала.

Невеселые раздумья прервал брат. Он непривычно тихо вошел в палату, кашлянул в кулак и как бы между прочим начал разговор:

— Ты Юльку-то Капицу помнишь? Ну рыжая такая, с веснушками? Вспомнила? Так вот: я на ней решил жениться.

Софья округлила глаза. Она не осуждала Василия, нет, даже не думала, просто не понимала, как в этой жизни, сотканной исключительно из страдания и горя, так вдруг взять и жениться? А главное — зачем? Она давно ничего общего с людьми не имела, лечащему врачу отвечала коротко — да или нет. Мужа видеть не хотела, передачки молчаливая санитарка ставила на тумбочку, записки летели в мусорную корзину. Вася пояснил:

— Беременная она. Ну и родители настаивают, чтобы все было как у людей, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Софья и уткнулась в плечо брату.

Свадьба запомнилась проливным дождем и повсеместным отключением электричества. Пришлось доставать из чулана керосинки, просить у бабулек свечи. Не прерывать же веселье из-за этого. Соня, глядя на Юлькин округлившийся живот, заплакала.

После свадьбы все мало-помалу пошло на лад. Софья изменилась, стала ходить в церковь, развела огромный сад. Муж с трудом построил новый дом, но потом, будто что-то сломалось внутри, пристрастился к спиртному, и жена, прочитав гору литературы, вылечила его пчелами. А вскоре о ее таланте целительницы пошли легенды. Чего только не говорят про нее: и ногу, проткнутую ржавым гвоздем, вернула в первозданный вид сырой нефтью, бородавки вывела лошадиной костью, тики у ребенка прошли после того, как Софья прописала ему порошок из яичной скорлупы.

Один за другим она стала рожать детей. Так появились на свет шестеро братьев и сестер. Пренебрегли приметами и старшего снова назвали Васей. Бог привычно наградил его тонким слухом, но музыкой он заниматься не стал, говорит: «Там и без меня хватает. Я мать-природу люблю», пошел в лесники.

У брата родились одна за другой четыре девочки, старшую назвали Соней. Одно время стало казаться, что беда насовсем ушла, но не тут-то было, у Сони — дочери Василия — погиб старший сын… как она выжила, одному Богу известно и еще родной тете.

…Я сижу в добротном кирпичном доме Михаила и Софьи, слушаю рассказ ее дочери, как мать вылечила ее от ишемической болезни мухоморами. Размышляем о человеческой жизни, добре и зле. Дочь рассказывает про нежные всегда ухоженные руки целительницы, мягкую улыбку, казалось, ей всегда светило солнце и не было несчастья. На окне распускается орхидея утонченно желтого цвета, на лепестках капельки росы, похожие на слезы.

После чаепития идем на сельское кладбище. Михаил с Соней умерли, перешагнув восьмидесятилетний рубеж, друг за дружкой с разницей в несколько месяцев. С тех пор, а прошло около двух лет, могила Софьи стала местом паломничества больных и несчастных. Для своих детей же она навсегда осталась образцом терпения и трудолюбия. «Чувство от беседы с матерью, — делится дочь, — такое, будто прикоснулся к древней истине». И это правильно, все остальное просто слова, которые быстро пропадают, как роса на орхидее. А цветок останется, даже когда опадут все лепестки. Если корень жив, все вырастет новое.

Прасковья Луполова — героиня и святая

«Эта история о дочерней любви — сенсация на века».

Ишим в старые времена, подобно всем сибирским городам за Уральским хребтом, был местом ссылки провинившихся людей Российской империи.

В 1797 году по Рождеству Христову прибыл в город разжалованный дворянин Григорий Луполов с женой и четырнадцатилетней дочерью Прасковьей, поселились они в деревне Жиляковка, что неподалеку от городка.

Отец поступил на службу в канцелярию земского суда. Местность вокруг была суровой. Домой тянуло нестерпимо. Мать с дочерью — в страхе о дальнейшем. И тут Прасковья решается идти пешком к императору и просить его за батюшку.

Григорий Луполов, понятное дело, долго не соглашался отпустить единственную дочь в долгое странствование. Но помолился, как и подобает православному, ожил душой и уступил-таки ее просьбам. И вот восьмого сентября, в праздник Рождества Богородицы, Прасковья пустилась в дальний путь, надеясь лишь на Божию помощь, добрых людей и наивно полагая, что дорога из Ишима в Петербург лежит через Киев — город-святыню русского Православия. Чья православная душа туда не рвалась? О, сколько молитв в те места вложено! Отправилась, как писали в те времена, «с одним рублем, с образом Божией Матери и с родительским благословением». Путь в три тысячи верст продолжался почти год. От Ишима до Камышлова Прасковья шла пешком, в постоянной опасности погибнуть от диких зверей или осенней стужи, утешая себя лишь словами: «Жив Бог, жива душа моя».

До Екатеринбурга она добиралась на подводах с обозом. Тогда просто так брали пеших, без всякой платы. В наступившую зиму ее приютили добрые люди — Татьяна Дмитриевна Метелина и Агафья Федоровна Горбунова, которые дали ей рекомендательные письма. У них же она обучилась грамоте. А весной путешественница Прасковья на баржах по воде добралась до Вятки, оттуда снова пешком — до Казани. Останавливалась лишь на месяц в Нижегородском Крестовоздвиженском женском монастыре и на две недели в Москве — у госпожи Стрекаловой.

И вот, преодолев все опасности, она накануне праздника Преображения Господня достигла столицы. Здесь Луполова, хотя и не сразу, сумела при помощи Бога и добрых людей из высшего света подать прошение самому батюшке-императору Александру Первому.

Император был растроган подвигом юной сибирячки и поручил рассмотреть дело ее отца сенатору Осипу Петровичу Козодавлеву, члену Комиссии по пересмотру прежних уголовных дел.

В конце концов Григорий Луполов получил разрешение вернуться в родные края, в горячо любимую Малороссию. Прасковья же, удостоенная приема у императрицы, обласканная высшим светом, быстро стала завидной невестой, как это бывает во все времена при таких делах.

Но она осталась верна данному в дороге обету и решила удалиться в Божию обитель.

Так бывает. Бог труженикам дает такую благодать, которая заслоняет все временное. Остается главной душа, но и та в небеса все время метит. Чистое оно ведь и прилепляется к чистому, светлому. Так в Писании сказано: «С преподобным преподобен будеши, и с мужем неповинным неповинен будеши, и со избранным избран будеши, и со строптивым развратишися».

В 1806 году, совершив паломничество в Киев, Прасковья ушла в знакомый ей Крестовоздвиженский монастырь.

К тому времени здоровье ее было сильно подорвано долгим и трудным путешествием. Девятого года ей разрешили перейти в Десятинный монастырь в Великий Новгород, где климат более мягкий. Там в молитве юная послушница скончалась от чахотки, не пробыв и месяца в древней русской обители. Тем не менее игуменья монастыря, по согласию духовного начальства, приняла решение похоронить Прасковью не на обычном городском кладбище, а в подцерковье главного монастырского храма Рождества Богородицы, построенного в конце XIV века. Над местом ее захоронения установили каменную плиту. Со временем в монастырь стали стекаться сотни паломников со всех сторон света.

Ей теперь о многом молятся: о любви, о мире среди супругов, о духовной близости родителей и детей. Заказывают панихиды и ждут прославления в лике святых…

Часть третья

«Работайте Господеви со страхом, и радуйтеся Ему с трепетом».

(Пс. 2:11)

Против течения

Посвящается Иженяковой-Гололобовой Лукерье Ларионовне, которая родилась в 1909 году в селе Нахрачи, ныне поселке Кондинское Тюменской области.

Арестована четвертого октября 1937 года, как записано в донесении: «За монархические убеждения и церковный образ жизни».

Приговорена «тройкой» Омского УНКВД 21 ноября того же года.

Приговор: высшая мера наказания. Расстреляна 25 ноября 1937 г. Очевидцы вспомнили, когда Лукерью вели на расстрел, пела тропари Рождеству, Пасхе и «Боже, Царя храни». Крест снять отказалась. Реабилитирована 17 декабря 1992 года.

У моего собеседника удивительно живые глаза. В них читается интерес ко всему — к людям и миру. О своей профессии может говорить бесконечно, он ей посвятил почти всю жизнь — сорок три года. Улыбается: «Мой профессиональный стаж намного больше возраста всех моих детей».

Семья для него — святое. Говорит не «дочери», а «доченьки мои». Видя мою улыбку, продолжает:

— А вы замечали, что у всех потомков бывших «кулаков», как правило, крепкие семьи?

Сразу вспоминается изречение Льва Толстого: «Счастлив тот, кто счастлив у себя дома». Но всегда ли было оно, это счастье?

История его рода — это история нашего государства в миниатюре. Она со времен дедов-прадедов шла через раскулачивание, сталинские лагеря, ссылку в Забайкалье семьи «врага народа», войны… Не будь всего этого, жили бы, наверное, в родном Каменске-Уральском, и все было бы по-другому.

Но жизненная философия Евгения проста: «Что было, то было, и нечего жалеть о прошлом, дай Бог сегодняшний день прожить правильно». Спрашиваю: «А правильно — это как?» Отвечает, не задумываясь: «Главное — против своей совести не идти. Любое дело, — говорит, — можно сделать формально, так проще, а можно — по совести, тогда и спишь спокойно, и в разговоре с людьми глаз не прячешь».

Это его выбор, его путь. Может быть, благодаря этому скромный механик в двухтысячном году, как принято говорить сейчас, начале нулевых, прославился на всю страну и сберег предприятие. Дело было так. Видя, в какой нищете прозябает завод, он написал письмо министру и попросил помочь, а именно: прислать схемы автоматической сигнализации, оборудовать ремонтные мастерские и организовать обучение людей.

Сегодня признается: «У меня не было сил смотреть, как предприятие постепенно приходит в запустение. А ведь от нашей работы напрямую зависит безопасность многих людей». О том, как «влетело» ему за проявленную инициативу, он молчит. А когда руководство попыталось ему «объяснить, что поступил неправильно», он снова обратился к министру. Коллеги потом подтрунивали над ним: мол, другие к министру обращаются по личным делам, а Петрович — по рабочим, вот это характер. «А я по-другому не мог, — объясняет мне. — Душа болит за дело. В то время шел развал страны, останавливались и разворовывались заводы и фабрики, поля травой зарастали, и я это не мог остановить, не в моих это было силах, но у себя на работе элементарный порядок навести, слава Богу, смог».

Каждый бы так на своем месте, глядишь, и промышленность бы уцелела…

Петрович ненадолго замолкает, словно забылся, и продолжает:

— Я тут недавно думал и вот к какому выводу пришел: у меня вся семья шла всегда против течения, правда, в разное время. Но каждый раз, когда решался жизненно важный вопрос — или-или, все наши поступали так, как диктовала им совесть, и никто больше. Господь ведь в любой момент может призвать, и что я скажу ему: почему глаза прятал, молчал… был как все.

Из-за этого раньше времени ушел из жизни его дед Сергей, водивший с 1914 года паровоз «овечку». Он был крепким хозяйственником, лошадей держал, несколько человек у него работали. За это в тридцать седьмом году и объявили «врагом народа». Забрали как-то ночью, и больше деда никто живым не видел. Когда еще только начались репрессии, его предупреждали, и не раз, что он может поплатиться за «барство». Однако тот отвечал: «Но я же ничего украл, все своим горбом заработал, ночей не спал. За что меня наказывать?» Нашли за что.

Его сын Петр достойно прошел Великую Отечественную войну, был на редкость технически одаренным. А авторитет какой имел и на предприятии, и дома — не передать. «Как сейчас помню, приходит с работы и умывается — при этом мама поливала ему из чайника на руки и голову, водопровода-то в доме не было. Затем подавался специально для него приготовленный ужин, после чего наступала полная тишина. Дети старались не шуметь — ведь папа читает газету!»

Основам профессии обучал, конечно же. Сын помнит до сих пор его наставления и рассказывает, что в самые трудные минуты жизни помогала ему выжить отцовская школа. И с особой печалью вспоминает о маме, которая с детства мечтала стать врачом, но война на мечтах поставила крест. Пошла работать на железную дорогу. Начинала помощником машиниста, возила людей и грузы. Тяжелый самоотверженный труд и бессонные ночи не прошли даром, заработала целый букет болезней. «Не женское это дело — такие машины водить», — заключает собеседник. И добавляет: «Ее на работе уважали, даже побаивались, могла и против начальства слово сказать, если видела, что страдает дело».

Но, несмотря на тяготы жизни, родители были удивительно светлыми людьми, полными оптимизма. Благодаря этому качеству род Петровича благополучно живет и по сей день процветает. Он перечисляет многочисленных братьев, сестер, племянников, внуков. Говорит, что первый новогодний тост у них в доме всегда такой: «Чтобы в будущем году нас стало больше!» А под елкой обычно собираются около тридцати человек.

Сейчас Евгений уже на пенсии, но время от времени заходит в родной цех. И говорит: «Там такие ребята замечательные работают. Душа не нарадуется. Дай Бог, когда-нибудь все наладится и станет, как в прежние времена». В пору моего детства цехового рабочего воспринимали как космонавта. Когда он шел по деревенской улице, обычно с уважением говорили: «Смотрите, какой человек идет».

Теперь много времени проводит в своем саду. Он сам его и посадил. Рассказывает:

«Меня родные стали в шутку садистом называть, сад ведь стал моим вторым домом». Самое милое сердцу время, когда яблони зацветают и соловей поет. Такая красота кругом! Выйду в сад и сам себе говорю: «Господи, спасибо, что ты дал мне такое счастье!» Да вы приезжайте! Сами увидите.

Незаконченная поэма

Не суди меня сурово,

если я по простоте

слишком прямо понял слово

о земном моем Кресте.

Николай Мельников

Поэма «Русский крест» — самое сильное христианское литературное произведение нашего времени. Оно близко и понятно каждому русскому сердцу, и вполне закономерно, что прочитали его около ста миллионов человек. По сути, это биография нашей страны и каждого из нас. Схиархимандрит Илий сказал о поэме коротко: «Сильная». Автор рассказал о настоящей, нашей России, готовой подобно птице Феникс возродиться из пепла. Но перед этим нужно пройти через боль, ведь перемены — это всегда боль. Что мы имеем сегодня — поля, заросшие борщевиком, заброшенные деревни, поникших русских крестьян, но стоит им обрести веру, и все изменится. «Без Меня не можете творити ничесоже», — говорит Господь. Видимо, поэтому наши враги боятся обретения веры.

Главный герой, однажды услышав голос совести, решил изменить свою жизнь, да и что в ней до этого было хорошего?

Местный сторож, однорукий

инвалид Иван Росток

протрезвился и от скуки

кисло смотрит на восток.

Не спеша дымит махоркой,

сам себе бубнит под нос

о крестьянской доле горькой,

про судьбу и про колхоз.

Что он видел в этой доле

за полста ушедших лет,

кроме пыли, кроме поля

да картошки на обед?

Кроме плуга и навоза —

воровство и беспредел

председателей колхоза,

вот и весь его удел.

Что мечталось — не случилось,

что хотелось — не сбылось,

что имелось — погубилось,

пролетело, пронеслось.

И какою-то беспутной

жизнь представилась ему —

неспокойно, неуютно

и на сердце, и в дому…

«Сын» потрепанной фуфайки,

«брат» изношенных сапог

жил открыто, без утайки,

но без водки жить не смог.

Все отдаст из-за сивухи,

все сменяет на стакан

бывший пахарь, бывший ухарь,

ныне спившийся Иван.

Автор — русский поэт, актер, режиссер Николай Мельников очень точно описывает преображение души Ивана, когда в жизни главным становится Бог. Появляется чувство внутренней радости. Полноты. И в кои-то веки счастья. От переполняющих чувств он идет ночью на отдаленный хутор, потому что жить, как прежде, не может, появилась путеводная звезда — Христос. И нужно научиться жить в новой реальности, просто стать другим.

Средь густых лесов посеян,

за селом Петровский Скит

хутор деда Федосея в одиночестве стоит.

Редко здесь бывают люди,

с давних пор заведено —

только филин деда будит,

только ель стучит в окно.

Нелюдимым, отрешенным,

без зарплат и без аптек,

по другим — своим законам —

прожил он свой долгий век.

Иван задает деду один-единственный вопрос: как быть дальше? Потому что по-прежнему уже нет сил и желания. Грех переполнил душу. Прежде времени состарил. А дед… он, должно быть, знает, как вырваться из порочного круга, за седой бородой и проницательным взглядом живет какая-то своя правда. Истина, к которой стоит прикоснуться, чтобы «исполниться жизни вечной». Мне почему-то сразу вспоминается в таких случаях икона «Неупиваемая чаша», что в Серпухове в Высоцком монастыре, к ней приходят сотни, если не тысячи алкоголиков, наркоманов, картежников и компьютерзависимых в надежде на чудо. И — странное дело — преображение происходит. После искреннего раскаяния и молитв люди меняют свою жизнь, становятся другими. Я бы икону «Неупиваемая чаша» сделала символом России, так много у нас горя и тревог, которые предстоит излечить Богу. Почему человек в одночасье становится зависимым от пагубных привычек? Это значит, что ему просто не хватило любви. А Бог — это любовь. И только Он способен восполнить ту пустоту, которая гложет многих. «Начало и причина страстей, — говорит святой Григорий Синаит, — есть злоупотребление, злоупотребления — склонность, склонности — движение желательного навыкновения, исполнение желания есть прилог, коим попускается обнаруживать, каково наше самовластие» (Добротолюбие, т. 5).

Так, подчас незаметно, страсть парализует волю человека. К числу таких страстей относится и страсть пьянства. Последствия алкоголизма известны всем, в числе их — разрушение семьи, деградация личности, и в конечном итоге вечная смерть, ибо «пьяницы… Царствия Божия не наследуют» (1 Кор. 6, 10). Но Божие милосердие безгранично. Господь видит, что многие, страдающие пьянством, искренне хотят избавиться от этой страсти, исцелиться от своей губительной болезни, но не находят в себе силы. И Господу благоугодно было явить чудотворную икону Пречистой Своей Матери, именуемую «Неупиваемая чаша», как неистощимый источник благодатной помощи, духовных благ и исцеления для тех, кого влечет губительная чаша вина. На этом пути очень важно встретить человека, который бы дал душеспасительный совет.

Иван внимает словам престарелого деда Федосея:

Повернись, несчастный, к свету,

и иди, ползи на свет!

Крест взвали себе на плечи,

он тяжел, но ты иди,

чем бы ни был путь отмечен,

что б ни ждало впереди!

— В чем же крест мой? Кто же знает?

На душе — один лишь страх!

— Все Господь определяет,

всякий знак — в его руках.

Ты поймешь и не пугайся

ни судьбы, ни слов, ни ран…

Время близко. Собирайся.

Торопись. Иди, Иван!

…И все предстало для него в новом свете. Умирающая русская деревня, вдруг показалось, выживает, а брошенные на произвол судьбы люди ищут смысл.

Иван, верный данному Богу слову, мастерит одной рукой крест и идет с ним по ближним и дальним деревням собирать деньги на восстановление разрушенного храма. Возле которого, к слову, он много раз с мужиками выпивал. Разрушенное здание пьянчуг надежно скрывало от жен. По этой причине было давно излюбленным местом сельских алкашей. Но только теперь Иван задумался о том, что у храма есть Ангел, данный ему при освящении. Ох, что же видел и слышал этот житель неба вместо молитв и песнопений? На какое-то время Ивана стыд буквально парализовал, он опустился на колени и не мог смотреть на разрушенные лики святых…

Эта история полностью правдоподобна. Храм тот (до сих пор недостроенный) находится в селе Лысые Брянской области. Его развалины служат земным и небесным укором всем ныне живущим. Родная сестра автора — Валентина, ныне староста прихода, вспомнила, например, как осенью 2010 года разбирали надземную часть фундамента и обнаружили в алтарной части медную табличку, датированную 1840 годом, которую заложили строители при возведении прекрасной некогда церкви в честь Успения Пресвятой Богородицы. Но двадцатый век разрушил ее до основания. А дальше было вот что: Иван, собирая деньги на ее восстановление, трагически погиб от рук шаромыг, покусившихся на его копейки. Убили даже его собаку, верного дружка Кубика. Автор поэмы Николай Мельников, живший идеей восстановления храма, тоже внезапно отошел ко Господу на сороковом году жизни. Как написано в официальной биографии: «Николай Мельников был найден мертвым на автобусной остановке в Козельске 24 мая 2006 года. Причина смерти — сердечная недостаточность. В это время Мельников участвовал в съемках фильма «Русская жертва» о псковских десантниках». Достойных воинах, погибших на поле брани. «Нам кажется, мы никогда не умрем» — так называлось произведение о подвиге 84 псковских десантников, погибших 1 марта 2000 г. в бою в Чечне. А еще известно, что автор долгое время жил при Оптиной пустыни и всерьез задумывался о монашестве.

Восстановление храма благословил владыка Брянский и Севский Феофилакт. Он сказал, что поэма будет законченной, когда будет стоять Храм…

«Отче наш»

Данила — потомственный сибиряк. С раннего детства ему запомнились бесконечные переезды и невыносимо тяжелая деревенская жизнь. Отец строил школы в северных деревнях, а вместе с ним кочевала и семья.

Когда родители разошлись, его усыновил отчим, дал ему свою фамилию и отвез к себе в село Курейка Игарского района. Это село знаменито тем, что когда-то там отбывал ссылку Иосиф Сталин. В небольшом домике, где он жил, был организован музей, где хранились личные вещи вождя. Проплывающие мимо пароходы салютовали «святилищу», а по специально сооруженным на берегу ступенькам, группы туристов поднимались на экскурсии.

Спокойная, размеренная жизнь на берегах Енисея вносила свои коррективы в характеры северян, которые хоть и принимали участие в строительстве социализма, не забывали при этом совершать утренние и вечерние правила, чтить святых угодников. Здесь-то Данила и услышал молитву «Отче наш». Рыбак, перед тем, как оттолкнуть лодку от берега, тихо произнес ее, а потом уверенно сел и начал грести веслом. Обычное дело…

Мальчик рассказал об этом дома и попросил старших научить его той же молитве, которая придала уверенность рыбаку. Отчим посадил его на колени и, взяв слово, как со взрослого, что не проболтается ни при каких делах, рассказал о Святой Троице, Боге, научил молиться…

Жили бедно. В школах дети писали на клочках газеты, случалось, голодали, но верили в светлое будущее, которое вот-вот придет, и тогда в магазинах будет всего вдоволь и бесплатно, в общем, коммунизм наступит.

Новость о начале войны Данила услышал на школьной линейке, а вскоре получили повестки почти половина его сверстников.

Новобранцев провожали всем селом. Думали, что ненадолго, зимние вещи с собой не брали. Да разве могла махонькая Германия сравниться с огромным Советским Союзищем? Все верили: мы победим, и очень быстро. Но уже к началу зимы пришли первые похоронки. Стало сиротливо в селе.

Даниле принесли повестку в августе 1942 года. Пароход «Мария Ульянова» к берегу не подошел. Пассажиры высадились в шлюпку, на ней же уехали призывники. Мать, растерявшись, взяла котелок, побежала в лес набрать сыну на дорогу ягод только-только скопившей сок черники. А когда вернулась, сынок уже отплыл от берега, махал рукой: «Пока, мама». Несчастная побежала с горы, споткнулась, навзничь упала. Ягоды рассыпались, она села на землю и бессильно заплакала. Эти слезы в сердце он носил всю оставшуюся жизнь.

А отчим перед тем, как ступить Даниле в шлюпку, полушепотом спросил: «Молитву-то помнишь, ну ту, нашу?» Юноша утвердительно кивнул. Закончить фразу провожающему не дали, оттолкнули. Все село хотело проститься с будущими защитниками Родины, а потому крепко обнимали, целовали, не стесняясь, давали наказы, советы, но главное просили — вернуться живыми.

Новобранцев привезли в военно-пехотное училище, в школу младших командиров. Зима сорок второго была на редкость суровой, промерзали, случалось, и кирпичные стены. Солдат готовили к войне. Жестокой и беспощадной. Дисциплина была железной.

В марте 1943 года всех подняли по тревоге. Курсантов спешно погрузили в товарные вагоны, и началась дорога на войну.

Предполагаемое место дислокации части было занято немцами, и солдат пока оставили под Москвой, выдали военное обмундирование, оружие и дня через два направили в район боевых действий под Ржев.

…Пахло гарью. На месте изб торчащие черные трубы, земля как попало изрыта. Война дышала адом. Здесь же, в лесу, прямо в снегу заночевали, а утром пожаловали «купцы». Кого в артиллерию, кого в пехоту. Даниле определили разведку. Почему в разведку? А он еще пацаном много раз пересматривал фильм про Чапаева, Фурманова, где героями были разведчики. Вот и решил проситься, авось повезет? Командир взвода увидел Данилу, а ростом тот, надо заметить, не вышел, пошутил: «Тебе-то куда в разведку? А кто за тебя отвечать будет, если фриц поймает и в карман посадит?» Но в состав полковой разведки зачислил-таки.

Когда-то мать рассказывала Даниле, что он родился «в рубашке». Что это такое, он реально ощутил, когда смерть дышала ему в лицо. И летела к небу самая чистая и самая искренняя молитва, каждый раз казалось, последняя. «Отче наш». А в конце непременно добавлял: «Господи, услышь, пожалуйста!»

В селе Бодуны, под Оршей, послали Данилу набрать воды в котелок. Не успел солдат подойти к Днепру, как немцы ударили по нашим позициям. Он тут же машинально, подчиняясь скорее «внутреннему голосу», лег на берегу. Подошел после взрыва к своему окопу, а там воронка зияет. «Спасибо, Господи!». И подобное повторялось много раз, ангел-хранитель уверенно вел его, минуя обстрелы, замаскированные мины. Победу встретил в Карпатах, запоздало — 11 мая. Нашел в горах забытую часовню, там и помолился, искренно, со слезами.

А потом, когда солдаты спустились с гор, жители отныне мирных сел, узнав, из каких он мест, предлагали остаться у них. «Как же можно жить в Сибири, — недоумевали они, — туда ведь столько веков отправляли на каторгу?».

— Можно, — отвечал Данила. — Там мои мать и отец. Земля родная…

Любимое дело журналиста

Самое главное запомни, Оля: заниматься нужно любимым делом. Тогда все получится, плюс силы прибавятся. Ну что, что ты смотришь на меня так? Надоела газета? Попробуй себя на радио, на телевидении, в Интернете, наконец! Журналистика так многогранна…

Эти слова Сергея Александровича Фатеева навсегда останутся в моей памяти, как и то утро, где я опоздала на нашу встречу, когда пришла «уговаривать» его быть моим дипломным руководителем. Его невероятная занятость поначалу меня немного смущала, но, видя интерес к моей работе, я здорово приободрилась. Нет, вовсе не потому, что думала, будто смогу что-нибудь открыть в журналистской науке. Просто по-человечески захотелось быстрее все сдать и забыть. И уехать в отпуск — к чистым лесам и прохладным источникам, присоединиться к летнему многомиллионному отряду отдыхающих. Я ему честно об это сказала, не забыв показать билет, дата в котором совпадала с днем защиты диплома. Он был в шоке.

Как? Как можно так легкомысленно планировать отпуск? А если вдруг…

— Сергей Александрович, если вы — руководитель диплома, то «если вдруг» исключено, — заверила я тоном, не терпящим возражений. — Сами сказали, надо заниматься любимым делом, а мое любимое — писать в прохладе южного сада для души…

Фатеев сдался. Мы долго говорили с ним о журналистике, его семье, о жизни. Так я узнала, что Сергей Александрович родился и вырос в обычном провинциальном городке. Его папа работал корреспондентом в газете, и когда началась Великая Отечественная, добровольцем ушел на фронт, а семья военнослужащего получала «хлебные» карточки в здании редакции.

С тех пор у него появилось любимое изречение — «намоленное место». И потом, спустя годы и годы, когда шла речь, кажется, на приеме у губернатора, о том, где лучше открыть Дом журналиста, он употребил это выражение, сказал: «В Доме печати, потому что место намоленное»…

Одному Богу известно, сколько иные слова и строки содержат страданий…

«Журналистская жилка» Фатеева проявилась довольно рано, в восьмом классе он стал редактором школьной газеты «Во все колокола», что в пору атеизма воспринималось неоднозначно.

Но ему прощали. Любили, потому и прощали.

В девятом он уже директор школьного радиоузла. После девятого класса пробует себя на областном радио, готовит репортажи из пионерского лагеря, где до этого проводил каждое лето. Получал копейки, зато ощущение самостоятельности — не передать словами. «Я так радовался, что вхож во взрослый мир областного радио, там было все большое — большой коридор, большие кресла, большие шторы»…

После окончания школы из-за высокого конкурса не смог поступить в выбранный университет на журфак, хотя опыт работы имелся. Пошел работать на радио корреспондентом на самую маленькую зарплату. Признаться, он никогда о вознаграждении особенно не задумывался, для него важнее всего было ДЕЛО.

И только потом, будучи членом Союза журналистов СССР, а это в свое время имело большое значение, и имея опыт работы на радио, осилил-таки журфак. Вспоминает, счастью не было предела! Студенческая жизнь захватила его целиком, на комсомольских собраниях поднимали самые острые проблемы, даже об актуальности роли комсомола… Двоих за саму постановку темы исключили из вуза, потом еще одного — за запрещенные стихи.

— Оля, ты читала Окуджаву? — спрашивает после некоторой паузы Сергей Александрович.

— Да, конечно! «Виноградную косточку в теплую землю зарою»… — мурлыкаю я.

— Это Окуджава?

— Да.

— А я знаю его другим, значит, он, как и журналистика, — многогранен, — заключает Фатеев.

На пятом курсе он уже свой человек на Всесоюзном радио и после окончания университета, в двадцать три года, работает собкором Гостелерадио!

«Нефтяные» города Сургут, Нижневартовск, Когалым, Нягань, Салехард, Новый Уренгой, Надым… стали известны Союзу и миру во многом благодаря работе Сергея Александровича. О том времени впечатлений масса!

— Знаешь, Оля, как люди работали! Это надо было видеть. В ноябре мужики по грудь в воде, а глаза блестели ка-ак, такой азарт был! Думаешь, деньги большие получали? Нет, копейки. Зато, глядя на них, хотелось горы сворачивать! О каком-то бытовом комфорте и речи не могло быть! Они любили свое дело, любили страну, верили в прекрасное будущее… И благодаря этой вере выжили.

Он все увлеченнее рассказывает, а я вижу, как ему дают в руки палку, с ней надо ходить по городу, постоянно прощупывая почву, чтобы дойти до гостиницы «Обь», что в центре Нижневартовска. Там и сейчас в марте-апреле не пройти без болотников, а в молодость Сергея Александровича и вовсе можно было на центральной улице утонуть.

