Четверг, 20 Июль 2017 11:06

Святые великие князья Владимир и Ярослав. Их церковная политика

Крещение Руси в свете его различных интерпретаций.

Крещение Руси содействовало укреплению внешнеполитического положения древнерусского государства, и этот факт ни у кого не вызывает сомнений. Все исследователи, каких бы исходных концепций они ни придерживались, признают это и не особенно даже стараются аргументировать. В самом деле, представляется очевидным, что принятие христиан­ства означало вхождение Руси в семью европейских христианских народов, повышало престиж государства и доверие к его внешнеполитическим акциям. Христианство способствовало укреплению велико­княжеской власти, упрочению связи между всеми частями государства, его внутренней стабильности и, следовательно, военной и политической мощи. Хотелось бы обратить внимание на еще один важный аспект: христианизация Руси подняла нравственный потенциал русского народа, столь необходимый для выполнения им его исторической миссии внутри многонационального государства и на международной арене. С ведением христианства наша страна получила широкий доступ к накопленным человечеством знаниям, в том числе знаниям историческим, политическим, естественнонаучным, а это не могло не иметь позитивных последствий для древнерусского государства. Наконец, по словам В. Т. Пашуто, «Церковь в лице митрополита, епископов, священников, паломников стала влиятельным элементом и внешней политики, и самой диплома­тической службы».[1]

В настоящее время мы вынуждены отказаться от упрощенного представления о том, что наши предки в дохристианскую эпоху жили в состо­янии дикости. Во всяком случае, сейчас нельзя вслед за прот. Георгием Флоровским утверждать, что «история русской культуры начинается с Крещения Руси» и «что языческое время остается за порогом исто­рии».[2] Необходимо признать, что дохристианская Русь в области ма­териальной культуры и религиозных (языческих) представлений, находящих полную аналогию с религиозными воззрениями античного мира, достигла достаточно высокой ступени развития, что и позволило ей так легко и быстро воспринять сложнейшие концепции христиан­ского вероучения и миропредставления и совершить грандиозный про­рыв в области самосознания. Современные исследователи обращают особое внимание на высокий уровень образно-поэтического мировосприятия в Древней Руси, сформировавшийся еще в дописьменный период. Вот почему при соприкосновении с христианством древнерусское «слово-образ» проявило себя столь хорошо приспособленным для выражения сложного мира новых идей. И главное, это образно-художественное, иррациональное восприятие мира оказалось чрезвычайно близким самому духу византийской культуры.[3]

Политические задачи, стоявшие перед Русью 10 вв., заключались, во-первых, в создании единого государст­ва, которое решающим образом содействовало бы завершению процесса формирования единой нации[4], во-вторых, в сознательном выборе своего места в системе цивилизованных государств и, в-третьих, в определении главных угроз и сосредоточении внимания на их отражении.[5]

Процесс собирания восточнославянских племен под единой кня­жеской властью с помощью военной силы начался еще в дохристианскую эпоху. Св. князь Владимир в первый период своего правления попытался использовать для укрепления единства религи­озный фактор. Он реформировал древне языческие культы, учредив государственную религию с пантеоном богов во главе со славянским Зевсом-Перуном. Но этот княжеский бог и эта государственная рели­гия оставались для народа такой же внешней силой, какой была княжеская дружина. Только принятие христианства[6] привело к возникно­вению прочных внутренних связей в государстве на всех уровнях и, главное на уровне клетки государственного организма – отдельной личности.