…Вот буровая в 52-градусный мороз проваливается под воду. И все прыгают в ледяную кашу, спасая оборудование. Да-да, в то время люди были такими, работали не за деньги и не для славы, а потому что надо. Как много вложено в слово «надо». Тут и цель жизни, и самодисциплина.

Так и провел молодость в бесконечных командировках, а дома его ждали жена Татьяна и трое детей. Вскоре волей судьбы Сергей Фатеев начинает работать собкором Гостелерадио в Карелии. Об этом времени в памяти остался остров Валаам. «Приехали со съемочной группой, везде пасмурно, погода — хуже некуда дождь со снегом, а на душе светло. Ощущение света и тишины. Ангелы поют. Печаль как водой смыло. И фильм об острове получился светлым. Запомни, главная задача журналиста — уловить и передать внутренний свет. Из репортажей, очерков, радиопередач должен литься свет. Наша профессия — как амвон, мы должны людям помогать стать лучше.

Обязательно побывай на Валааме. Тебе понравится. А я что-то главное не успел. Или не получилось? Не вышло превращение Савла в Павла. Духом все время был в другом направлении. Параллельном. Меня всю жизнь терзают сомнения…»

А потом была служба в Одессе. Он первым снял сюжеты о том, как из Кишинева шли танки в Бендеры, как мученически погибали люди, сколько было беженцев, и как ночью обстреляли Дубоссары. За такую инициативу ему несколько раз открыто угрожали, и долгое время боялся сидеть у окна. Вдруг выстрелят?

После того как его «Хронику необъявленной войны» увидел мир, война закончилась. Потом — снова Сибирь. Она ему много раз снилась и, как бывало всегда, приняла радушно. Власти выделили четырехкомнатную квартиру в сердце города, по меркам человека, выросшего в скромности, просто шикарную…

Затем снова работа на первом канале, в самое непростое время для страны. Всегда опрятный, подтянутый, в любых условиях готов «говорить на камеру». Но что за этим стоит? Сколько сил, труда, терпения, бессонных ночей? А много ли рядовой читатель или зритель знает журналистов? Один, два — и обчелся. А ведь эти люди работают денно и нощно, рискуют жизнью, часто погибают, не имея при этом никаких социальных или иных привилегий.

После успешной защиты, осенью, я встретила Сергея Александровича печальным. «Ты, пожалуйста, заходи».

…Тишина дома передавалась собеседнику, он сказал, что немного устал и надо подлечиться. А еще, что надо беречь себя и разумно расходовать свои силы. И было непонятно, кому сказал — мне или себе? А еще, что если веришь в себя, то все получится, надо не бояться трудностей и идти вперед с улыбкой. Много говорил про счастье. Так и сказал: «Счастье — это когда внучка просыпается. Вместе с ней в нашем доме солнце встает. Это так важно, когда в доме есть маленькое солнце. Раньше я этого не замечал, спешил, бежал куда-то»…

Он ушел тихо. Про таких говорят: сгорел на работе, так и не успев пожить… Просто пожить обычной жизнью, вне амвона.

«Неувядаемый цвет»

Больше тысячи цветов выращивает пенсионерка Анна. У нее розы, астры, георгины, гладиолусы, анютины глазки, львиный зев, фиалки, пионы, рябчики императорские, хризантемы, черно-белый клематис, платикодон, королевские колокольчики…

Даже знатные цветоводы признают: подобное в одном месте отыскать трудно. Цветы у Анны начинают зацветать ранней весной, как только снег сходит, и заканчивают поздней осенью, когда начинают кружиться снежинки. А в деревянном доме с резными наличниками и ставнями с веселым орнаментом цветы — простите за тавтологию — цветут всегда.

Мир комнатных растений окутал зеленой листвой все стены.

— Еще в ранней молодости, работая дворником, я мечтала выращивать цветы, — делится Анна. — Нас у родителей было трое, все девушки на выданье. Помню, как мама заставляла меня поливать огород, а вместо меня просились старшие сестры. Им-то сподручнее воду коромыслом таскать. Но мама на их просьбы не соглашалась, девчонки ведь в два счета огурцы с грядок съедали, а мне было жалко рвать, я до сих пор огурцы не ем, они вырастают из солнечных цветков…

Когда Аня вышла замуж, на месте огорода была аллея, рядочками росли сирень и акация.

— Деревца эти хороши в качестве живой ограды, но никак в виде основной культуры, — рассказывает. — Хотелось возле дома цветочками занять каждый сантиметр земли.

Принялась она деревья пересаживать. Одно, другое, третье… На отвоеванном месте стала сажать цветы, а потом и водоем выкопали вместе с мужем, лягушка теперь там живет, квакает.

Многолетних цветов у любительницы шестьдесят четыре сорта, гладиолусов — более сотни сортов, тюльпанов — двадцать восемь… А сколько всего — не знает.

— Знаю, что есть редкие, вот огромный клематис — это такое диво! Мне кажется, большей загадки, чем цветок, нет нигде в мире. Ведь не овощи это, не фрукты какие, а просто цветы, которые созданы для того, чтобы веселить душу. С возрастом это начинаешь яснее понимать, чувствовать. Я утром встаю, выхожу в огород, здороваюсь с цветами, и они, медленно, как во сне, начинают распускаться. Так же и дома, поглядишь на цветок, поговоришь с ним и смотришь, как он реагирует. Живое растение — это… земное чудо. Вот вьющееся — оно интуитивно чувствует, где гвоздь или какая зацепка, и туда направляет свой стебель. Почему никто не изучает, что цветы способны вылечить депрессию, притупить боль. Вот есть икона Богородицы «Неувядаемый цвет», думаете, случайно? Значит, само небо благословило нас радоваться. Я набрала про нее в Интернете, почитала отзывы к иконе. Оказывается, молитва перед Ней помогает людям в семейных неурядицах, при чувстве одиночества или потере близких людей, и даже, как написано «способствует сохранить праведность». Понимаете, сама Богородица подарила нам специальную икону, чтобы мы могли вымолить красоту и любовь окружающих. Красоту во всем! Во взглядах, в отношениях, в речи!

Анна в свободное от цветоводства время вышивает картины, где главными персонажами, конечно же, являются цветы.

— Цветок, — считает Анна Ивановна, — способен создать хорошее настроение всегда. Не важно, живой он или вышитый, а может быть, даже засушенный. Букеты из сухих цветов украшают все маломальские, свободные уголки избы счастливой семьи, которая через семь лет сыграет «золотую» свадьбу.

— И все-таки, сколько у вас цветов? — спросила я хозяйку.

— Пишите тысяча, не ошибетесь.

— А их в самом деле тысяча?

— Нет, что вы, конечно, больше. Знаете что. Я сейчас вам открою один секрет. Идите за мной в библиотеку. Вот видите куст как будто из бархата. Он каждый год зацветает аккурат в Рождество, подумать только, растение, а великий праздник чувствует, и цветки его похожи на пламя огней. Хотите отросток? Пусть у вас на Рождество тоже будет праздник. Улыбайтесь. Вы всегда такая серьезная?

Кстати, когда одновременно зацветает тысяча разносортных цветов, в том числе и не приспособленных для нашего климата, — это рекорд. Жаль, что нигде не регистрируется. Но разве в этом дело?

Радуйтесь…

Классический учитель

«Поминайте наставников ваших, которые

проповедовали вам Слово Божие, и, взирая

на кончину их жизни, подражайте вере их».

(Евр. 13, 7)

При жизни о нем не писали. За труд, в который вкладывал душу, благодарили на словах, подходили, пожимали руку и произносили обычно: «Спасибо вам, Александр Яковлевич, от всего сердца!» Ученики и учитель. Их так много, а он один, всех не упомнишь. Потом они приводили к нему своих детей, затем внуков.

А мне пришло письмо: «Мы, выпускники техникума, обращаемся к Вам с просьбой отметить 100-летний юбилей со дня рождения нашего любимого преподавателя»…

Казалось бы, нет ничего сложнее, чем писать о человеке, которого больше десяти лет нет на свете. Но стоило набрать номера телефонов его учеников, как образ любимого ими преподавателя ожил. Они с удовольствием вспомнили того, кто у них вел «машинное дело», «механику», заведовал мастерскими и был душой коллектива. Все время проводил с ребятами, ходил с ними в музеи, ездил «на картошку». Нынешней молодежи и невдомек, что раньше существовала трудовая повинность у школьников и студентов, которых обязывали помогать колхозам. Выглядело буднично и просто: к школе, техникуму, вузу подъезжали автобусы, и ребятня строго по списку садилась в них и ехала работать на поля и фермы. Хорошо это или плохо не нам судить. Но образование и медицина были бесплатными, и даже на стипендию можно было худо-бедно прожить. Такая вот история.

Но вернемся к нашему герою, кажется, девизом его жизни было видеть во всем хорошее и не замечать плохое.

«Когда мы только-только поступили в техникум, — вспоминает бывший хулиган Виталий, — нам ребята старших курсов давали, как это принято, характеристики на всех учителей. Стали перечислять: тот строгий, тот добрый, этот — себе на уме… так вот про Александра Яковлевича сказали, что он «свой человек». Мы потом сами в этом убедились. В меру строг, в меру приветлив, дело знал досконально и всегда держался с достоинством. Глядя на него, мы все старались быть немного лучше, чем были. Знаете, есть такие люди, которые в тебе открывают светлые стороны. Как-то на одной лекции учитель сказал, что гордится тем, что учит нас. Произнес так искренне, я потом эти слова не раз вспоминал и соотносил их с нашим временем, так вот, думаю, он бы и сейчас от них не отрекся. Уж слишком много для него это все значило. Раз уж сказал, значит, в душе созрело».

И продолжает: «После окончания техникума я сдружился с его сыном Славой, мы общаемся и по сей день, оба уже на пенсии. Слава — копия отца».

Старший сын Вячеслав рассказывает, что отец редко бывал дома. Все время проводил на работе. Учил и учился. Из-за войны он вовремя не смог получить высшее образование. Во Всесоюзный заочный политехнический институт поступил в 1938 году, а окончил только в сорок девятом. На войну его не взяли — он с детства отличался слабым зрением. И это при его-то тяге к чтению!

Больше всего любил классиков. Вячеслав перечисляет: «Пушкин, Лермонтов, Бунин, Есенин… их папа мог цитировать часами».

Это увлечение передалось и семье. Кстати, сыновья, глядя на родителей, недоумевали: мама и папа — такие разные. И как скромный деревенский парень женился на такой красавице? «Мама работала до свадьбы женским парикмахером в центре Москвы, — рассказывает сын, — и в то время была модным мастером». Вопрос, как покорил ее отец, застывает в воздухе. Конечно же, любовью и… классикой.

«Погоду» в доме всегда делала мама, признается сын. Она строго следила, чтобы тщательно были отутюжены рубашки, приготовлен обед, вовремя сделаны уроки, а главное — чтобы были тишина и порядок. «Мои родители были людьми другой эпохи, — говорит собеседник. — Многих сегодняшних вещей они бы просто не поняли. Папа, например, считал, что не делать домашние задания — стыдно. А не уступить место женщине — чуть ли не преступление. Он часто нам с братом говорил, что образование важно, но на первом месте должны быть хорошее воспитание и человечность. Отец всей своей жизнью внушал простую истину: человек человеку друг, товарищ и брат, и только так…»

О том, какой путь прошел отец, прежде чем стать преподавателем, сыновья узнали из документов, которые стали разбирать только после его смерти. Сам он о себе не рассказывал.

Передо мной копия удостоверения 1932 года, в котором говорится, что их папа работал машинистом-дизелистом в леспромхозе.

А вот характеристика, которую дали ему в 1940 году: «Русский. По социальному происхождению — рабочий, беспартийный. В течение трех месяцев работал на лесозаготовках, где проявил себя как активный работник и хороший организатор: его взвод был одним из лучших. В настоящее время является начальником стройплощадки с исполнением обязанностей помощника начальника техникума по административно-хозяйственной части».

«Отец говорил, что не сразу он пришел к преподавательской стезе, — заметил Вячеслав. — И образование, и работа давались ему тяжело. Но не унывал и не жаловался».

Дети знали, что их папа — Учитель. А еще у него было такое замечательное свойство — «не замечать» мелкие провинности. Ну как за это не любить?

Много позже, когда в техникум пришли учиться его сыновья, они увидели, что там их отца обожают. И было за что. Отец мог вдруг «забыть» прилюдно пожурить юношу, который лез по карнизу в женское общежитие и был застукан бдительной вахтершей. Потом оказалось, что с «преступником» состоялся разговор с глазу на глаз, о котором ни тот, ни другой предпочли не распространяться. Мог «не увидеть», как кто-то пришел на линейку без комсомольского значка. Зато в следующий раз обязательно об этом напомнит «нарушителю».

«Понимаете, он такой преподаватель, который не учил, а… влюблял в дело. Он не агитировал, не расписывал преимущества нашей профессии, наоборот, подчеркивал трудности».

Его ученики очень дружны между собой, часто созваниваются и помогают друг другу. «Удивительно, но факт, — сказали мне в техникуме. — Столько лет нет человека на белом свете. А те, кого он учил, стали одной большой семьей…»

Чудной Лешка

Возле храма жить легче, считает сельский мужик Лешка и отдает все силы и деньги на строительство церкви.

При этом никто из деревенских не видел, чтобы Лешка когда-нибудь молился или бил поклоны. Обычный деревенский мужик, работяга. Дома четверо детей, полный двор живности, в огороде все, что может только вырасти в сибирской глубинке, а на душе — ветер. Так было до недавнего времени. С позапрошлого года мнения селян о Лешке разделились. Одни называют односельчанина уважительно Алексеем Константиновичем и при встрече обязательно справляются о его делах, другие же бесцеремонно зовут чудиком, а при виде Лешкиной персоны могут запросто и пальцем у виска покрутить.

Нельзя сказать, чтобы наш герой слишком переживал из-за этого. Нет, одобрение, понимание Лешка, конечно, ценить умеет, а вот разные глумления ему, как он выражается, «до лампочки». Ну где, спрашивается, еще можно найти такого человека, который, имея на руках ораву детишек и при этом без постоянной работы, а значит, и заработка, будет на свои кровные строить храм Божий?

В деревне нет асфальтовой дороги, нет и газопровода, а расположена она на двух пригорках, и в распутицу сюда на машине не проехать, разве что на гужевом транспорте, но и с ним в деревне туговато — крепких хозяев мало, в основном все спились. Работают малокомплектная школа, клуб да парочка магазинов. Еще иногда челноки товар привозят и развешивают его прямо на заборе возле сельмага, вроде как рынок получается. А поскольку для трудоспособного населения работы нет, то молодые люди сразу после окончания школы стараются уехать в город: кто на заработки, а кто навсегда.

У Алексея нет профессии, зато есть мечта, которой он, присев отдохнуть, делится, заботливо воткнув топор лезвием в дерево.

— После армии сразу пошел по стройкам, — вспоминает Алексей. — Кому дом надо строить, кому баню. Так и перебиваемся с семьей. А куда деваться? В деревне родился, в деревне, видать, и судьба помереть. Другой судьбы не желаю.

Родился Алексей в соседней деревеньке.

Как приехал с женой сюда, так первое, что бросилось в глаза, — это красивая церковь Петра и Павла, построенная еще в восемнадцатом веке. Все говорили, что она одна такая уникальная. А мой дом рядом. Ну я и стал ходить туда.

— Молиться? — спрашиваю деревенского умельца.

— Да ну! Смотреть. Шибко мне погляну-лось это здание. Таких даже в фильмах не показывают, окна просторные, маковки фигурные, а еще какой-то чудный фундамент, кровля мхом поросла… Не знаю почему, но я тогда еще подумал: хорошо, что я с детства крещенный. Значит, получается, прямое отношение к церкви имею. Этого на словах даже самых умных не передать.

— Вы верите в Божий промысел? — задаю вопрос и теряюсь.

— Это что такое? Я же говорю: не ходил я в церковь, книг не читал. Сюда только бабки ходили. А еще раньше здесь были зерносклад и сушилка. Слухи разные в то время по селу распространялись про Божью кару. Один мужик будто бы видел человека в белом, у кого-то что-то пропало. Потом выяснилось, что это шутники в простыни одевались, чтобы бабулек напугать. А что касается краж, то и сейчас воруют. Я, например, овец из-за этого не держу, не буду же я все время их караулить, а чуть только глаз отвел, все, пиши пропало. Охотников до чужого добра здесь почище, чем в городе.

— Алексей Константинович, а почему вы строите храм?

— О-о-о, это песня долгая. Церковь была стопроцентная, все помнят, еще пару лет назад, но со временем от того, что ее никогда не ремонтировали, она стала клониться набок, вроде Пизанской башни. Все время казалось: еще немного, еще чуть-чуть — и она упадет. Естественно, тут же «наверху» мудрецы от власти решили ее разобрать. И как раз в это время я внимательно все обошел, посмотрел, фотоаппарата не было, у меня и сейчас его нет, откуда деньги. Постарался запомнить, еще кое-что начертил. Тогда не знал, зачем это делаю… Потом куда-то уезжал, снова возвращаюсь в село, а церковь уже совсем наклонилась, как будто на колени встала перед селом: вот, мол, люди, что со мной стало… Сразу как-то все вокруг опустело. Бабки перестали ходить мимо нашего дома. Тогда я решил, что обязательно новую построю, не хуже этой.

— Так ведь, Алексей, деньги нужны!

— Для начала я продал «Газель». Ну чтобы материалы купить. У меня, например, свой трактор и погрузчик. А потом мне немножко денежек выделила администрация. Конечно, еще деньги нужны. Вот двигатель продам, коробку передач, сруб на баню из осины… напишите, может, кто купит?

Я с сомнением качаю головой и все же записываю, заодно справляясь, а что в районной администрации на этот счет говорят?

— Там расходы на восстановление храма вроде как запланированы на до-олгие годы. Церковь не выдержит. Но я думаю, мы раньше построим. А будет храм, будет и асфальт, а там, глядишь, и газ проведут. Возле церкви-то оно всегда приятнее жить. Здесь люди не матерятся, хоть христиане, хоть атеисты. Да хоть кто…

— По-вашему выходит, вместе с храмом в село придет жизнь?

— Конечно, придет. У меня вон четверо подрастают. А сколько по селу таких? Они что, все в район поедут или в город? Это же неестественно. Люди здесь нужны, на своей земле. Понимаете?

P.S. Возле чудом строящейся церкви памятник с именами людей, замученных белополяками. «Как в эту глушь добрались белополяки?» — спрашиваю у местных, вспоминая, сколько мне пешком пришлось сюда отчеканить. «Да они из здешних были, — слышу в ответ. — Все из наших: и красные, и белые, и верующие, и неверующие, и строители, и разрушители». Пути Господни неисповедимы…

Умение молчать

Есть на бескрайних сибирских просторах такая деревня Мальцевка. Весной там уютные дворики утопают в сирени, как бы восхваляя вечную победу добра над злом, жизни над смертью. Так вот в этой деревушке в послевоенном сорок шестом и родился Владимир, про которых принято говорить — настоящий русский мужик.

«Да что обо мне писать. Я простой слесарь, — улыбается он. — Таких, как я, тысячи, а то и миллионы». Видимо, он забыл простой житейский закон, что без части не бывает целого. А в основе любых открытий лежат ежедневные дела обыкновенного человека! Довольно часто — слесаря. Вот так!

Владимир неспешно рассказывает историю своей семьи, своего рода и невольно приходишь к выводу, что слушаешь биографию своей страны.

«Порой, — говорит собеседник, — мне трудно свыкнуться с внедрением новой детали. С кем не бывает. Привык делать одно, а тут раз, здрасьте-пожалуйста, и надо другое… Тогда я ухожу в себя, начинаю все обдумывать, все подробности. Дома жене ничего не говорю, она у меня тоже слесарем работала, чего доброго еще начнет переживать. А ей нельзя — она болеет. Так проходит определенное время. Я думаю о том, что наша продукция нужна людям, они за нее платят. Значит, все должно быть по совести. Оправданно. Тогда мне становится легче, и я начинаю делать. Понимаете, очень важно, чтобы составляющие части самолетов, поездов, автобусов, измерительных приборов делать, как говорили в старину, с именем Бога на устах…»

Владимир говорит, что он прилично зарабатывает. А это для него ох как важно. Ведь он — многодетный отец. И кстати, сам тоже из многодетной семьи. Пятерых детей родила его мать. И это несмотря на тяжелое военное и послевоенное время! И почитай, сама их вырастила. Поскольку отец нашего героя вернулся с войны больной и вскоре умер. С раннего детства его воспитывали старшие братья. Дисциплина была та еще. Потому, наверное, все сверстники Володю уважали, даже клички, как водится, не дали. Умел парень за себя постоять!

И в интернате жил, и в армии служил, и работал от зари до зари — все это в его истории есть. Потому и живет уверенно, зная цену сегодняшнему благополучию. «Я никогда не ссорюсь, не кричу, — признается он. — Просто, если что-то не так, молчу, и все. Обидеть очень легко. Уладить — нет. Молчание — золото, вот мой закон». Такой он дома и на работе.

Было, конечно, в его жизни особенно светлое и прекрасное. Когда они с женой только-только поженились и жили в общежитии. А там в то время царила непролазная грязь. Молодым же, понятное дело, хотелось на танцы, концерты. А каково женщине в босоножках по такой улице? Вот и носил ее муж на руках. Романтично это выглядело со стороны: идет по улице мужчина в резиновых сапогах и несет на руках даму в белых туфельках и с нарядной прической. Прохожие оглядывались, шептались. И чего только не сделаешь для счастья, зная, что впереди длинная и прекрасная жизнь с семейными застольями, детскими песенками, праздничными караваями по евангельским заповедям.

Часть четвертая

«Проси у Господа драгоценного».

(Исаак Сирин)

Георгий Победоносец

У каждого христианина, без сомнения, был такой период, когда он разочаровывался в каком-то святом. Это состояние очень точно передала православная писательница Нина Павлова — «Молебны петы, а толку нету», заодно рассказав свою бесхитростную историю о том, как вымаливала у Сергия Радонежского своих близких. Много раз ездила в Загорск, просила, молилась, а все, как ей казалось, без толку. События, на ее взгляд, стали меняться в худшую сторону. Пока однажды она не прозрела, обнаружив, что все, кто ей помогает в сложных ситуациях, являются выпускниками Троице-Сергиевой Лавры. «Проси у Господа драгоценного» — с этими словами она завершает свое повествование. Но откуда нам знать, что действительно полезно?

Подобная история произошла со мной. Я собирала материалы для книги о югорских воинах, объездила весь Ханты-Мансийский округ, тщательно делая записи бесед участников Великой Отечественной войны, копируя документы, у меня их огромные кипы, предполагалось, что это все выльется в монументальную книгу. На этот труд я взяла благословение у иеромонаха Амвросия (Головань). В общем, все было до поры до времени безоблачно. А чтобы завершение складывалось также благополучно, я по совету иеромонаха читала акафист Георгию Победоносцу. Но как только был собран материал, надо сказать, во многом уникальный, начались такие трудности, причем, как мне казалось, на пустом месте, что просто не хотелось жить. Небо в тучах — вот точное описание моего состояния, история создания книги сразу отошла на второй план. Теперь уже и мои близкие акафист читали, и молебны служили, и помогали храму, где есть придел Георгия Победоносца, а беды сыпались на мою бедную голову одна за другой. Вышедшему изданию, на которое было положено столько трудов, мало кто обрадовался, хотя от ветеранов, кто уцелел в годы войны, мне все же удалось услышать слова благодарности. Георгий Победоносец меня «не замечал».

Время шло. Я переехала в Москву, адаптировалась, но избегала говорить о святом. Прозрение пришло недавно. Георгий Победоносец — официальный символ Москвы. Это он помог мне собрать на месте бесценный материал и уехать с ним в столицу. И теперь, по прошествии некоторого времени, неспешно разбирая документы, я вижу их в новом свете. Тогда мое внимание было сфокусировано на датах и фактах, теперь же, разглядывая в них эмоции, человеческие поступки, я в совершенно ином свете вижу историю (и предысторию) войны, и кто знает, может, когда-нибудь Господь по молитвам Георгия Победоносца сподобит рассказать, как оно было на самом деле. И еще недавнее открытие: когда мне плохо, я набираю номер мужчин с именем Георгий. Снова вспоминается наставление Исаака Сирина: «Проси у Господа драгоценного, чтобы не оскорбить Его ничтожностью и суетностью просьбы своей».

Предчувствие

Когда в январе сорок пятого пришла похоронка на старшего сына Александра, горю предела не было, недавно умер отец, а младшие только грамоту начали осваивать. В хозяйстве требовались крепкие мужские руки. Но еще больнее было от того, что погиб старшенький на исходе войны, когда было ясно: вот-вот придет Победа, и ведь она случилась на Пасху, как многие вещали в селе, потому что Пасха приходилась на Георгия Победоносца! Да что там в селе! Общее предчувствие было. Казалось, сотню раз перечитала мать скупые слова военного документа, потом вытерла слезы, стала молиться и жить надеждой: жив сынок, вернется домой. Если бы он умер, она бы это знала. Непременно. Бог бы обязательно как-нибудь известил. И стала усиленно держать пост и молиться. Сила материнской молитвы особая. И он вернулся…

«Черной смертью» называли фашисты самолет «Ил-2» и панически боялись его появления в небе. Сорок боевых вылетов в составе экипажа совершил на этой машине воздушный стрелок из сибирского села Александр. А попал он в гвардейский авиационный штурмовой полк еще в сорок третьем году, в общем, «руку набил» основательно. Воздушное пространство везде одинаковое: и над Россией, и над Венгрией, и над другими странами. За годы войны полк сменил не одно место дислокации, но в небе над озером Балатон 19 января 1945 года был сбит самолет Александра. Спасла малая высота, с которой экипаж фотографировал местность. Летчику с трудом удалось посадить горящий «Ил». Но экипаж получил сильные ожоги.

…Они решили пробиваться к линии фронта, к своим. Идти было больно и тяжело, за ночь продвинулись немного, но знали: наши почти рядом, это и воодушевляло. Летчик отправился в близлежащую деревеньку за едой, а раненый воздушный стрелок ждал его, привалившись к заснеженному стогу сена, не было сил даже вырыть нору, чтобы там согреться. Венгры дали воину хлеба и не забыли проследить, куда он направился. Не успели раненые по-братски разделить хлеб, как их тут же арестовали.

Так «сердобольные» граждане сдали чудом выживший в воздушном бою экипаж немцам. И начался для Александра и его друга плен. Повезли их эшелоном в Германию, а в сибирское село прилетела похоронка, аккурат в годовщину смерти отца.

Несколько месяцев считали этот экипаж погибшим, а летчик и воздушный стрелок тем временем работали: вместе с другими военнопленными валили лес под городом Крумбах. В лагере знали все: гитлеровская армия разбита, пленные ждали освобождения как манны небесной. А мама ночи простаивала на молитве…

Немецкий плен для Александра закончился в апреле сорок пятого, когда пришли американцы. С тех дней он навсегда потерял след командира экипажа, которого помнил всю жизнь как верного товарища. А потом был еще один лагерь, на той же немецкой земле, но теперь свой, советский, где бывших военнопленных проверяли на «лояльность». Допрос с пристрастием «русские в плен не сдаются», бессонные ночи, полные тревоги и неизвестности «что будет завтра?», пережил солдат, быстро ставший седым.

Домой Александр вернулся только в сорок девятом году, дослужив до демобилизации в комендатуре одного из немецких городов.

А накануне матери приснился сон, будто какая-то птица, похожая на сокола, летает над их домом и высматривает, что и как, и голос ей говорит: «Ну что, Авдотья, дождалась, теперь у вас все изменится». Она проснулась и замесила тесто на пироги — потчевать дорогого гостя…

Письмо из Суерки

Мне часто приходят письма от читателей, которые рассказывают об этом удивительном действии — преображении души и, как следствие, изменении жизни. Иногда Божья помощь настолько видима и очевидна, что дух захватывает и хочется воскликнуть: «Слава в вышних Богу, и на Земле Мир, в человеках благоволение!» В качестве примера это письмо:

«Здравствуйте, Ольга!

Пишет Вам прихожанка храма преподобного Серафима Саровского села Суерка — Валентина. Я читаю Ваши статьи, и мне захотелось рассказать о нашей местной чудотворной иконе. Она называется Смоленская икона Божией Матери, или Одигитрия (что значит Путеводительница).

До мая 2004 года эта икона находилась в Ялуторовске, в храме Свято-Никольском. Шестьдесят лет отсутствовала она… В середине мая 2004 года гостевой пожар из Курганской области стал достигать нашей деревни. До Суерки с порывами ветра долетал пепел. На борьбу со стихией были брошены все силы, но справиться с ней было трудно из-за сухой погоды. И вот тогда прихожане Суерской церкви обратились в благочиние с просьбой отслужить молебен перед чудотворным образом. Все очевидцы подтвердят, что перелом в борьбе со стихией произошел как раз в то время, когда в Ялуторовске подняли икону. Ветер резко изменил направление. Огонь удалось пустить по двум коридорам: туда, где для него уже не было пищи.

Когда повезли икону, опасность еще оставалась, но огонь стал управляемым. Вместе с жителями деревни и лесниками здесь, на месте, мы отслужили молебен. Люди расходились, было тихо, безветренно. А потом, вслед за каплями святой воды, здесь пролился тихий, теплый дождь. С этого дня Суерская икона Божией Матери находится в храме Серафима Саровского. Он восстановлен благодаря финансовой помощи нашего земляка, уроженца села раба Божьего Владимира. Ожил храм. Вернулась на родину Небесная покровительница. И не надо искать помощи вдали от родных мест. Вот она, явившая милосердие и простившая нам десятилетия отступничества, снова с нами. Стоит только пойти и поклониться, оставив в стороне свою гордыню и самонадеянность, прикоснуться к вечности.

Первого августа в нашем храме будет праздник в честь обретения мощей преподобного Серафима, Саровского Чудотворца. Будут вечернее богослужение и Божественная литургия. Приезжайте поклониться нашей иконе.

р. Б. Валентина Колунина».

Опыт Иоанна Кронштадтского

Господь слышит нас всегда, и от искренности наших молитв и слез покаяния напрямую зависит наша судьба. Это наиболее отчетливо видно на примере святых. В этой связи нельзя не упомянуть великого светильника Православия — Иоанна Кронштадтского.

— Сам батюшка рассказал свою автобиографию издателю журнала «Север», где она и была напечатана в 1888 году, весьма скупо, вдумайтесь, какая мощь в этих простых словах.