Истолкование причин перехода Владимира в христианство вызвало среди ученых полемику. Слабо объяснение митрополита Филарета – покаянное настроение братоубийцы и развратника Владимира.[7] Недостаточно объяснение Соловьева – бедность и бессодержательность язычества. Общими причинами, по-видимому, была тесная связь Руси и Византии, постепенное проникновение христианства в русское общество, образование в Киеве влиятельной христианской общины; лично на Владимира влияли впечатления детства (княгиня Ольга), может быть общение с женами христианками (Голубинский).[8] Крещение киевлян произошло в 989 или 990 году, может быть, по внешней обстановке так, как рассказано в «Повести временных лет». Несомненно, новая вера встречала некоторое сопротивление, о котором молчат историки. Только про Новгород мы знаем из так называемой летописи Иоакима, что там дело не обошлось без вооруженной борьбы. Христианство при Владимире распространялось на Руси медленно. Существовали ли при нем русские митрополиты – вопрос нерешенный. Другие известия о времени Владимира большей частью достоверны, хотя не лишены легендарных подробностей и создавались под влиянием народных преданий и песен.

Св. благ. кн. Владимир и его церковно-политическая деятельность.

После крещения Владимир совершил еще несколько походов, успешно отбивался от печенегов, строил против них города. Как христианин Владимир заботился о просвещении (ему приписывается основание первой школы) и о построении церквей, даровав одной из них десятину (996 год). Владимир не казнил разбойников, «боясь греха». Но «епископы» посоветовали, и Владимир установил «казнь», скоро, однако, вновь замененную вирой. Владимир разослал по областям сыновей. Один из них, Ярослав Новгородский, отложился. Владимир готовился к походу на сына, но заболел и умер 15 июля 1015 года.  

В 989 году Владимир, уже, будучи христианином, вернулся к политической линии своего отца и совершил по­ход на Херсонес (Корсунь). Город, осажденный с моря и суши, пал после того, как лишился воды, поступавшей в него по подземным трубам. Впрочем, русы покинули город, и он вернулся к Византии. С 990 года Византия пере­шла от обороны к контрнаступлению, подчинив Грузию, часть Армении и возобновив войну против болгарского царя Саму­ила. Набег Владимира на Корсунь вызвал ответную реплику в виде нападения на Русь союзников Византии – печенегов. Война длилась с 989 по 997 годы, и тогда Русь потеряла причерноморские степи, а границу лесостепи пришлось укрепить ва­лами и частоколом. Корсунская эскапада дорого обошлась Руси. При возврате к политическому курсу прошлого, казалось бы, был естественным отказ от принятого исповедания, но этого не произошло. Пути назад не было.

Вместо союза с Константинопольским патриархатом Русь за­вязала отношения с Болгарской патриархией в Охриде. Так как с 976 года Западная Болгария была охвачена антигреческим восстанием, которым руководили сыновья комита Николы: Давид, Моисей, Аарон и Самуил, то оттуда мож­но было получать книги, иконы и просвещенных священников – учителей. В начале XI в. Владимир установил союзные отношения «с Болеславом Лядским, и с Стефаном Угорским, и с Андрихом Чешским», то есть с новыми христианами, воспринявшими веру от Рима. Дипломатия Владимира показывает, что он искал возможности порвать с традициями и Святослава, и Ольги. А третьей возможностью в тех услови­ях был контакт с Западом, потому что мусульманский Восток находился в состоянии войны с Русью. В 997 году Владимир вы­нужден был идти походом на камских болгар и тем самым снять часть войск с южной границы, чем немедленно вос­пользовались печенеги.[9]

Итак, ссора с Византией из-за грабительского похода на Корсунь в 989 году повлекла, кроме тяжелой войны с печенегами, уже упомянутый выше контакт с Болгарией. А болгарский царь Самуил жестоко опустошал Гре­цию и Фракию, а император Василий, оправившись от первых неудач, затем своей беспощадностью заслужил прозвище Болгаробойца. В 1001 году он начал планомерное наступление, ослепляя захваченных в плен болгар. Наконец болгары потерпели тяже­лое поражение. Царь Самуил умер от нервного шока в 1014 году. Его сын Гавриил-Радомир погиб от рук заговорщиков, а новый правитель был убит в 1018 году, после чего Болгария капитулировала. Гибель союзника не могла не отразиться на положении Руси. Для киевлян стало очевидно, что союз с Византией, то есть традиция Ольги, гораздо перспективнее поисков друзей на Западе.[10]

Взаимоотношения Руси с Болгарской Церковью.

Князь Владимир даже после Корсунского мира и получения руки Анны не хотел церковного подчинения Константинопольскому патриарху. Β этом плане опорой и помощью ему оказывалась родственная по языку и независимая от греков, в тот момент еще автокефальная, болгарская церковь, возглавлявшаяся патриархом с «кафисмой» в Ахриде или Охриде. Туда же, на славянские Балканы русский князь должен был обратиться и за множеством священников-миссионеров, чтобы крестить свой народ, научить его и обслужить церкви. Вся древнерусская церковная письменность есть наглядное свидетельство этого щедрого литературно-миссионерского питания новокрещенной русской земли со стороны братской церкви болгарской. Оттуда победитель греков под Корсунем мог заимствовать и первых своих епископов: Анастаса Корсунянина для Киева и Иоакима Корсунянина для Новгорода. Стыдясь роли Анастаса, как перебежчика и предателя, Корсунская легенда и Древнейший Летописный Свод называют его то «муж Корсунянин», то просто «Анастас», то иереем. Если кн. Владимир поставил Анастаса во главе Десятинного храма – этого столичного кафедрального собора, и дал последнему на имя Анастасия исключительную привилегию «десятины по всей земли русской», то очевидно потому, что это был «епископ» столицы, предстоятель автономной национальной русской церкви. Какого же патриарха, какой юрисдикции? Тут показательна и символична перемена, происшедшая в 1037 году при Ярославе Владимировиче, когда он должен был отнять первенство y кафедрального киевского храма «Десятинной Богородицы» Успения и передать этот титул новопостроенной в 1039 г. (вместе с несуществовавшей в Киеве «митрополией») церкви Св. Софии в знак наступившей связи с Св. Софией Цареградской, в знак вхождения церкви русской в юрисдикцию Константинопольского патриарха в качестве одной из его «митрополий». A до этого момента? До этого кн. Владимир поставил свою церковь под покровительство патриарха Болгарского (Охридского) так, чтобы он был непосредственным возглавителем кафедры киевской, как бы его ставропигии, причем Анастасий в Десятинной Церкви был как бы его викарием. И вместе с епископом Белгородским (в окрестностях Киева) и еп. Новгородским они трое могли составить сборник для хиротоний, a в момент приезда в Киев патриарха-архиепископа двое ближайших (Десятинный и Белгородский) могли бы опять-таки трое составлять такой собор.[11]

Положение Русской Церкви после 1037 года.

По смерти архиепископа Иоанна Охридского в 1037 г. над болгарской церковью уже поставлен был грек – Лев. И в связи с этим пред Киевским князем Ярославом Владимировичем встал уже неустранимый факт, так сказать автоматической подчиненности русской церкви Константинопольскому патриарху. Посредство Ахридской архиепископии теряло свою прежнюю силу. Ярослав должен был принять каноническое грековластие. Вот почему именно в 1037 г. Киев получает своего первого митрополита Феопемпта-грека, a Ярослав впервые заложил митрополию, то есть резиденцию митрополита, и построил первую для греков кафедральную церковь Св. Софии (как бы в подражание Константинополю) с выдающимся великолепием, которое должно было затмить роскошь и славу Владимирова кафедрального храма Успения Пр. Богородицы. Для греков последний стал неприятным символом русской автономии под покровительством болгар. Десятинный храм отошел в тень и забвение, несмотря на то, что и в нем покоились останки и самого крестителя Руси, и его греческой супруги Анны, и его блаженной бабки кн. Ольги. Все как бы зачеркивалось, словно схизматическое.[12]

Греческая отныне (с 1037 г.) митрополия стала центром переработки русской летописи и литературных преданий ο начале русской церкви и центром саботирования скорого прославления русских святых. Оттого мы блуждаем в каком-то преднамеренном тумане бестолковых и противоречивых сказаний ο крещении Руси при кн. Владимире и ο первых днях жизни и устройства Русской церкви. Академик Шахматов остроумно доказал («Разыскание ο древнейших русских летописных сводах»), что митрополит-грек уже в 1039 г. предпринял первый летописный свод с тем, чтобы навести на молодую русскую церковь колорит ее легитимного происхождения и зависимости от «цареградского» источника. Β него вставлена легенда об обращении в христианство болгарского князя Бориса греческим философом, переделанная на имя кн. Владимира. Затем непонятный поход на Корсунь, брак с царевной Анной, неясное назначение Десятинной церкви, неясная фигура Анастаса.