«Я — сын причетника Архангельской губернии, села Сурскаго, родился в 1829 году. Вот, нисколько не подготовленный к школе, едва умевший читать по складам, я поступил в архангельское приходское училище своекоштным воспитанником на десятом году возраста. Туго давалась мне грамота: руководителей ближайших не было, до всего должен был доходить сам. Немалая скорбь была у меня по поводу моей непонятливости. Но с детства, будучи приучен примером отца и матери к молитве, я был благочестиво настроенным мальчиком и любил молитву и богослужение, особенно — хорошее пение. Скорбя о неуспехах учения, я горячо молился Богу, чтобы Он дал мне разум. И я помню, как вдруг спала точно завеса с моего ума, и я стал хорошо понимать учение. Чем больше я возрастал, тем лучше и лучше успевал в науках, так что почти из последних возвысился до перваго из учеников, особенно в семинарии, в которой окончил курс первым студентом и был послан в Петербургскую духовную академию на казенный счет. В академическом правлении тогда занимали места письмоводителей студенты, за самую ничтожную плату и я, имея мать, бедную вдову, нуждавшуюся в моей помощи, на предложение секретаря академического правления с радостью согласился занять это место. Окончив курс кандидатом богословия, я поехал священником в Кронштадт. В декабре женился на дочери местнаго протоиерея — Елизавете, находящейся в живых и доселе, детей у меня не было. С первых же дней своего высокаго служения Церкви я поставил себе за правило: сколь возможно искренне относиться к своему делу, пастырству и священнослужению, строго следить за собою, за своею внутреннею жизнью. С этой целью прежде всего я принялся за чтение Священнаго Писания Ветхаго и Новаго Завета, извлекая из него содержательное для себя, как для человека, священника и члена общества. Потом я стал вести дневник, в котором записывал свою борьбу с помыслами и страстями, свои покаянныя чувства, свои тайныя молитвы ко Господу и свои благодарныя чувства за избавления от искушений, скорбей и напастей. В воскресный и праздничный день я произносил в церкви слова и беседы, или собственнаго сочинения или проповеди митрополита Григория. Некоторыя из моих бесед изданы, а весьма много осталось в рукописи. Изданы: «О Пресвятой Троице», «О сотворении мира», «О промысле Божием», «О мире» и «О блаженствах Евангельских». Кроме проповедничества с самаго начала священничества я возымел попечение о бедных, как и сам бывший бедняком, и лет около двадцати назад провел мысль об устройстве в Кронштадте «Дома Трудолюбия» для бедных, который и помог Господь устроить. И все».

Надо сказать, что вера отца Иоанна Кронштадтского была удивительно совершенной. Апостольские слова «И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите» он принимал буквально, потому и говорил своим духовным чадам: «Помолиться — все равно, что в карман положить». Разумеется, я приблизительно передаю его совет. Но то, что его Господь слышал, — абсолютно достоверно. Поэтому, открывая его книгу с проповедями, словно открываем для себя Христа и вместе со святым восклицаем:

— О, спаси, спаси, спаси меня, преблагий Господи, приими мя во царствие Твое Небесное!

Помоги, Господи

Ночь. Часы уверено бьют десять, одиннадцать… Хозяйка ходит по квартире, нервничает. Двенадцать!

В эту ночь ей снился странный сон. Маленький щенок с симпатичной мордочкой и только-только прорезавшимися глазками жалобно скулил. Она попробовала взять его на руки, но он кинулся бежать. Забавно это выглядело: щенок еле-еле передвигал ногами, а все равно стремился прочь.

Фарида открыла глаза: «К чему бы это?» — мелькнуло в голове. Но уже через мгновение пульсировала другая мысль: «Где сын? Что с ним?» Первый раз он не пришел домой ночевать. Она позвонила знакомым, те сказали: «Ушел с друзьями на дискотеку». Успокоиться бы ей. Но нет! Фарида забралась с ногами в кресло, накинула плед и задремала. Этот сон. О чем он?

Женщина закрыла глаза. В памяти возник образ худенькой восемнадцатилетней девушки, которая робко толкала перед собой голубую коляску. Подружки, имевшие обыкновение прогуливаться в ее поле зрения, шептались: «Такая молодая, а уже…» Фарида смущалась, краснела, все так же толкая коляску, а вечером убаюкивала сына, шептала ему: «Вот вырастешь и всем им покажешь…» Поворот ключа в замке разбудил ее.

— Мам, это я, — сын, пьяно шатаясь, прошел в детскую и запер за собой дверь.

— Ты соображаешь, который час?! Ты думаешь когда-нибудь о чем-то серьезном? Думаешь, я тебе деньги на карманные расходы дам в следующий раз?!

…Маленький, величиной с ладонь, щенок бежал изо всех сил от нее. Она убыстрила шаг, но поймать его не успела, он спрятался под железную кровать.

Встала, пошла в комнату сына. На кровати лежал полуобнаженный взрослый мужчина с разбросанным руками, ладонь на четверть подушки. Вырос-то как.

Все, как у ее отца. Рядом с таким чувствуешь себя слабой. Хочется прильнуть к сильному плечу и выплакать все-все самое горькое и обидное.

— А ну вставай! Ты что, будильник не слышал?

Сын потянулся как в детстве, мышцы на руках напряглись, и мать отчетливо разглядела следы от иглы.

…Буря прошла быстро. Она расплакалась, как маленькая девочка, постоянно приговаривая:

— Ну почему, скажи мне, почему ты постоянно уходишь? Эти Сашки-Мишки-Олежки, неужели они тебе дороже, чем я? Я с работы специально стала приходить пораньше, чтобы с тобой побыть, сынок.

Слезы матери катились градом. Сын чувствовал себя виноватым. А потом вдруг крепко обнял ее, поцеловал и вышел.

Он пришел вечером пораньше и увидел, как мать плачет перед иконой Богородицы и просит: «Помоги!» Потом повернулась к нему и взяла обещание — сходить в церковь.

Сын долго упирался: «Ну неверующий я, мам, зачем, а?» Она привела его к такой же иконе, как и дома, только размером больше.

— Вот, посмотри, благодаря ей ты живешь! Она все перевернула, дала мне силы, имя и новую жизнь. В крещении я Евфимия, знаешь? Разве смогла бы Евфимия прервать жизнь? Или разрешить кому-нибудь за нее это сделать?

Сын поник. Красные пятна появились на его лице. Он снял браслет, печатку с безымянного пальца:

— Я все понял, ма.

Вечером окно на кухне разлетелось вдребезги. К огромному булыжнику была привязана записка: «Если не выйдешь, начнем стрелять».

— Мам, они меня живым не отпустят! Понимаешь, это целая система. Они хотят мою жизнь.

Фарида стояла, как каменная. Взгляд ее был устремлен на дверь, через минуту сын должен был выйти. Боковым зрением мать видела, как он медленно одевается. Вот застегнута последняя пуговица. Рука коснулась двери.

— Я с тобой, — прозвучало в коридоре.

Сын повернулся.

— Я с тобой, — повторила уверенно мать и даже нашла в себе силы улыбнуться.

В эту минуту она была похожа на воина, который уверенно смотрит в лицо смерти. Небо знает, такие своей жизнью не дорожат, поэтому беда обычно от них отступает. Извечная война добра со злом идет всегда, и поле битвы, по меткому выражению Достоевского, есть сердце человеческое. Когда в нем преобладает страх, обида и ропот, добро отступает, но как только оно всецело доверится Богу и за все начнет славословить Создателя, картина меняется в одночасье.

— Ты что, с ума сошла? Нет, мамочка, тебе нельзя. Они же тебя… — Он обнял мать и заплакал.

Через четыре дня они сменили адрес. Новая квартира намного хуже прежней. В ней очень маленькая кухня, узкий коридор, зато большая спальня и детская. Иногда Фарида приходит домой пораньше и заглядывает к сыну. Прямо над его кроватью — икона Богордицы с младенцем на руках. Мать видит, как порой сына тянет на дозу, как он молится часами, а потом долго молча сидит.

— Мам, я не могу, я вот-вот сорвусь, — выпалил как-то он.

— Нет, сынок, ты сильный, а Она, — усталый взгляд на образ, — всегда с тобой.

Ангел менеджера

При знакомстве с Виталием возникает ощущение, что все происходящее в подлунном мире, несомненно, прекрасно. Сам по природе оптимист, он вселяет это качество и в окружающих. Не размениваясь на мелочи, избегая конфликтов, он действует как магнит, притягивая к себе гармонию и счастье.

Наверное, поэтому судьба ему отвечает взаимностью. Вот случай: будучи школьником, Виталий или Виталя, как его звали тогда, вместе с друзьями сел в лодку, причем ребят набралось столько, что края лодки приходились вровень с водой, и в таком виде отправились в плавание по Волге…

Как только любители приключений достигли почти середины, прямо перед их носом возник пароход. Огромные волны, одна за другой стали переворачивать их скорлупку. И вот уже в лодке воды по колено, а пароход идет, ребятня поворачивает лодку, гребет изо всех силенок. Но тут совершают еще одну ошибку: лодку к пароходу ставят не носовой частью, а боковой… Результат потрясающий — все в целости и сохранности добираются до берега, до сих пор не понимая, как?

Тогда Виталий ясно почувствовал помощь своего ангела-хранителя и призывал его много раз. Жизнь постоянно подкидывала подходящие случаи. В детстве, например, переболел всевозможными болезнями, что, впрочем, никак не повлияло на характер. Он так же, как и все, дрался с мальчишками и гонял мяч во дворе. И никаких «привилегий» по поводу болезней не искал, иначе бы просто засмеяли. А рос Виталя в той местности, откуда чаще попадали в тюрьму, чем в училище.

К легкой жизни не стремился никогда. Ни в школьные годы, когда приходилось неоднократно дворовым хулиганам доказывать правоту правильно рассчитанными ударами, а по вечерам учиться, чтобы приносить домой «четверки» с «пятерками». А попробуй не принеси: единственный сын у родителей. Ни после восьмилетки, когда он поступил в машиностроительный техникум по специальности «Обработка металлов резанием», учиться здесь, чего греха таить, было трудновато.

Зато интенсивные занятия в техникуме благоприятно сказались на характере. Научили трудолюбию и выносливости. Получив диплом, Виталий поступил в Ленинградский механический институт по специальности «Производство летательных аппаратов», став инженером-конструктором. На первой производственной практике встретил свою судьбу — симпатичную Зиночку, с которой почти сорок лет вместе. Говорит, везение. Но ведь было и другое — неуютные общежития, которые именовали еще «клоповниками». Случалось подрабатывать грузчиком, чтобы прокормить семью. Рано появились дети, которые требовали внимания денно и нощно…

— Смотрите на жизнь проще, — улыбается мне. — Хорошего всегда больше, чем плохого. А если плохо кругом все и кажется нет выхода, значит, надо переключиться на новое дело. А сначала надо просто прошептать: «Помоги, Господи!» И вот увидите, Он обязательно поможет.

Когда Виталию исполнилось пятьдесят три, предприятие, на котором он вместе с женой проработал двадцать семь лет, закрылось. Он сломал ногу, которая дважды неправильно срасталась, у Зиночки случился запущенный гнойный аппендицит. Без работы, без денег, больные, а дети жили в другом городе, они лежали и думали, как им быть дальше. Придя в себя, Виталий пошел устраиваться на работу, обойдя полгорода, нашел только место менеджера по продажам измерительных приборов. Испытательный срок — полгода, а до этого обещали только проценты от сделок. Зинку вдохновил заняться рекламой, она настолько преуспела, что вскоре позвали в городскую администрацию.

А ему перед тем, как устроиться на работу по прошествии испытательного срока, явился… Ангел. Рассказывает: «Надо было переходить дорогу, светофор не работал, я пошел на свой страх и риск, грузовик виднелся далеко, а тут, как вырос передо мной, не знаю, все быстро случилось. Я встал как вкопанный на разделительной полосе, пропустил грузовик, все, как положено, проехала кабина, потом кузов, хотел было сделать шаг, но тут голос справа такой… такой небесный… уверенный говорит: «Постой еще минуту». Я стою, а там прицеп здоровенный, сделай я полшага, меня бы размазало. Посмотрел справа, никого нету. Я потом долго прокручивал эти слова, на безлюдном перекрестке никого не было, такое под силу только жителю Неба. Я с тех пор Его за каждый прожитый день благодарю»…

Часть пятая

«…Любите врагов ваших».

(Мф. 5:44)

Отрез на платье

Анна родилась в Севастополе в семье красного комиссара и воспитывалась, как и положено, в революционном духе. Всегда на первом месте был папа со своим мнением, важным видом, ответственной работой. О своей супруге он как-то обмолвился: «Моя Евдокия, как и вся родня ее, так, никто и звать никак»… Чуть позже любопытная Анечка узнала, что ее мама происходила из семьи тех, кого раньше называли богомазами. Дедушка с бабушкой и вся их родня расписывали церкви. Как-то, проходя мимо храма, она увидела настенную икону и подумала, что ее вполне мог написать дед. «Интересно, — размышляла она, — а как он мог нарисовать портрет святого, которого никогда не видел. Наверное, со своей фотографии». Она запомнила этот взгляд, показавшийся ей тогда знакомым.

Анна росла очень строгой и ответственной, к тому же училась только на «отлично».

За личные успехи и пролетарское происхождение она в числе других восемнадцати советских девушек была отобрана стенографисткой на Ялтинскую конференцию, которая происходила в 1945 году.

Из воспоминаний: — Нам выдали белые блузки и серые юбки. На юбке нашиты специальные петлицы для карандашей. Каждой стенографистке выдали по восемь-десять остро заточенных карандашей. Перед началом конференции всех тщательно осмотрели в специальной комнате, заглядывали даже в белье. У меня была прическа, и мне приказали снять все заколки, оставили только гребешок. На конференции через каждые три часа был перерыв. Стенографировали по очереди. Когда я уходила, отработав свое время, меня опять осматривали, проверяли, не взяла ли с собой какой-нибудь бумажки. Но мы бы и так не взяли, мы же подписку о неразглашении государственной тайны давали. В выступающих поразила культура речи, все — и переводчики, и ораторы говорили понятно, правильно расставляли ударения, и записывать за ними не составляло особого труда.

Поразила своим торжеством и встреча первых лиц. Очень пышно зал принимал Черчилля и Рузвельта. А когда появился Сталин, то даже не поняли, откуда он зашел. В отличие от других высоких гостей он вел себя очень скромно и был в простом, не модельном костюме.

Мы все очень ответственно выполняли свою работу. Нас потом сам товарищ Калинин лично поблагодарил и каждой девушке вручил отрез из синей шерсти. Тогда такого ни у кого не было…

С этого времени Анна работала на разных высоких должностях и всегда была ответственна за материальные ценности, порой в большом количестве. Со временем получила высшее образование, и казалось, ее ждет безоблачная жизнь. Но не тут-то было. Вскоре от ран умер брат, военный летчик. А потом Анна вместе с мужем попала в автомобильную аварию, после которой не смогла родить. Спустя какое-то время умер муж. Так всю жизнь ее преследовали беды.

Выйдя на пенсию, она поселилась в Полтавской области, неподалеку от карьеров, вырытых немцами в войну. Мало кто знает, что германцы по железной дороге увозили тонны полтавского чернозема, благодаря которому уже в семидесятых годах им война окупилась в несколько раз. Святая земля, что тут скажешь…

Проходя мимо сельской церкви, Анна снова увидела взгляд «деда», икона точь-в-точь как та, в севастопольском детстве. Тогда ей подумалось, что богомазы по всему свету рисуют («малюют») одно и то же. А наивные необразованные люди им верят. В ту же ночь сгорел ее дом вместе со всеми документами и наградами, самым ценным из которых был подарок Калинина, она так и не сшила ничего из отреза. Очень дорожила подарком. Анна восстановила, что смогла, и уехала в Россию, но и тут по несчастной случайности сгорел только что купленный дом, а как раз в это время распался Советский Союз и собирать справки со всех мест работы, доказывая права на льготы, стало делом длительным и затратным. Когда она осознала ситуацию — ее разбил паралич. Нашлись люди, которые за ней ухаживают и кормят с ложечки, с трудом расшифровывая фразы, и, наверное, не случайно ей повезло с богобоязненными нянечками, ведь ее предки по линии матери, о которых отец сказал коротко: «Никто и звать никак», на протяжении многих поколений расписывали храмы. Анна же его мнение всегда разделяла и даже сейчас на православных сиделок смотрит как на убогих, а они, наоборот, видят в ней образ Божий. Все-таки какое счастье встречать в каждом Христа…

Кукушка

«Мама, уходи! От тебя одни только неприятности!» — в один голос сказали дети, закрывая за матерью массивную железную дверь…

В суде идет слушание дела о лишении родительских прав тридцатисемилетней женщины, матери двоих детей. Процесс необычен тем, что мать производит впечатление благополучного человека: она не пьет, занимает высокооплачиваемую должность. И тем не менее муж, выступая в роли истца, заявил суду: «Она оказывает негативное воздействие на детей». Этого же мнения придерживаются и сами дети…

Девятилетняя Лена и пятнадцатилетний Саша, с трудом вытолкнув мать из квартиры, принялись за уроки. И не дай Бог, если не будет сделано домашнее задание. Уж папа-то спросит по всей строгости.

Такая сцена разыгралась в семье Назаренко. После развода родителей дети остались жить с отцом. Впрочем, все по порядку: любовь, она, как известно, и в Африке любовь. Она сильных делает слабыми, богатых — бедными, а иногда — очень даже наоборот. В общем, по-своему устанавливает мировой порядок. И когда симпатичный и трудолюбивый Геннадий влюбился в свою ровесницу Марину, решение о женитьбе пришло само собой.

День регистрации у Марины с Геннадием стал точкой отсчета в разладе семейной жизни. Порой этот «счетчик» зашкаливало, порой он спешил, порой отставал, а вот на цифре четырнадцать сломался. Здесь, как говорят в суде, у обеих сторон открылись глаза. Марина посмотрела на окружающую ее действительность и поняла, что семья не для нее. Ей нужен самостоятельный мужчина, который бы о ней заботился. Чтобы все было как в кино: нежные ухаживания, страстные объятия…

Геннадий посмотрел на Марину и сказал, что нужно воспитывать детей, дать им хорошее образование, научить премудростям домашнего хозяйства. Одним словом — вывести их в люди. Когда происходил у супругов этот разговор, был вечер, и Геннадий искренне надеялся, что к утру Марина «поумнеет». Но наутро она объявила: «Мне нужно пожить одной». В семье наступила тяжелая пора ссор, обид и оскорблений. Марина забрала детей, уехала к матери и на следующий день подала заявление в суд на взыскание алиментов с супруга. Суд вынес решение в ее пользу. У Геннадия начался тяжелый период жизни. Он честно платил алименты, покупал детям учебники, одежду, обувь, все, что было нужно. Дети приезжали к нему на выходные с полными сумками грязного белья и бесконечно жаловались на маму с бабушкой. А один раз дочь в сердцах выпалила: «Папа, они с бабушкой шептались, как тебя отравить. Тогда и квартира, и машина им достанутся». Геннадий слушал с улыбкой и… не верил. Мало ли что может показаться ребенку? Он не хотел верить в жестокость Марины.

А спустя две недели в десять вечера в его квартире раздался звонок. Он открыл дверь и увидел на пороге грязных и исхудавших детей с теми же сумками грязного белья. «Вас кто привез?» — спросил он. «А никто. Мы сами приехали. Нас мама с бабушкой выгнали». Дети подробно рассказали, как взрослые ругались из-за них, «чертова отродья». Как кидали им вещи в сумки и никто, никто не спросил: а не боятся ли они темноты? Ехать с одного конца города на другой довольно рискованно…

Бывшая жена Марина все так же получала приличные алименты, благополучно «сняв» детей с шеи. Продолжала все так же работать главным бухгалтером на одной из автозаправок. Ухажеры, деньги, друзья, танцы, сауны… до детей ли тут? Кстати, о друзьях. Ее лучшая подруга живет в квартире напротив Геннадия и, соответственно, детей. Марина ходила к ней, как и в прежние времена, в гости каждую неделю, принося с собой пиво, орешки, сладости, и ни разу при этом не поинтересовалась детьми, а между тем они жили в то время с отцом более чем скромно, потому что половина его зарплаты уходила ей на алименты. Один раз дочь столкнулась с матерью на лестнице: «Ма, ты вернулась?» — глаза девочки зажглись радостным огоньком. Малышка только что переболела скарлатиной и ей очень-очень нужна была мама. Она смотрела на нее с надеждой. «Ты чо, с ума сошла?» — ответила мать, нажимая на звонок соседской квартиры… На следующий день девочка зашла к соседке позвонить папе на работу, мобильник у нее в школе украли. «Эй, ты, чем там болела?» — спросила у нее мамина подружка. И, не дождавшись ответа, выпалила: «Больше сюда не приходи, а то еще и нас заразите!»

Вскоре мама все же зашла в гости к детям. Выкрала документы на гараж. И поскольку брак был все еще зарегистрирован, то она имела полное право продавать совместно нажитое имущество, что и сделала.

Гром грянул, когда супруг написал исковое заявление о расторжении брака, а заодно и о взыскании алиментов с Марины. Тут она вспомнила о своем материнском долге. Пришла, поинтересовалась учебой, а поскольку дети отвечали ей неохотно, то она их в придачу отлупила за хамство. В суде, когда рассматривался вопрос о воспитании детей, судья поинтересовался у матери: «Как вы помогали детям за это время, пока они жили без вас?» Повисла пауза. Марина долго вспоминала, что она сделала, да так и не вспомнила. Суд вынес решение в пользу истца, сняв с него обязанности платить алименты до тех пор, пока дети живут вместе с ним. Марину же, наоборот, суд обязал платить алименты в пользу несовершеннолетних детей. После этого Марина решила устроить детям и Геннадию «хорошую жизнь». Она стала «ходить в гости» к ним, обзывать их, а один раз в отсутствие бывшего супруга даже подралась с сыном. Конфликт вырос в новое исковое заявление, на сей раз о лишении Марины родительских прав, поскольку доказано — собрана уйма справок, что Марина оказывает негативное воздействие на собственных детей. Да и сами они не хотят с ней иметь ничего общего. Что до алиментов, то Марина заплатила за полгода копейки, которых хватило… на дневник дочери.

На судебное заседание, где рассматривалось дело о лишении ее родительских прав, она пришла со своим ухажером, представив его суду как общественного защитника. Собрала много свидетелей. Один из них, парень с серьгой в ухе, долго давал советы по воспитанию молодежи. Когда судья спросила у него: «А у вас дети есть?» — Он ответил: «Нет!» Пришла на суд и мама Марины, она долго уверяла присутствующих, что помогала внуку учить уроки все время, пока он жил у нее. Когда же ей был задан вопрос: «В каком классе учится ваш внук?» — женщина растерялась.

Измученный судебными процессами, Геннадий смотрел с безразличием. В мыслях он находился дома, с детьми.

Сын хорошо с компьютером занимается, умница, все его хвалят. Дочка мечтает стать парикмахером, сама себе уже прически делает. Красавица! Он смотрит и улыбается. А когда его спросили что-то про Марину, он рассказывал медленно и… самое хорошее. Любовь, она ведь такая. Не ищет своего… Никаких оскорблений в адрес бывшей супруги и ее «защитника» не произнес.

Адвокат Марины после его речи желчно воскликнул: «Вот видите!» В зале воцарилась тишина. Суд перенес дело. Для вынесения решения потребуется мнение детей. Но, думается, дети свое мнение уже сказали, когда вытолкали мать из квартиры. Каким бы ни было решение суда, победит тот, кто жертвует, ибо сама правда на его стороне.

Синдром превосходства

Не сразу все устроилось,

Москва не сразу строилась,

Москва слезам не верила,

А верила любви.

Юрий Визбор

Квартирная хозяйка небрежно взяла статуэтку, на которой выгравировано «Первое место в номинации «Вокал», подержала в руках и предложила забить ею гвоздь. Бегло взглянув на квартирантку, добавила: «А чо, тяжелая». Пока растерянная жиличка распаковывала вещи, приказывала: приходить домой до одиннадцати вечера, электрическим чайником не пользоваться, в туалете смывать «тихо-онечко», а то бачок на ладан дышит, и если «чо», то чинить квартирантке придется за свой счет, свет в коридоре лишний раз не включать, гостей не приводить, обувь возле порога не оставлять, не…

Как вскоре выяснилось, хозяйка не прочь полакомиться продуктами своих жильцов, которых она контролирует, в смысле — приходит в любое время суток. Буквально. Потому что живет рядом. И время от времени предлагает им сменить обстановку. Выглядит это так. Кто-то из знакомых выкидывает мебель, а она сразу: «Дайте мне, у меня квартиранты знаете, какие?» В итоге воскресным утром приходит к ничего не подозревающим людям и приказывает им слезть с дивана, потому что привезла другой.

Когда я, познакомившись поближе с хозяйкой, предложила всем квартирантам поискать другое жилье, они наотрез отказались, заверив, что живут лучше, чем в предыдущей конуре. И наперебой стали описывать прелести столичной жизни в съемном жилье. К примеру, прошлая хозяйка ревностно следила за тем, с кем встречаются девушки-квартирантки, и если узнавала, что с москвичами, притесняла их, считая приезжих низшими существами по сравнению с жителями столицы.

О том, что в большинстве провинциальных городов жизнь с каждым годом все труднее, сказано и написано предостаточно. Впрочем, в Москву всегда стремились творческие люди в надежде реализовать себя, и многие из них внесли весомый вклад в науку, культуру, экономику… Их имена нет нужды перечислять, достаточно открыть биографию практически любой значимой в истории страны личности. Даже недавно канонизированная Русской православной церковью всенародно почитаемая Матрона Московская — уроженка тульских земель.

Вот как описывает стремление одаренной молодежи в столицы писатель Олег Борушко: «В мировой литературе нет примеров долгосрочного успеха авторов, не прошедших через столицу. Не потому, что в столице — литературное начальство. А потому, что проспекты широкие. Только на широком проспекте может автор верно сориентироваться на местности, привыкнуть к встречному ветру и разглядеть на другой стороне проспекта еще десяток гениев, ожидающих зеленого света, чтобы кинуться через дорогу». Но кроме творческих людей в Москву едут люди обычные, банально спасаясь от нищеты и безработицы на малой родине. Причем ситуация обостряется. Отечественная промышленность и сельское хозяйство пришли в полный упадок. Что говорить о моногородах, бежать из которых власть предлагает уже прямым текстом.

Все это значит, что Москва снова пополнится новыми работниками, которым надо будет где-то жить. А поскольку цены на жилье в провинции и в столице, мягко говоря, не совпадают, бедолагам (не гаст-, но просто арбайтерам) со всей Руси придется мыкаться по съемным квартирам. Вот уж где оторвутся на них, якобы своих и долгожданных взамен опостылевших иностранцев, столичные арендодатели.

Пользуясь ситуацией, некоторые москвичи не только делают деньги на пришлых, но и стремятся их угнетать. В криминальных сводках часты новости о взаимоотношениях коренных жителей и приезжих. На эту тему остроумно писал Булгаков, говорил о «яде москвича» Солженицын, подразумевая банальную первобытную гордыню, которая в первую очередь мешает обладателю, не давая полноправно развиваться. Как тут не вспомнить апостольские времена, когда одними приобреталось римское гражданство, а другие получали его даром — по случаю рождения. И только один Господь избирал, невзирая на лица: «Сыне, даждь Ми сердце твое», — взывает он к нам постоянно. И от этого еще горше, когда встречаешься с теми, кто пищу и кров готов отдать даром. А такие есть везде…

На сайтах турагентств можно встретить такие комментарии: «Снимать жилье в Москве у частников не рекомендуется. Если, к примеру, в Праге, Берлине, Риме… вам предоставят квартиру где «все включено», то в российской столице почти на сто процентов там будут скрытые дефекты, которые после отнесут на ваш счет». И многие из тех, кто снимал и снимает в Москве жилье, могут подтвердить: это так.

Ведь среднестатистический московский арендодатель — это, как правило, человек нигде не работающий или занятый неполный рабочий день, получающий какое-либо пособие: пенсию по потере кормильца, за выслугу лет, по старости, по безработице. По этой причине он бесплатно ездит в общественном транспорте и имеет скидки на коммунальные расходы. Это в Сибири и на Урале я еще встречала аборигенов, которые имеют право на льготы, но ими не пользуются («стыдно», «нет времени», «как-нибудь без государственных подачек проживу»); да и льготы-то в глубинке копеечные, не то что в Москве. В нашей столице, чтобы получить статус льготника, прилагают все мыслимые и немыслимые усилия. Типичный пример — хозяин квартиры, сдававший комнату бирюлевскому убийце. Просто собирательный образ-мечта столичных арендодателей! Льготы и пенсию имел, с жильца деньги брал, «сдал» его властям за круглую сумму, интервью потом давал за плату!

Многие провинциалы хотя и понимают, что времена изменились, где-то в душе все же надеются на столичное гостеприимство. Все ведь помним из истории, что в Великую Отечественную сибирские дивизии внесли решающий вклад в победу под Москвой. А сами москвичи — во всяком случае, их большая часть — в эвакуации спасались в тылу, где их привечали жители окраин, предоставляя еду и кров. Так вот забудьте об этом. И обычным-то москвичам воспоминания такого рода слушать бывает неприятно, а уж сдающим жилье — тем более. Расчет прост: деньги вперед, за первый месяц и за последний, и эта вторая сумма рассматривается как залог, который далеко не каждый хозяин возвращает, порой выбрасывая квартирантов на улицу. А список запретов при заключении договора аренды настолько избыточно широк и унизителен, что возникает чувство, как будто попал в собственность к феодалу.

Зато в полицейских сводках москвичи «светятся» часто, при том, что их не принято — ну так уж сложилось, обычаи делового оборота, если хотите — привлекать за «мелкие» преступления типа оскорбления личности или же неуважения к суду. На эту тему много полемизировали юристы, назвав сложившуюся ситуацию московским правом.

Московская полиция признает: «Больше половины преступлений в столице совершают москвичи и уточняет: люди с постоянной регистрацией». А если из числа преступников-москвичей вычесть детей и стариков, то что получится? Откуда устойчивый миф о культуре и благовоспитанности жителей столицы? В этой связи любопытны наблюдения врачей-геронтологов: «В больницу к пожилым москвичам, как правило, редко приходят родственники, — говорит геронтолог с 30-летним стажем. — В основном их посещают соседи или сектанты. Очень часта ситуация, когда нужно пообщаться с родственником пациента, сообщить о диагнозе или передать рецепт, и приходится дожидаться неделями внука или сына, как правило, очень творческого и очень занятого человека. С «немосквичами» ситуация намного лучше. Они навещают родственников, часто звонят и им, и дежурной. Переживают, волнуются».

Продюсер одного из центральных телеканалов поделился таким наблюдением: массовку из пенсионеров легче всего набрать в столице. Москвичи охотно идут «хлопальщиками» даже за мизерные суммы, они указывают в анкетах, что могут рассказать о своей интимной жизни по телевизору, готовы надеть вызывающие наряды, охотно участвуют в шоу, а вот в провинции даже за повышенные гонорары собрать пенсионеров для картинки не получается, некоторые даже пару слов не хотят сказать «на камеру», ответ такой: стыдно, милок, в мои-то годы.

Примечательно, но, несмотря на возможность в столице ежедневно посещать культурные, духовные заведения, развивая в себе творческие, аналитические — да какие хочешь! — способности, большинство москвичей похвастать, скажем, умением вести беседу не могут. Редкий москвич из коренных обходится без употребления в речи жаргонных слов, что, например, совершенно неприемлемо для многих провинциальных жителей. Зато какое преклонение перед иностранными языками! По данным брачных агентств, около восьмидесяти процентов москвичек мечтают выйти замуж за иностранцев и навсегда покинуть родину. Рядовому москвичу трудно понять, что его кормят одевают-обувают-лечат приезжие. В его сознании не укладывается, что музыку и литературу пишут приезжие, и даже такой факт, что большинство московских выпускников престижных гимназий и специализированных классов при МГУ, Бауманке, МГИМО, Сеченовке, Пироговке, МАИ… приезжают за тридевять земель, чтобы получить право поступить в хороший вуз и, как правило, лечить, учить жителей столицы…

Фокус судьбы

На подоконнике в массивном глиняном горшке рос цветок. Временами, когда хозяева открывали окно, горшок ставили между рам, чтобы ветер случайно их не захлопнул. И кто знает, сколько бы стоял вот так цветок, если бы не кошка. Маруся, между прочим. Она, сердечная, полезла к горшку, листочки цветка зацепились за индийский тюль. Горшок закачался. И… здрасьте, пожалуйста: с пятого этажа спикировал на тротуар. Горе прохожему…

А прохожий как раз проходил мимо окна. Такой вечно занятый программист. Шел он, значит, по тротуару, думал о файлах, сайтах, спамах и антиспамах, а тут в нескольких сантиметрах от его головы горшок со свистом пролетает. У него сразу настроение испортилось. Горшок разбился, один осколок залетел несчастному в ботинок. А на улице вовсю было лето. Цветочки, соловьи, веселые люди, а тут… горшок.

Мужчина быстро вычислил ненавистное окно и бросился к подъезду. Моментально взлетел на пятый этаж, уверенно позвонил в дверь. Открывать не спешили. Он еще раз нажал кнопку. Через пару минут на пороге возникла веселая девушка. Что-то в ее чертах показалось программисту знакомым. Такое родное и близкое, что ком к горлу подступил. Но, взяв себя в руки, он промямлил:

— Я терпеть не могу, когда на меня горшки падают.

— Какие горшки? — недоумевала девушка. — Мам, он больной.

Последнее было адресовано внезапно возникшей из-за спины немолодой женщине, которая, судя по всему, была матерью девушки. Увидев мать, программист растаял, руки перестали его слушаться.

— А-а, Вань, вот и ты. Я так и думала, что ты когда-нибудь придешь. Познакомься. Это твоя дочь Алена. Как видишь, уже взрослая, и горшок ей ни к чему.

Потом растерявшегося впустили в квартиру. Он долго объяснял дочери причину его развода с мамой. Говорил, что новая семья у него не получилась. Он много раз жалел о своем поступке. А о ней, единственной дочке, помнил каждое мгновение, но не решался искать. Всякое думалось. Вдруг они сменили фамилию и место жительства, и теперь другой носит его лавры мужа и папы…

Тут он достал из бумажника фотографию пятилетней девочки, на обратной стороне красовалось: «Дорогому папочке от Аленки». Мать прослезилась.

— А ты, Вань, сейчас где?

— А что я. У меня хорошая работа. Программист в компьютерной фирме.

— И все?

— И еще пятьдесят процентов акций фирмы — мои.

— Да я не об этом. Ты один живешь или как?

— Один… А что?

Тут возникла пауза. Из другой комнаты пришла кошка и прыгнула Алене на колени.

— Мам, что-то душно, — поморщилась девушка.

— А ты в своей комнате окно открой.

— Сейчас. — Девушка вышла в свою комнату.

— Я, знаешь, много думал о тебе. О нас. Об Аленке… — начал было мужчина.

— Ма-ам! Ужас-то какой! Кошмар! Нет, это невероятно! — закричала Алена.

— Что случилось? — спросили два голоса из кухни.

— Горшок с цветком упал и разбился!

Женская рука, поправлявшая складки фартука, встрепенулась, но ее тут же погладила мужская рука.

Посуда бьется к счастью…

Ничего личного

Как-то один старец рассуждал о явлении, бывшем в восьмидесятых годах, когда многие комсомольцы и коммунисты пришли в Церковь. Почти в одночасье стали повсеместно открываться храмы, восстанавливаться монастыри. На вопрос: как так быстро можно сменить идеалы, батюшка спокойно ответил, значит, люди и раньше жили с Христом. У человека всегда была возможность остаться человеком…

Имя Ивана Окунева знакомо, пожалуй, каждому жителю Нижнего Тагила. И не только потому, что он почетный гражданин города, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии. Этот человек очень многое сделал для «Уралвагонзавода», который и сейчас многие зовут «Вагонкой».

Его деятельность пришлась на самые тяжелые для страны годы — с 1935-го по 1968-й, последние девятнадцать лет он был директором крупнейшего завода, на котором прошел все карьерные ступеньки. Когда он юношей пришел работать на завод, там, что называется, всем миром собирали первый вагон. Его современники вспоминают, что Окунев очень тяжело переживал остановку конвейера из-за перебоев с лесом и металлом.

О том, как жилось работникам завода в военную пору, говорит такой пример. Андрей Силин, изобретатель первого в мире полуавтомата сварки наклонным электродом, в 1944 году получил инвалидность и был уволен, находясь в крайней степени дистрофии. Дальнейшая судьба незаурядного инженера неизвестна, но созданный им в конце тридцатых годов метод «гравитационной» сварки до сих пор применяется во многих странах.

Несмотря на важность транспортного машиностроения для молодого государства, специалистами, даже самыми ценными, не дорожили. Иван Окунев пытался по мере своих сил эту ошибку исправить.

«Это был уникальный человек, всецело преданный отечественному вагоностроению, — говорит бывший работник завода Дмитрий Пак. — Мало кто знает, что в военное время Окунев сохранил для страны практически весь состав конструкторского бюро. Когда на завод приехали эвакуированные инженеры-оборонщики, он под каким-то предлогом перевел всех конструкторов на Алтай, в Барнаул. И это сохранило «мозги» всего отечественного вагоностроения».

В итоге на Алтае появилась своя школа вагоностроения, которая росла и развивалась даже после того, как конструкторы вернулись в Нижний Тагил. А те, что называется, не распаковав чемоданы, сразу начали работать над конструкцией полувагонов, которые в 1947 году сошли с конвейера, а в 1948-м на УВЗ началось производство крытых вагонов.

«Большинство рабочих у нас были люди пришлые и жили в бараках, — вспоминает Фаина Рязанцева, работавшая в цехе мелкого стального литья. — А Иван Васильевич, став директором, первым делом начал дома строить. Наш цех был во второй очереди на улучшение жилищных условий, распределение шло по-честному, учитывались и вредность работы, и состав семьи. И я в двадцать три года квартиру получила».

Кстати, жилье строилось хозяйственным способом. При заводе работали курсы, где из фрезеровщиков, сталеваров, токарей готовили каменщиков, плотников, слесарей.

Директор понимал, что завод не сможет развиваться дальше без образованного инженерного корпуса и квалифицированного рабочего класса. Поэтому всячески поощрял тех, кто шел учиться в школу рабочей молодежи, а их на заводе было четыре. Усадил за учебники и инженерный корпус. Так окончил техникум начальник тяжелой кузницы и на выпускном балу сказал: «Как приятно почувствовать себя в пятьдесят четыре года молодым специалистом!»

«Он предвидел на много лет вперед, без него не было бы развития завода, — пишет бывший секретарь заводского парткома Игорь Горинов. — Иван Васильевич первым выдвинул идею хозрасчета и перевел на него «Уралвагонзавод». Это давало средства для сноса бараков и строительства современного жилья. В 1964 году у нас было 400 бараков, в каждом по двадцать две семьи. За четыре года практически все снесли».

Параллельно совершенствовались технологии, принципиально менялось качество выпускаемой продукции, строились новые цеха и создавались производства, в частности продукции ракетно-космического назначения.

Мало кто знает, что семьдесят процентов стартового оборудования на всех российских космодромах с маркой УВЗ. Заводские системы изоляции криогенных емкостей для криогенных газов, которыми заправляются космические аппараты, считаются самыми идеальными в мире.

По инициативе того же Окунева в начале 60-х годов конструкторское бюро криогенного машиностроения «Уралвагонзавода» совместно с учеными разработало изотермические цистерны с вакуумно-порошковой изоляцией. Это универсальные цистерны для транспортировки жидкого кислорода, азота.

«Время Окунева — это период научных открытий и смелых решений на «Вагонке», — говорит бывший заводской конструктор Софья Позднякова. — Мы все это оценили по достоинству только после его ухода. С высоты прожитых лет видно, что он был незаурядной личностью».

Его кабинет, воссозданный в заводском музее, поражает скромностью: деревянные стол и кресло, телефон, журнал, канцелярские принадлежности, портрет вождя — и все.

Ничего лишнего, ничего личного.

Граница среди Родины

Славянский мир, сомкнись тесней…

«Единство, — возвестил оракул наших дней, —

Быть может спаяно железом лишь и кровью…»

Но мы попробуем спаять его любовью —

А там увидим, что прочней…

Федор Тютчев

В мире есть таможни и границы, смысл существования которых не понятен здравомыслящему человеку, в их числе российско-украинская и наоборот. А также украино-белорусская и наоборот. А также… список можно продолжить. Пересекают эти «границы», как правило, люди, для которых славянские государства родные. Да и государства ли они — прежние наши республики? Мама украинка, а отец, к примеру, белорус.

Или украинцы, работающие или гостившие у родни в России, или русские, живущие в Украине. Много лет подряд славяне были единым целым, а теперь вот взяли и по чьей-то злой воле раскололись. Но как объяснить ребенку, что любимая бабушка живет в другом государстве, если объединяют один язык, одна вера, одна семья и одна любовь, а она, как известно, по определению не может знать границ, масштаб не тот, несмотря на то, что определенным силам надо посеять вражду…

Впрочем, по порядку. Русские пограничники своих граждан не спешат выпускать даже с копеечной задолженностью и любым товаром, который приглянется служивым. Договориться? Зависит от настроения проверяльщика. Эту заметку я хотела сначала назвать: «Испытано на себе». Но это будет не совсем правильно. Опыт пересечения искомых границ испытан на многих и многих собратьях по несчастью. Ну не принято у нас уважать человека. Не принято.

Станция Брянск. Пассажирский поезд. Посреди ночи в вагоне резко включается свет, проводник бегает и кричит: «Приготовьте паспорта, заполните миграционные карты, спрячьте подозрительные предметы, через десять минут российская таможня. Шо? Кордон по-нашему, ножи спрячь! Вижу, хорошие, в хозяйстве само то, но поди докажи! Откуда я знаю куда? А подожди, у меня детские памперсы. Охотничьи, говоришь, не войдут? На, обмотай хотя бы»…

В вагон заходит суровый человек с овчаркой внушительных размеров. Мои спутники комментируют:

— Наверное, ГМО кормили, природа такой страх вырастить не может.

Овчарка хозяйски быстро все обнюхала и вместе с сопровождавшим — именно так! — направилась дальше. Следом заходит множество людей с лицами-будками, угрожающе требуют с паспортов снять обложки и каждый внимательно осматривают, а затем сканируют, бегло оглядывают провизию и багаж, возятся с миграционными картами.

Соседа спрашивают, с какой целью едет в Украину, тот отвечает, что домой…

— А почему паспорт русский? — интересуется без обиняков таможенник.

— Я тут давно живу, работаю, дома же работы нет.

— Что везете?

— Внук родился, вот, накупил всякого…

Второму соседу говорят, что срок пребывания на русской земле у него просрочен, надо было уложиться в девяносто дней. Он пробует возразить, что зарплату не выдавали и вообще жениться намерен в Перми, но его не слышат, в «миграционку» ставят депортацию…

В вагоне крик, слезы, проклятия.

Украинские таможенники в Конотопе поздравляют всех с Новым годом, желают всего хорошего и даже журят проводника, зачем включил яркий свет? «Людям же почивать надо!»

Обратно я ехала на микроавтобусе с украинскими гастарбайтерами, которые строят (ремонтируют) имение у одного спортивного министра с украинской фамилией. Платит он щедро. Ну и они стараются. Дома у каждого особняк в несколько этажей и в «кажной кимнате плазма». Счастливые. Смеются. Показывают на планшетниках хоромы, сначала министерские, затем свои.

На украино-белорусской границе водитель собирает со всех паспорта. В третий сверху кладет сколько-то долларов и идет сдавать их в пункт досмотра. Вскоре появляется веселый таможенник, открывает дверь и кричит:

— Ой, а шо это в салоне так горилкой пахнет! Аж с ног сшибает. Честное слово.

Ему возражают, мол, всю дорогу пили исключительно магазинную водку, а он не верит, приводит свои аргументы:

— Та шо я совсем дурень, по-вашему? У меня шо совсем нюх потерялся, выходит, я же, как солдат, все праздники провел на посту. Начальство приказало! О, шо я только не перепробовал, давно такого не было. А-ну наливай. Он — и я не могу этот момент передать точно, не хватает мастерства — каким-то отточено профессиональным жестом извлек откуда-то пластмассовый стаканчик и протянул его в глубь автобуса. Не имея возможности видеть, что наливают, все-таки пять часов утра и беспросветная темень, он с первого глотка определил: «О, «Хлибный дар» (марка водки)! А в салоне пахнет домашнянкой, первачом, шо в ложке горит. Ой брешете мне, брешете, нутром чую. Да разве меня проведешь? А из запрещенного шо везете?».

Отвечают хором:

— Усе!

— Ну тогда правильно, шо едете через Белоруссию, москали все отберут, а эти все-таки покультурнее будут. Дай Бог здоровья. И на шо эти границы? Какой от них толк? Я раньше гаишником работал, там хоть понятно все. А тут — свои к себе едут, а ты стой и не пущай!

Пограничнику еще налили, дали котлету на пластиковой вилке, и он скрылся в темноте.

— Это была проверка? — задаю глупый вопрос…

— Ну да, — отвечают. — Тотальный контроль усего! Людей, багажа, документов и транспортного средства.

На белорусской границе та же история. «Барашка в бумажке» творит чудеса. Никакого досмотра багажа. Робкая девушка в форме тяжело открывает дверь микроавтобуса и просит каждого «предъявить лицо», мои спутники извиняются за то, что их лица чуток пьяные, интересуются у девушки, замужем ли она? Вдруг пограничница шутки перебивает и строго спрашивает: нет ли в багаже картошки, а то ввозная картошка самый запретный в белорусском государстве продукт. Хором отвечают: нет. Нам желают счастливой дороги. Едем дальше. Помоги, Господи…

Часть шестая

«Мне отмщение,

Я воздам». (Рим. 12:19)

Мера вины

Еду в переполненной электричке. Справа, слева и напротив сидят юноши, судя по разговорам, студенты столичного университета. И все у них хорошо, планшетники, наушники. А в университетских аудиториях их ждут сенсорные столы — «каких, наверное, и в Кремле нет».

Они лениво посылают друг дружке ссылки на шпаргалки и эротические картинки. Смеются. Многие пассажиры стоят. Рядом бок о бок стоят молодые женщины с сумками. Но юнцы их не видят, они с другой планеты. Вдруг заходит пожилая женщина, я машинально встаю, уступаю место, хотя болит голова, все плывет перед глазами, температура. Но не могу я сидеть, когда рядом старшие стоят. Не могу!

— Господи, — молюсь я, — постучи в их сердца. Плохо мне.

И сразу, будто кипятком ошпаривает мысль: а сама в их годы была идеалом? Ведь были же шпаргалки, эротические картинки и даже ворованные котлеты из картошки в студенческой столовой — очень уж есть хотелось, а на дворе властвовали девяностые, оправдание слабое, но ведь было. Я — дитя своего времени, они — своего.

Студенты обсуждают, как «без косяков» сдать сессию. Один чертеж нужно скачать откуда-то, пояснение к нему «разбавить» преподавательской лекцией — обязательно «с указанием ФИО лектора».

Я намекаю юношам, чтобы мне уступили-таки место, говорю, голова болит, температура… «Счас, счас, мы выходим через одну, потерпите, — говорят. — Мы тут, видите, к экзамену готовимся».

— А тот? — Я показываю на крайнего, вижу, он попросту играет в пирамидку. Молчание. У меня надежда, вдруг уступят. «Не трогайте его. Он в печали», — поясняют мне великовозрастные дети, не отрываясь от электронных игрушек.

— Ты чо, Андрюха, — обращается один к другому, — на вечерний теперь переведешься? Будешь от военкомата «косить»?

— Батя сказал с «военником» поможет, двести тысяч наскребет, — отвечает тот, — лишь бы я учился. Без высшего образования — никуда.

И снова погрузились в виртуальные миры. Вдруг оживляется молчавший, тот, что в печали. Он говорит: «Слышь, ребя, у вас нет знакомых таджиков, ну или кого не жалко?»

— Тебе зачем? Чо, опять подъезд поджег?…

— Помните моего дядьку Игоря, ну который на «бэхе» ездил?

— Ну, а чо?

— Он счас в реанимации, кровь нужна, весной в аварию попал, в общем, с тех пор типа овощ наполовину.

— Типа доноров ищешь?

— А чо, мы заплатим. Маман не пожалеет, как-никак брат родной. Ну прикольный дядька, помните?

— А сам чо не сдашь? У вас, поди, и группа крови совпадает…

— Да стремно как-то. Думал, может, у бабули возьмут. Но ей уже восемьдесят. Не годится она в доноры, но, прикинь, готова пойти, жизнь спасти. Прикольная такая. Хорошо, что квартиру переписала…

Студенты вышли со словами: «Вот видите, мы вам уступили, как обещали. Теперь у вас много места. Можете даже прилечь»…

Счастье по блату

Начальницу пассажирского поезда отстранили от работы во время рейса. Проверяющие застали ее в нетрезвом виде…

И вот уже три года она вместе с мужем пытается через суд доказать свою правоту.

Свою роковую поездку Светлана помнит до мельчайших деталей. По графику она длилась с 30 января по 5 февраля, а по ощущениям — полжизни. Произносит речь, приготовленную для корреспондента, для общественности:

— Накануне я простыла. Как только отъехали от столицы, почувствовала себя плохо, поэтому попросила у проводников аспирин и корвалол, выпила и пошла работать дальше. Устала, даже не помню, когда легла спать… На следующий день тоже чувствовала себя неважно, но все равно работала. Вечером выпила сердечные капли и таблетки от простуды и легла отдыхать. Через некоторое время пришла проводник штабного вагона, сказала, что проверяющие просят меня выйти. Я, не переодеваясь, пошла к ним в купе. Они начали разговор грубо. Спрашивали, почему мусорные мешки находятся не в контейнерах, а привязаны к ним? Потом предложили мне переодеться и подумать, как дальше работать. Я надела форму и снова вышла к ним, и тут один из них сообщил, что я пьяна. «У меня простуда, — пыталась я им объяснить, — напилась разных лекарств». Но они отстранили меня от работы.

Спустя три года сложно выяснить, как все было на самом деле. Но в тот день, а точнее ночь, по меньшей мере шесть человек, до этого не знакомые друг с другом, подтвердили, что начальник поезда находилась в состоянии алкогольного опьянения. И сильного! Не доверять им нет оснований.

В суде «под протокол» проверяющий рассказал о событиях той ночи. Поезд проверялся в пути следования в соответствии с графиком. Третьего февраля они с коллегой сели под видом рядовых пассажиров в разные вагоны поезда.

В течение получаса он проверял вагон, а затем направился к главному. Пройдя через вагон-ресторан, увидел в тамбуре двух женщин в халатах, они стояли и курили. Проверяющий зашел в штабной вагон и попросил позвать начальника поезда. Проводница сказала, что тот — а по факту та — отдыхает. И тут он увидел, как со стороны вагона-ресторана идет женщина в халате. Оказалось, это и есть начальник поезда. От нее несло алкоголем…

Об этом тут же сообщили ее непосредственному руководителю. Он перезвонил и спросил: «Что случилось?» Светлана ответила: «Все но-ормально». Но тот по голосу определил, что не все «нормально». Он хорошо знал ее, долгое время жил с ней по соседству. И послал ей телефонограмму: «По прибытии на первую же станцию обязательно пройди медицинское освидетельствование на алкогольное опьянение». Эти показания есть в материалах дела.

На ближайшей станции работники вокзального медпункта и составили акт. Он также приобщен к делу, где черным по белому написано: «…выявлено, что начальник поезда Светлана И. находится в состоянии алкогольного опьянения. Признаки: запах изо рта, невнятная речь, покраснение глаз, шаткая походка. В купе обнаружены две пустые бутылки из-под пива и недопитая бутылка вина. Светлана И. отстранена от выполнения своих должностных обязанностей. Обязанности начальника поезда возложены на поездного электромеханика».

Опровергнуть этот акт могла только наркологическая экспертиза. Но приказ руководителя Светлана не выполнила. В свое оправдание она ссылается на то, что поезд стоял на станции всего двадцать минут, а до наркологического центра ехать полчаса. Говорит, страшно было среди ночи выходить из поезда…

И только по приезде домой, хорошо отдохнув, она с мужем поехала в наркологический диспансер. Но можно ли точно установить наличие или отсутствие алкоголя в организме через три дня после случившегося?

По возвращении из рейса ее ждал «разбор полетов» на вагонном участке. Он был недолгим. Предложили написать заявление «по собственному желанию», но она отказалась. И тогда ее уволили по статье Трудового кодекса «За однократное нарушение работником трудовых обязанностей — появление на работе в состоянии алкогольного опьянения». Почему так легко расстались с человеком, который проработал восемь лет, из них четыре — начальником поезда, трудно судить. Возможно, ей просто не могли доверить эту работу.

Говорит, что жить тогда не хотелось. В поликлинике ей сразу выписали больничный лист. Когда она принесла его в отдел кадров, там издали приказ о переносе даты увольнения, чтобы лист нетрудоспособности был полностью оплачен.

А спустя месяц Светлана наняла адвоката и подала иск в суд с просьбой восстановить ее на работе, мотивируя тем, что при увольнении по статье не был соблюден регламент, да и некоторые документы изобилуют неточностями. Районный суд удовлетворить иск отказался, проиграла она и областной суд. И тогда она обратилась в Верховный суд.

Бригада проводников написала ходатайство в ее защиту: «Мы обращаемся к людям, наделенным полномочиями решать судьбы других людей: протяните руку человеку, втоптанному в грязь абсолютно незаслуженно. Мы, работавшие под руководством Светланы И., знаем о ее порядочности, добросовестности. Единственным «недостатком» ее является то, что она принимает чужую боль или проблемы слишком близко к сердцу, за что и расплачивается своим здоровьем. Вот и в том злополучном случае она была жертвой обстоятельств…» Под письмом этим шестнадцать подписей.

У Светланы есть еще один хороший защитник — муж, они вместе еще со студенческой скамьи. Александр ограждает ее от волнений, следит за судебными процессами, доказательствами, свидетелями, меняет адвокатов. Рассказывает: когда жену уволили, они с дочкой месяц ее отхаживали. С тех пор на работу устроиться она не пыталась. «Ну кто ее возьмет с такой записью в трудовой книжке?» — объясняет он мне. Да и в любом случае женщине в сорок семь лет со средним специальным образованием работу найти трудно.

Теперь она сидит дома, целыми днями курит, снова и снова переживая случившееся. Говорит: «Я ночей не сплю, у меня после этого случая жизнь — сплошная черная полоса, все дни, месяцы на одно лицо, ни названий не помню, ни чисел».

На работу ее звали, и не один раз, но проводницей, она наотрез отказалась: «Вот еще! С начальников сняли — должность верните». Но молчит о том, что руководителем ее назначили по блату — «муж похлопотал». И она за своим Сашей, как за каменной стеной, решила: не надо продолжать образование, можно отдыхать во время работы, когда захочется, в общем, много чего. Напрочь забыв что кроме человеческого суда есть еще и другой, который чутко реагирует на подобное. А может, и не знала об этом? В мире отношений ты — мне, я — тебе нет места главному.

Если судить формально, то, не сойдя с поезда в ту злополучную ночь для проведения экспертизы, она упустила шанс доказать свою правоту. Если он у нее был.

А теперь пытается догнать поезд, который давно ушел.

Проклятие

«Зло — это просто отсутствие Бога».

Альберт Эйнштейн

Они были моими соседями. Ему лет двадцать пять — двадцать семь, ей пятьдесят три или четыре… Странная парочка.

Каждое утро у них начиналось с ругани, вечер же обычно завершался дракой. Но, видимо, этих мероприятий им не хватало. Злоба требовала постоянной свистопляски, и они часто придирались к соседям. Съемное жилье в «коммуналке», одним словом. Сначала она обвинила меня, что я не вытерла за собой плиту, это выглядело абсурдно по той простой причине, что к плите я не прикасалась и об этом все знали, приходила домой переночевать, но соседке не стала объяснять, просто возразила — не я. И все. Она же, приглашая меня к ссоре, твердо настояла на своем, сказала: «Ты». Хотя на «ты» мы с ней не переходили.

Это был один из тех сумасшедших эпизодов моей жизни, когда нужно было заниматься другими делами — готовилась рукопись книги. Я жила героями, образами, построением фраз и диалогов. Засыпала и просыпалась с блокнотом в руке, постоянно фиксируя самые важные мысли. Оживали воспоминания. Так бывает, когда перечитываешь собственную статью или очерк, на память приходит не то, что зафиксировано, а моменты, создающие образ: запах духов, мягкая улыбка собеседника, взгляд, уловивший солнечный луч. По прошествии какого-то времени понимаешь, что эти штрихи, придают особую ценность встрече.

А за дверью постоянный шум и фраза: «Я тя счас убью» доносится с десятиминутной периодичностью. Летают кухонные и ванные принадлежности, разная обувь. После чтения (мной) псалмов соседи расходятся и кричат слова ненависти, адресованные мне.

По отдельности они неплохие люди. Елена работает провизором в аптеке, интересная собеседница. Когда-то была замужем, в смысле сочеталась законным браком, родилась дочка, но семья распалась, и предприимчивый супруг оставил ее ни с чем. Сначала платил за съемное жилье, а потом «потерялся». Чтобы выжить, она, по собственному выражению, «пошла по мужикам». Надо ли говорить, что дочка, повзрослев, продолжила мамино дело, но, как водится, чересчур быстро. И если Елена в молодости получила диплом, а значит, шанс найти работу, то у дочки пошел другой отсчет сразу: один, второй, третий… В шестнадцать родила первого ребенка, в девятнадцать второго. От разных мужчин. И кстати, обе девочки. Эта семья тоже снимала жилье.

Николай трудится экскаваторщиком на стройке. Всю зарплату, «халтуру», а также выручку от украденного по недосмотру начальства и проданного вдвое дешевле он отдает Елене. Денег, понятно, не хватает. Поэтому каждые выходные он ездит в село к престарелой матери, которая снабжает его мясом, молоком, яйцами, сметаной и грибами. Хвастал, мама столько набирает грибов, что даже на трассе продает. Вот!

В тот день мне нужна была тишина. Временами я очень нуждаюсь в ней, пожалуй, больше, чем в еде и питье. Есть такие часы, когда ничего не хочется делать, а просто смотреть на улицу. Или на облака. Или реку. Не думается. А поскольку было тихо, то мне показалось, что никого в квартире нет, но увы. В соседней комнате скучал Николай. Он, оказалось, тоже любит иногда помолчать. Елена же, наоборот, когда остается одна, включает эстрадные песни. Любые. Только бы не оставаться наедине с мыслями. Ей шум жизненно необходим. Николай вышел на кухню. Слово за слово. Мы с ним разговорились. Я его чуть-чуть пожурила за утренний «концерт», который состоялся перед тем, как Елене уйти на работу. И не знаю, как у меня вырвалось, хотя я обычно не осуждаю личные дела, но тут было что-то другое, я выпалила:

— Как ты можешь поднимать руку на жену, тем более, вдвое старше тебя!

Он ничуть не удивился. Привык. Но все же ему в который раз неприятно слушать такое, это можно было понять по виду. Мой собеседник в считаные секунды сник. А потом рассказал, что он несколько лет назад встречался с юной девушкой, которой было не то девятнадцать, не то двадцать и она, как-то его беспричинно приревновав, сказала, что разрывает отношения — уходит к другому. Кавалер вместо того, чтобы попросить прощения — это он понял гораздо позже, — принялся кричать на нее, ругать последними словами и завершил сцену, как ему показалось, эффектным проклятием: «Чтобы ты всегда со стариками жила!» Жизнь пошла своим чередом, девушка закончила учебу, вышла замуж, родила детишек, а Николай с тех пор сходится обычно с дамами пенсионного возраста. Елена, как оказалось, самая молодая.

«Безлюбовье»

Эта ночь была последней в ее жизни. Она говорила, говорила, говорила без умолку о своей молодости, об испачканном выпускном платье, о первой посаженной редиске, о сыновьях-балбесах, о кухонном комбайне и стиральной машине… Слушать не было сил, к тому же начало действовать снотворное, прописанное врачом накануне, ну чтобы не чувствовать законной послеоперационной боли. А наутро, стоило только приоткрыть глаза, как возникло чувство присутствия чего-то или кого-то постороннего. Я глянула на соседнюю кровать и поняла: она больше никогда не расскажет ни о чем. Раз — и нету! Конечно, все мы, соседки по палате, здесь ни при чем, сама виновата, гнойные болезни запускать нельзя — врач предупреждал, и не раз, вот только давит дурацкое ощущение какой-то нелепой причастности к ее смерти.

…Родственники буквально в первый день нанесли ей всякой всячины, как Леониду Якубовичу на телепередачу «Поле чудес»: варенья, соленья, запасное белье, кипятильник, натуральный мед. Подоконник, тумбочка и стол были уставлены только ее продуктами.

— Нельзя же есть до операции, — сказала я, глядя, как Эльвира уплетает пельмени из банки.

— Один раз живем, — был ответ. Где-то на четвертом часу нашего знакомства в ней открылся другой человек — филолог по образованию, поклонник Баратынского и Окуджавы одновременно. Даже студенческую фотокарточку показала. «Я, — лепетала она, тыча пальцем в пожелтевшую от времени и ношения в боковом кармане кошелька фотку, — была ого-го». Да, было в ней что-то тургеневское. Есть такая категория людей: посмотришь на них и вроде все уже знаешь. В Эльвире — той, что на фотографии — как раз угадывалась та внутренняя гармония, тот свет в «зеркале души», который отличает умного человека от просто человека, прости меня, Господи, за такое высказывание, но я за свою непродолжительную жизнь несколько раз встречала людей, которых людьми можно назвать с бо-о-о-льшой натяжкой. И, честное слово, не только из-за отсутствия внутреннего света… Впрочем, это так, частности. Эльвира увлеченно рассказывала о своей учебе в Питере, о том, как она каждую неделю ходила в Эрмитаж, а потом, запив слоеные пирожные яблочным соком, выдала: «Ну теперь я с вашего разрешения немножко вздремну», — и звучно захрапела…

Есть одно знакомое всем правило: если чего-то хочешь достигнуть, каждый день делай хотя бы крохотный шажок по направлению к своей цели. Каждый день. И потом, как в сказке, наступит утро и ты скажешь: «Вот! Победа за мной». И все окружающие, даже от всей души ненавидящие тебя, будут вынуждены признать ТВОЮ победу, результаты трудно сгладить или не заметить, их можно только принять. Эльвира знала это правило с детства. Потому усиленно зубрила, чтобы поступить в университет. Приехать из сельской глубинки и одним махом покорить город на Неве — это, знаете ли, занятие не для хилых. А потом таким же макаром — защититься на «красный»! На мой взгляд, последнее — дело пустое, потому что на пятом курсе она вышла замуж за тракториста из своего села и диплом писала уже «в положении». Судьба? Есть и другие выражения на эту тему, мама их озвучила лаконично: «Просто дура». Оставить Санкт-Петербург и уехать в Петрунькино жить с малограмотным человеком, избегая при этом объяснений с родственниками и вообще избегая их…

Операция в общем-то ерундовая, у нас двоих только были осложнения, и то из-за глупости, понятно, нашей. А ведь врачи предупреждали еще пять лет назад: не запускайте болезнь! Вон у соседки напротив гайморит в два счета убрали, все как у людей, а тут какое-то обострение, осложнение, воспаление. Я отмучилась сорокаградусной температурой, а у Эльвиры началось заражение крови, к этому добавилось еще какое-то внутреннее заболевание плюс аллергия вроде как на наркоз, и вот, пожалуйста: кровоизлияние в мозг.

А сразу после операции она говорила, что в общем-то осознает абсурд своего поступка. Муж — хороший человек в общепринятом смысле слова: не пьет, не бьет. Конечно, скучно без Петербурга, библиотек, театров. Обещала после больницы перечитать Чехова и хотя бы раз в год приезжать в город не за тряпками, а, скажем, в филармонию. Признаюсь, довольно странно было слышать от этой ковыряющей спичкой в зубах тетки о Вивальди. Чего греха таить, я осуждала ее в душе. Как можно вот так примириться с действительностью? Как можно так опуститься? А ведь не было ни в самом начале, ни теперь любви к трактористу. О чем он ей вечерами рассказывает? О карбюраторе? Впрочем, можно бы и о карбюраторе, почему нет, если есть любовь. «Безлюбовье», как выразилась она, чувствуют и дети, и от этого на душе тягостно. В какой-то момент она замолчала, словно вдруг поняла что-то важное. Одну из тех истин, которые приходят обычно в тишине и одиночестве.

Ангел-хранитель вкладывает мысль и делаешь простое открытие вроде тех, что, как говорят в церкви: «Господь забирает к Себе человека в наивысший момент его земного бытия, когда тот наилучшим образом для этого подготовлен или, наоборот, когда у Господа уже нет надежды на исправление человека в этой жизни»…

Ближе к вечеру стало совсем плохо, в смысле самочувствия. Где-то внутри разгорелся огонь и невыносимо жег все тело. Я думала о том, что хорошо бы сейчас превратиться в бестелесное существо, проходить через стены, смотреть на разных людей, путешествовать по миру. Мою мысль прервала Эльвира рассказом о мариновании помидоров с желатином, обещала утром написать рецепт. Знобило невыносимо, я попросила рассказать про Питер. И уже сквозь сон слушала про каменных львов, дух петровских времен, русалку с кувшином и еще что-то такое, что я не могла долго припомнить. Вспомнила после, несколько дней спустя. Эльвира перед смертью сказала: «Я сделала большую ошибку, когда вышла так по-животному замуж. Из человека превратилась в обезьяну. И этого я себе никогда не прощу».

Истытание

Два друга… Как в старых фильмах: с раннего детства душа в душу. Только Михаил происходил из состоятельной семьи, а Александр нет. Бывает. Это неприятное обстоятельство временами разводило их по разным берегам. Миша отдыхал с родителями на Канарах, Саша лето проводил у бабушки в деревне. Но после лета неизменно наступала осень, друзьям нужно было идти в школу, а после — в институт. Оба они поступили в один вуз, сидели за одной партой и примерно одинаково учились. И внешне были похожи.

Даже родители их одно время дружили. Но то было в застойное время, когда Мишины папа с мамой «челночили» и ребенка им в буквальном смысле девать было некуда. Они в таких случаях просили Сашиных родителей «присмотреть за мальчиком». В общем, дружба у ребят была самая-самая.

Правда, новый год, чего никто не ожидал, внес еще в самом начале некоторые коррективы в отношения юношей. А им, кстати, исполнилось по двадцать одному году. У Саши появилась девушка. Симпатичная такая Юленька. Нет, не из тех красоток, что по телевизору показывают, а такая… не от мира сего. Полноватая, коса до пояса. Личико, косметикой не тронутое. Она улыбалась только Саше и разговаривала только с ним. Миша же по отношению к Саше повел себя совсем не по-мужски. Он, зная, как любит ее друг, предложил девушке свою дружбу, дескать, я прочнее Сашки на ногах стою. Магазин вот имею, новенькую «Тойоту», между прочим. Да и работать после института буду в солидном заведении. Загранкомандировки, теплые страны, короче, не жизнь, а сказка. Бросай-ка ты, Юленька, своего Шурика и думай о будущем. Хорошо думай. Одно дело — ютиться с родителями в двухкомнатной «хрущевке», другое — жить в собственном коттедже. Ты, лапушка, пока молодая, глупая, не понимаешь всей остроты жизни…

— Очень даже хорошо понимаю, — отвечала Юля. — Я деревенская, знаю почем фунт лиха. Но Сашу я люблю. Если не знаешь значение этого слова, поищи его в словаре Ожегова. И вообще, с твоей стороны «раскручивать» меня — подлость. Извиняюсь, конечно, за прямоту. Сволочь ты, Мишка! Знать не знаю тебя и видеть не хочу.

После этого Миша к Юле не клеился. Да и с Сашей отношения у него как-то не стали складываться. В общем, дружба подходила к концу. Медленно и верно. А у Саши с Юлей дело шло к свадьбе. Родители Саши отдали молодым старенький «Москвич», на лето уехали на дачу, дескать, пусть молодые побудут вдвоем. Короче, жизнь шла по старой формуле.

Но вот в самый разгар лета Сашу сбивает машина, его в бессознательном состоянии увозят в больницу. Там выясняется, что сильно повреждена память и про случившееся он говорит: «Не помню…»

Так бы и закончилась эта история, но нашлись свидетели, которые подтвердили: Сашу сбила новенькая «Тойота» его преданного друга. Оперативники — сразу в Мишин гараж, а там «Тойота» со следами аварии и даже ниткой от кофты потерпевшего… Родители его, предвидя ход событий, отправили единственное чадо в Испанию, дескать, пусть отдохнет после сессии и на будущее сил наберется. Сами наняли адвокатов и усиленно ищут козлов отпущения, которые за неплохие «шиши» подтвердили бы на следствии, что за рулем в критический момент находились они, а не Мишка. Дело в том, что на «Тойоте» стекла тонированные, и свидетели водителя разглядеть не могли. Но, видно, что-то туго нынче с «козлами»…

Операцию Саше обещали оплатить, но сказано это было таким тоном, будто он, Саша, деньги выпрашивает. Невеселая, в общем, история. Но Юля говорит: «Все равно я Сашу не брошу! А Мише мстить не будем, не наше это дело».

Цена кредита

На станции от удара током погиб электромонтер шестого разряда Александр. Как случилось, что специалист с семнадцатилетним стажем вдруг нарушил все правила техники безопасности?

Чтобы расследовать чрезвычайное происшествие, было создано несколько комиссий, завела дело и транспортная прокуратура. Рассматривались самые разнообразные версии: от самоубийства до убийства, при этом были опрошены все, кто имел хоть какое-нибудь отношение к погибшему.

Вопрос о возможном опьянении был отметен сразу. Судебно-химическая экспертиза, проведенная в тот же день, следов алкоголя или наркотиков в крови погибшего не обнаружила.

Электромонтер Виктор, с которым тот на пару работал последние четырнадцать лет, рассказал:

— Накануне, примерно без десяти час было, мы как раз собирались поесть, нам выдали наряд на станцию. Ну мы подъехали на «уазике». Саня за рулем, как обычно, подготовили место для ввода низковольтного кабеля, а потом я пошел в машину писать наряд, я всегда его заполняю — у меня почерк лучше, а он остался отключать разъединитель. Я спиной стоял к нему, слышу, упало что-то тяжелое. Оглянулся: он…

В материалах дела написано: «При демонтаже шлейфов электромонтер, находясь на заземленной конструкции, коснулся нижней части проходного изолятора, находящейся под высоким напряжением, и был поражен электрическим током». Смерть наступила мгновенно.

Шоковое состояние передать трудно. Виктор рассказывает, как в отчаянии бросился к товарищу, делал искусственное дыхание. «Там у него хрипы пошли… или показалось, ну я обнадежился, давай область сердца массировать. Вызвал «Скорую», потом подъехали коллеги… помогали. Он же у нас за старшего был. А тут раз — и нету человека…»

Они не просто работали вместе, но и много лет дружили. Дети у них одногодки. Вместе на рыбалку ездили.

В разговоре с Виктором версия самоубийства отметается сама собой. У погибшего дома было все нормально. Жена, сын, мать — все живы-здоровы. Жена работает в доме бытовых услуг, сын таксует…

Читаю акт, где зафиксирована ошибка, которая привела к трагичному финалу: «После отключения разъединителя с ручным управлением электромонтер визуально не убедился в его отключении и отсутствии шунтирования, не проверил отсутствие напряжения на отключенной для работы части электроустановки, не установил переносные заземления на токоведущие части отключенной для работы части электроустановки со стороны, откуда может быть подано напряжение, самовольно приступил к выполнению работы».

Такую оплошность мог допустить ученик профтехучилища, но не пятидесятилетний электромонтер самого высокого разряда. Но на вопрос: «Почему это случилось?» — в комиссии мне ответить не смогли. Не внесли ясности и коллеги, проработавшие с Александром бок о бок много лет, скорее наоборот: они старались как можно быстрее «замять» эту тему. Понятное дело, люди устали от комиссий, от следователей с их вопросами-допросами. А начальник после этого случая слег в больницу. У него сердце не выдержало.

Начинаю вникать в детали до мельчайших подробностей. Ведь хлеб электромонтера нелегок. Шестой разряд можно заслужить лишь годами упорной работы. Это в документах вся жизнь вмещается в один биографический листок текста на малопонятном канцелярском языке, а в жизни все по-другому.

Александр начинал трудовую жизнь плотником, служил в армии, после шоферил, женился, появился сын. А потом устроился электромонтером по ремонту воздушных линий. И работал неплохо, стал специалистом, какие всегда были на вес золота.

— Знаете, — рассказывает его одноклассница, — он настоящий русский мужик. Все сам. Все на себе. Никогда не жаловался. Ни у кого ничего не просил. Сам всем помогал. Подвезти, денег занять — всегда пожалуйста. Все к нему. За ним — как за каменной стеной. На работе его уважали, стопроцентно, а вот насчет дома не знаю, он о своей семье не рассказывал. Всегда был такой подтянутый, опрятный…

Жил Александр с семьей в благоустроенной квартире в центре города. Недавно купил «Шкоду», о которой давно мечтал. Интересуюсь в бухгалтерии: машину он брал в кредит? Мне отвечают, а разве на сегодняшнюю зарплату электромонтера, даже самой высокой квалификации, можно купить машину, даже недорогую отечественную? Правда, рассчитался быстро, спешил досрочно погасить кредит, в надежде иметь хорошую кредитную историю.

Чтобы расстаться с долгом, ему приходилось подрабатывать таксистом. Впрочем, таксисты утверждают, что он не рядовым был, а главным у «бомбил». Об этой его работе знали коллеги и, по всей видимости, догадывалось начальство. Но что делать, сегодня каждый выживает, как может. Подрабатывают все. Кому-то надо детей учить или себя лечить, кому-то — за кредиты расплачиваться. Полноценная жизнь, какую нам показывают по телевизору, в одну зарплату не вмещается. А жить своей, как жили наши предки, непременно находя время на сон, отдых, и молитву, не хочется. Это кино не про нас. «Да и нигде в инструкциях не прописано, что человек не может подрабатывать в свободное от работы время», — сказали мне на работе погибшего. Получается, две работы, как две жизни, и все для того, чтобы нормально, как представляется, прожить одну. Да и нормальная ли это жизнь?

— Даже фотографии хорошей нет, — вздыхала жена. — Он не любил фотографироваться, да и некогда было. Так жизнь и прожил — все в бегах…

На похороны Александра пришли и таксисты, и электромонтеры. На поминках они сидели рядом. Вспоминали погибшего, поминали, но о том, что предшествовало несчастному случаю, предпочитали не говорить. Что бередить больное? Накануне были выходные, праздновали День России. Все эти дни у «бомбил» была страдная пора. Баранку крутили без перерыва на обед и сон. Последний раз один из таксистов видел Александра у светофора в полвторого ночи, тот вез пассажиров на соседнюю улицу. Подмигнули они друг другу фарами и разъехались в разные стороны.

Таксист торопился домой — очень хотел спать. Вспоминает, что целые сутки после праздников спал как убитый. Его еле растолкала дочь только к вечеру следующего дня и сообщила, что напарник погиб. Он долго соображал, как такое могло произойти, ведь Саня с электроприборами еще со школы на «ты». Потом вдруг как ошпарило: он же не одну ночь пахал! И от этого ему сделалось не по себе. Хотя кто сейчас нормально высыпается? Работяги утром на работу идут, как зомби, — кто в выходные ремонт делал, кто дачу строил, кто огород копал, а кто халтурил у богатого соседа — новые полы стелил. Опутанные проблемами, детьми и кредитами, люди считают, что для того, чтобы нормально жить, нужно работать на двух, а если повезет, то и на трех работах. И тому же Сане спать было некогда. Жил он под двойным напряжением.

Суд человеческий

Средства массовой информации мгновенно облетела «душераздирающая» новость о том, как в теплом французском местечке, расположенном в Кап-д’Антиб, где Фрэнсис Скотт Фицджеральд написал свой знаменитый роман «Ночь нежна», действие которого разворачивается на Лазурном берегу, был ограблен русский губернатор. Чиновник не промах, он даже посетовал, мол, французская полиция так себе. И правильно, попробовали бы в его русские виллы посторонние забраться… а тут злоумышленники сановное лицо даже чем-то «вдарили», о чем он скромно сообщил, мол-де стреляли, а он геройски защищался, как мог, и жену тоже защищал. Французская полиция, знающая, как выглядят следы от ранений — не только огнестрельных, — этот факт никак не комментирует, констатирует просто: «У русского были похищены драгоценности на сумму двести тысяч евро». В пресс-службе губернатора заявили, что имущество за границей «как и положено» задекларировано и уж, естественно, нажито до вступления в должность. Ну какие могут быть вопросы? Собственно, никаких, если учесть тот факт, что наше законодательство, а особенно его правоприменительная практика позволяет одним быстро и без особых усилий наживаться за счет других. А если добавить к этому отсутствие нравственного начала и даже его проблесков? Это в дореволюционной России высшие сословия охотно строили сиропитательные заведения, привечали убогих, кормили странников и бедных. Императрица Александра Федоровна с дочерями работали сестрами милосердия. А князья Голицыны, к примеру, содержали приют в селе Бучалки (Тульская губерния), где получали полноценный уход и воспитание «дети несчастные». Одним словом, милосердие было ежедневной потребностью, образом жизни, и как следствие, совесть была спокойной, а жизнь умиротворенной.

Теперь представьте жену честного губернатора (любого!) — его дочерей в халатах санитарок… а его сыновей в армии, скажем, в стройбате. А свою виллу — ну хоть какую-нибудь! — он отдал бы под детский дом…

Забота о народе высших должностных лиц, а особенно их «честность» прямо-таки поражают. Так, популярный в народе мэр одного из уральских городов, привлеченный в качестве свидетеля по делу журналистки, на вопрос о знакомстве с ней ответил: «Нет, не был знаком». Между тем в Интернет на протяжении нескольких лет регулярно попадали фото, где он и журналистка целуются-обнимаются. Получается, не знакомы? А потом появляется сообщение, как влюбленная в мэра журналистка потеряла ребенка и хочет другого, но не получается почему-то, не выходит.

Простой люд, который в этой истории служит лишь фоном, давно живет за чертой бедности. Провинциальные школьники, к примеру, чтобы купить одежду к началу учебного года, собирают и продают дикоросы. В позапрошлом году двух подростков, которые несли домой вырученные деньги от продажи кедровых шишек, убили и сбросили в колодец. Эта новость тоже, как и та из Кап-д’Антиб, облетела многие СМИ. И что? Ничего! А выпускники легендарного Уральского политеха в последнее время считают за счастье устроиться помбурами на Ямал, составляя конкуренцию гастарбайтерам из дружественных стран. Давно не секрет, в маленьких городах нет работы, сократились доходы, ведь у власти честные люди, которые в свою очередь тоже несчастны, и при этом никак не могут понять, за что их преследуют беды даже в самых невинных ситуациях, в любых точках земного шара…

Под знаком золотого тельца

Я родилась в национальном поселке Кондинском бескрайней Югры — крае, богатом лесом, ягодой, пушниной, дичью. А еще очень хорошими людьми. Там принято угощать всех пришедших в дом, не расспрашивая, кто, откуда, зачем. А попавшему в беду соседу отдавать половину своего имущества. Многие кондинцы до сих пор ключи прячут под ковриком. А жизнь между тем там все хуже и хуже.

Главная беда моей родины — нефть. Почти пятьдесят лет назад государство начало варварски добывать «черное золото» в нашем районе. В край, куда «только самолетом можно долететь», устремились вахтовики. Жажда денег затмила все, в считаные дни погибли хвойные леса и пойменные луга. Местная поэтесса Алла Копьева написала такие строки:

Может, это быль. А может, небыль.

Может, перепутал что-то ветер…

Там, где буровые смотрят в небо,

Был кедрач, остался только пепел.

Тридцать лет назад здесь жили кондинские манси, говорившие на восточном диалекте мансийского языка. Этот диалект умер вместе с его носителями. Прервано естественное течение жизни. Всем понятно: тайгу сгубило дикое освоение Севера. По неписаным правовым нормам ханты, манси и лесных ненцев человек не должен наносить земле никакого урона. Не только нарушать ее поверхность, но и не оставлять следов. Если дети, играя, бросаются в снег, то взрослые учат их этого не делать. Потому что зверь оставляет след, и по этому следу его находит охотник. А есть такие участки земли, по которым вовсе нельзя ступать (это, как правило, священные земли). Тогда к подошвам привязывают бересту. Эта норма вступила в прямой конфликт с отношением к земле «цивилизованного» населения, которое непрерывно копает и заливает все кругом нефтью. Оторвав маленький народ от земли, власти будто в издевательство сделали его преступником: по статистике, каждый четвертый житель поселка имеет одну-две судимости, примерно столько же умирает от рака, алкогольных отравлений, несчастных случаев. Причина гибели моего народа проста: полностью подорвана материальная основа лесо— и рыбодобычи: что-то приватизировали, что-то разворовали. А значит, нет работы, нет денег. А стало быть, нет продуктов, медикаментов, необходимых для нормальной жизни товаров…

При этом прав у оставшихся в живых никаких. Депутаты с душой цвета нефти перед каждыми российскими выборами брезгливо объезжают национальные поселки, удивляются живучести аборигенов, а затем, обменяв дешевые подарки на голоса электората, скрываются на VIP-вертолетах.

В России нет более несовершенной законодательной сферы, чем та, которая призвана регулировать судьбу коренных малочисленных народов Севера и, собственно, самого Севера. В законах речь идет о «кормящем ландшафте», которым пользуются вся и все, но на этом ландшафте испокон веков живут люди. Им что-то положено, но по унизительному минимуму и только до тех пор, пока они живут на «ландшафте». Но как только они выезжают на Большую землю, все их и без того мизерные льготы теряются.

Недавно смотрела американский фильм про подростков. Фильм как фильм, особенно приглянулся учитель физкультуры — обычный учитель, но представитель национального меньшинства, а значит, в отличие от других педагогов более социально защищенный, а сокращению так и вовсе не подлежит. И не важно, что он не живет на «территории традиционного обитания». Американский законодатель понимает, что если уж цивилизация выжила с родных мест аборигена (или сам он добровольно уехал, что в принципе одно и то же), то он имеет право на льготы на территории всей Америки. И он, чувствуя к себе такое отношение, где бы ни был, постарается сохранить в себе национальную самобытность, язык предков и привить все это детям.

А теперь посмотрим российские реалии. Скажем, представитель народа ханты или манси по состоянию здоровья или просто так решит переехать, например, в Рязанскую область. Что он там будет иметь? Бесплатное здравоохранение? Образование? Право на жилье? Уверенность, что его не сократят на работе (если, конечно, она есть)? Как бы не так. Зато социальная среда изобилует анекдотами про представителей северных народов. Поэтому их представители все чаще пишут в документах, что они русские, а про характерные монголоидные черты лица говорят, что бабушка была казашкой или татаркой…

Читаю статью Аркадия Тишкова, профессора, доктора географических наук, академика РАЕН, почетного работника охраны природы, вот что он пишет: «Сравните, сколько забот и внимания к интересам хозяйствующих субъектов (компаний) на Севере. Их и президент принимает, их представители становятся министрами и продолжают работать на свои компании, целые группы депутатов лоббируют прохождение «нужных» законов и постановлений, практически все федеральное природно-ресурсное законодательство прописано под них. Будучи основной финансовой силой в регионах, они, по сути дела, сами ставят и снимают губернаторов, формируют региональное законодательное собрание и, соответственно, законодательство».

Поэтому сейчас мы имеем ряд социально значимых законодательных актов, где попросту «забыли» о людях коренных северных народностей, будь то пенсионная система или защита водных территорий (акваторий). Нельзя не согласиться с профессором Тишковым, который определяет основные критерии решения проблем малых народностей.

Главное — право на свою землю (территорию), которая — дом родной, «кормящий ландшафт», где нашли покой предки.

Второе — право на сохранение традиционного уклада, языка, культуры и обеспечение преемственности традиционных знаний. Без назойливого навязывания со стороны властей «образцов развития».

Третье — право на традиционное использование биоресурсов: кормовых угодий, промысловой фауны, рыбы, недревесных ресурсов леса и проч. с сохранением своих приоритетов над пришлым населением и освоителями.

Четвертое — право самим отстаивать свои интересы по всей вертикали власти, иметь гарантии представительства в них, создавать свои органы самоуправления.

Пятое — юридически закрепленные права самим контролировать экологическую и ресурсную ситуации на территориях проживания и ведения традиционного хозяйства, участвовать в принятии решений по любому вопросу, затрагивающему интересы малочисленных северных народностей, требовать проведения и участвовать в экспертизах проектов, осуществляемых на их землях.

Интересное наблюдение: многознающий Интернет при поиске научных исследователей Сибири выдает А. Регули и М.А. Кастрена, которые ездили по Иртышу, Северному Уралу и Нижнему Приобью в… 1843—1845 годах. Далее читаем: «С конца 1880-х гг. по первые годы нового столетия был собран такой огромный материал по обско-угорской мифологии, верованиям, как будто было предчувствие грядущего векового запрета на эту тему…»

Но сейчас прямого запрета нет, и все равно серьезных исследований никто не проводит. А зря. Ведь еще буквально до тридцатых годов прошлого столетия у угорских народов не было письменности. И история народа передавалась из поколения в поколение в устной форме, чем и вызвано многообразие фольклора этих народов. Вот она, кладовая для ученых, художников, поэтов, сценаристов! Но странным образом мы больше осведомлены о культуре и образе жизни американских индейцев, чем о собственных, таких же маленьких и не менее самобытных народах. Даже в отдельно взятом Ханты-Мансийском округе дети в школах, как правило, не знают о хантыйских писателях и поэтах…

Правительство округа каждый год выделяет деньги для научных и культурных исследований, которые «осваиваются» одними и теми же людьми. Активно и своевременно пишутся отчеты. Но все происходящее не имеет отношения к жизни. Давно не новость, что почти на всех руководящих должностях на Севере — люди пришлые, не скрывающие чисто финансового интереса, попутно насаждающие свои обычаи, культуру, понимание форм хозяйствования. Аборигены же стоят на бирже труда, и считается, что в этом ничего зазорного для них нет. Не говоря уже о том, что они не имеют практической возможности выехать куда-либо, чтобы элементарно подлечиться…

Что (или кто) кроется за этим? Почему быть коренным жителем в своей стране — позор, а не гордость? Ответы на эти вопросы, конечно, есть, но их заглушает ласкающий уши власть имущих шум нефти в трубах.

Так и хочется воскликнуть: «Господи, пронеси мимо чашу сию»… Но смиряешься и понимаешь, на все Его святая воля. Раньше на местах нефтяных разработок стояли идольские капища, шаманы перед ними танцевали ритуальные танцы и приносили жертвы. Но, Боже мой, как хочется быстрее избавиться от мерзости запустения и принять нормальную жизнь. Нарушен Господень завет, ведь ясно сказано в Писании: «Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель» (Исх. 20, 2:3—5).

Остается нам только каяться…

Часть седьмая

«Благослови, душа моя, Господа».

(Пс. 102)

Песня сегодняшнего дня

Каждый раз, прогуливаясь по относительно спокойным улочкам старой Москвы, я с удовольствием читаю таблички «Здесь жил писатель…» или артист, или композитор, или врач, имена которых в большинстве случаев помнят памятные доски да энциклопедии. Мое любимое место — Гончарный переулок на Таганке. На доме со львами висит табличка с именем земляка советского оперного и эстрадного певца Юрия Гуляева. Помните: «Желаю вам всегдашней радости в судьбе. Желаю вам всего, что вы желаете себе». Мне даже пришлось участвовать в кампании за сохранение наследия Юрия Александровича, конкретно за то, чтобы строительная фирма не сносила избушонку, где родился и вырос сибирский соловей. Но, увы, наше дело потерпело крах. Аргументы застройщика в виде денежных знаков, предъявленные чиновникам из городской администрации, оказались куда убедительнее исторических фактов и общественного мнения. Обычное дело в наши дни.

Помню то чувство абсолютной беззащитности перед людьми с лоснящимися физиономиями. О чем с ними говорить и на каком языке, чтобы они услышали? А они были готовы, по собственному выражению, «перетереть пару тем с корреспондентом в неформальной обстановке». Потом эти люди заняли все ветви власти, и пришлось выбросить телевизор. Некоторые из знакомых тоже последовали моему примеру. В тридцать — сорок и больше учить язык маргиналов нам показалось делом непостижимым, зато мы с ужасом наблюдали, как видоизменяется мир вокруг. И если вначале на дне рождения мы все объясняли тете Лене значение слов «понты» и «стремно», то теперь, услышав в маршрутке хит «Боже, какой мужчина», смеемся над ее наивностью, она же говорит: «Я прослушала песню от начала до конца, искала стеб, насмешку. Но нельзя же такие слова девочкам-подросткам слушать, они же могут принять информацию всерьез». Так, поначалу незаметно, страна поделилась на две, и если у Ахматовой были русские сажавшие и русские сидевшие, то у нас гораздо проще — русские, знающие стыд и не знающие его. И понятно, что первые не поймут вторых. Потому что стыд связан с чувством социальной неприемлемости того, за что стыдно. А вторым, получается, социально приемлемо все…

В этой связи серьезная литература востребована все меньше и меньше, как и серьезные кино, музыка, живопись. Публичные персоны открыто признаются, что книжек не читают и так, мол, знают, как «пробиться» в жизни. Отсюда вывод: раз не читают те, кто «пробился», то зачем такие книги вообще? Умилила девица, представляющая нашу страну на конкурсе «Мисс Мира», который теперь добрался до нашей столицы, на вопрос корреспондента: «Какие книги вы читаете?» Отвечает: «Я читаю разную развивающую литературу, посещаю всевозможные тренинги, как добиться успеха… Нет, художественную не читаю, нет времени». Под этими словами могут подписаться миллионы наших юных соотечественниц, грезящих о карьере модели. И эта вторая Россия умиляет все больше и больше. Она живет в другом измерении.

А первая Россия, реально смотрящая на мир, без призм и радужных стекол, казалось бы, должна сдаться, забиться в дальний угол и проводить свои дни, именуемые нашими депутатами «веком дожития», таясь, вместо этого, подобно ученикам Христа, идет ко второй и говорит о главных ценностях. О вечных законах. О неприемлемости равнодушия, а значит, и зла. Об этих людях, их труде писательница Екатерина Глушик и написала книгу. Она так и называется «Почитай книгу». Под одной обложкой собраны рецензии, анализирующие разные издания: поэтические, прозаические, публицистику, статьи, которые характеризуют стороны литературного процесса, беседы с писателями и художниками. Первое впечатление после прочтения у меня было такое, будто я ходила незрячей и вдруг мне успешно провели операцию на глаза. Я вижу мир во всех красках. И по первому, самому искреннему чувству хочу узнать больше. Передо мной мелькают имена, цифры, строки.

У героев черты всегда из биографии автора, цифры — произведения, которые потом поделятся на ранние, зрелые и поздние. Строки — это пара-тройка новых фраз, свежих идей, предложенных художником миру.

«Ранние рассказы Проханова — о деревне, куда отправляется герой, молодой писатель, чтобы оказаться в непривычной для него, москвича, среде, которая, по его подтвердившемуся по приезде на место мнению, и есть настоящая жизнь, наполненная естественными страстями, чувствами, переживаниями, истинными целями, к которым и следует идти человеку, не мучаясь непонятными для деревенских жителей страданиями, размышлениями, сомнениями типа «быть или не быть».

Деревенская жизнь знакомит со своими героями. Ослепший крестьянин завидует ушедшим на покос и, случайно натыкаясь в сарае на косу, берет ее и, как ему кажется, незаметно, крадется на поле, на котором хочется покосить хотя бы с краешка. Но сосед, знающий его беду — тоску по настоящей крестьянской работе, молча наблюдает за ним и не окликает, даже когда незрячий переходит на колхозное поле с недозревшим овсом, более того, когда его дочка хотела крикнуть, он сказал: «Стой, Дашка, дура! Цыц! Дай пожить человеку!»

«Взросление» прозы русского писателя показано вполне наглядно. Проханов признается, как однажды он вынес из дома все свои юношеские рукописи и сжег их. Взрослая жизнь принесла в творчество свои краски. И с произведениями писателя пытливому уму необходимо ознакомиться лично, нет смысла пересказывать прозу, где ни тени фальши, ни слова лжи. Особое отношение к войне (войнам), не до конца осознанной человечеством. Проханов размышляет:

Я верю, что когда придет пора,

Когда оставят Родину невзгоды,

Грядет на Красной площади парад

Седых солдат афганского похода.

Пусть перед строем, отдающим честь,

Протащат ржавый корпус бэтээра,

Его огнем изрезанную жесть,

Подорванную на камнях Панджера.

Прохановскую мысль продолжает Вера Галактионова: «Россия — страна мощных социальных вибраций. Русская литература стремится верно улавливать их и отображать в той соразмерности, в какой они наблюдаются в жизни. Дело это трудоемкое. Особенно если прозаическое произведение строится на истории нескольких поколений. В таком повествовании современность — следствие многих, в том числе и очень далеких от нас событий. Она — фрагмент в картине отечественного бытия, во многом закономерный. Перечитываешь ее и зачитываешься снова. «Я видела эти брошенные города, погибающие по всему бывшему Союзу. Они умирают, как при наводнении. Жизнь исчезает сначала понизу — тьмой охватываются первые этажи. Оставшиеся без заработка, без магазинов, без отопления, без электричества люди переселяются всякий раз выше, в покинутые кем-то квартиры. А в нижних уже сорваны двери, выломаны рамы; там — ни души. Спустя месяц видишь, проезжая, — тьма поднялась еще, охватила, омертвила и вторые этажи. Лишь на третьем, четвертом разглядишь какое-то движение — увидишь мерцающий огонек свечи, отблеск опасного костерка на бетонном полу». И сразу перед глазами встает видеоряд, как выгоняли русских из некогда братских республик. Сколько пролито христианской крови в Узбекистане, Туркменистане, Казахстане, Азербайджане, Чечне… А теперь те, кто гнал русских, приезжают сюда и ждут льгот, чтобы комфортнее жить здесь. И главное — получают их! Мы, русские, конечно, им простим. В большинстве своем. Мы — это те, кого лично не выгоняли, не грабили, не насиловали. Но вот мой сосед по студенческому общежитию Пашка никогда не простит казахам своего изгнания, а тетя Катя не простит чеченцам своего сына Руслана моего ровесника. Каждый раз, когда видит меня, вздыхает: «Вот, Русланка мой уже таким же мог быть взрослым. Дети бы уже в школе учились. И машину бы имел хорошую». Виктория (имя изменено) про Туркмению слышать не может, ее младшую сестренку бандиты выкинули с седьмого этажа. А что сделали с ней — не дай Бог пережить ни одной женщине. Татьяна свою родину — солнечный Алмалык — в учебнике сына закрасила черным цветом… Но беженцы в меньшинстве. Их не слышат. Их не принято замечать. Мы же толерантны. Всех любим, терпим, жалеем. А особенно — врагов.

Но Бог милостив, и, кто знает, может, однажды пройдет обида, забудется боль и всесильное прощение постучит в больные сердца, ибо «Мне отмщение и аз воздам». Что там суд человеческий, если все ходим перед Богом? Осознание этого происходит постепенно, но приходя, меняет жизнь. И со временем количество прожитых лет планомерно переходит в качество. «Ах, если б молодость знала, — говорится в стихе. — Если б старость могла».

Литература обладает важным свойством — она умело передает дух времени, его краски и настроения, видимо, поэтому она сейчас стала неудобной, невостребованной. Те единицы, которые иногда крохотными тиражами все-таки пробиваются к читателю, вынуждены овладевать инструментом нового времени: выдумывать светлые вещи, показывать любовь к родине и обязательно, чтобы финал был хорошим. Потому что «грузить» (термин нового времени, означающий озадачивать, давать повод задуматься. — Прим. авт. ) не надо. Требование к писателю примитивно-простое — развлечь, показать шоу, т. е. продолжить работу телевидения. Так, мало-помалу писателей из властителей дум превратили в официантов. Как справедливо замечает Екатерина Глушик, «в настоящее время писатели вынуждены работать за еду». Сама же Екатерина Федоровна «профессиональную обкатку» прошла в газете «Завтра», поначалу искренне недоумевая, почему творчество Александра Проханова не изучают на филологических факультетах? Ответ она нашла намного позже, когда освоилась в прозе и журналистике, осознав цену настоящего Слова. Ее недавняя книга «Грани» как раз об этом — о столкновении двух миров, двух Россий. Читаешь — осознаешь простые истины, нужно бороться за все: право зваться русским, право жить, воспитывать детей, говорить, жить в своей стране. Но, странное дело, самого призыва нет. Просто приходит такая мысль после прочтения книги. Творчество Глушик слишком образно. Ярко.

Мысль о геноциде русского народа прямо или косвенно сквозит во всех произведениях современных авторов. И надо заметить, она не придумана. Вот хроники из сегодняшних новостей: в Ярославской области роженицу не приняли в роддом, аргументировав тем, что она из соседнего района (а там роддом, несмотря на протесты населения, еще весной закрыли), пока «Скорая» везла женщину в бессознательном состоянии в областной город, ребенок умер. Или вот это: звезда «Дома-2» стала снимать на телефон страшное ДТП вместо того, чтобы вызвать врачей. Или: депутатам Госдумы повысили зарплату. Или: в Азербайджане на русском кладбище снесли могильные плиты…

Правильная литература уходит, и почти до конца разрушена правильная жизнь, говорит другой прозаик. «Потребителям» с помощью электронных СМИ внушается, будто простая, цельная человеческая жизнь — это нечто «элементарное», примитивное, и потому новой литературе нужен гаденький грязный герой, живущий страстями и пустотой… Внушается, что совокупная мощь человеческого духа не нужна. Современной цивилизации не нужно духовное напряжение, высокое замещается низким, а духовная мощь поглощается футбольными матчами, кинозрелищами, компьютерными играми.

Рассуждения писателей о власти достойны всеобщего прочтения. У известного поэта нашего времени Валентина Сорокина есть удивительные строки на эту тему:

Позови ты меня, позови.

Ну, пожалуйста, сделай милость.

Я давно не пишу о любви.

Словно сердце любить разучилось.

Не пишу о приятной тоске.

О красотах весеннего леса.

Столько лет в каждой строке…

Все железо, железо, железо.

Показательны мысли Натальи Алексютиной «Исповедь рецензента»: «Книг много, а осмысления их мало. Рецензий, литературных анализов… Раньше почти каждое издание находило печатный отклик. Не говоря о бурных литературных дискуссиях, участниками которых были все слои общества». Так и живем в полной темноте. Покупаем книги наугад: повезет — не повезет. И если случайно найдем хорошего автора, то откроем целый мир…

Лучик в темном царстве

День не клеился с самого утра. Сначала в доме электричество отключили, и подъезд стал напоминать огромную могилу. Нет, окно, конечно, в нем было, но еще по весне его заколотили огромным фанерным листом за неимением ничего стеклянного. В гараже, как оказалось, света тоже не было, и старую «жучку» пришлось выводить с включенными фарами. А потом, как назло, дорогу перебежала кошка. Смешная такая, серо-бело-рыжая, кажется. В общем, начало не предвещало ничего хорошего…

Накануне Лука поссорился с Таней. И теперь тщательно обдумывал каждое слово, сказанное ею. «Я устала от тебя! Устала! — плакала девушка. — Твои постоянные придирки у меня в печенках сидят. Если я на работе пью кофе с Андреем, это еще не значит, что у меня с ним что-то было, есть или будет! Не значит…» Как это называется — ревность? Ага, точно. Вспомнил, как мама украдкой красила губы перед выходом из дома, чтобы отец не видел, и всегда тщательно стирала их перед тем, как открыть входную дверь. В естественном женском желании выглядеть хорошо и нравиться мужчинам отец видел только постыдный аспект и, не стесняясь, говорил об этом. Его ревность не знала границ и не щадила никого, даже маленьких сыновей, которые теперь выкраивали свои жизнь по лекалам, полученным в родительском доме. Эх, надо позвонить старикам…

У светофора выстроилась длинная очередь. Какой-то чудак на белой «Тойоте» вырвался из общей очереди и, обогнув встречный транспорт, свернул за поворотом. Да уж. Куда, спрашивается, люди торопятся в такой день? Лука вспомнил, как в первые встречи Таня называла его ласково Лучиком. «Ты мой Лучик в этом темном царстве», — смеялась обычно она. Лучик, значит… Ему и в самом деле нравилось свое библейское имя. Такое редкое, запоминающееся. Правда, в школе его иногда дразнили Лучок. Но это так, подробности, к тому же давние.

С парковкой тоже возникли сложности. Его всегдашнее место оказалось занятым. Пришлось оставить машину чуть ли не на обочине. «Ну и денек», — вздохнул он, войдя в кабинет. А потом все как обычно: переговоры, бумаги, официальные лица… Тоска, одним словом. Временами всплывал в памяти образ Тани. «А что будет, если мы с ней… в общем, расстанемся», — задавал себе вопрос и боялся на него ответить. Таня настолько вошла в его жизнь, что он просто представить не мог, как будет без нее. А ведь не жена, просто подруга, как сейчас принято.

— Представляешь, — ворвался в его кабинет коллега, — сегодня у одного мужика жена родила двойню, а его по дороге в роддом расшиб «КамАЗ». Насмерть!..

Мысли оборвались, как будто их кто-то быстренько перерезал перочинным ножичком. Чик — и нету. Какой день!

— Этот мужик был на белой «Тойоте»? — спросил он, глядя куда-то в пространство.

— И «Тойота» всмятку, — последовал ответ.

К вечеру меньше стало переговоров, бумаг, официальных лиц. Как будто все они рассосались или спрятались где-нибудь до завтрашнего дня, чтобы на него с самого утра наброситься с новой силой.

А когда на небе вовсю царствовал закат, возникло непонятное чувство тревоги или какой-то там осиротелости, что ли? Неприятное чувство. Снова вспомнилась Таня, и он, уже нисколько не сомневаясь, направился к ней. И, чего с ним еще никогда не случалось, прямо с порога прошептал:

— Ты знаешь, что ты мой лучик в темном царстве… прости. Прости меня. Я знаю, что недостойно себя вел. Обещаю исправиться. Танюшка, пожалуйста, забудь обиды и стань моей женой…

Гутен таг!

Билет в Россию

— Вы что, совсем чокнулись, что ли? Отсюда же никто не уезжает. Лучше не может быть даже в Израиле…

— Не могу я здесь, поймите! Я «в доску» русский.

Семейство Миллеров напрасно билось два месяца со «сладкой парочкой» — младшим сыном и невесткой. Те, несмотря на вопли родственников, все равно оформили документы и приехали в Россию. На постоянное место жительства. Домой, значит.

— Там даже земля ненастоящая, — говорит Виктор. — Напрочь лишенная натуральности. Чтобы, например, вырастить на своем участке помидоры, приходится покупать много всяких биологических добавок.

— Зато помидоры потом вырастают с голову ребенка, — говорит Ирина, его жена.

— А зима — просто смех! Утром снег выпал — к вечеру растаял. Даже сфотографироваться не успели…

Виктор и Ирина из тех, кто в Германию прибыл в младенческом возрасте. Ему было семь лет, ей — четыре. Родители дружили домами. Школу и университет оба оканчивали в Берлине. Он — специалист по компьютерам. Она — преподаватель английского. Не сказать чтобы они там чувствовали какую-то дискриминацию, а может, просто не хотят говорить, но с самого раннего детства оба мечтали жить в России. В Сибири, где много леса, где бескрайние просторы и выпадает самый настоящий снег, который подолгу лежит на улице.

До этого они пару раз приезжали сюда к родственникам. И что им особенно здесь запомнилось, так это чувство нужности. Здесь все кому-то нужны: соседям, родственникам, коллегам, бабкам на лавочке… В Германии такого нет. Там люди нужны государству. Они это ощущают. С этим чувством рождаются и умирают, кстати, надо сказать, с благодарностью. А вот чтобы собраться на даче и «пропустить по маленькой» и затянуть песню…

Парочка смотрит на меня недоумевающе, они полагают, мне не понять, что такое тосковать по Родине, когда не мил ни старый Берлин, ни даже дышащая молодой жизнью Венеция, куда они ездили на выходыне. И когда на одной рождественской распродаже молодая семья услышала русскую речь, они тут же пригласили незнакомку на кофе, чтобы поговорить, насладиться ручейком жизни. «Битте, битте… молоко, сливки? Только умоляю, говорите», — вспоминает Виктор встречу с женщиной, только что приехавшей из России, которая смотрела на них, как на инопланетян. В самом деле, как можно спрашивать про Россию, когда все и так очевидно…

— Нет, мы не жалуемся на жизнь. В Германии все хорошо к нам относились. Это очень цивилизованная и интересная страна. Обязательно там побывайте. Но… нас туда не тянет.

Россия сегодня — это экономический кризис, грязь, стрессы…

Когда мы уезжали, родственники твердили, что мы сумасшедшие. А в посольстве с нами провели серьезную беседу с демонстрацией видеороликов про Чечню. Но мы настояли на своем.

…Да, несомненно, в России жить тяжелее. Но зато интересно! Когда мы купили квартиру и к нам пришли родные поздравить нас с новосельем, мы так веселились. Я не помню, чтобы так «отрывался» даже в детстве. Понимаете, здесь происходит что-то главное и это нельзя пропустить, иначе жизнь будет безвозвратно утеряна. Что вы так смотрите. Сходите в храм — и все поймете. Там жизнь. И души, и духа.

Сейчас Ирина в положении. Ждут девочку. Даже имя придумали — Алена. Если верить медикам, то Алена должна родиться 13 января. К этому дню обе берлинские бабушки — Роза и Генриетта — хотят посетить Россию. И в очередной раз «промыть мозги» молодым родителям о том, как в Европе жить хорошо. Молодые родители же надумали их свозить в деревню. Растопить баньку, накрыть стол, а потом после веселья прогуляться по самому настоящему в мире снегу!

Билет в Германию

Каждый, кто хоть раз ее увидел, неизменно приходил в восторг. И есть от чего. Огромные глаза, кругленькое личико и вообще вся она такая… сю-сю-сю, здорово напоминает Наталью Гончарову, между прочим! Но только внешне.

В университете Нина училась так себе. Впрочем, это еще не говорит о ее интеллекте или о его отсутствии. Кто заканчивал филфак, меня поймет. Когда на протяжении пяти лет зубришь мертвые науки, поневоле забываешь живые. Вот и Нина малость призабыла науку женского обольщения. Потому, когда Виктор после защиты диплома сделал ей предложение, она ляпнула сразу: «Да». Хотя с ее данными можно было найти жениха поумнее. Свадьба запомнилась тем, что во всем городе отключили воду. Не просто холодную или горячую, а и ту, и другую вообще. И на весь день!

Так вот на следующий день Нина пригляделась к своему сантехнику, и ей стало очень грустно. Нет, она не сразу пришла к мысли о разводе, но когда он демонстрировал свою глупость при родственниках и друзьях, Нине становилось невыносимо стыдно. Она часами занималась с ним русским языком. А Виктор все также оставался невежественным. Вскоре ему учеба приелась, и он начал, как принято писать в протоколе, выражаться нецензурной бранью. А потом и вовсе кулаками «учить» жену. А еще через какое-то время — прикладываться к бутылке. Но когда на юбилей своих родителей привел девушку сомнительного поведения, Нина поняла: терпение ее оборвалось.

— Да завели бы вы ребеночка, — советовала свекровь. — Там, глядишь, и наладилось бы все у вас.

— Нет, скорее умру! — плакала Нина. — Рожать надо по любви и от любимого человека.

…Развод описывать скучно. Много грязи за короткий период вливается в душу, даже когда внешне все выглядит благопристойно. Так уж у нас принято, чего греха таить? На Нину смотреть было тяжело. Правда, вопреки всем ожиданиям страдала она недолго, на другой же месяц пошла в ЗАГС с Димкой по прозвищу Мерседес. Надо признать, что кличка ему шла больше, чем имя. Он умел хорошо зарабатывать деньги и их тратить. Тут же Нину одел-обул, машину водить научил. В общем, все пошло у них как по маслу. Но… самое удивительное, в один прекрасный день Нина забрала свои вещи из Димкиного коттеджа, села на рейсовый автобус и приехала к своим родителям в «хрущевку».

— Все. Я с Мерседесом развожусь. Не хочу быть вещью.

Современная молодежь — очень простая. Она часто употребляет слова вроде «пристроиться», «приспособиться», «прижиться» и с готовностью отдает предпочтение материальным благам. Про нашу хваленую духовность молчу. Нина же с самого начала в общероссийскую картину не вписалась. Быстренько развелась с Мерседесом и уехала на постоянное место жительства в благополучную Германию.

А до этого, в смысле до вылета самолета, было утро. Такое печальное, преддождевое. Я ехала на такси в аэропорт. Опаздывала, как всегда. В зал вошла, когда уже объявили посадку.

— И все-таки, почему ты уезжаешь? — спросила я тихо.

— Неужели ты не замечаешь, как все вокруг изменилось? — сказала тихо она. — Ты думаешь, твои стихи и сказки кому-нибудь нужны? Ха! Сейчас спросом пользуется другое… За него хорошо платят. А ты про ангелов, звездочки, русалок…

Конечно, можно было возразить, но я не хотела. Нина задела такое, в чем я боялась себе признаться. Поэтому, наверное, и быстро расплакалась. Странное дело переезд. Вроде теряешь друга, но в то же время как бы и нет. Осознание переезда приходит сразу. Ты ясно отдаешь себе отчет, что он просто так к тебе не придет… А Нина, между прочим, когда-то была прообразом моих сказочных героев. И не напрасно. В Германии нашла-таки принца, родила детишек и учит их любить Россию, говорит, так выжить проще.

Нюансик

У них родители общие. Папа — Нели, а мама — Сережи. Но у обоих это второй брак, так что сводным брату и сестре при большой и взаимной любви кровосмешение не грозило. Да и женились родители поздно, когда Сережа оканчивал третий курс финансового факультета, а Неля — второй юридического. Получается, познакомились на свадьбе родителей. Но все равно в ЗАГСе к этому «нюансику» отнеслись недружелюбно, предложили подождать месяц-другой с регистрацией. Откуда они узнали про родителей? А может, просто так…

Город весенний — город грязный. Лужи, серый асфальт, тоска… Неля всегда восхищалась женщинами, которые в такую погоду надевают цветастые наряды. Что-то героическое просвечивало в их чертах. Какой-то вызов, малопонятный, но интригующий. Представить только: серые здания, мрачные лица, слякоть и… женщина в красном! Или салатовом, или в белом! Впечатляет. Конечно, не хочется думать о том, что бедняжке такой выход стоит немалых трудов и, придя домой, она тут же бросится чистить одежду и обувь. Нет, об этом и вправду не стоит. Могла ведь напялить защитного цвета ветровку и ботинки на «тракторной» платформе. Могла. Но нет же. Ей надо женственность подчеркнуть. Вот за это и спасибо.

Неля улыбнулась очередной наряженной не по погоде даме и подумала: как ей называть свекровь? Мамой или по имени-отчеству? Надо признать, свою будущую свекровь девушка уважала. И не только за хорошо воспитанного сына, но и за то, что она все могла понять. Причем часто без слов. Просто смотрела в глаза честно и прямо — и все. И под действием этого взгляда возникало хорошее чувство, чувство защищенности. Неля даже как-то поймала себя на том, что доверяет ей так же, как и отцу. Может, даже больше. Женщинам ведь намного проще ладить друг с другом. Папа с Сережей тоже нашли общий язык. Неля даже помнит тот день: 12 ноября прошлого года. Мужчины вместе пошли в гараж колеса старенькой «Ладушке» менять. Сменили и поехали в баню. Там, по всей видимости, дружба окрепла, потому что вечером на кухне трижды провозглашали тост за знакомство и уснули только под утро.

Удивительный мир без штампов! В нем есть место хорошей свекрови и доброй теще. Мало кто задумывался, но сироты обычно счастливее других, ведь они знают цену счастью, а слова «мама» и «папа» для них имеют почти что сакральный смысл и они просто так их не произносят. И в самом деле, как можно причинить боль человеку, которого так называют?

А у наших героев даже как-то собаки между собой «договорились», хотя у Нели пудель, а у Сережи овчарка. Встретились они и тут же начали облизывать друг дружку. Теперь на прогулку их вместе выводят. Сила любви всегда созидающая, соединяющая сердца и души.

Единственное создание, которому семейная идиллия не по душе — это бабушка Нели. Она постоянно ворчит, будто «эта женщина увела у нее сына, да еще и внучку охмурила своим «поскребышем». Так бабушка зовет Сережу. Но благо на бабушку никто не обижается. У каждого своя жизнь, своя правда. Неля бабушку любит, но сейчас ей позарез нужен совет свекрови. В ЗАГСе наконец-то приняли заявление, и нужно обсудить детали регистрации и венчания. Можно даже у Сережиной мамы что-нибудь из украшений одолжить. И не забыть спросить про костюм жениха… С такими мыслями девушка подошла к квартире, в которой с недавнего времени поселился папа с женой. Дверь открыла как раз она в красивом атласном халате. А напротив из кухонного стекла светило позднее солнце, каштановые кудри ниспадали с плеч, а в глазах… в глазах тот огонек, за который ее будут любить всегда. Вот такая свекровь.

— Здравствуй, мама, — тихо сказала девушка.

Самородок

Если кто-то окажется у дома Владислава, то непременно остановится, даже если проходит мимо далеко не в первый раз. Уютная избушка, стены которой украшают стихи и цитаты русских классиков!

А еще — причудливые фигурки из сказок и непременно цветы. Диковинные, каким и положено быть в мечтах и снах.

Если в вечернюю пору, когда свет месяца падает в окно горницы, пройти в сени, то можно увидеть на дверях роскошную цветную вазу с цветами. Секрет прост: с одной стороны — облагороженное дерево, на котором аккуратно вырезаны контуры вазы и цветов, с другой — цветное стекло. Догадались? Луч падает на стекло — сияет ваза… Проходишь мимо дома — видишь сказочное царство. Играют солнечные блики на разноцветных ставнях — оживают персонажи.

Замечателен и проект дома, точнее двора, где предусмотрено все до мелочей: баня, огород, колодец-гриб, мастерская, цветное окошко в огород, все в форме русской сказки… Хозяин Владислав — мастер золотые руки. Всю жизнь проработал на железной дороге, а когда вышел на пенсию, занялся домом, на ближайшей свалке нашел деревянные обрезки, на заначку купил олифу, лак. Впрок. А вдруг потом подорожает? Со стихами сразу было все ясно — решил вырезать только любимые.

Когда все работы были закончены, проект дома стали «переснимать» многие как из своего родного села, так и из других, а потом начали приезжать из областного центра и даже из других государств. Педагоги принялись возить детей к Владиславу на экскурсию, начиная с детсадовского возраста. Одни открывали здесь мир сказок Чуковского, другие — тонкости работ столяра-краснодеревщика. Теперь фотографии и проект дома есть в Болгарии, Германии, Латвии и Америке.

И мало кто из знающих Владислава в нынешней ипостаси догадывается о том, чем он занимался в молодые годы. А ведь его судьба складывалась совсем непросто, он работал машинистом сначала тепловоза, а затем электровоза. Работенка не из легких: здесь тебе и самоубийцы, бросающиеся под колеса, и неосторожные граждане, игнорирующие свистки приближающейся машины. Итог, как правило, один… некрасивая смерть и долгие бессонные ночи у машиниста, на совести которого ни капли вины, ведь, как известно, тормозной путь у электровоза более километра и отвечать за всех, появляющихся на рельсах перед лицом приближающейся опасности, он не в силах ни теоретически, ни практически.

Но… тем не менее эти случаи навсегда остаются в душе. Владислав их все помнит и считает особенно удачными те, когда ему удалось предотвратить чью-то гибель. Парадоксально, но на его совести больше все-таки спасенных, пусть и случайно, людей, чем погибших. Один раз ему удалось притормозить буквально в нескольких сантиметрах от шеи потенциального самоубийцы. Он до сих пор, рассказывая, переживает и недоумевает: зачем молодому, хорошо одетому мужчине в красивой черной шляпе ложиться на рельсы? Интересно, как сложилась его судьба после этого? Осознал ли что-нибудь? Вид железных колес рядом с собственной шеей может впечатлить кого угодно. Как говорится, не дай Бог! На такой работе маловерам нельзя, а у верующих укрепляется уверенность в Божьем промысле. Произнесенное в сердцах: «Господи, помилуй!» настолько горячо и искренне, что ощущается порой на материальном уровне. Мой собеседник ищет слова, чтобы передать состояние общения с Богом, и не находит. Переводит разговор на другое.

…В молодости увлекался ювелирным делом, из медяков делал колечки и кулоны, облагораживал их цветным стеклом и дарил знакомым. В дефицитное время такие подарки шли на ура.

Каждый раз, возвращаясь домой с работы, он хотел сделать что-то особенное, очень хорошее близким людям, ведь Владислав как никто другой отчетливо понимает хрупкость человеческой жизни и в меру своих сил и способностей старается наполнить ее особым смыслом. И сделал. Дети, которых приводят к его дому на экскурсию, верят, что он добрый волшебник.

«Благодатное небо»

С отцом Сергием Архиповым, священником храма в честь иконы Божией Матери «Благодатное небо», который расположен в полку спецназа ВДВ, в подмосковной Кубинке, общаться легко, если бы не одно маленькое но: батюшка свободным временем совершенно не располагает, его приход для паствы открыт всегда, а значит, священник на службе постоянно. И хотя встреча с ним запланирована заранее, отец Сергий несколько раз серьезно «отвлекался»: крестил младенца, принимал военного музыканта, отдавал хозяйственные распоряжения, каждый раз осеняя себя крестным знамением перед иконой Царицы Небесной, а «Благодатное небо» щедро одаривало благословениями. Мой вопрос: как? Как этот энергичный мужчина стал священником, повис в воздухе, может, теряюсь я в догадках, предчувствие или зов души?

— Зов души. Какие высокие слова… — откликается собеседник. — У меня все получилось довольно органично. С четырнадцати лет я был алтарником у себя дома в Тверской области. Где-то в шестнадцать решил, что буду поступать в семинарию, а потом так вышло, что стал служить здесь. На все ведь, как известно, Божий промысел, по-другому и не назовешь. Родился и вырос я в обычной семье, священников в нашем роду не было. А я так для себя сам решил.

Священник, служащий в воздушно-десантных войсках, обязан любить и уметь прыгать с парашютом. И я не исключение. Все как у всех, сначала страшно, потом привыкаешь и уже на прыжки смотришь как на что-то естественное. Перекрестился — и за борт с парашютом. Сначала сердце обмирает, а потом просто любуешься Землей и думаешь, как Господь все дивно устроил: леса, ручейки.

В старые времена армия и Церковь были неразлучны. До сих пор сохранились исторические открытки, где царь Николай II в Cтавке христосуется с казаками. Вроде все понятно: на войне без молитвы не обойтись, а сколько у нас прославленных воинов: Федор Стратилат, Георгий Победоносец, Дмитрий Донской, Александр Невский, Федор Ушаков… и даже чеченская война нам подарила небесного заступника Евгения (Родионова) (вопрос о его канонизации пока еще не решен). Но разве в этом дело? У православного сердца другие критерии, напрочь лишенные формальности, ибо дух дышит, где хочет. (Евангелие от Иоанна 3,8.)

Воздушно-десантные войска долгое время были вне досягаемости Русской православной церкви. Ситуация в стране была другая. И сейчас батюшек в армии не хватает, потому что служить священником непросто. Но там, где они есть, результат налицо, дисциплина на порядок выше.

Ребятам, которые служат в ВДВ, по роду их задач священник жизненно необходим. Да и родители, если знают, что в части есть батюшка, охотнее отпускают на военную службу.

Кто сегодня приходит в армию? Вчерашние школьники, большинство из которых мать воспитывала одна, — увы, реальная картина сегодняшней России. И многие просто-напросто не знают элементарного — линии мужского поведения. Они не плохие и не хорошие, просто выросли в атмосфере, когда за них все решают.

Конечно, есть и ребята из отдаленных сельских местностей, которым с детства приходилось несладко, — им и в армии намного проще.

Впрочем, всем сложно на первом этапе, потом все они быстро мужают, набираются сил, моральных и физических, и становятся совсем другими людьми.

— …Сейчас для меня армия, — говорит молодой батюшка, — это родная стихия. И если теперь предложить: армия или гражданка, без колебаний выберу первое.

Здесь все важное. Мелочей не бывает. Но хотелось бы, чтобы люди, которые лучшие годы своей жизни, а порой и саму жизнь, отдают армии, получали от страны достойное обеспечение своим семьям. Верю, что рано или поздно мы придем к этому. Родину защищать — это святое.

Наша государственная система еще в прошлом веке дала серьезную трещину, постепенно изменилось отношение к браку, семье, профессии, отсюда и возникли проблемы. Там, где многодетные семьи, не приходится говорить о женском лидерстве, недостающих законах…

Конечно, многодетность сама по себе не панацея от подобных проблем, просто, выражаясь сегодняшним языком, в обществе нужно «внедрить» идею семьи. Люди должны захотеть создавать семьи и рожать детей. Нельзя поощрять одиночество в его сегодняшнем эгоистическом виде: «Все для меня», «Мне должны». Наоборот, в человеке должно быть чувство ответственности и жертвенности за себя, свою семью, дом, государство.

Молодой батюшка так увлеченно говорит, что не хочется его перебивать вопросом:

— Говорят, что мужчины более-менее близкие к идеалу, живут, как правило, вторым, третьим браком.

Не соглашусь. Может быть, кто-то становится мудрее ко второму или третьему, а кто-то, к сожалению, и к старости все ищет «приключений». Тут дело не в количестве, а в способности смиряться, подстраиваться под другого человека. Бывает, что только с возрастом приходит понимание, что лучше к одному Богом данному супругу приглядеться, притереться, чем всю жизнь бегать, искать.

Мужчине обязательно нужно иметь свое дело. Дело я имею в виду в широком смысле этого слова, то есть служение, которому он может себя отдавать — наука ли, церковное служение, какое-либо ремесло, бизнес и т. д.

И напоследок задаю самый насущный вопрос.

Может ли мать-одиночка, а таковых сейчас очень много, воспитать сына настоящим мужчиной?

— Может, но с трудом, — отвечает собеседник. — С Божьей помощью, под руководством опытного духовника, с большим самопринуждением к строгости и серьезности сможет. Обязательно мальчику дать возможность заниматься спортом, можно посещать, скажем, военно-патриотические клубы, но чтобы он обязательно видел и общался с настоящими мужчинами.

Азбука токаря

Анатолий из тех людей, которые всегда стремятся на передовую! Перечить ему нельзя, иначе он ответит: «Я не могу сидеть сложа руки. Я ж после этого уважать себя перестану…»

В его биографии можно выделить два периода: что было до армии и после. Значит, «до»: Анатолий родился в очень дружной семье, и у его отца были золотые руки. Он трудился инженером-конструктором. А когда Толе стукнуло шесть лет, у него появилась младшая сестра — Ольга. Он до сих пор отчетливо помнит, как забирали малышку из роддома. Папа остановил «Волгу» зеленого цвета, и поехали за сестренкой. А когда маленькому Толе дали-таки сестренку на руки, он нес ее осторожно, как драгоценность, никому не давал…

Потом была школа, после — училище, где он осваивал профессию токаря. Кстати, как утверждает мой собеседник, уже тогда несмышленым юношей влюбился в эту профессию. И сейчас ни на что ее не променяет! А училище тогда он окончил с повышенным разрядом.

И в то же самое время он посещал ДОСААФ, чтобы в армию со своими одногодками уйти. Служить рвался. «Мужчина, который не прошел военную подготовку, не мужчина», — считает он. А армейская служба — разговор особый. Во-первых, армия ему запомнилась жесткой дисциплиной. Он служил на Сахалине, в погранвойсках. И там буквально каждый шаг приходилось с Уставом сверять. «Тогда, — говорит Анатолий, — слово «Родина» имело особый смысл…» А во-вторых, Сахалин запомнился богатейшими запасами рыбы: кеты, горбуши, королевских крабов…

«Закинешь бывало на волну пустой кузовок и вытаскиваешь полный», — рассказывает мне. Сейчас в свободное время он тоже увлекается рыбалкой. Ловит чебака, окуня, щуку. Но разве это может сравниться с тем, что увидел и пережил в солдатские годы?

Он убежден, что свою профессию, свой родной край надо любить, тогда тебе откроется многое. А выбор других людей уважать. Вон отец у него был мастер на все руки. И краснодеревщик, и столяр, и плотник, и отличный слесарь по металлу, хотя работал, как уже говорилось, конструктором. Ему, конечно же, хотелось, чтобы сын тоже стал конструктором. «Но прикипел я к токарному делу. Душой прикипел», — говорит мужчина, сжимая кулаки.

«Работа на производственном предприятии» для него — это во-первых, во-вторых, в-третьих… — дело жизни.

Он смотрит куда-то вдаль. Понятно, эти слова для него много значат. И любые комментарии тут излишни.

Восстановить события

Сейчас мало кто знает, как строили в давние времена железные дороги, возводили мосты и даже города, а есть люди, которые специально занимаются этим, — собирают информацию от первоисточников. Делают они свое дело совершенно бесплатно, вся их корысть состоит в том, чтобы донести правду потомкам в чистом виде. И ничего личного. Один из них пенсионер Николай. Как только он вышел на заслуженный отдых, сразу занялся любимым делом.

И вот я в его «сокровищнице» — комнатке, которую он гордо именует музеем, где собрана «биография» одного депо.

Пожелтевшие листочки документов говорят о многом. К примеру, когда было завершено строительство Тамбово-Саратовской железной дороги и проложена ветка Саратов — Аткарск, в Саратове возникло акционерное общество, которое взялось за строительство паровозо-вагонных «сараев». На работу оно набирало самую дешевую силу: бывших каторжников и тех, кто проигрался в карты. Старожилы вспоминали, как открывалась дверь конторы и чиновник, вызывая будущих работников по одному, спрашивал: «Кто таков? Откуда прибыл? На какие дела мастер?» Тех, кто не имел специальности, отправлял на земляные работы. Мастеровым в то время платили до двух рублей, а рабочим не больше пятидесяти копеек. Но каждому работнику отдельно полагалось три рубля на сапоги. «Сам не моги, а ноги да голову береги», — говорили в старину.

На работу вставали, когда в церкви звонили к заутрене. Спали на деревянных нарах. Умывальников не было, воду черпали прямо из бочек. Первые поезда население приняло в штыки. В газетах писали, что они мешают лошадям пастись, а курам нести яйца.

Но железная дорога развивалась. И если первыми машинистами были англичане, то вскоре эту профессию освоили русские. Собеседник обращает мое внимание на форму тех времен: брюки, заправленные в сапоги, косоворотка навыпуск, подпоясанная плетеным поясом, пиджак, слева в верхнем кармане — часы на цепочке. У фуражки на околыше — символика с изображением секиры, перекрещенной якорем, по околышу фуражки узкая белого цвета лента. И само собой, усы.

Кстати, в Саратове специально для железнодорожников была построена церковь, ее назвали Николаевской в честь императора.

Революция в стране не прошла мимо депо. Но особо тяжелым был 1918 год. Шла Гражданская война. А тут еще большевики арестовали все руководство Рязано-Уральской железной дороги. И в депо работа встала. Расходясь по домам, люди прихватывали с собой все, что могли: уголь, дрова, гвозди, краску. Разобрали даже кирпичные стены.

Но затем новое руководство занялось перевозками. Рельсы прокладывали даже по… реке. В зимнее время, когда лед на Волге достигал необходимой толщины, шпалы укладывали прямо на лед, а на них — рельсы и при помощи лошадиной упряжки по одному вагону переправляли на левый берег.

Рассказали мне и о подвиге саратовского машиниста Александра Каверина. На станцию Шипово, где стоял чапаевский отряд, отправляли поезд с продовольствием и фуражом. Но белоказаки решили отрезать ему путь. Они закатили на железнодорожный мост бочки с керосином и подожгли. Все машинисты в депо наотрез отказались вести поезд через огонь. А Каверин смело взялся и… проскочил! Едва последний вагон миновал зону огня, мост рухнул. В общем, как в кино.

В 1927 году в депо стала выходить своя газета, которая называлась «Деповец». В ней печатались фото лучших машинистов и бригад. Комитет профсоюза выделял передовикам путевки в дома отдыха, карточки на дефицитные продукты и товары. И стимулы сработали: к 1940 году саратовское депо стало одним из лучших на сети.

А затем грянула война. Журнал кадровой службы того времени испещрен записями: «уволен в связи с отправкой на фронт», «уволен в связи с призывом в РККА».

Вся тяжесть работы легла на оставшихся людей.

Совсем юные девушки овладели мужскими профессиями, став кочегарами и помощниками машинистов паровозов. Их имена останутся в истории: Маша Зиброва, Маша Берстенева, Маша Пятахина, Лена Щурина, Аня Соболева, Полина Зайчикова, Настя Косова, Галя Шевченко, Нина Шарапова, Клава Перфилова и Аня Кузнецова…

Я смотрю на своего собеседника, в его удивительные живые глаза и начинаю понимать, за что его дети любят. Он знает то, что не прочтешь ни в одном учебнике. Собирая экспонаты и воспоминания, он приближает к нам далекие события, которые в корне меняют представление о прошедших временах и нравах. Много лет к нему водят на экскурсии школьников, которым Николай увлекательно рассказывает «о работе и жизни тогда», а по сути, преподает уроки любви. Помнится, император Николай II очень хотел ввести в школьную программу предмет Родиноведение, в котором бы рассказывалось все о нашей стране. С этой целью знаменитый фотограф Прокудин-Горский исколесил Российскую империю вдоль и поперек, в каждой губернии делая свои редкие тогда цветные снимки. Весьма немногие понимают, чтобы любить и беречь свою страну, надо сначала ее узнать.

Часть восьмая

«Праведник, яко финикс, процветет,

яко кедр, иже в Ливане, умножится».

(Пс. 91)

С любовью к предкам

В старом карпатском селе 93-летний дед, русин, сидит на лавке возле своего дома и продает домашнюю брынзу. Мимо проезжают чешские, венгерские, польские машины, некоторые останавливаются, выходят люди, торгуются, дивятся необычному сельскому акценту деда, вдруг тормозит автомобиль с русскими номерами, старик поднимается и говорит: «А вам цену сбавлю, ведь вы — наши потомки. Русские, они ведь от нас, русин, произошли»…

Русины — самая загадочная этническая группа нашего времени. Русин — самоназвание населения Древней Руси. Этноним происходит от слова «Русь». Он упоминается в литературных памятниках с десятого века. В текстах договоров с греками князя Олега, в «Русской правде». Русины (руснаки) — прямые потомки древнерусской народности, впоследствии из которой выделились русские, украинцы и белорусы.

В наше время русин можно встретить в Закарпатье, Восточной Словакии, Сербской Воеводине, юго-восточной Польше, северо-западной Румынии, живописной Молдавии. Узнать просто — их язык похож на старорусский.

Удивительно легко запоминаются слова. У русин было свое государство — Подкарпатская Русь. Это серебряная земля в самом центре Европы. Прекрасная и загадочная. Почему серебряная? Для человека, хоть раз побывавшего в тех местах, вопрос отпадает, надо просто выйти ранним утром и посмотреть на горы…

Но большинству русских по сей день, к сожалению, эта удивительная страна незнакома. Ее история берет начало в первом тысячелетии от Рождества Христова. В те времена предки русин строили города, имели письменность и религию (православие). Место расположения «серебряной земли» на границе древних цивилизаций способствовало угрозе исчезновения, но русинский народ проявил чудеса, он сохранился до наших дней.

Историю Подкарпатской Руси, невероятно запутанную, переписывали много раз, переписывают и сегодня.

В январе 1946 года Подкарпатская Русь, переименованая коммунистами в Закарпатскую Украину, была аннексирована СССР и впервые в своей истории отошла под протекторат Москвы и Киева. В то время многие ее жители покинули родные места и разбрелись по всему глобусу, до этого массовая миграция была перед революцией, а перед этим — накануне первой Отечественной… Русинские земли всегда были под ударом захватчиков, а люди во все времена хотели спокойной жизни. В итоге сегодня общая численность русинов в мире — более полутора миллиона человек. Есть среди них прославленные в веках.

Говорят, в «Форбсе» семь или восемь русин-миллионеров, но они предпочитают не «светиться», потому что помогают родственникам, которых, понятно, легко будет вычислить, а библейский закон «Чти отца своего и матерь свою» для русин — правило жизни. Показательно и стремление людей сохранить свою национальную идентичность. В Словакии, Польше, Чехии, Венгрии, Америке и Канаде выходят газеты и журналы на русинском языке, общины нанимают преподавателей родной речи для своих детей. Нежелание ассимилироваться в чужой среде выше экономических интересов. В летние центры отдыха в Карпатах, где весь персонал, как правило, состоит из местного населения, русины, живущие в других странах, отправляют своих детей, откладывая даже из социальных пособий. Люди понимают, нет крепче связи на Земле, чем связь с Родиной. И их детишки с удовольствием учатся готовить брынзу, играть на трембите, записывают рассказы пастухов и виноградарей.

В основном русины — православные. В русской и зарубежной православной церкви очень много священнослужителей — выходцев из русинских земель. И тут снова на помощь пришла родная речь, такая близкая к церковнославянской, что напрочь снимает проблему богослужебного языка, которая порой возникает в России и особенно на Украине.

В одном из интервью настоятель кафедрального Крестовоздвиженского собора в Ужгороде, председатель Сойма (народного парламента) подкарпатских русинов протоиерей Димитрий Сидор сказал так: «Свою роль сыграла и особая тяга к вере у русинской молодежи, которая даже в период разгула государственного атеизма охотно шла в духовные школы Русской православной церкви. И сейчас нам особенно радостно, что одним из главных инициаторов объединения Русской православной и Русской православной зарубежной церкви выступил митрополит Лавр — этнический русин. Кстати, русины составляют большинство верующих в Польской, Чешских Земель и Словакии и Американской православных церквях».

Богослужение в русинской церкви запоминается. Много молодежи. Люди внимательно следят за службой и где надо хором подпевают. Жертвуют на храмы охотно, но анонимно, священник так и зачитывает: «Одна особа подарила двести гривен, вторая особа — десять долларов». И, что примечательно, особенно в селах, приезжим всегда рады, обязательно расспросят: откуда, понравилась ли служба? А как у вас? Сколько людей поет на клиросе?

С властью, представленной Киевом, отношения, мягко говоря, странные. Организация Объединенных Наций настоятельно рекомендовала Украине признать национальность «русины» в связи с их отличиями от украинцев. Но не тут-то было. Киев им не спешит возвращать естественные права. У большинства русин украинские паспорта. Они, как и украинцы, и представители других национальностей, страдают от безработицы и произвола властей.

Вопрос: на что живут? Задавать не принято. Русины попросту выживают за счет того, что ездят на заработки в соседние страны, правда, в основном мужчины. А женщины и дети занимаются хозяйством, в летнее время собирают дикоросы и продают. Даже памятник чернике (яфине) поставили. Она помогла «встать на ноги» не одной семье, страдающей от нищеты и безденежья. К тому же ягода на редкость полезная, настоящая кладовая витаминов, прописанных даже самым безнадежным больным, поэтому на трассе «уходит» быстро. Настоящая кормилица. Надо ли удивляться, что у памятника всегда цветы? Но самое главное — на их стороне история и вера.

Электрик от Бога

Когда шесть лет назад Евгения принимали на работу слесарем-электриком по ремонту и обслуживанию локомотивов, ему в кадрах сказали: «Ты — прямо вылитый дед!»

Он немножко оторопел, дед-то слыл легендой. Пойти по его стопам означало быть первым во всем. На хорошем счету был и его отец, работавший по той же специальности, но, к сожалению, из жизни он ушел рано — на тридцать девятом году.

Евгений поначалу немножко даже сник, думал, не возьмет ту планку, которую установили самые дорогие его сердцу люди. Но время шло…

— Женьку мы помним, когда ему было года три, наверное, — рассказывает ветеран, которого уважительно зовут Петрович. — Все время с дедом за руку ходил, инструменты ему заменяли игрушки. Молоток, плоскогубцы постоянно были в его ручонках. К машинистам приставал, просил в кабине прокатить…

И однажды желание сбылось, суровый дед все-таки прокатил внука на тепловозе. Этот счастливый день Евгений помнит до сих пор. Рассказывает, как хвастал потом мальчишкам на улице: «Такая большая машина, а меня все время слушалась». С тех пор и решил во что бы то ни стало пойти по стопам старших. Учился хорошо, боялся, а вдруг его не возьмут туда, где работали все мужчины его семьи. Коллеги рассказывают об удивительной скромности Евгения. Когда он не прошел по конкурсу в университет, он тут же забрал документы. Хотя имел льготы, которые дают абитуриентам преимущества при зачислении. «Нет, я должен всего добиваться сам», — был его ответ.

Евгений поступил в колледж и успешно его окончил. Но на этом останавливаться он не собирается, будет дальше учиться.

Со мной он был немногословен, зато коллеги и руководство добрых слов в его адрес не жалели. Его начальник сказал:

— У Евгения обманчивая внешность, по виду он такой неспешный, но с работой справляется очень быстро. Он чувствует технику. Получает задание и тут же автоматически включается в работу.

— По своему духу, боевому настрою и уровню знаний Евгений и вправду вылитый дед, — говорит главный. — Того в депо звали уважительно «папой». Так и говорили: «Тебя папа вызывает» или «Папа будет недоволен», и все понимали, о ком идет речь. Он всегда был с молоточком в руках, в фуражке. А самое главное: о чем бы ни спросили, знал ответ. Работал папа, даже уйдя на заслуженный отдых. Ну не представлял себе другой жизни человек труда.

Евгений в него пошел, в свои двадцать шесть считается уже опытным специалистом. В этом году планируют ему квалификационный разряд повысить с четвертого на пятый, пора, говорят, созрел…

Так вышло, что человек по наследству получил не только характер и доброе имя, но и умение преодолевать тяготы жизни. Рано осиротев, он во всем был помощником матери, занимался воспитанием младшего брата. И сейчас с гордостью признается: «Сережа в прошлом году окончил авиационный университет, механик высшего класса!» Любовь братьев к технике, кажется, не знает границ. В их руках любая вещь, словно по мановению волшебной палочки, оживает. А если у кого-нибудь из коллег бытовая техника выйдет из строя, принесут Евгению, он за две минуты любую неисправность устранит. Не зря говорят о нем: «Электрик от Бога».

Кино и ханты

Семье потомственных оленеводов Айпиных нефтяники предложили за бесценок продать родовое угодье под разработку месторождения. А они сказали: «Продадим только часть, и то по нашей цене, а на другую даже не смотрите, там оленье пастбище».

Род Айпиных известен в Югре и за ее пределами. Это только в кино показывают, как вроде бы недалекие ханты пляшут и на примитивных музыкальных инструментах играют. А в жизни они разные, есть такие, которые знают в совершенстве латынь, европейские языки и по высшей математике у них отличные оценки. Понятно, они исключения. Как и любые другие, впрочем.

Но таких северян показывать невыгодно, ибо сложился стереотип, раз ты из малых северных народностей, значит, должен быть недалеким и неопрятным. Ханты, одним словом. Сразу вспоминается евангельское: «Разве из Назарета может быть что-нибудь доброе?»

Вторая сторона конфликта — известная нефтяная компания. Тут другой стереотип.

Принято считать, что она представляет интересы русских людей, коих, как известно, большинство. Правда, бегло взглянув на список акционеров, убеждаешься в другом — не наши они. Русские там трудятся на рабочих должностях: сварщиками, помощниками бурильщиков, водителями, механиками и то почитают за благо, потому что зарплата вовремя плюс прибавка за вредность.

Так в сонном царстве возник конфликт, который постепенно достигает международных масштабов.

Где это видано, чтобы слабый сопротивлялся?

Разве может такое быть, чтобы в нашем мире не победили деньги?

Теперь уже всем интересно, чем закончится, ибо если победят ханты, то многие воспрянут духом. За них теперь молятся.

Скромный герой

С ним говорить непросто. Он постоянно уводит разговор в сторону, увлекая разными фактами из истории государства Российского. А ведь я попросила Александра рассказать о себе.

Это в настоящее время он юрисконсульт в известной компании. А в прошлом — пулеметчик. Проходил срочную службу в составе мотострелкового полка в Чечне. О ней теперь напоминают многочисленные награды, в том числе орден Мужества, и фотографии. Но, к сожалению, осталась еще и боль. Во время боев в пригороде Грозного в 2000 году Александру снарядом оторвало правую руку. О тех событиях он, немного помолчав, рассказывает весьма скупо:

— При наступательных действиях я получил ранение из гранатомета, в результате чего…

И тут пауза. «Ну, конечно, он шел впереди, это в его характере, — позже скажут мне его коллеги. — Есть такие мужчины, для которых слово «честь» не утратило первоначального смысла. Они — настоящие защитники Отечества». Руководитель Александра — Кирилл — тоже прошел через войну, а потому не понаслышке знает цену подвигу. Видя этих мужественных мужчин, кажется, не знающих чувства страха, как-то неуместно задавать вопросы о том, что чувствует человек, рискуя своей жизнью. И все же я задала…

— Я боялся за своих ребят, которые были рядом, — признался Александр, — и прикрывал их огнем.

— Да, — соглашается его начальник, — на войне самое страшное — потерять друга.

После госпиталя вчерашнему солдату пришлось заново учиться жить. Он долго не мог привыкнуть к новому состоянию и даже родственникам не сообщал о случившемся, хотел отсрочить дурную весть. Мать узнала о трагедии лишь спустя четыре месяца. Приехала в госпиталь как-то быстро постаревшая, но держалась мужественно и молилась: главное — слава Богу, что живой. Приехавший с ней брат Роман тоже старался успокоить: мол, все нормально будет, важно жить не прошлым, а будущим. Пора строить новые планы и их воплощать. По-другому нельзя, ведь тебе только-только исполнилось двадцать. Вся жизнь еще впереди. А боль со временем пройдет. Братья впервые вместе переступили порог храма. Старший привел за руку младшего, как в детстве…

Но жизнь разделилась на до и после войны. И свои мечты пришлось пересматривать кардинально. Еще до армии он серьезно увлекался спортом. С первого класса занимался в секциях бокса и футбола, а повзрослев, перешел на штанги и гантели. Рассчитывал после армии продолжить заниматься тяжелой атлетикой. Но, увы…

— Знаете, — обращается он ко мне после долгой паузы, — никакого афганского или чеченского синдрома нет. Война дает каждому шанс стать сильным. Обязательно это напишите: мужчина не имеет права на слабость.

После демобилизации Александр поступил в университет на юридический факультет. Лекции конспектировал левой рукой. Кстати, почерк у него просто идеальный. На работе говорят, что он с одной рукой справляется быстрее и лучше других. И я, глядя, как он печатает на клавиатуре, в это охотно верю. Этому человеку, видимо, незнакомо чувство лени. Вполне естественно, что после успешного окончания университета, начался у него профессиональный рост. За что бы ни брался, всегда справлялся лучше других. Его личное дело пестрит поощрениями за хорошую работу.

Но что за этим стоит? — Мне пришлось начинать жизнь с нуля, — признается он. — Я уехал из родного города, учился, работал, много-много читал. Любимая книга — «История государства Российского» Карамзина. Одно время казалось, что я совсем забыл про войну. Как будто не со мной все это было.

Он снова замолкает. Ему трудно говорить. Считал, что самое страшное уже позади, а судьба приготовила ему испытание намного горше первого: пару лет назад в автокатастрофе погиб его брат Роман.

— Вот тогда я окончательно понял, что отсутствие руки по сравнению со смертью близкого человека — пустяк, — говорит он. — Мы совсем не умеем жить. Мирное небо, белый хлеб принимаем как данность. Без чувства благодарности Богу, а значит, и счастья.

Достает фотографию из нагрудного кармана, на которой запечатлен вместе с братом. Он чуть старше, но разница в возрасте не видна: одинаковые лица, улыбки, стиль одежды и, по-видимому, одна душа на двоих. Как будто они — близнецы.

— Мы с ним, — бросает взгляд на фото, — всегда все делили поровну — и горести, и радости, а теперь… как будто полжизни нету.

Осознание того, что утрата невосполнима, было очень тяжелым. Как жить с этим горем? В одночасье его перестало интересовать все. Спасла работа — с головой ушел в нее. Когда ты увлечен делом, забываешь обо всем остальном.

Наверное, хотел добавить, что забываешь и о боли. Но осекся. Видимо, рана еще не зажила. И помолчав, стал рассказывать о работе. Круг его обязанностей широк: это подготовка договоров, претензий, исковых заявлений, представление интересов в судах и органах власти. Ездит он и в командировки по стране. А начальник добавляет: «Если у Александра неотложное дело, а он, к примеру, на больничном, то обязательно выйдет на работу, несмотря на запрет врачей. Гордость коллектива и страны…»

Евфимия Всехвальная

«Уважаемая Ольга Петровна! Недавно в нашем селе обрели икону Евфимии Всехвальной, и сразу пришлось завести тетрадку, чтобы записывать случаи чудесного заступничества святой за нас, грешных. А в архивных источниках — по случайности, хотя мы знаем, ничего не бывает просто так — краеведы нашли историю этого образа. Если есть возможность, пожалуйста, расскажите о нем. Мы верим, православные все друг другу браться и сестры, а чудеса Евфимии Всехвальной в наши дни актуальны не менее, чем во времена Диоклетиана. Если кто-то хочет приехать и лично убедиться, — милости просим.

С уважением, Елизавета и Екатерина Долгановы, уроженки села Прокуткино Ишимского района Тюменской области».

История этого образа известна, как записано в документах, со второго июля 1910 года. Крестьянские дети Максим и Иван собирали землянику вблизи кладбища, в березовой роще за сельской окраиной. И вдруг Иван увидел на трухлявом пне небольшую икону. Образ был ему незнаком: такого мальчики «в доме своих родителей, а также соседей не видали». Они подозвали старших сестер, и те решили отнести икону в дом к священнику Александру.

Батюшки дома не оказалось: как благочинный он уехал по делам в соседний приход. Матушка внимательно рассмотрела находку. На деревянной доске «масляными красками разных цветов» была изображена женщина «средних лет, с распущенными по плечам волосами, непокрытой головой, в руках — развернутая книга и пальмовая ветка, по полям фон, цвет светло-голубой, у подножия — изображение наподобие озера, покрыто растительностью». Над ликом шла полукругом надпись славянскими буквами: «Святая Великомученица Евфимия».

Матушка-попадья решила, что икону оставил «кто-то из переселенцев» — они обыкновенно провожали своих родственников в последний путь с образами. Через два дня, поскольку никто не признал находку своей, она послала дочь отнести икону в церковь, где трапезник поставил ее на выступ колонки иконостаса, по левую сторону от царских врат. Тот же трапезник через восемь дней после находки прибежал к отцу Александру с новостью: икона исчезла. Мысль о том, где искать пропажу, родилась тотчас: конечно, на том месте, где обнаружилась. Правда, при расследовании осталось неясным, кто же сделал это предложение — батюшка ссылался на трапезника и наоборот. Икона действительно обнаружилась на том же пне, и трапезник принес ее обратно в храм.

Вторично образ исчез 12 июля, и так же, как клятвенно уверял сторож, «при закрытых дверях». День был официально нерабочий, «царский» — праздновались именины великой княжны Марии. Совершалась литургия, и во время службы образ пребывал на месте. А после обеда пропал.

Народ, взбудораженный известием, начал собираться на поиски. Икона стояла на том же гнилом пне, погруженная наполовину в труху, от нее распространялось приятное благоухание — сохранявшееся после несколько дней. Никто не решался извлечь икону, пока не появилась попадья. Вскоре подошел и батюшка, вызванный с полевых работ («поповская пашня» находилась в четырех верстах от села). Отслужив молебен святой Евфимии, он передал икону крестьянину Симеону Седунову, человеку, уважаемому за богобоязненность. И прихожане торжественным крестным ходом, под колокольный звон, перенесли икону в храм, где ей определили место на аналое за правым клиросом. Там она и лежала в течение года, будучи почитаема селянами, но не являя каких-то особых знамений. Ни прихожане, ни священник, по его же словам, «никакой молвы не распускали», памятуя о том, что живут «в век упадка веры среди христиан, в век сомнений и недоверчивого отношения к чудесным явлениям». Однако в одиннадцатом году произошел ряд событий, после которых икона снискала в народе славу чудотворной.

Первым записанным чудом стало исцеление семидесятилетнего крестьянина — того, который нес икону с кладбища. Через год он заболел тифом. Когда дело пошло на поправку, «неосторожно выпил кружку молодого квасу», и болезнь вернулась. Священник уже напутствовал его последним причастием Христовых Таин. Однако мольба умирающего к святой Евфимии об исцелении была услышана, и он выздоровел. Этот чудесный факт оказался настолько очевидным, что в силу молитвы к святой великомученице поверили многие. Чему немало способствовали и климатические особенности наступившего лета.

Весна стояла «благоприятная для роста хлеба и трав, что и радовало крестьян». Однако с середины мая наступила засуха. Когда на пастбищах выгорела трава, среди прихожан прокатились первые волнения. Их инициатор, один крестьянин увидел сон, в котором некто «в священническом облачении» предложил ему выкопать колодец на месте явления образа святой Евфимии, заметив: «Тогда бы и была у вас вода». После воскресной литургии прихожане дождались в церковной ограде отца Александра и потребовали у него дозволения выкопать колодезь. Священник стал увещевать их не делать этого. Из толпы последовали выкрики: «Что ты нам за пастырь, ты — политик (т. е. безбожник), не позволяешь делать нам доброе дело». Тем не менее батюшке удалось отговорить селян от их затеи.

Вторая волна поднялась, когда выгорел хлеб. Скот худел, ходили слухи, что в других волостях начался его падеж, а в желудке у павшей скотины находили вместо травы землю. Где-то в уезде появилась сибирская язва. В таких обстоятельствах «народ должен был лишиться всего совершенно». Новым катализатором народной активности стал сон, увиденный за два дня до Петрова поста крестьянином тридцати семи лет. Во сне он увидел колодец, на дне которого явилась сначала чистая вода, а после ее исчезновения — новый образ святой Евфимии. Иларион пересказал сон отцу, а пока тот ходил за священником, и собравшимся на дворе крестьянам. Причем говорил «с таким воодушевлением», что увещевания настоятеля храма уже не действовали. Тому оставалось лишь ответить: «Как хотите, так и поступайте же, но разрешения я вам не даю».

Отца Александра можно было понять. Здесь ему пришлось столкнуться с самой настоящей «политикой». С одной стороны, он не мог благословить прихожан на такое мероприятие без разрешения гражданских и духовных властей, которое если бы и последовало, то с волокитой, через продолжительное время, что не успокоило бы крестьян. И доносить о происходящем он не мог: власти могли указать крестьянам на источник информации. С другой стороны, на территории прихода проживали старообрядцы, которые «могли внушить православным, что вот какие у них священники, не позволяющие делать доброе дело». Поэтому батюшка пошел на компромисс. Чтобы избегнуть народного недовольства, он, официально не разрешая копание колодца, но и не сообщая полиции о намерении прихожан, отслужил на следующий день молебен святой Евфимии, после чего крестьяне, вооружившись лопатами, отправились на кладбище. Они аккуратно разделили пень на части, роздали пришедшим и начали копать колодезь.

До нашего времени не дошли сведения, прекратилась ли тогда засуха после устройства колодца (сохранились свидетельства, что глубина его три аршина, т. е. чуть более двух метров, а вода «светлая, пресная, на вкус приятная»). Зато сообщается множество прочих чудесных явлений, произошедших летом и осенью того же года. Вот лишь некоторые из них.

Крестьянка Наталья рассказала, что долгое время страдала от болезни глаз и однажды во сне увидела небольшой образ от которого шел голос: «Поди в село Прокуткинское, отслужи молебен святой Евфимии». Видение повторилось несколько раз, а болезнь отступила. Узнав, что ее спутник из того самого села, крестьянка пообещала прийти отслужить в церкви молебен. А когда через месяц исполнила обещание, то подтвердила, что виденный ею во сне образ точно такой же, как и в церкви, хотя прежде она в том селе никогда не бывала и ничего об иконе прежде не слышала, кроме как во сне. Крестьянке Александре вода из колодца также помогла избавиться от сильной рези в глазах.

Крестьянка Аполлинария страдала от зубной боли. В июне кто-то посоветовал ей приложить к зубам кусочек пня, на котором нашли икону святой Евфимии. Она исполнила совет. Через неделю боль стихла, и она отслужила молебен святой «как целительнице от зубной болезни».

Среди малых детей села Прокуткинское обычной болезнью летом был «сильный понос» (вероятно, дезинтерия), от которого многие из них умирали. Так же заболел и годовалый сын крестьянина Михаила Седунова. Ребенок стал настолько слаб, что «невозможно было его ни положить, ни на руках держать». Мать каждую литургию приносила его к причастию и однажды взмолилась перед образом святой Евфимии: «Исцели его или прими душу, дабы окончились страдания младенца!» И ребенок стал поправляться, а к осени совершенно выздоровел.

В июле следующего года засуха едва не уничтожила не только крестьянский урожай, но и все имущество прокуткинцев. В деревне, «прилепившейся» к селу с северной стороны, загорелся жилой дом. Яростный суховей быстро перекинул огонь на соседний дом. Видя страшную угрозу селу и невозможность борьбы с пожаром при столь сильном ветре, братья Седуновы поспешили в церковь и вместе с псаломщиком вынесли образ святой Евфимии. Ветер тотчас изменил направление и вскоре утих, стал накрапывать дождик. Жертвой пожара стали только две усадьбы.

Разумеется, такие события, развивавшиеся на фоне засухи, способствовали усилению народной веры в заступничество «своей» святой. И стихийному порыву не могли помешать никакие официальные инстанции. Прихожане не только выкопали на кладбище колодец, но и западнее его построили на свои средства бревенчатую часовню.

Отцу Александру не довелось узнать результатов следственного дела. По старости лет он скончался, а новый священник на запрос консистории отвечал, что «про случаи благодатных исцелений причт у богомольцев не справляется, но, видимо, есть вера в благодатную силу молитв святой Евфимии, что в нынешнее время и дорого». Окончательная резолюция духовного начальства более чем сдержанна: «Разрешить причту… совершать по просьбе молящихся молебные пения пред иконой святой великомученицы Евфимии». По сути, это осторожное непризнание ее чудотворности.

Дальнейшая судьба иконы не столь тщательно документирована. Прокуткинцы говорят, что в 1920-е годы Христорождественскую церковь закрыли, устроили зерносклад, потом клуб и библиотеку, а после она не то сгорела, не то была разобрана. На ее месте, за отстроенным в брежневские годы кирпичным Домом культуры, лужайка, окруженная высокими березами, которые указывают местоположение бывшего храма. Севернее — закрытая колхозная столовая, в планировке которой угадываются черты типовой церковно-приходской школы. Часовни тоже нет. Колодец оказался заброшен и засыпан.

Следы иконы терялись. В ответ на вопросы музейщиков жители показывали яму на кладбище, щедро усыпанную битыми бутылками и ржавыми банками из-под краски. Утверждали, что здесь росла богородская трава. Увещевания расчистить яму упирались в безмолвное равнодушие…

Но после второго приобретения иконы (по версии Геннадия Крамора, 29 сентября 2005 года) жители села усовестились памятью предков и расчистили от хлама и грязи яму, где когда-то находился колодец с целебной водой. Прихожане верят, что, узнав про икону, из родного села кто-то поможет возрождению Христорождественского храма, места-то там дивные, а там, глядишь, и станет все по-прежнему. Милость Господня чудес полна.

Необычная традиция

На одном вагонном участке нашей бескрайней Родины уже много лет существует необычная традиция. Когда заслуженный работник уходит на пенсию, его просят написать свою трудовую историю, рассказать без прикрас все как было. Эти заметки аккуратно подшиваются в специальную папку и хранятся с пометкой «Для потомков».

В этих рассказах много интересного. Раньше люди описывали, как боролись за звание «Победитель социалистического соревнования» или ездили на уборку картошки. Но есть и более романтические истории, например, такая: молодые познакомились в поезде, понравились друг другу и в Казани расписались, а на конечную станцию приехали уже мужем и женой.

Или вот любопытная деталь той жизни, которую мы не застали. Довоенное время было голодным, и слесаря Василия часто посылали в командировку в Барабинские степи на отстрел диких уток. Оттуда он в бочках высылал в депо подстреленную дичь. Вот так решали на предприятии продовольственную проблему.

Интересна и другая история. В самом начале войны в город Сталинск прибыл санитарный поезд, в вагоне-кухне которого прохудились баки и котлы. Срочно понадобился лудильщик, которого в депо, понятное дело, не было. Тогда кто-то подсказал обратиться к цыганам: они, мол, специалисты по этой части. Благо их в городе было много. Разыскали и привели старого цыгана. Он посмотрел, пощупал руками котлы и спрашивает: «А олово и кислота есть?» Ответили, что имеется. «Ну что ж, хозяин, оформляй на работу, будем делать!» Послали его в отдел кадров. А кадровик звонит начальнику депо и говорит: «Не могу оформить цыгана на работу, он один, а иждивенцев у него сорок человек! Надо же выдать сорок одну хлебную карточку! Это целый табор кормить!» Стали цыгана упрашивать, чтобы работу без оформления выполнил, а он ни в какую. И тогда рассказали ему, что это санитарный поезд и на фронте его ждут. Снял он с головы шапку, бросил об пол и закричал: «Почему раньше это не сказал, давай живей олово, кислоту и пенку! Чего стоишь, глазища пялишь, бегом!» Вскоре работа закипела, котлы и баки заблестели как новые. Когда дело было закончено, пришел начальник санитарного поезда. Принес стакан водки и хорошую закуску. Угостил цыгана и поблагодарил. Предложили денег тот отказался, говорит: «Когда надо, приходи, скажи всегда сделаем! Мы тоже советский человек!»

Условия работы в те времена трудно было называть комфортными. Иван, более тридцати лет проработавший главным бухгалтером, описывает их так: «Бухгалтерия вагонного депо размещалась в двух списанных вагонах, приставленных один к другому буквой «Г». Бывало окончится рабочий день, сотрудники разойдутся по домам, а я сижу, занимаюсь, постигаю мудрость ведения бухгалтерских дел, по книгам изучаю вагонное хозяйство. Под ногами крысы бегают, и известь с потолка осыпается от грохота проходящих поездов».

Пассажиру тех лет, которому предстояла длинная дорога, надлежало захватить с собой чайник, кружку, провизию и на всякий случай пару свечей. В холодное время года ему выдавался в обязательном порядке кипяток и… два нагретых кирпича.

Нелегко давался ремонт вагонов в войну. Владимир в своих воспоминаниях пишет, что морозы зимой доходили до пятидесяти градусов, а в рукавицах не всегда можно было работать. Не раз кожа пальцев оставалась на металле. Большую часть деталей делали сами: краны, вентиля, флюгары, умывальные раковины, унитазы, бачки… Металл для этого брали в вагонах, которые приходили из прифронтовой полосы. И чего в них только не было: от изломанной фрицевской ложки до искореженной «Пантеры».

В послевоенное время люди стали больше писать о продвижении по службе, учебе в техникумах и вузах, о том, как смены боролись за звание коммунистических. Кстати, одно опоздание на работу уже лишало весь коллектив возможности претендовать на это звание.

О старшем нарядчике Пелагее коллеги рассказывали: «Обязанность нарядчика на первый взгляд не очень сложная — укомплектовать бригады проводников, своевременно их уведомить о дне выхода в рейс, следить за тем, чтобы каждый отработал в месяц необходимое число часов, не допускать сверхурочной работы, вести табели, составлять графики выхода на работу. Вот примерно и весь круг дел. Но проблема в том, что проводники не пешки, не всегда можно свободно передвигать их так, как это делается на шахматной доске. Приходит, к примеру, проводник к нарядчику и заявляет: «Я поехать не могу — заболел ребенок, вот справка». Вторая говорит: «Выхожу замуж, прощайте!». А третья: «Не поеду — муж ревнует…» Редкий день проходит нормально, и все бригады являются в полном составе. А в летнее время в резерве около двух тысяч человек. Хлопот с ними хватает».

В более поздние годы в депо строили склады, столовую, прачечную… поступили даже чехословацкие гладильные машины — о, чудо! — производительностью триста кило белья.

В девяностые впервые появляется слово «сокращение», и это напрямую касается численности штата. Сокращают и проводников, многие направления закрыты как бесперспективные. В пассажирских поездах появляются ранее неизвестные снековые продукты и лапша быстрого приготовления. А позже — микроволновые печи и кулеры с водой.

Люди делятся и мечтой. Например, об интернет-кофейне в поездах дальнего следования, об автоматах, продающих кондитерские изделия и кофе. Суждено ли этому сбыться, станет известно через несколько лет… и страничек своеобразной летописи.

Часть девятая

Древо познания добра и зла.

(Бытие, гл. 2—3)

Чудо, которого не было

Люди склонны верить в чудеса. Поэтому нас окружают колдуны, ведьмы, ясновидящие… И неискушенный, не окрепший духовно человек, который сталкивается с неразрешимыми на его взгляд задачами, идет чаще всего к ним. О духовном вреде таких похождений написано и сказано немало. О них предупреждала Матрона Московская, строго наказывая не обращаться к магам и волшебникам: «Они одно вылечат, а душе повредят», — твердила матушка. Но где там. Если телевидение, центральные и региональные издания, по меткому выражению одного писателя, находятся в плену волшебников. Спасение утопающих по-прежнему остается делом самих утопающих, и каждый раз приходится терпеливо объяснять своим близким, что Ванга не имеет никакого отношения к Православной церкви. Протоиерей Дмитрий Смирнов выразился короче и беспощаднее: «Ванга — бесовский коммерческий проект». Раскрученный сериал про Вольфа Мессинга из этого же ряда. Я не поленилась и покопалась в архивах, чтобы показать, насколько экранная история далека от истины.

Сериал «Вольф Мессинг: Видевший сквозь время» многих ошеломил. Не будем сейчас отвечать на вопрос: зачем «лепят» очередного Нострадамуса, кумира, пророка, мессию? Зачем нужно раздувать тему мистики и прочей кашпировщины? Почему зрители в массовом порядке так доверчиво вкушают «магическое мыло»? Остановимся же на очевидных случаях «обыкновенного вранья».

Вольф Мессинг действительно был особенным человеком, как особенны все артисты его «оригинального жанра», он много и многим рассказывал о себе, но в сериале даже стержневые моменты его биографии грубо искажены.

Маленький Вольф сбегал не из дома, а из иешибота (духовного учебного заведения), и это позже он сам описал в своих мемуарах: «Сломав кружку, в которую верующие евреи опускали свои трудовые деньги «на Палестину», и твердя про себя извечные слова всех обиженных и угнетенных: «Вот вам за это!..», я пересыпал себе в карман все ее содержимое: раз Бога нет, значит, теперь все можно».

Такой Мессинг авторам не нужен, им нужен идеальный герой, они творят ему романтическую историю. Но еще живы люди, знавшие Мессинга лично. Не так давно мне пришлось брать интервью у женщины, которой он предсказал судьбу, и она вспоминала о нем совершенно без пафоса: «Да обычный мужик он! Руку все время чесал, сказал: клопы в гостинице покусали». В реальной жизни Вольф был трусоват, боялся молнии, машин и людей в форме. Он был, мягко говоря, не совсем образованным человеком, к тому же не всегда опрятным в быту, не знал элементарного — правил поведения за столом, и именно поэтому, а не по какой-либо другой причине в «хорошие дома» был попросту не допущен, и потому смешно смотрятся постельные сцены с аристократкой, где он представлен юным красавцем-мачо (кстати, тогда ему было от силы пятнадцать лет).

Далее — исторические факты. Мессинг никогда не встречался с Гитлером, никогда не встречался и с Гануссеном. Зачем Гануссену, состоявшему при Гитлере личным провидцем, рисковать своей жизнью и в атмосфере официального антисемитизма тогдашней Германии водить знакомство с подозрительным евреем? Смешно, когда причиной его смерти представлена жаркая дружба с Мессингом. Не убивали и помощников «мага». В Польше, оккупированной немцами, евреи в комендантский час не то что в кафе не ходили, но даже боялись на улицу выйти, а тем более, бежать от патруля…

Отношения Мессинга с Канарисом (создатели имеют в виду будущего адмирала Канариса, руководителя нацистской разведки?) до смешного неправдоподобны.

Знакомство с Фрейдом выглядит в автобиографии (даже если ей безоговорочно верить) совсем иначе, чем в фильме. Не стал бы ученый афишировать свое присутствие в зрительном зале. И напрочь исключена встреча Мессинга с Эйнштейном в Вене по той простой причине, что Эйнштейн в это время (1915 год) в Вене не жил.

В автобиографии Мессинг утверждал, что за его голову Гитлером назначено 200 тысяч марок, у наших сценаристов эта сумма возросла до 250 тысяч. Впрочем, ни в каких материалах Третьего рейха подтверждения этому факту нет.

Смешно смотрятся сцены, в которых Мессинг уходит из гестаповских застенков, загипнотизировав даже тех охранников, которые находились вне визуального общения. Документального подтверждения этому нигде не найдено. Нацисты проводили расследование буквально по каждому пустяку, который мог хоть как-то запятнать честь немецкого солдата, например, по фактам пьянства, подозрительно тесных контактов с местным населением… А здесь вопиющий случай, который никем нигде не зафиксирован.

Мессинг утверждал, что по просьбе Сталина загипнотизировал кассира Госбанка, подал ему пустой лист и получил сто тысяч рублей. Но в то время правила были таковы: чек подают бухгалтеру, у которого денег нет. Потом этот документ проходит внутренними каналами банка, тщательно проверяется, деньги выдает кассир.

Остается непонятным и такой факт: если Мессинг видел будущее и задолго до начала войны мог предсказать, что СССР ее выиграет, потому, собственно, и бежал сюда, почему он не взял с собой домочадцев — маму, братьев? Впрочем, это на его совести. А на совести сценаристов то, что они приписали ему родных сестер, которых никогда не было! Умертвили раньше времени отца, хотя на самом деле первой умерла мать… И таких несоответствий в сериале еще очень много. Беспрецедентно сериальное искажение биографии реального человека. Если дело так пойдет дальше, то я не исключаю, что в недалеком будущем, например, Джуна Давиташвили и Анатолий Кашпировский в биографическом сериале будут представлены главными героями демократических преобразований конца восьмидесятых и личными провидцами Горбачева и Ельцина.

Смерть поэта

В мае 2014 года погиб одесский поэт Вадим Негатуров. Он автор «Марша Куликова Поля». Куликовым Полем называется одесская площадь, на которой находился палаточный лагерь сторонников федерализации, и марш поэта стал гимном этого противостояния. Вадим часто шутил: «Я родился в Одессе. Не старался, просто повезло».

И Одессе повезло, что он у нее был, считают те, с кем Вадим целыми ночами говорил на Куликовом Поле. Говорил о Любви. Дружбе. Мире. О том, что русские и украинцы братья навек. И воевать нам между собой — врагов тешить. Нам надо объединяться.

Зубы сжав от обид,

изнывая от ран,

Русь полки собирала

молитвой…

Кто хозяин Руси —

Славянин или хан? —

Пусть решит

Куликовская битва.

Хроника последних часов жизни поэта известна до малейших деталей. Второго мая Вадиму Негатурову позвонили, когда он уже шел домой. Ему сказали, нужно спасать иконы, которые хранятся в палатке-церкви на Куликовом Поле. Предупредили, туда идет орда нацистов, для которых нет ничего святого. Было ясно, сожгут иконы. Но тогда еще никто не мог предположить, что иконы подожгут вместе с людьми.

— Мы встретились случайно, когда папа ехал туда, — рассказывает дочь Вадима. — Папа отдал мне все: ключи от дома, деньги. Сказал: если что, передать их бабушке. Он живет… жил с нею, — поправляет. — Себе папа оставил только паспорт. Я спросила: «Что, если что?» Он ответил просто: «Если что…» Тогда я видела его в последний раз.

— Он не боец, он поэт, — как заклинание повторяет брат Вадима Александр. — Но он не мог бросить иконы. Он приехал на Куликово Поле уже после того, как палатку-церковь сожгли. Вадим и остальные побежали искать спасения в Доме профсоюзов. Его выкинули из окна одним из первых, я видел запись, брат был еще жив. Я потом смотрел эти кадры сотню раз…

Вадим постоянно шептал молитву, страдая от невыносимой боли: сорок процентов его тела было обожжено. Медсестра, которая была рядом, рассказывала, что в самый последний момент он открыл глаза и кивнул. Она перекрестила поэта… и он ушел…

Русичи, вперед!

Русичи, вперед!

Сокрушим орду поганой

нечисти!

Снова Русь в опасности!

Сегодня наш черед

доказать любовь свою

к Отечеству!

…Делом доказать любовь

к Отечеству!

…Кровью доказать любовь

к Отечеству!

…Жизнью доказать любовь

к Отечеству!

Тысячелетние сомнения

Пересмотр Христова процесса в начале прошлого века был одной из мировых сенсаций, весть об этом просто не могла дойти до нашего советского государства, во главе которого стояла богоборческая власть. Тем не менее острота темы не теряет актуальности по настоящее время. И просто интересно прочесть иностранные газеты годы спустя. Авторский стиль по возможности сохранен.

«Чудное дело происходит в наши дни. Еврейский народ нынешнего времени пересматривает процесс Иисуса и находит Его невиновным, а предков своих виновными в преступлении убиения Сына Божьего. Конечно, и римская юстиция не менее виновна. Для лучшего ознакомления с этим делом передаем в нижеследующем краткий рапорт о «Пересмотре судейского процесса Христова».

Газеты опубликовали небольшое примечание, в котором говорилось, что представители еврейской расы желают составить трибунал, который пересмотрел бы процесс, осудивший на смерть Сына Божьего.

25 июля 1931 года произошел пересмотр этого процесса, о котором газета «Телеграф» пишет следующее:

«Иерусалим, 25 июля 1932. Как это уже было заранее объявлено, сегодня произошло прение по делу Христова процесса, и пересмотр Его приговора к смерти. Ровно в четыре часа утра здание трибунала было переполнено, и понадобилась интервенция полиции для того, чтобы не допустить остальную публику войти внутрь.

В начале суда присутствовало много юрист-консулов из различных стран, которые были специально приглашены участвовать на обсуждениях этого процесса. Окружное заседание суда было составлено из самых виднейших в еврейской расе личностей, которые еще с самого начала обещали и обязались произнести приговор со всей справедливостью и установить ошибку вынесенного в те времена приговора. Председателем этого суда был доктор Вельдейсель, один из самых важнейших законоправителей еврейства. Защитником был адвокат Рейхсаев, а обвинителем — доктор Брандейслер.

В 14 часов 30 минут начались прения, и председатель дал слово обвинителю. Доктор Брандейслер развернул целый архив документов, содержащий около 1000 страниц, писаных на машине. Он начал доказывать, что суд, осудивший тогда Иисуса, стремился поступить по справедливости, потому что в то время никто не мог видеть в Нем Сына Божьего, кроме Его учеников. Он был вреден обществу как опасный заговорщик, который собирал вокруг себя людей для того, чтобы сопротивляться господству, и который проповедовал несуществующую религию. Он непременно должен был быть приговорен к смерти, как все другие, появляющиеся до него.

Обвинитель продолжал далее с жестокостью обвинять мученика, основываясь на доводах своих документов. Окончив речь свою, которая длилась около четырех часов, он просил окружной суд, чтобы судьи подтвердили данный тогда приговор, ибо это лежит на их обязанности, в согласии со здравой справедливостью.

После этого председатель суда дал слово защитнику — адвокату Рейхсаеву. Этот поднялся, причем гробовая тишина господствовала в зале со стороны присутствия.

Он говорит, что докажет, как тот приговор был неверен и несправедлив, и что Иисус был жертвой бесчисленных ошибок юстиции тех времен. Он доказывает, что Иисус не мог быть осужден на смерть, потому что Он не совершил ни одного преступления. Он только лишь проповедовал такую религию, которая вела ко спасению, но которую человеческий эгоизм того времени не пожелал принять. Как мог Христос быть обвинен в какой-нибудь ошибке? Никто не имеет для этого никакого доказательства. Он напомнил о Пилате, который сказал: «Я не нахожу в Нем никакой вины!», и в знак Его невиновности Пилат омыл свои руки пред лицом Его обвинителей, но так как они угрожали Пилату, что донесут на него Кесарю, он отдал Христа в их руки.

Защитник продолжает свою красноречивую защиту и просит окружных присяжного суда, чтобы они не были эгоистичны и чтобы не жертвовали чистой справедливостью ради государственных интересов. Он привлек их внимание к тому факту, что Тот осужденный находится на небе и готов простить перенесенную Им несправедливость. После пятичасовой защиты защитник заканчивает свою речь. Заседание переходит к обсуждению в отдельный зал.

Когда судьи вернулись в суд, председатель прочел следующее решение: «Четырьмя голосами против одного Осужденный оправдан, так как доказана Его полная невиновность. Обвинение Его было одним из печальных заблуждений, которое нанесло божественную кару на еврейскую расу, пока она освободится от своей вины».

Защита была горячо аплодирована, после чего присутствующие разошлись в спокойствии.

После 1900 лет Иудейские руководители сознают ужасность того юридического преступления, которое совершили их предки в этом же месте, где теперь несколько их последователей сознают торжественным образом, четырьмя голосами против одного, невиновность Господа Иисуса Христа.

Сколь пусто и безвестно, однако, было обвинение доктора Брандейслера, говорящего, что религия Христа была тогда еще неизвестна, и что только лишь Его ученики признавали Его высшую мудрость. Но неужели истина и справедливость зависят от утверждения народа?

Сколь жестоковыйным и деспотичным является предрассудок против Сына Божия! Христос был готов умереть для искупления людей, но тот факт, что религиозные руководители Его собственного народа жаждали пролития Его крови, еще больше наполнило чашу Его страданий.

Единственное наше желание, которое мы имели при сборке и публикации этих документов, — есть то, чтобы все могли увидеть и исследовать эти столь важные и интересные события и чтобы всякая душа могла увидеть и убедиться в перенесенных страданиях Того, который так горячо нас возлюбил.

В предлежащей работе описаны страдания и полная испытаний дорога Иисуса Христа Сына Божьего, дабы все имели бы случай видеть, по какому нужно идти пути, чтобы достичь жизни вечной.

Немного пройдет еще времени, и Тот, который пострадал, появится, чтобы собрать всех гонимых и несправедливо осужденных из народа Своего. Дорогой и возлюбленный читатель! Подумал ли ты когда-нибудь о той дороге, которая ведет ко Христу на Голгофу?! Желаешь ли и ты быть участником блаженства и славы Христовой? Чувствовал ли ты когда-нибудь стремление следовать за Христом? Если ты желаешь спасти себя и всех тобой любимых, тогда смотри в молитве на Голгофу и взирай в силе веры на Того, кто пострадал за тебя и за всех, чтобы быть спасенным. Только лишь взирая чрез веру, сможешь познать путь к вечной жизни и лишь только тогда сможешь оценить Священное Писание и заповеди Божии и поймешь их действительность. Только тогда сможешь увидеть, что обязанность тех, которые желают стать спасенными, не иная, как только та, чтобы идти на пути послушания и страдания за истину Божию. О, что за спасение! И что за обещание ожидает нас, если мы будем служить Богу! О, если бы мы могли понять, сколько любви проявил и сколько жертвы сделал Бог для каждого из нас, чтобы мы были спасены! Сколько терпения имеет Он с тобой, любезный читатель, покамест ты внемлешь Его божественному призыву к покаянию. Он постоянно зовет твое сердце и говорит твоему слуху, чтобы ты вернулся в смирении к Господу Иисусу и чтобы отдал Ему на всю твою будущность все твое сердце и всю твою жизнь!

Да поможет Господь, чтобы эти слова и эти документы вызвали бы в нас горячую и истинную жажду искать Иисуса и следовать за ним через всякое страдание, совершая только лишь волю Божию.

Аминь!»

Ветер далекой страны

Невезение незаметно проникло в ее жизнь. И как-то враз все стало не клеиться. На работе одна за другой вырастали проблемы, сложные, трудноразрешимые. В личной жизни — тоже. И в завершение к этому начала невыносимо болеть печень. Горячей волной каждый вечер накатывала боль, одна невидимая волна ложилась на другую. Порой казалось, что ее тело кто-то невидимый протыкал острым кинжалом. «Значит, так надо. Так мне и надо. Неизвестно, за что», — твердила девушка и молча терпела все по порядку: печень, неурядицы на работе, невнимание любимого. Даже погода за окном, казалось ей, была в сговоре с несчастьем. И вправду, слова «несчастье» и «ненастье» даже рифмуются…

Дома Вера открыла наугад первую попавшуюся книгу. Был у нее такой бзик. Открывать любую книжку и сверять написанное со своим состоянием. Написанное почти всегда совпадало. Так и теперь роман Ильфа и Петрова «Золотой теленок» передавал ее настроение. Забавно все-таки читалось, как жильцы «Вороньей слободки» лупили своего Васисуалия за то, что забывал тушить свет в уборной.

«— Я же ничего такого не сделал, — оправдывался виновный.

— Все ничего такого не сделали, — отвечали жильцы с розгами в руках.

— У меня душевная депрессия.

— У всех душевная.

— Вы не смеете меня трогать. Я малокровный.

— Все, все малокровные.

— От меня жена ушла! — надрывался Васисуалий.

— У всех жена ушла…»

Вера рассмеялась. Внезапно ее смех прервал телефонный звонок.

Длинный, настойчивый гудок словно говорил: «Ну, ну, пожалуйста, сними трубку».

Девушка, поморщившись, неохотно подошла к аппарату.

— Алло? Люда? Не узнала? Богатой буду. Ты откуда? Из Испании? Надо же, куда тебя занесло…

Бывшая однокурсница звонила из Барселоны, туда она приехала вместе со своими учениками. И вот, здрасьте, решила просто поболтать. Оказывается, она там в маркете крупный денежный приз выиграла.

— Ой, Верочка, тут такая прелесть! Плюс двадцать четыре. Солнце, пальмы. А коррида! А фламенко! А испанская кухня! А музей оружия! Верочка, ты должна по-человечески отдохнуть.

На что Вера философски заметила:

— А в Самаре минус двадцать семь. Февраль. Холод. Грипп…

— Ой, Верка, а ты не изменилась совсем. Ты что, тоже гриппуешь?

— Нет, я читаю Ильфа и Петрова. — Какая прелесть! Ну ладно, пока. Не унывай. Приеду, расскажу больше.

Вера положила трубку, и ей показалось, что на нее повеяло теплым ветерком из далекой страны, и даже как будто стал ощущаться запах настурций.

А когда она уже собиралась спать, в квартире раздался еще один звонок. Совсем коротенький. Это была коллега, она сказала, что машина, на которой Вера должна была ехать сегодня в командировку, но отказалась в последний момент, поехала девушка из соседнего отдела, попала в аварию. Водитель и пассажирка находятся в тяжелом состоянии. Срочно нужны доноры. Вера отпрянула в ужасе от телефона. Хотела заплакать, но не смогла, тело стало свинцовым. Она долго лежала, тупо глядя на потолок, и думала: «Господи, помоги им. Ну, пожалуйста, помоги. Пусть я буду болеть и страдать. Но им дай пожить». В квартире еле-еле слышно тикали часы. Думалось о том, что, в сущности, наша жизнь ничто. Сама хрупкость. И в этом, может быть, заключена вселенская несправедливость. Ведь человек — существо прежде всего духовное. А значит, содержание свое он должен носить в чем-нибудь твердом, в раковине какой-нибудь, в панцире, а никак не в теле. Тело — это такое наказание! Раз — и нету. И ни за что ни про что пропали воспитание, опыт, образование, интеллект, талант… «Господи, пожалуйста, помоги им», — молилась Вера искренне первый раз в жизни.

Утром она обратила внимание на рассвет за окном. Из красного неба появлялся шар. Медленно, медленно, будто не хотел показываться на этот свет. Казалось, он говорил о том, что там, в других мирах, ему лучше, надежнее. «Там наверняка талант и интеллект не связаны с телом», — сказала вслух Вера. И стала искать номер больницы. А когда набрала нужные цифры, то узнала, что водителя и пассажирку, доставленных в тяжелом состоянии вчера, спасло в эту ночь буквально чудо.

— Значит, так надо, — твердо сказала Вера. — Урок мне хороший, чтобы не ныла, пойду сдам кровь, если им уже не нужно, другому пригодится. Должна победить жизнь…

Иллюзия службы

Вместо эпиграфа.

Гетера сказала Сократу:

— Что стоит твое учение? Любой твой ученик пойдет за мной, если я его поманю.

— Да, тебе легче: ты зовешь вниз, а я вверх.

— Суд вынес решение в мою пользу. Ответчик мне должен круглую сумму.

— Не радуйтесь, — сказал адвокат должника. Даже если суд на вашей стороне. Денег вы не получите еще очень долго, а может, и вообще никогда…

Я пыталась лепетать что-то про судебных приставов и исполнительные листы, но судя, по выражению лица опытного юриста, сказала что-то не то.

Тут же в коридоре суда мне подсказали, чтобы исполнительный лист сделала в десяти копиях, не меньше, а то приставы их постоянно теряют. Мне было непонятно, как можно терять бумаги с печатью суда и к тому же регулярно?

Спустя положенный срок, я получила заветный исполнительный лист, сделала десяток копий. Оригинал отнесла в канцелярию. Зарегистрировала. Недели три звоню, интересуюсь, как дела. Мне сообщили фамилию и телефон пристава, которому передано мое дело, но предупредили, чтобы приходила лично в часы приема, потому что пристав(ша) не будет со мной разговаривать по телефону. Занята она. Тогда логичный вопрос: зачем мне дали номер, по которому со мной разговаривать не будут?

Это первая тайна. Пришла я к приставу — молоденькой девушке, та действительно была занята, поскольку обсуждались день рождения коллеги и древнее женское «что надеть». Где-то минут через сорок я начала намекать, что вот она я, по делу, мол, извините… Та раздраженно подошла к окошку, взяла мой паспорт жирными пальцами. До этого она жевала бутерброд. Быстро пролистала и сказала, что по моему делу еще ничего не начато. Некогда.

— Но ответчик находится в центре города! — начала лепетать я. — Телефоны его есть, что может быть проще, чем позвонить и пригласить? Или послать повестку…

— Вы меня будете учить? — спросила девушка и добавила: — Направлю повестку как-нибудь на неделе. Позвоните мне через месяц примерно.

Мне ничего не оставалось делать, как смириться. Дамочка в форме вернулась к своим непосредственным обязанностям — обсуждению наряда.

Ровно через месяц оказалось, что она ушла в отпуск, дело передано другому судебному приставу. Тот еще его не смотрел. Когда я пришла и убедила его хотя бы взглянуть на мои бумаги, он четко отрапортовал, мол, не имеет возможности, поскольку исполнительного листа нет. И предлагает мне пойти в суд и заказать хотя бы копию… Я достаю из сумочки копию, он недовольно поднимает мое дело и обещает должнику отправить повестку «как-нибудь на неделе».

Через неделю заверил, что отправил, ждите. Еще через неделю — нет ответа. Когда я в очередной раз пришла, оказалось, исполнительный лист утерян. Снова та же картина — даю копию.

Служивый с недовольной миной берет и выписывает повестку, чтобы ускорить процедуру, документ везу лично. Ответчик на вызов пристава не приходит, и тогда я начинаю исполнителю закона намекать, что можно наложить арест на денежные средства на счете, извиняюсь, конечно, но в законе это прямо прописано.

— Хорошо, — соглашается тот. — Я сделаю запрос в налоговую и узнаю, в каком банке у него счет. Вот если бы ответчиком было физическое лицо, — рассуждает собеседник, — тогда закошмарить его просто. Можно вынести запрет на выезд за пределы России или каждый день наряды на дом посылать. А можно арестовать и вывезти имущество, пусть потом бегает, доказывает, что не верблюд. С большими предприятиями сложно работать, там квалифицированных юристов в штате больше, чем у нас в подразделении, а я, кстати, по образованию агроном.

…Через месяц, чтобы ускорить исполнительное дело, я сама отвезла запретную бумагу в банк, еще через какое-т