Так произошел целый канонический переворот, и русская церковь влилась в русло Константинопольского патриархата, как одна из его митрополий. Как молодая и поздняя, она даже и значится в некоторых росписях Константинопольских митрополий на очень низком месте, то на 61, то на 70. Вместе с этим на нее простирались и все установившиеся права Константинопольского патриарха в отношении к подчиненным ему митрополиям: 1) право поставления митрополитов, 2) вызова их к себе на соборы, 3) суда над ними, 4) апелляции на суд митрополитов и 5) ставропигии. Право поставления митрополитов принадлежало Константинопольскому патриарху, по каноническим правилам, в тесном смысле посвящения, после предварительного избрания достойного кандидата окружным собором епископов (4 Всел. пр. 28; Сердик. пр. 6). Но патриарх, ко времени учреждения русской церкви, успел создать себе обычное право не только посвящения митрополитов, но и избрания их при посредстве своего синода. На русской церкви эта эволюция власти Константинопольского патриарха отразилась весьма важными последствиями. Будь в силе старый канонический порядок местного избрания митрополитов, собор русских епископов избирал бы на этот пост своих соотечественников. Теперь же к нам последовательно посылались на Русь из Константинополя митрополиты-греки.

Церковные отношения Руси с Византией.

Уже при потомках Владимира факт принятие христианства существенно изменило характер внешней политики Руси и внесло важные коррективы в ее направления. Прежде всего, оно привело к установлению прочных союзнических отношений с Византией, отношений, которые пережили захват Константинополя крестоносцами и татарское иго на Руси. Единственный военный конфликт между ними произошел в 1043 году. Причины этого конфликта получили различную интерпретацию среди исследователей. Слова Пселла, непосредственного очевидца событий, – «это варварское племя всегда питало яростную, бешеную ненависть против греческой гегемо­нии» – дали повод говорить чуть ли не об освободительной борьбе Ярослава против церковно-политической зависимости от Византии. По оценке Д. С. Лихачева и В. В. Мавродина, поход Руси на Константи­нополь в 1043 году был кульминационным пунктом ее борьбы за куль­турную, гражданскую и церковную самостоятельность. И вполне справедливо указал Н. М. Левченко, что ни в одном русском источнике нет и намека на то, что империя посягала на политическую самостоятельность Руси, чтобы какой-либо «грек митрополит», хотя бы он являлся «агентом империи», претендовал на заметную политическую роль. Причину конфликта Н. М Левченко видит в ужесточении позиции ви­зантийского правительства по отношению к иностранным купцам в угоду константинопольским торговцам и ремесленникам. Пред­ставляется, что немаловажную роль в возникновении конфликта мог сыграть русский военный корпус в Византии, ставший своего рода императорской гвардией в период краткого правления Михаила Пятого (декабрь 1041 – апрель 1042 годы). Участие русских отрядов в мятеже против преемника Михаила, Константина 9, позволяет говорить о вмешательстве русских во внутренние дела союзной державы. И хотя в полной мере причины шестого, и по­следнего, русского похода на Византию неясны, можно квалифицировать этот конфликт как семейную династическую ссору, не отражающую серьезных противоречий между дву­мя странами.[13] В контексте не существовавшего русско-византийского противо­борства середины 11 века некоторыми исследователями рассматрива­ется вопрос о назначении Илариона Киевским митрополитом. В этой связи нам хотелось бы заметить следующее: русско-византийские церковные узы с самого начала носили характер добровольного выбора. В случае расхождения в политических интересах, с которыми тесно переплетались интересы церковные, они относительно легко могли быть отвергнуты, как это неоднократно бывало в истории.

Единство идеологии, общность духовных и культурных ценностей, совпадение политических интересов в плане отражения угрозы с Востока, а в дальнейшем экспансии Запада сделали Русь и Византию надежными союзниками вплоть до захвата турками Константинополя в 1453 году. Даже те исследователи, которые склонны в негативном свете представлять политику Византии по отношению к Руси, а в митрополитах-греках видят агентов иностранной державы, вынуждены при­знавать, что константинопольские правители и их агенты ведут себя более чем странно, проявляя постоянную заботу об укреплении единства Русского государства. А когда над Константинополем нависла смертельная турецкая опасность, император и патриарх занимались, как самой неотложной задачей, проблемой единства русской митрополии, словно сознавая, что именно эта проблема, связанная с будущим православного мира. Весьма показательно также, что еще в середине 14 века в Константинополе обратили внимание на дина­мичных правителей небольшого удельного княжества со столицей в Москве, отдав им решительное предпочтение в их борьбе за создание централизованного Русского государства.

 


[1] Иоанн (Экономцев), игумен. «Крещение Руси и внешняя политика древнерусского государства». Сборник статей «Православие, Византия, Россия». «Христианская литература», М., 1992. Стр. 46.

[2] Флоровский Г. «Пути русского богословия». Репринтное издание. Вильнюс, 1991. Стр. 6.

[3] Иоанн (Экономцев), игумен. «Византинизм, Кирилло-Мефодиево наследие и крещение Руси». Сборник статей «Православие, Византия, Россия». «Христианская литература», М., 1992. Стр. 19.

[4] Развитие племен, вошедших в состав русской нации, происходит как будто по сценарию, по которому развивалось до этого славянство в целом. Уже на заре формирования южного русского государства со столицей в Киеве мы видим его в политической зависимости от Хазар­ского каганата. Общий вектор интереса остается прежним – это юг и восток, но он раздваивается. Две великие реки Восточно-Европейской равнины, Днепр и Волга, дают основные направления русской полити­ке. На первоначальном этапе русской истории доминирует Днепр, который есть проторенный, традиционный путь к Греции и Средизем­номорью, а теперь к христианской Византии и к христианству. Волга и ее притоки, значение которых в русской нации все больше и больше возрастало, вели к мусульманскому Востоку. То этой артерии вместе с товарами продвигались ислам и иудаизм.

[5] Иоанн (Экономцев), игумен. «Крещение Руси и внешняя политика древнерусского государства». Сборник статей «Православие, Византия, Россия». «Христианская литература», М., 1992. Стр. 48.

[6] Духовные, культурно-исторические, социо-политические и др. факторы и подробности обращения Владимира и русского народа в христианство в: Карташев А. В. «Очерки по истории русской Церкви». Электронный вариант; «Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года». Энциклопедия. Научное издательство «Большая Русская энциклопедия». М., 1994.

[7] Подобная точка зрения выражена и: Толстой М. В. «Рассказы из истории Русской Церкви». Электронный вариант.

[8] «Христианство». Энциклопедия Эфрона и Брокгауза. М., 1993. Том 1-й. Стр. 367.

[9] См. подробнее: Гумилев Л. «Древняя Русь и великая степь». «АСТ», М., 2001. Стр. 286.

[10] См. подробнее: Гумилев Л. «Древняя Русь и великая степь». «АСТ», М., 2001. Стр. 286-287.

[11] См.: Карташев А. В. «Очерки по истории русской Церкви». Электронный вариант.

[12] См.: Карташев А. В. «Очерки по истории русской Церкви». Электронный вариант.

[13] См.: Иоанн (Экономцев), игумен. «Крещение Руси и внешняя политика древнерусского государства». Сборник статей «Православие, Византия, Россия». «Христианская литература», М., 1992. Стр. 52.

Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии