НАСЛЕДСТВО ТВЕРДЫНИНЫХ

 

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Андрей Евгеньевич Подгорный, учитель гимназии, известный писатель, 32 года.

Татьяна Павловна Подгорная, жена его.

Сергей Борисович Прокопенко, молодой поэт-народник.

Николай Борисович Прокопенко, брат его.

Иван Трофимович Резцов, член уездной земской управы.

Лидия Валерьяновна Резцова, жена его.

Доримедонт Доримедонтович Сниткин, писатель.

Яков Иванович Румянцев, Доктор.

Григорий Петрович Лазарев, агроном, богатый молодой человек.

Аркадий Тимофеевич Ершов, начинающий беллетрист, 26 лет.

Любовь Романовна Пружанская, дама лет 40, общественная деятельница.

Вассо Суралидзе, по прозвищу Тaракан, бывший телеграфист, грузин.

Василий Александрович Титов, богатый издатель *.

Фёдор Фёдорович Мирский, инспектор гимназии, старичок.

Дедушка Исидор, странник.

Метранпаж, рабочие типографии.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Просторная, светлая комната, наполовину гостиная, наполовину кабинет. Три двери: левая ведёт наверх, к Подгорному, правая — в столовую и остальные комнаты, средняя — в прихожую. У левой стены большой письменный стол, заваленный бумагами. С правой стороны круглый стол, диван, несколько кресел. На полках много книг, разбросанных в беспорядке. Окна заставлены цветами и тоже завалены книгами. На стенах несколько портретов русских писателей и фотографии с картин новейших художников. На заднем плане — рояль. В общем, во всём чувствуется безалаберщина. Видно, убранством комнат никто не интересуется, и всякий считает себя хозяином. У окна сидит Вассо и в нос напевает грузинскую песню. Татьяна Павловна  читает за круглым столом; в руках у неё карандаш. Сергей Прокопенко  большими шагами ходит по комнате. В разговоре тон его голоса обыкновенный, как у всех. Но разговор его часто переходит в «речь» — тогда голос делается нестерпимо громким. При этом он встаёт в позу — всегда одну и ту же.

Сергей Прокопенко  (останавливается, немного расставив ноги). Не кажется ли вам, господа, что мы на некоем таинственном корабле носимся по бушующему океану? Плещут и стонут вокруг нас волны, а мы смело и вольно мчимся вперёд, всё вперёд, в какую-то сказочную страну. Свистит ветер, гнутся мачты, а мы, бесстрашные и непобедимые, стремимся к своей заветной цели… И чем нас меньше, господа…

Татьяна Павловна  (не переставая читать). Не кричите, Прокопенко, это невозможно.

Сергей Прокопенко  (смущённо). Я не кричу, Татьяна Павловна, я только говорю… что часто вот в этих комнатах (постепенно снова возвышает голос), когда мы, кучка интеллигенции, собираемся вместе, а вокруг нас, за этими стенами, — беспредельный простор мещанства и пошлости, мне начинает казаться, что дом наш — корабль и мы одинокие, тем более сильные и смелые, путники среди морской пустыни… но чем более одинокие, тем более сильные и смелые… Разве вам не кажется иногда, что дом наш сдвигается с места и как будто бы подымается по волнам? Разве, господа, вам не кажется…

Вассо  (с сильным грузинским акцентом). Мнэ нэ кажется, и нэ оритэ, пожалста… ви хотытэ, чтобы у нас лёпнули пэрэпонки.

Татьяна Павловна. Прокопенко воображает себя на корабле, вероятно.

Вассо  (прежним тоном). Он можит воображать сэбя гдэ ему угодно, но рвать наши пэрэпонки нэгуманно.

Сергей Прокопенко. Молчи, Таракан. Тебе недоступна поэзия жизни.

Татьяна Павловна  (не переставая читать). Для поэзии — вам придётся подождать Лидию Валерьяновну.

Сергей Прокопенко  (ходит по комнате. Обыкновенным тоном). Она скоро придёт?

Татьяна Павловна. Обещала к двум.

Сергей Прокопенко. С мужем?

Татьяна Павловна. Разумеется.

Сергей Прокопенко. Ничего смешного.

Татьяна Павловна. Я и не смеюсь, кажется.

Вассо. Сижу я и бесприривно сам сэбэ спрашиваю: зачем я здэсь?

Сергей Прокопенко. Очень просто: в каждой редакции обязательно должен быть таракан. Вот ты и есть «редакционный таракан».

Вассо  (как будто бы не слышит). Вислали мэня с Кавказа в Архангельск; жил там, жил, теперь сюда переехал. На Кавказ — нелзя. Здэсь — дэла нэт…

Сергей Прокопенко. Не ной, Таракан.

Вассо  (мрачно). Я хочу камэдью написать…

Сергей Прокопенко (с изумлением). Комедию?

Вассо. Камэдью… Чтоби — вся жизнь, как в зеркале… Нэбольшую. Много — нэ надо. В трёх дэйствиях. В трёх мучителных дэйствиях.

Сергей Прокопенко (хохочет). Во-о-бра-жаю.

Вассо. Из собственной жизни.

Сергей Прокопенко. Что же ты напишешь?

Вассо. Э… Всю жизнь напишу. С самого первого дня. Как бессознатэльный быль, как сознатэльный сталь. Добрий человэк попался — Лёжечкин фамилия. Я бессознатэльный тэлэграфист биль… Лёжечкин восемь месяцев лямал надо мною голёву… Э-эх… скучно, скучно здэсь… На Кавказ хочу… Тц-э… Нэ говорите больше со мной, пожалста, — я нэ в духе… (Отворачивается к окну и начинает напевать грузинскую песню.)

Сергей Прокопенко. Не люблю нытья. Дела нет? Всюду дело есть! (Встаёт в позу и постепенно возвышает голос.) На нас лежит обязанность вести страну к великому будущему счастью. Интеллигенция — надежда России. Не в количестве сила. Пусть русский многомиллионный народ пьян, груб, тёмен, а нас ничтожная кучка, — мы просветим его и смело поведём вперёд под знаменем науки и веры в человеческий разум…

Татьяна Павловна. Прокопенко, вы сегодня невыносимы. Вы не даёте заниматься.

Сергей Прокопенко  (смущённо). Я не знал, что вы занимаетесь, Татьяна Павловна, я думал, вы просто читаете.

Татьяна Павловна. Пора знать, что, когда я читаю, — я всегда занимаюсь: делаю выписки, собираю материалы. Если вам хочется ораторствовать — шли бы к Николаю.

Сергей Прокопенко. Он дрыхнет, по обыкновению.

Татьяна Павловна. К Сниткину.

Сергей Прокопенко. Он пишет.

Татьяна Павловна. Ну, в пустую комнату, наконец.

Сергей Прокопенко. Захотели у вас пустой комнаты. Всюду народ торчит. Постоялый двор какой-то.

Татьяна Павловна. Наверх ступайте, к Андрею.

Сергей Прокопенко. Андрей Евгеньевич не любит, когда к нему ходят наверх.

Татьяна Павловна. Вздор. Его дома нет.

Сергей Прокопенко. Всё-таки неловко… Нет. Я здесь мешать не буду, Татьяна Павловна, право, не буду…

Пауза.

Вассо  (смотрит в окно). Почему так грустно бивает осенью?.. Эх, эх-э… И дэревья жёльтенькие, и грязь, и дождь шумит…

Сергей Прокопенко  (подходит к нему). Выпей, Таракан, катехинского — вся грусть разлетится.

Вассо. Тц-э… катыхынское… Мнэ надо бочку выпить, чтоби весёлим бить.

Сергей Прокопенко. Ну, займись чем-нибудь: газеты почитай.

Вассо  (сердито). Когда кушать нечего будет — тогда газеты будем читать.

Сергей Прокопенко  (машет рукой и отходит). Совсем в меланхолию Таракан ударился.

Татьяна Павловна. Вы читали — нас опять ругают. (Читает.) »Не пройдёт и двадцати лет, как интеллигенция русская выродится окончательно и превратится в жалкое и бессильное ничтожество, ни для чего не пригодное и никому не нужное…» * Смело.

Сергей Прокопенко. Пусть. Чем больше ругают — тем больше у нас подымается сил.(Встаёт в позу.) В то время, когда все от нас отвернулись, и мы остались одиноки, на нас лежит священный долг высоко держать знамя культуры. Мы освободим народ от вековых предрассудков, научим его рациональному взгляду на жизнь, и тогда, господа… (Увидав входящих Лидию Валерьяновну и Ивана Трофимовича, обыкновенным тоном.) Здравствуйте.

Лидия Валерьяновна  молча здоровается со всеми.

Иван Трофимович. Здравствуйте, оратор. (К Татьяне Павловне.) Здравствуйте, голубушка. (К Вассо.) Здравствуйте, Таракан. (Садится в кресло и обтирается платком.) Уф. И погода, голубчики вы мои… Как из сита сеет… Осень, Бог с ней, — будь она неладна… Осень, дружочки…

Татьяна Павловна. Во-первых, вот что: обедать будете?

Иван Трофимович. Будем.

Татьяна Павловна. Андрей сегодня зачем-то стерлядей купил.

Иван Трофимович. Великолепно.

Татьяна Павловна. Вам как?

Иван Трофимович  (делает рукой жест). Колечком.

Татьяна Павловна  (к Лидии Валерьяновне). А вам?

Лидия Валерьяновна. Всё равно… Андрей Евгеньевич вернулся?

Татьяна Павловна. Нет ещё.

Иван Трофимович. Значит, дело в шляпе.

Татьяна Павловна. Почему вы думаете?

Иван Трофимович. Если отказ — разговор тогда короток: честь, мол, имею кланяться. А коли сей туз допустил нашего Демосфена два часа речи говорить — значит, пиши пропало — раскошеливайся.

Татьяна Павловна  (смотрит на часы). Да, его нет около двух часов. Я всё утро работала и не заметила, как прошло время. Так вам колечком? А вы, Лидия Валерьяновна, с нами уху будете есть? (Лидия Валерьяновна молча кивает головой.) Я сейчас. (Уходит.)

Сергей Прокопенко. Если Андрей Евгеньевич не достанет денег, это будет свидетельствовать о полнейшем вырождении буржуазного общества. Люди бросают десятки тысяч на француженок, на кутежи — и чтобы не нашлось ни одного, кто бы поддержал дело, в котором может быть спасение родины, — это… это… свинство.

Иван Трофимович. Да, голубчики мои, дело хорошее, дело хорошее.

Сергей Прокопенко  (останавливаясь против Ивана Трофимовича). Да если бы вы были настоящий человек, а не толстяк — вы бы денег достали.

Иван Трофимович. Я? Откуда же у меня, голубчик?

Сергей Прокопенко  (свирепо). Из земства бы взяли. Кассу растратили бы.

Иван Трофимович  (смеётся). Экий вы — выдумаете. И меня бы, голубчика, сослали куда Макар телят не гоняет. И денежки бы у вас отобрали.

Сергей Прокопенко. Лидия Валерьяновна, вы, если захотите, всё можете. Чудо совершить можете. Вы можете всякому приказать, не возвышая голоса, и вас послушают. Свершите чудо.

Лидия Валерьяновна. Постараюсь.

Сергей Прокопенко. Правда?

Лидия Валерьяновна. Правда.

Сергей Прокопенко. Ну, тогда я спокоен. Вы сделаете, я знаю.

Из правой двери выходит Николай Прокопенко.

Николай Прокопенко. Здравствуйте. (Никому не подаёт руки. Потягивается и зевает.) Андрей пришёл?

Сергей Прокопенко. Видишь, что нет.

Николай Прокопенко. Вижу, что нет. Час?

Иван Трофимович. Третий.

Николай Прокопенко. Важно… выспался… Эхе-хе-хе… Хорошо жить на свете.(Ложится на диван.) Таракан, почему песню не гнусишь, а?

Сергей Прокопенко. Оставь его: он в меланхолии.

Вассо (встаёт). Ви гдэ спали?

Николай Прокопенко. В столовой, Таракан, в столовой…

Вассо. Диван свободэн?

Николай Прокопенко. Разумеется… Спать?

Вассо. Надо же дэлать что-нибудь… Ваша филесофия надоела — говорю откровенно, как челёвек просвещённий… (Уходит.)

Николай Прокопенко  (ему вслед). Скоро обедать, разбудят, иди лучше наверх, к Андрею…

Входит Татьяна Павловна.

Татьяна Павловна. Николай, это безобразие. Вы опять всё молоко выпили?

Николай Прокопенко (продолжая лежать). Выпил.

Татьяна Павловна. Сколько раз я говорила, что молоко можно доставать только утром. Теперь опять к обеду ничего нет.

Николай Прокопенко. Извиняюсь.

Татьяна Павловна. Вы лежите на моей книге.

Николай Прокопенко. Извиняюсь.

Достаёт раскрытую книгу. Входит Сниткин.

Татьяна Павловна (к Сниткину). Кончили?

Сниткин  (здороваясь со всеми). Да как сказать… собственно говоря — кончил, но можно и продолжать, если места хватит… Андрея Евгеньевича нет?

Татьяна Павловна. Нет ещё. Вы были у Разумова?

Сниткин. Был. Да не знаю… так сказать… что из этого выйдет… Прихожу, понимаете ли… вижу, сидит на кровати, собственно говоря, какой-то дикобраз. С правой стороны бутылка пива, с левой — гора окурков… пишет… Я, говорит, иначе не творю… Ну, собственно говоря, попросил ещё десять рублей авансу… И вообще, не стоит с ним связываться… Для народа он ничего, конечно… Только опустился теперь и ничего не напишет для нас…

Сергей Прокопенко (смотрит в окно). Андрей Евгеньевич… и доктор…

Все перестают разговаривать. Молча ждут. Входят Подгорный и Доктор.

Сергей Прокопенко. Ну?

Подгорный. Ничего, конечно.

Доктор  (здороваясь). Не верьте, не верьте ему — он всегда пугает.

Татьяна Павловна. Шутки здесь неуместны. В чём дело?

Подгорный. Я не шучу. Самсонов отказался наотрез.

Доктор. Да, но вы нашли гениальный выход.

Иван Трофимович. Ага… У меня нюх… Говорите же, милочка, ну?

Сергей Прокопенко. Какой угодно выход, только без компромиссов.

Николай Прокопенко. Браво. Оказывается, у моего брата есть мозги. Поздравляю и жму руку. Считай за мной двугривенный.

Подгорный. От Самсонова я зашёл к издателю Титову. Он давно уж звал меня. Я и подумал — быть может, он заинтересуется всеми нашими планами.

Иван Трофимович. Великолепно, дружочек, умно.

Сергей Прокопенко  (мрачно). Но при условии полной автономии.

Подгорный. Я не застал его и оставил письмо. Вкратце изложил, в чём дело, и просил непременно сегодня же зайти сюда.

Иван Трофимович. Расчудесно, дружочки мои. И сомнений никаких быть не может, что Титов уцепится руками и ногами. Он мильонщик, человек деловой, сразу смекнёт, что люди тут идейные, талантливые и что упускать из рук таких людей ему не резон.

Сергей Прокопенко  (делает движение, точно рубит в воздухе). В руки никто не даётся. Никаких компромиссов. Полная самостоятельность.

Доктор. Да вы подождите, Сергей Борисович, вставать в боевую позу. Надо всё обмозговать. Компромиссов пока и не требуется.

Николай Прокопенко. Великая штука — деньги.

Сергей Прокопенко. При чём тут деньги? Я поражаюсь… (Встаёт в позу.) Нам нужны не деньги, а истина. И мы эту истину знаем и не можем не иметь успеха. Нас будут читать нарасхват по всем тёмным углам России. Ибо — только мы одни сохранили ту трезвую правду, которую растеряла большая половина обуржуазившейся интеллигенции. Разве вы не видите, господа, что заря новой жизни…

Николай Прокопенко  (зажимает уши). Караул. Оглох… Замолчи ты, ради Бога…

Татьяна Павловна. Вы всем мешаете, Прокопенко.

Сергей Прокопенко  (смущённо). Я не мешаю, Татьяна Павловна, я только говорю… что заря новой жизни… непременно загорится. Она не может не загореться… Потому что только у нас сохранились неприкосновенными традиции честной русской интеллигенции.

Татьяна Павловна. Здесь говорят о деле, а вы читаете проповеди.

Доктор. Поэт. Ему неинтересны наши прозаические дела — он смотрит на небо.

Сергей Прокопенко  (шагает по комнате). Я предпочитаю смотреть на небо — и видеть, чем на землю в микроскоп и не видеть ничего, кроме бактерий.

Доктор. А без микроскопа, господин поэт, вы очень разведёте ту нечистоту, которую сами так не любите. Честная русская интеллигенция всегда с уважением относилась к микроскопу.

Татьяна Павловна. Плюньте, надо обсудить создавшееся положение.

Подгорный. Я, собственно, не понимаю, чего ещё нам обсуждать? Придёт Титов — поговорим. Если он не согласится — и обсуждать нечего.

Сергей Прокопенко. Лидия Валерьяновна обещала совершить чудо.

Николай Прокопенко. А ты уж в чудеса уверовал!

Сергей Прокопенко. Я верю, что Лидия Валерьяновна, если захочет, может свершить и чудо. Чудеса творятся поэтами.

Татьяна Павловна. Перестаньте, Прокопенко. Здесь нужны не чудеса, а дело.

Сергей Прокопенко. Лидия Валерьяновна не умеет решать деловых вопросов, но она способна вдохнуть силы в человеческую душу.

Николай Прокопенко. Те-те-те. Трубадур.

Сергей Прокопенко. Глупо.

Иван Трофимович  (к Сергею). Ну так вы, дружочек, о делах подумали бы.

Сергей Прокопенко. Нам некогда было думать. У нас созрела идея, и мы обязаны были воплотить её в жизнь. Остальное придёт само собой. Мы верим в это. Да, верим. Верим в свои силы, в свою правду, в народ, в победу…

Николай Прокопенко. Заткнись на время, а то оглушишь.

Подгорный. Конечно, у нас неразбериха. Но, во-первых, мне казалось, что всё это постепенно наладится, а во-вторых, я почему-то был уверен, что непременно должен найтись деловой человек, который возьмёт в свои руки всю хозяйственную часть.

Иван Трофимович. Татьяне Павловне бы заняться.

Татьяна Павловна. Мне некогда.

Иван Трофимович. Ну доктору?

Доктор. А больница?

Сергей Прокопенко. Взяли бы да занялись, чем другим-то предлагать.

Иван Трофимович. Где мне, голубчик, я знаю свою земскую управу… Музыку люблю… Да вот ещё рыбу удить. Я, дружочек мой, человек сырой — и в литературе ничего не смыслю. И какой я интеллигент? Просто душа русская. И если, голубчики, с советами своими лезу, так это потому, что все вы мне дороги и дело ваше — тоже. К тому же, со стороны-то видней…

Звонок.

А вот и он, должно быть.

Подгорный  (смотрит на часы). Рано.

Татьяна Павловна. Свои знают, что дверь отперта.

Николай Прокопенко приподнимается с дивана.

Сниткин. Может быть, нам лучше уйти?

Сергей Прокопенко. Вздор. В общественном деле не должно быть секретов.

Входит Титов, за ним Татьяна Павловна. Титов останавливается и ищет глазами Подгорного.

Подгорный  (быстро подымаясь ему навстречу). Здравствуйте. Вы получили моё письмо?

Титов. Получил-с. Честь имею кланяться. Я следом за вами. Немного и разошлись. Давно имел желание познакомиться с вами. Если припомните, даже писал вам.

Подгорный. Помню. Вы предлагали мне издать второй том моих рассказов. Мне не хотелось уходить от старого издателя.

Титов. Вполне понимаю.

Подгорный. Позвольте вас познакомить. Это мои друзья, сотрудники журнала «Народные думы» *, о котором я писал вам.

Титов  (кланяется). Очень приятно. (Здороваясь с Иваном Трофимовичем.) А вас я в лицо немного знаю: вы Резцов, Иван Трофимович.

Иван Трофимович. Он самый. Да и я вас, голубчик мой, видал не раз.

Титов  (смеётся). Весьма возможно-с: гора с горой не сходится.

Подгорный. Садитесь, пожалуйста.

Садятся.

Титов  (сразу делаясь серьёзным). Так вот-с, Андрей Евгеньевич, я по письму вашему. Дело мне кажется подходящим. Я и сам даже давно о таком журнале думал. А тут у вас всё уж налажено: на что же лучше.

Подгорный. С литературной стороны журнал вполне обеспечен. И мы, разумеется, предпочли бы продолжать издание сами, но, во-первых, денег нет, а во-вторых…

Титов  (перебивает весело). Не деловые, люди, значит, — хе, хе, хе… не коммерческие… (Серьёзно.) Мне бы кое-какие справочки надо… Журнала вашего, как изволили писать, восемь номеров вышло?

Подгорный. Да, восемь.

Титов. Тираж?

Подгорный. Я, собственно, точно не знаю… Кажется, ещё не определилось… Сергей Борисович…

Сергей Прокопенко  (мрачно). Приблизительно — восемь тысяч.

Титов. Так-с. В провинцию больше?

Подгорный. Да, и в провинцию.

Титов. А печатали сколько?

Сергей Прокопенко (нетерпеливо). Я же говорю — восемь тысяч.

Подгорный встаёт и прохаживается по комнате.

Титов. И все разошлись?

Сергей Прокопенко. Мы разослали контрагентам, а разошлись они или нет… пока неизвестно…

Титов. Так-с…

Подгорный. Послушайте, Василий Александрович, я вижу, вам наше предприятие представляется неосновательным, то есть в деловом отношении. Может быть, оно так и есть. Но я хотел бы говорить не об этих мелочах, а о самой душе нашего дела. И тогда вам сразу будет ясно — сойдёмся мы или нет. Деловую же часть вы поставить сумеете — никто из нас в этом не сомневается.

Титов. Так-с… Фундамент, значит, мой, а вы о самом здании рассказать желаете?

Сергей Прокопенко. Фундамент — идеи, а деньги — вздор.

Подгорный. Прежде всего, я должен вам сказать, что мы не преследуем никаких политических целей, а потому внешних препятствий опасаться нечего. Мы хотим просветить народ, приобщить его к мировой культуре *. Наше дело, как и всякое мировое дело, требует громадных материальных и духовных затрат. То и другое должно найтись. И не о том я хочу говорить, исполнимы или неисполнимы наши планы, а о том, каковы эти планы.

Титов. Самую мечту-то изобразить желаете.

Подгорный. Да, если хотите, мечту.

Титов. Очень хорошо-с.

Подгорный. Народный журнал — это первый шаг на нашем пути. Нам рисуется путь широкий, картина захватывающая… По крайней мере, иногда рисуется… Ну, душевное наше состояние опять-таки вам не важно…

Титов. Само собой-с…

Подгорный. Журнал должен обслуживать широкие массы. Это будет первый мост между интеллигенцией и народом. В понятной, простой форме мы раскроем ему общие начала культуры, покажем, что бояться нас нечего, что просвещение — необходимое условие достойной человеческой жизни. В народе надо пробудить жизнь высшего духовного порядка, ту жизнь, которой живёт образованное общество *; для этого необходимо прорыть как бы каналы от хранилища истинного просвещения и довести эти каналы до всех самых тёмных углов России.

Общий план таков.

В столице сооружается своя громадная типография, печатающая тысячи копеечных изданий по всем отраслям знания. Всюду по губернским и уездным городам открываются киоски для распространения просветительной литературы. Для снабжения литературой деревни организуется по губерниям развозка книг и журнала на лошадях, в фурах, из села в село.

Учреждается ряд передвижных сельских театров и кинематографов, которые бы переезжали с места на место и доходили бы до самых непроходимых трущоб.

В уездных городах открываются вроде сельских народных университетов, с краткими популярными курсами по рациональному сельскому хозяйству, по элементарной медицине, литературе, наукам юридическим.

Не должны быть забыты и самые низкие подонки общества. Для них необходимы культурно-просветительные ночлежные дома, где бы бездомные нищие находили не только приют, но и душевный отдых: при ночлежных домах должны быть открыты читальни, а по праздникам устраиваться бесплатные литературно-музыкальные вечера. Вот общая схема. И всё это обязательно должно сосредоточиваться в одних твёрдых руках, чтобы была полная согласованность всех отдельных частей этой колоссальной просветительной организации.

Вот по этим-то руслам и потечёт широкой волной от главного центра в тёмные углы истинный свет культуры.

Само собой, что к этому великому делу должны быть привлечены все лучшие силы страны, и мы хотим верить, что, когда дело начнётся, они и объединятся вокруг нас. Ведь все писатели измучились, истосковались по настоящей, живой аудитории. По личному опыту говорю. Они с величайшим наслаждением понесут свой труд народу. И народ пойдёт навстречу, ибо и он истосковался по настоящему свету. Устал от своего пьянства, от своей темноты, тупости, невежества.

И тогда не пройдёт десяти-пятнадцати лет, как Россия станет наконец культурным государством. Все её несчастья исчезнут навсегда. Новое поколение русского народа нельзя будет узнать. Исчезнет и голод, и жестокость, и все его вековечные предрассудки…

Вот, приблизительно, всё, что я хотел вам сказать.

Титов. Так-с. Очень хорошо-с… Картину чарующую нарисовали. Но театр и прочее — это дело отдалённое, будущее… для правнучков, так сказать, хе-хе-хе… А вот о первом-то шаге, относительно журнала, надо потолковать. Я человек торговый, хе-хе-хе-хе-хе… простите меня, и всё свожу на мелочи, как вы изволили выразиться…

Подгорный. Нет, пожалуйста, я и деловую часть считаю важной.

Титов. Так вот-с, печататься журнал будет, разумеется, в моей типографии. Формат, бумага и прочие издательские вопросы… в это мы вас путать не будем. Конторская часть, разумеется, перейдёт к нам: подписка, контрагенты и прочее…

Подгорный. Вообще вы, как издатель, будете полным хозяином материальной стороны дела. Я так и имел в виду. Но, отдавая журнал в ваши руки, я должен знать, смотрите ли и вы на него как на первый шаг? То есть, в случае успеха, пойдёте ли вы с нами дальше и возьмётесь ли осуществить наши планы во всём объёме?

Титов. Хе-хе-хе-хе-хе… то есть во всей, так сказать, идеальной картине, вами нарисованной?

Подгорный. Да. Вот принимая в соображение всё, что я вам сказал.

Титов. Загадывать не люблю… Дело коммерческое, сами знаете, требует соображения с обстоятельствами, с вопросами. Да вы что торопитесь, Андрей Евгеньевич? Спеху нет. Вот о журнале спервоначалу столкуемся. А там поживём — может, и до фур доедем, хе-хе-хе-хе… О журнале-то мы не всё кончили, Андрей Евгеньевич. На тираж я не надеюсь. Вот что. Нынче конкуренция большая. Он за пятачок-то и все новости даёт, да, извините, и баб голых в придачу, хе-хе-хе-хе… заманить, приучить читателя надо-с. Вы — имя, Андрей Евгеньевич, слов нет-с, да народ-то вас знает мало… Ему занимательность нужна… Так вот я и хотел о литературной, так сказать, стороне переговорить…

Подгорный  (несколько изумлённый). То есть что же, собственно?..

Титов  (поспешно). О гонорарах за статьи, за редактирование и за другие статьи — об этом речь особо. Я бы хотел два слова о самом направлении…

Подгорный. Но позвольте… я полагаю, что направление вам наше известно… И вообще, литературная сторона дела будет всецело предоставлена нам… Мне казалось, что это само собой разумеется…

Титов  (весело). Ну конечно, конечно, Боже ты мой. Да я не о том совсем. Какой я литератор. Вам и книги в руки, хе-хе-хе-хе… Я не об этом-с. Я вот о чём-с. Необходимо для оживленьица, чтобы в журнале карикатурный отделец был. Нынче без этой самой юмористики журнал не пойдёт. Верьте мне. Ну-с, а потом в журнале обязательно должны принять участие Маневич и Рукевич-Краморенко *. Это потому-с, что они сотрудники нашей газеты и большие пайщики всего дела. Неудобно их обойти. А потом, читатель их знает, и ваши три имени успех журналу обеспечат, уж как дважды два… Вы читателя душевностью возьмёте за рога, хе-хе-хе-хе… а они бойкостью-с… я только об этом…(Живо.) А теперь о гонорарах…

Общее движение.

Подгорный  (в сильном волнении). Нет, позвольте — вы, кажется, шутите… Карикатуры… и потом… Маневич и Краморенко… но что же между нами и ими общего?.. Простите, они могут писать в вашей газете и кому-нибудь нравиться… но начинать общее дело с Маневичем и Краморенко, которых как писателей я не люблю, как людей не уважаю… И вы отлично понимаете, почему… Нет, тут какое-то недоразумение… Если вы поняли, о чём мы мечтаем, то как вы можете говорить об их сотрудничестве?..

Титов. Я не о любви и уважении говорю, стерпится-слюбится, это дело житейское, хе-хе-хе-хе… Я знаю, о чём вы мечтаете. Очень даже понял. Да не пойдёт это. Надо лёгкости подпустить. Читатель глуп — поверьте мне. Миллионное дело имею…

Сергей Прокопенко  (не выдержав). Ну и проваливайте со своими миллионами. Вы с нами как лавочник разговариваете.

Иван Трофимович. Полно, голубчик, так нельзя.

Сергей Прокопенко  (отмахивается и возвышает голос). Я, по крайней мере, заявляю, что продавать свои убеждения не намерен. Да-с, не намерен, господин миллионер. И ни с какими бульварными юмористами вместе работать не буду. Пусть другие соглашаются, отказываюсь. Да, отказываюсь.

Николай Прокопенко. Великолепно. Только не ори. Считай за мной двугривенный.

Титов. Хе-хе-хе-хе… горячи-с, очень горячи-с… Без торговли никакое дело не делается: поторгуемся — столкуемся.

Подгорный. Нет, столковаться, очевидно, мы не можем. Ваши условия абсолютно неприемлемы.

Титов. Напрасно-с. Подумайте, Андрей Евгеньевич. Дело хорошее. Мешать вам ни Маневич, ни Краморенко не будут. Это больше для самолюбия их. Все мы люди, хе-хе-хе-хе… А карикатурки — на самой последней страничке, так, в заключение… Ведь мечту — что же издавать-то её. Мечту читать никто не будет. Не для себя же её издавать. Она денег стоит.

Подгорный. Как угодно. Но наши условия неизменны: полная автономия. В издательство мы не вмешиваемся, в редактирование — вы.

Сергей Прокопенко. Какие тут разговоры. Раз господин Титов сейчас предлагает нам согласиться на измену, он через месяц потребует, чтобы мы…

Иван Трофимович. Перестаньте, голубчик, дайте вы им столковаться.

Титов. Ох, горячи-с, хе-хе-хе-хе… (К Подгорному.) Подумайте, Андрей Евгеньевич, подумайте, журнал пойдёт. И обставим мы его как быть должно. Рынок у меня есть. Рассую по провинции. О гонорарах спорить не будем…

Подгорный. Гонорары тут не при чём. Я и мои друзья никогда не примут такие условия.

Титов. А вы извините меня за простоту — вы бы без друзей, хе-хе-хе-хе… Они люди молодые…

Общий гул.

Сергей Прокопенко. Договорился.

Николай Прокопенко. Уж это слишком.

Доктор. Да, разговор, кажется, можно кончить.

Татьяна Павловна. Изумительно.

Сниткин. Терпение, собственно говоря, у Андрея Евгеньевича…

Подгорный. Нет, простите, нам, очевидно, сойтись не придётся.

Титов  (встаёт). Жаль, жаль… Подумайте, Андрей Евгеньевич. Дело верное. А мечты, что же-с? Мечты разные бывают. Это одно воображение, хе-хе-хе… Может быть, подумаете — завтра бы ответили…

Подгорный  (сухо). Нет, это решительно невозможно.

Титов. Жаль, жаль… (Прощается.) А без участия Маневича и Краморенко мне никак невозможно… Ну, с карикатурами можно бы повременить. Это уступлю… Может быть, и вы уступите, хе-хе-хе-хе…

Подгорный. Нет.

Титов. Жаль, дело хорошее сделали бы. А ваш журнал не пойдёт, поверьте мне. (Весело ко всем остальным.) Честь имею кланяться…

Титов  уходит, Подгорный провожает его до передней.

Сергей Прокопенко (вслед). Лабазник…

Общий шум.

Это чорт знает что такое. Это оскорбление. Его вон надо было выгнать!

Николай Прокопенко. Да, нахал первой пробы.

Татьяна Павловна. Я всегда говорила: надо больше самостоятельности, к чему нам издатели?!

Сергей Прокопенко. Я тоже говорю. Ну их к чорту. Будем идти смело к намеченной цели…

Николай Прокопенко. Не ори, не ори, не ори…

Сниткин. И в руках, собственно говоря, у таких дикобразов…

Иван Трофимович. Грубоват-то он грубоват — слов нет. Но по-своему прав. На идеи ваши ему наплевать. А известно: не обманешь — не продашь.

Доктор. Я человек рассудка, господа, и призываю не отдаваться минутным настроениям: необходимо хладнокровно обсудить, что предпринять дальше.

Сергей Прокопенко. Издавать самим.

Николай Прокопенко. А деньги?

Сергей Прокопенко. К чорту деньги.

Иван Трофимович. И правду сказал Титов: «горячи-с».

Доктор. Так нельзя, господа, надо говорить серьёзно, а вы занимаетесь лирикой какой-то… Андрей Евгеньевич, что же вы думаете теперь предпринять?

Подгорный  (пожимает плечами). Ничего.

Доктор. То есть как — ничего?

Подгорный. Так — ничего… Без денег издавать нельзя… Денег нет — чего же обсуждать… Выпустим ещё столько номеров, сколько окажется возможным, и постараемся за это время приискать издателя.

Татьяна Павловна. Ты говоришь таким тоном, как будто бы даже рад этому.

Подгорный. Рад? Ты, однако, великолепно изучила мой тон. (Смеётся нервным смехом.) Впрочем, на этот раз, кажется, твоя правда.

Лидия Валерьяновна. Вы серьёзно?

Подгорный. Полусерьёзно, Лидия Валерьяновна.

Доктор. Все вы, господа, нервничаете, говорите загадками. Надо жить головой и не распускать задерживающих центров. По-моему, вы сейчас в таком состоянии, что никакое хладнокровное обсуждение немыслимо, и я предлагаю всякие рассуждения прекратить и просто поболтать, отдохнуть…

Николай Прокопенко. И пообедать.

Доктор. Совершенно верно, и пообедать.

Подгорный. Я с вами вполне согласен, доктор, и потому удаляюсь… отдыхать…(Смеётся.)

Иван Трофимович. На башню *, милочка?

Подгорный  (очень серьёзно). Куда же мне ещё идти отдыхать?.. Пока, до свидания, господа… (Идёт к двери.)

Татьяна Павловна. Сейчас обедать.

Сергей Прокопенко  (вслед). Наверху, кажется, Таракан спит.

Подгорный  (останавливается). Наверху?

Николай Прокопенко. Нет, нет, он в столовую пошёл.

Подгорный  уходит.

Итак, любезнейший доктор до обеда предписывает нам отдых. Чем же нам развлекаться?

Доктор. Вот, может быть, Лидия Валерьяновна сыграет?

Лидия Валерьяновна. Нет, я сейчас не могу.

Доктор. Расстроены?

Лидия Валерьяновна. Просто не хочется.

Николай Прокопенко. В таком случае Серёжка произнесёт небольшую речь шёпотом.

Сергей Прокопенко. Не остроумно.

Входят Лазарев и Ершов. Здороваются.

Доктор. Опоздали, господа. Прозевали любопытную комедию.

Лазарев. Вот как? Очень жаль.

Ершов. С участием Андрея Евгеньевича?

Татьяна Павловна. Был Титов.

Сергей Прокопенко. И предлагал по гривеннику за фунт подлости и по восьми копеек за фунт измены.

Ершов. Не согласились?

Сергей Прокопенко. А вы как думаете?

Николай Прокопенко  (хохочет). Браво. Считай за мной двугривенный.

Лазарев. Нет, без шуток, господа, чем дело кончилось?

Иван Трофимович. Решили, пока хватит средств, издание продолжать, а тем временем подыскать издателя.

Ершов свистит и машет рукой.

Сергей Прокопенко. Нечего свистать.

Ершов. Перевод денег.

Входит Вассо  заспанный.

Николай Прокопенко. Таракан, ты великолепен.

Ершов. Спали?

Вассо  (сердито). Вы, может бить, спали — мнэ мисли спать нэ дают.

Сниткин. Таракан, собственно говоря, никогда не признаётся, что он спит.

Вассо. Э. На столь накрывают, тарельками щёлкают — что я, утопленник, чтобы под музику спать?

Сергей Прокопенко  (подходя к Ершову). Это потому «перевод денег», что у нас настоящей любви к делу нет. И веры. Да.

Ершов. И вы в пессимизм ударились? У нашего вождя Подгорного заразились, должно быть.

Сергей Прокопенко. Андрей Евгеньевич тут не при чём. У него у самого гроша нет. А вот эдакие господа (указывая на Лазарева) — при чём.

Лазарев  (улыбаясь). То есть?

Сергей Прокопенко. То есть имеете сотни тысяч и не можете поддержать дело, в котором сами участвуете и которое гибнет на ваших глазах.

Лазарев. Да, я не скрываю, что в ваше дело не верю.

Сергей Прокопенко. А если не верите, зачем сотрудничаете?

Лазарев. Во-первых, от скуки. Во-вторых, потому, что статейки мои по агрономии, во всяком случае, безвредны.

Сергей Прокопенко. Просто вам денег жалко. Так бы и говорили.

Лазарев  (спокойно). Ошибаетесь. Дело ваше я своим не считаю. Отношусь к нему, как и ко всему, с любопытством: что, мол, у них выйдет, — а денег бы не пожалел, поверьте, всё состояние отдал, если бы придумали что-нибудь такое, что бы я мог назвать «своим делом».

Николай Прокопенко. Теперь Серёжа вам всю жизнь будет в уши трубить о всяких «великих задачах».

Сергей Прокопенко. Успокойся. Я знаю, что Григория Петровича не прошибёшь.

Смех.

Николай Прокопенко. Вот Аркадий Тимофеевич прославится — и у нас деньги будут. Скоро, по вашим вычислениям, а?

Ершов  (недовольно). Ну вас.

Николай Прокопенко. Нет, серьёзно, вы знаете, господа, Аркадий Тимофеевич изучает биографии всех знаменитых писателей и всё вычисляет, в каком возрасте они прославились. И с собой сравнивает. Без шуток.

Смех.

Ершов  (сердито, но делает вид, что шутит). Я хоть что-нибудь делаю, а вы валяетесь.

Николай Прокопенко. Я валяюсь потому, что я натура брандовская.

Лазарев. И потому валяетесь?

Николай Прокопенко. Да. Всё или ничего *. Всё у нас невозможно, и я предпочитаю ничего.

Сергей Прокопенко. Мило… Очень даже мило.

Николай Прокопенко. Это уже дело вкуса.

Сергей Прокопенко. У кого в груди горит жажда правды, кто хочет обновить мир — тот не может сидеть сложа руки.

Николай Прокопенко. Да кто тебе сказал, что я мир обновить хочу?

Доктор. Ну, братья-разбойники, скучно.

Николай Прокопенко. Нет, серьёзно. Я решительно ничего не хочу. Помните, у Горького пьяный: ничего, говорит, я не хочу — и ничего не желаю *. Так и я: ничего не хочу и ничего не желаю…

Сергей Прокопенко. Мило.

Татьяна Павловна. Будет дурака валять.

Вассо. Ест хочу.

Все смеются.

Ершов. Смех смехом. А дело-то, похоже, лопнет?

Николай Прокопенко. О деле нельзя — доктор нам предписал развлекаться.

Сергей Прокопенко. Почему лопнет, не понимаю, за нас правда и вера в победу.(Встаёт в позу.) Чем больше препятствий, тем больше крепнут наши силы.

Николай Прокопенко  (хохочет, перебивая). Ну, теперь дорвался, спасайся, кто может.

Сергей Прокопенко  (не обращая внимания). Великое дело, которое мы начинаем, не умрёт: не в деньгах сила, а в идее. (Всё больше и больше возвышает голос.) Мы смело должны продолжать наш путь к великой цели; если до конца пути не суждено дойти нам, это сделают за нас грядущие поколения…

Звонок. Сергей Прокопенко не обращает внимания.

Сниткин. Звонок, кажется.

Сергей Прокопенко  (продолжает во весь голос). Заря новой жизни, надеждой на которую мы живём, загорается с каждым днём всё ярче и ярче…

Звонок.

Татьяна Павловна. Прокопенко! Звонят — перестаньте вы. (Идёт в прихожую.)

Вассо. Я скоро «карауль!» кричать буду.

Николай Прокопенко  (хохочет и хлопает в ладоши). Браво, оратор. Просим, просим…

Иван Трофимович. Тише, господа, — может быть, кто-нибудь чужой.

Смолкают. Голос Татьяны Павловны в прихожей: «Дома — он у себя наверху». ВходятМирский и Татьяна Павловна. Мирский молча кланяется всем присутствующим.

Мирский. У вас гости, может быть, мне удобнее прямо пройти к нему?

Татьяна Павловна. Нет, это свои. И мы сейчас идём обедать. Таракан, позовите Андрея Евгеньевича. Садитесь. Он сейчас придёт. Пойдёмте, господа, в столовую.

Все уходят. Мирский, заложив руки за спину, несколько раз проходит по комнате.Вассо  молча возвращается и, увидав, что все ушли, идёт в столовую. Небольшая пауза. Входит Подгорный.

Мирский. Здравствуйте, Андрей Евгеньевич, заняты? Может быть, помешал?

Подгорный  (дружески жмёт руку). Нет, что вы, садитесь.

Мирский. Видите ли, какая история, Андрей Евгеньевич, у меня к вам поручение есть.

Садятся.

Подгорный. Поручение? От кого это?

Мирский. Да от директора, Андрей Евгеньевич. Вы уж простите меня, старика: я буду говорить прямо, без всяких, знаете, этих фокусов…

Подгорный. Ну, конечно же, Фёдор Фёдорович. В чём дело?

Мирский. Вы знаете, Андрей Евгеньевич, как мы любим все вас и ценим. И директор тоже, да… но штука-то вот в чём… Журнал вы тут издаёте, «Народные думы», и значитесь редактором-издателем… Так вот директор находит это неудобным… Уф… Ну, слава Богу, кончил. А то, верите ли, как гимназист какой-нибудь боялся идти к вам. Чуть домой не вернулся. Как, думаю, я говорить-то буду, в чужие дела мешаться… Да главное — люблю-то я уж очень вас.

Подгорный. Я не понимаю — журнал, кажется, ничего предосудительного не содержит, ни в каком смысле?

Мирский. Знаю, знаю, Андрей Евгеньевич, и директор ничего не имеет… Но, подите же: говорит, несовместимо звание учителя и редактора народного журнала.

Подгорный. Ну уж как угодно.

Мирский  (волнуясь). Господи, Боже мой! да не упрямьтесь вы, Андрей Евгеньевич: снимите своё имя официального редактора. Вот и всё. И издавайте себе с Богом что хотите. Ведь он только формальность соблюсти просит.

Подгорный. Нет, Фёдор Фёдорович, я должен решительно огорчить вас отказом.

Мирский. Вот что, Андрей Евгеньевич, редакторство вы снимите, а вместо этого поставьте, что при вашем ближайшем участии. Все же так делают…

Подгорный. Может быть, и делают. Не знаю. Но мне всё это надоело, опротивело. Не симпатично это как-то… И от всего этого я устал невыносимо.

Мирский. Ах ты, Господи, Боже мой! Вот беда-то…

Подгорный. И потом, всё, кажется, устроится само собой: журнал за недостатком средств, вероятно, придётся закрыть.

Пружанская  быстро влетает в комнату, на ней шляпа, кофточка, в руках зонт.

Пружанская. Я мешать не буду, я на минутку, на минуточку… Ради Бога — что решено с журналом?.. Я не спала ночь… Утром, на заседании Комиссии по народному образованию *, Калиновская говорит: «Любовь Романовна, вы больны». Я говорю: «Я не больна, но я всю ночь думала, думала, думала…» (К Фёдору Фёдоровичу.) Я, кажется, с вами знакома?..

Мирский  (кланяется). Очень возможно, только что… не припоминаю…

Пружанская. Но, понимаете ли, ваше лицо страшно знакомо… Вы были на педагогическом съезде, да?..

Мирский. Конечно, конечно.

Пружанская. Я обратила внимание на ваше лицо, такое доброе-доброе… Со мной была председательница женского клуба, я говорю ей: «Посмотрите на этого доброго старика — его, наверное, ученики обожают…» Ха-ха-ха… Я так рада познакомиться. Чрезвычайно рада. (Подаёт руку.) У нас в России нет настоящих педагогов. Школьное дело — язва России. Вы согласны?.. На заседании Комитета я говорю: «Нам нужны не программы, нам нужно открыть образцовую школу. Школа, школа, школа — наше спасение…» Андрей Евгеньевич, не мучайте меня, говорите же, что с журналом? Журнал необходим для народа как воздух… Аглая Ивановна вчера говорит мне: «Журнал — это химера». Я говорю: «Нет, в нём залог обновления нашей родины…»

Подгорный. Пройдите в столовую, Любовь Романовна, там жена — она расскажет подробно.

Пружанская. Я вся сгораю от волнения… (К Фёдору Фёдоровичу.) До свидания. Я вас, может быть, не увижу? (Подаёт руку.) А жаль: мне надо с вами о многом переговорить, о многом… В школу необходимо допустить женщину. Только мать может понять ребёнка! Секретарь Лиги свободного воспитания * говорит мне: «Учительницы будут заниматься с гимназистами флиртом». Я говорю ему: «Вы пошляк. Вы смотрите на женщину, как восточный деспот». Женщина спасёт школу, я верю в это. Вы согласны?.. Но, Боже, я заговорилась. До свидания… мы ещё встретимся, не правда ли?.. (Быстро и шумно уходит в столовую.)

Мирский  (смеясь). Вот так история. (Садится на прежнее место.)

Подгорный. Да. Нелепая особа. Но жена находит, что она может давать ценный фактический материал по женскому движению.

Мирский. Везувий, прямо-таки Везувий… (Смеётся.)

Подгорный. Я более получаса её болтовни не выдерживаю.

Мирский. Однако, Андрей Евгеньевич, как же быть-то?

Подгорный. Никак.

Мирский  (машет рукой). Точно вы нашего директора не знаете: добрый он человек, да упрям ведь, что с ним поделаешь. Неприятность большая может выйти.

Подгорный. И пусть.

Мирский  (сердится). Сами вы не знаете, что говорите! Пусть… Тут отставкой может кончиться.

Подгорный. Это уж его дело…

Мирский. Экий вы, прости Господи. Хохол вы, что ли? Упёрся, на, поди. Всю жизнь свою ломать? Из-за чего?.. Из-за формальности?

Подгорный. Всё равно, рано или поздно, с гимназией мне придётся порвать.

Мирский. Что делать, что делать?.. Научите старика…

Подгорный. Да вы не волнуйтесь, дорогой Фёдор Фёдорович, право, это не так страшно. Всё обойдётся.

Мирский. Да как же обойдётся-то?

Подгорный. Очень просто: велят подать в отставку — я подам.

Мирский. Не до шуток мне.

Подгорный. Я не шучу.

Мирский. Тогда, значит, — больны. Да, больны.

Подгорный. Вот что, Фёдор Фёдорович: идите вы себе в гимназию и скажите директору, что, мол, поручение исполнил, и Андрей Евгеньевич совет принял к сведению.

Мирский. Ну вас тут совсем. (Встаёт.) К директору я сейчас не пойду. Не хочу я ему ничего говорить. Даю вам трёхдневный срок: одумайтесь.

Подгорный. Только сами понапрасну томиться будете, и через три дня я скажу то же…

Мирский. И слушать не хочу… Прощайте… (Жмёт руку.)

Подгорный. А главное — всё это мелочи, Фёдор Фёдорович: и отставка, и гимназия, и директор…

Идут к двери.

Мирский. Мелочи… Что же не мелочи, по-вашему, — журнал?

Подгорный. Не знаю… Может быть, и журнал — мелочи…

Уходит в прихожую. Из столовой выходит Татьяна Павловна. Из прихожей слышен голос Мирского: «И слушать не хочу… До свидания…» Подгорный  возвращается в комнату.

Татьяна Павловна. Ушёл?

Подгорный. Как видишь.

Татьяна Павловна. Что он?

Подгорный. Так, пустяки, по делу.

Татьяна Павловна. Иди обедать.

Подгорный. Хорошо. Слушай, вот что я хотел тебе сказать… У нас целый день народ. Ты знаешь, я ничего против не имею… Но я уже просил тебя, кажется, чтобы хоть одна комната… наверху… была в полном моём распоряжении… Чтобы никто не смел там хозяйничать…

Татьяна Павловна. Я не понимаю твоего тона.

Подгорный. Не в том дело… Пойми, наконец, я не могу в собственном своём доме остаться на полчаса один, когда мне это нужно… На столе всё перерыто… Прости, пожалуйста… я говорю, может быть, резко, но… одним словом… оставьте в покое мою верхнюю комнату…

Татьяна Павловна. У тебя нервы. Иди есть. (Берёт книгу). Да, я тебе хотела показать.(Подаёт ему открытую книгу.)

Подгорный. Что это?

Татьяна Павловна. Заметка о «Народных думах». Всего читать не надо. Прочти заключение.

Подгорный  (читает вполголоса). »Не пройдёт и двадцати лет, как интеллигенция русская выродится окончательно и превратится в жалкое, бессильное ничтожество, ни для чего не пригодное и никому не нужное…»

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Комната первого действия. Пять часов вечера. Татьяна Павловна  читает за круглым столом. В руках у неё карандаш и толстая тетрадь. Николай Прокопенко с подушкой выходит из левой двери и направляется в столовую.

Николай Прокопенко. Ваш муж сбесился.

Татьяна Павловна  (не переставая читать). В чём дело?

Николай Прокопенко  (видимо взволнованный, но стараясь говорить шутливым тоном). В этом только и дело, что сбесился.

Татьяна Павловна (перестаёт читать). Не понимаю.

Николай Прокопенко. После своей отставки он бросается на мирно спящих людей. Очевидно, тупоумные гимназисты прекрасно подействовали на его печень.

Татьяна Павловна. Говорите толком.

Николай Прокопенко. Выгнал меня ваш супруг. Да-с. Я находился в объятиях Морфея, а сей отставной педагог явился наверх, вытащил из-под моей головы вот эту самую, ни в чём не повинную, подушку и объявил, что если ещё раз застанет меня на своём диване, то спустит с лестницы. Я протестую, милостивая государыня, примите это к сведению как хозяйка дома…

Татьяна Павловна. Вздор. Идите в столовую.

Николай Прокопенко. Да — вздор! (Идёт.) Нет, это не вздор, как отсчитаешь двадцать две ступеньки…* Коммуна, чорта с два… (Уходит.)

Пауза. Из левой двери быстро выходит Подгорный, крайне возбуждённый.

Подгорный. Я тебе заявляю в последний раз. Можешь устраивать из дома всё что тебе угодно, но если не оставят в покое мою верхнюю комнату — я всех выгоню вон. Поняла?

Татьяна Павловна. Во-первых, выпей воды. Во-вторых, вот письмо от Ивана Трофимовича.

Подгорный. Убирайтесь к чорту со своими письмами. Всё это мне надоело, опротивело… И не думайте, что я шучу. Я больше переносить такой хаос не в состоянии. Этак с ума можно сойти. Ад какой-то.

Татьяна Павловна. Пожалуйста, не кричи. Я не глухая.

Подгорный  (сдержанно). Если вы не желаете форменного скандала, то я прошу вас внушить обоим Прокопенкам, что моя комната — не постоялый двор… (Уходит.)

Татьяна Павловна продолжает читать. После небольшой паузы голос Ивана Трофимовича  в прихожей: «Никогда не заперто — я уж знаю их порядки…» Голос Лидии Валерьяновны:»Никого нет ещё…» Голос Ивана Трофимовича: «Быть не может…» Входят в комнату.

Иван Трофимович. Я же говорю, быть не может. Здравствуйте, голубушка, честь имею кланяться… Ну-с, будете теперь Иван Трофимовича толстяком звать, а?.. (Здоровается.)

Татьяна Павловна. Это Прокопенко так зовёт — я вас зову Иван Трофимович.

Иван Трофимович. Шучу, шучу, матушка… Как же вы относитесь к моему предложению?

Татьяна Павловна. К какому предложению?

Иван Трофимович  (увидав своё письмо на столе). Ба! Да они и письма не прочли ещё!

Татьяна Павловна. Письмо Андрею Евгеньевичу — я принципиально не читаю чужих писем.

Иван Трофимович. Да читайте же скорей… Ах ты, Господи, вот дела-то!

Татьяна Павловна распечатывает и читает письмо.

Лидия Валерьяновна. Андрея Евгеньевича дома нет?

Татьяна Павловна  (не переставая читать). Только что пришёл.

Иван Трофимович. Скучает, небось, по гимназии.

Татьяна Павловна. Не знаю…

Пауза.

(Дочитав до конца.) Я поражена. Такая неожиданность! Благодарности излишни, разумеется: общественное дело не требует благодарности…

Иван Трофимович. Какие там благодарности, матушка. Не об этом речь. Дело-то надо обмозговать как следует, чтобы зря деньги не истратить. Толк чтобы был…

Татьяна Павловна. Кто даёт деньги?

Иван Трофимович  (смущённо). Это мой маленький секрет… так сказать…

Татьяна Павловна. Вздор. Здесь не должно быть секретов.

Иван Трофимович  (волнуясь). Ах, матушка, да разве вам не всё равно?.. С неба упали, и достаточно… О чём толковать…

Татьяна Павловна. Мы должны знать, на чьи деньги будем вести дело.

Иван Трофимович  (смущаясь всё больше и больше). Ах ты, Господи, Боже мой… На чьи, на чьи… Не на бессовестные деньги, можете быть спокойны, голубушка…

Татьяна Павловна. Я верю. Но должна знать из принципа.

Иван Трофимович. Какой там, голубушка, принцип. Ну если я назову вам первую попавшуюся фамилию, легче будет?

Татьяна Павловна. Вы должны сказать правду.

Иван Трофимович. Да бросьте вы, матушка.

Татьяна Павловна. Нет, это необходимо принципиально.

Иван Трофимович  (смотрит на Лидию Валерьяновну). Придётся сказать, Лидочка?

Лидия Валерьяновна. Если Татьяна Павловна непременно хочет — разумеется.

Иван Трофимович. Я, видите ли… Своё именьице заложил… Пятнадцать тысяч — деньги небольшие… это, так сказать, заём… и потом… (Совсем сбившись.) Одним словом, дело верное, и деньги не пропадут… Ну вот, голубушка, всё, кажется…

Татьяна Павловна  (к Ивану Трофимовичу). Благодарю вас. Это благородно с вашей стороны. Жму вашу руку. (Жмёт руку Ивану Трофимовичу.)

Татьяна Павловна  (к Лидии Валерьяновне). Благодарю вас.

Лидия Валерьяновна (сухо). Меня не за что.

Татьяна Павловна. Прокопенко прав — вы многое можете.

Лидия Валерьяновна. Я здесь не при чём. (Очень серьёзно.) Только одно непременное условие: Андрей Евгеньевич не должен знать, откуда эти деньги.

Татьяна Павловна. Почему?

Лидия Валерьяновна. Так — не должен. Это единственное наше условие.

Татьяна Павловна. Странно. В общественном деле…

Лидия Валерьяновна. Татьяна Павловна, разве вам не всё равно? Я вас прошу. Очень прошу. Скажите, что деньги достал Иван Трофимович у одного капиталиста. Вот и всё… Хорошо?

Татьяна Павловна. Да я не знаю… С принципиальной точки зрения… Хотя, вздор! Я согласна.

Иван Трофимович. Вот и великолепно! Вот и хорошо! Я тоже большой нужды скрывать не вижу… Да вот пойди с ней. (Указывает на Лидию Валерьяновну.) Иначе, говорит, я ни за что не соглашусь. Сама же всё это затеяла…

Лидия Валерьяновна (перебивая). Иван Трофимович!

Иван Трофимович. Ну, ну, ну… Молчу, молчу…

Входят Николай Прокопенко и Вассо.

Николай Прокопенко. Убирайся к чорту, Таракан, — ты мне расстраиваешь нервы, у меня и без того бессонница.

Вассо. А ви думаете, мнэ очень слядко смотрэть на вашу морду?..

Здороваются с Иваном Трофимовичем и Лидиею Валерьяновною.

Иван Трофимович. О Дружба, это ты! *

Вассо. Как голубки воркуем.

Смех.

Николай Прокопенко. У Таракана новый проект.

Лидия Валерьяновна (улыбаясь). Неужели?

Вассо. Дэле нашёл, Лидия Валерьяновна… Жюрнал закроем, выпишу из Архангельска пару аленей. За городом детей возить буду. Кто гривенник, кто двугривенный — богатый буду.

Татьяна Павловна. Ликвидации не будет: Иван Трофимович достал пятнадцать тысяч.

Николай Прокопенко. Серьёзно?

Татьяна Павловна. Я всегда говорю серьёзно.

Николай Прокопенко. Ура. О-го-го-го… Теперь мы покажем, чорт возьми…

Вассо. Малядец…

Николай Прокопенко. Да какой же это, с позволения сказать, дурак вам дал? Ай да толстяк — удрал штуку, считайте за мной двугривенный…

Вассо. Катыхынски купит надо.

Николай Прокопенко. Гениальная мысль, Таракан, — считай за мной двугривенный, — беги за кахетинским. А я возвещу радостную весть всей братии, населяющей дом сей, аки песок морской.

Вассо встаёт.

Татьяна Павловна. Деньги в столовой на столе.

Вассо  уходит.

Иван Трофимович. Кто же дома?

Николай Прокопенко. Сергей блуждает по тёмным аллеям уснувшего сада * и вдохновляется. Сниткин в угловой комнате пишет бесконечную повесть о том, как идейная Катя ссорилась со своими глупыми родителями. Addio *. Иду, как древний герольд, возвещать победу… (Уходит.)

Иван Трофимович. А где Андрей Евгеньевич?

Татьяна Павловна. Наверху.

Иван Трофимович. Я бы, голубушка, пошёл к нему о делах поговорить, можно?

Татьяна Павловна. Разумеется.

Иван Трофимович. Вот и отлично. (Идёт к двери.) Не помешать бы только ему…

Татьяна Павловна. Вздор.

Иван Трофимович  уходит.

Лидия Валерьяновна. Вы, Татьяна Павловна, продолжайте читать. Не обращайте на меня внимания, я мешать не буду.

Татьяна Павловна  (принимается за книгу). Мне осталось прореферировать несколько страниц. Сейчас кончу. Если хотите, можете играть на рояли.

Лидия Валерьяновна (встаёт). Не помешаю?

Татьяна Павловна. Разумеется.

Лидия Валерьяновна играет на рояли. Татьяна Павловна пишет в толстую тетрадь.Вассо  проходит из столовой в прихожую. Во время игры из прихожей на цыпочках выходятЛазарев иЕршов. Некоторое время стоят и слушают. Затем тихо, чтобы не шуметь, проходят к Татьяне Павловне. Лидия Валерьяновна замечает их и сразу обрывает игру.

Лазарев. Так и знал. По случаю радостного дня-то можно бы и для публики поиграть, Лидия Валерьяновна.

Лидия Валерьяновна. Я устала.

Ершов. Лидия Валерьяновна играет только для избранных.

Лидия Валерьяновна. Очевидно, это какой-то намёк — только я, право, его не понимаю.

Татьяна Павловна. Слышали?

Лазарев. Как же. Вассо на улице встретили. Поздравляю от души! А вам, Лидия Валерьяновна, честь и слава!

Лидия Валерьяновна. Мне? При чём же я тут?

Лазарев. Да вот, Аркадий Тимофеевич говорит…

Лидия Валерьяновна  (перебивая). Неправда: Иван Трофимович уговорил одного капиталиста дать деньги.

Лазарев. А…

Ершов. Шли на похороны — попали на именины. А мы всю дорогу с Григорием Петровичем разговаривали. Знаете, Татьяна Павловна, о чём?

Татьяна Павловна. Не знаю.

Ершов. Я говорю Григорию Петровичу, что иметь такое количество денег, как он, и идти со спокойным сердцем на ликвидацию дела, в котором он сам участвует, и ничем не помочь — это… это, по меньшей мере, оригинально.

Лазарев. Во-первых, откуда вы знаете, что со спокойным сердцем, во-вторых, почему вы знаете, что я не помог бы, и в-третьих, почему бы и не поступить оригинально?

Татьяна Павловна. Я полагаю, денежные разговоры теперь излишни.

Ершов. Я не о деньгах говорю: Григорий Петрович — психологическая загадка.

Лазарев. Которую разгадать очень просто. Да и не стоит.

Ершов. Иметь столько денег. Такое богатство… Да если бы я… (Машет рукой.)

Лазарев. Если бы вы были богаты — ну и что бы тогда?..

Ершов. Хы, хы, хы… Будет вам шутить-то…

Лазарев. Нет, серьёзно?

Ершов. Так я вам и скажу.

Лазарев. Век мне говорят о богатстве и об его прелести, а сам я совершенно его не чувствую.

Ершов. Шутник. Коли не чувствуете — отдайте мне тысяч сто.

Лазарев. Представьте себе, с удовольствием бы отдал, но и в этом смысла не вижу. А делать что бы то ни было без смысла — органически не способен.

Ершов. Сто тысяч. Да я бы… (Машет рукой.)

Входят Сергей Прокопенко, Николай Прокопенко  и Сниткин. Шумно здороваются.

Сергей Прокопенко. Господа, и вы ничего… Как будто бы не случилось ничего особенного…

Лазарев. А что нам делать?

Сергей Прокопенко. Безумствовать. Раскрыть объятия для новой грядущей жизни…

Николай Прокопенко. Заткнись на время, пока (передразнивает Вассо) »не лёпнули наши перепонки».

Ершов. Да-с, Сергей Борисович, вот и чудо свершилось… да-с.

Сергей Прокопенко  (быстро оборачивается к Лидии Валерьяновне). Лидия Валерьяновна, разве я не прав, что вы всё можете, всё, что захотите?

Лидия Валерьяновна  (очень сухо). Я уже несколько раз говорила и ещё раз повторяю, что я совершенно здесь не при чём: Иван Трофимович достал деньги у знакомого…

Сергей Прокопенко. Ну, всё равно…

Ершов. Хы, хы, хы… Значит, Иван Трофимович чудо-то совершил…

Сергей Прокопенко. Теперь наступает время, когда всё, о чём мы мечтали, на что надеялись, чем жили, должно наконец осуществиться. (Встаёт в позу.) И мы покажем, что наши идеалы не пустое фразёрство, что в груди истинной интеллигенции горит священное пламя, и мы понесём это пламя вперёд по пути прогресса. Вот она — заря новой жизни, о которой я говорил. Я верю, что не пройдёт и двух-трёх лет, как наши грандиозные планы, наши несбыточные мечты сбудутся, и вся русская жизнь…

Татьяна Павловна. Прокопенко, вы дали слово не кричать.

Сергей Прокопенко  (другим тоном). Я не кричу, Татьяна Павловна, я говорю только, что жизнь совершенно изменит своё русло, что мы стоим у порога самых неожиданных, захватывающих событий.

Николай Прокопенко. Ну и великолепно. И успокойся… Считай за мной двугривенный.

Сниткин. Действительно, собственно говоря, переворот, так сказать, полнейший.

Николай Прокопенко. Да-с. Даже сам автор повести об умной Кате и глупых родителях ожил — это не шутка.

Входит Вассо. На нём пальто и шапка, в руках несколько бутылок.

Вассо. Гдэ напиваться будем? Здэсь ли, в столовой ли?..

Николай Прокопенко. Натурально, в столовой.

Сниткин. Собственно говоря, здесь просторней.

Сергей Прокопенко. Господа, знаете что? Пировать — так пировать! Перенесём сюда из столовой стол. Составим на него с окон цветы. Постелем белую скатерть…

Татьяна Павловна. Вздор. И там хорошо. (К Вассо.)  В столовую.

Вассо  уходит.

Сергей Прокопенко  (печально). Почему, Татьяна Павловна? Так бы славно здесь…

Николай Прокопенко. Не унывай, Серёжка, в столовой резонанс лучше.

Сергей Прокопенко. Или, знаете что, господа, пойдёмте за город. Погода великолепная.

Ершов. Благодарю покорно: моя жизнь ещё нужна отечеству.

Сергей Прокопенко. Костёр разведём. Холодно не будет. Право, господа. Проедем две-три станции и уйдём куда-нибудь в лес. Так надоели эти комнаты! Здесь и воздуху настоящего нет. Ведь сегодня великий день, господа. Татьяна Павловна, я сниму чехлы: пусть будет как на Пасху?

Татьяна Павловна. Перестаньте, Прокопенко, вы не мальчик.

Сергей Прокопенко. Ничего нельзя.

Николай Прокопенко. Серёжка прав. Кой чорт мы все носы повесили! Кто хочет веселиться?

Ершов. Готов.

Николай Прокопенко. И плясать будешь?

Ершов. Буду.

Николай Прокопенко. А Доримедонт Доримедонтович?

Сниткин. Буду.

Общий хохот.

Лазарев. Для такого удивительного случая вы должны сыграть, Лидия Валерьяновна.

Лидия Валерьяновна  (улыбаясь). С удовольствием. (Идёт к роялю.)

Сергей Прокопенко. Лидия Валерьяновна, кадриль.

Николай Прокопенко  (хохочет). В первой паре Серёжка со Сниткиным, во второй я с Аркадием Тимофеевичем.

Встают в пары. Лидия Валерьяновна играет первую фигуру кадрили. Общий хохот. В это время входят Иван Трофимович и Подгорный. Всё сразу смолкает. Все поражены контрастом общего веселья с усталым и грустным лицом Подгорного. Пауза.

Иван Трофимович. Они плясы затеяли тут, соколики.

Шум сразу возобновляется. Все здороваются с Иваном Трофимовичем и Подгорным.

Николай Прокопенко. Доримедонт Доримедонтович… Ха-ха-ха… Умную Катю забыл… Ха-ха-ха…

Иван Трофимович. А сам-то хорош.

Сергей Прокопенко. Андрей Евгеньевич, какое счастье! А?.. Вы знаете, в столовой уже кахетинское приготовлено.

Ершов. И теперь начнутся речи, речи, речи…

Николай Прокопенко. Обязательно.

Подгорный. Господа, давайте сегодня без речей. Попробуем сегодня ни о чём не думать?

Татьяна Павловна. Мыслящим людям трудно ни о чём не думать.

Ершов. Андрей Евгеньевич хочет, как мальчик, прыгать через верёвочку.

Подгорный. Да, пожалуй. Во всяком случае, бросим на сегодняшний день все умные книги и не будем произносить длинных речей. Впрочем, как хотите.

Сергей Прокопенко. Я за речи.

Ершов  Я тоже.

Николай Прокопенко. Только, чур, Серёжка говорит последний, чтобы желающие могли спастись бегством.

Сергей Прокопенко. Глупо.

Входит Вассо.

Вассо. Пожальте — катыхынски готово.

Шумно направляются в столовую.

Ершов  (давая дорогу Лидии Валерьяновне). Даме почёт и уважение.

Иван Трофимович. Григорий Петрович, вы мой сосед, вы, кажется, один только пьёте пиво.

Ершов. И я тоже.

Николай Прокопенко. А ещё поэт.

Ершов. При чём тут поэзия?..

Лазарев. Господа, пропустите вперёд хозяйку.

Сергей Прокопенко. Я предлагаю, господа, чтобы сегодня хозяйки не было, — да здравствует коммуна!

Николай Прокопенко  (в дверях). Андрей Евгеньевич, а как бы хорошо теперь в лес, на воздух!

Подгорный. Ну проходите, проходите…

Сцена некоторое время пуста. Из правой двери быстро выходит Вассо — он в пальто и в шляпе. Из прихожей в то же время врывается Пружанская.

Пружанская  (загораживая дорогу Вассо). Я на одну минуту. Ради Бога, простите, я всегда забываю ваше имя — Таракан. Это ужасно смешно, но не обижайтесь. Я совершенно не хочу вас обидеть. Я даже говорила Татьяне Павловне: «Его зовут Тараканом — это неблагозвучно». Если обязательно надо насекомое — можно было бы назвать Мотылёк, не правда ли? Ради Бога, Таракан, извиняюсь, что случилось?.. Не мучайте меня!..

Вассо. Катыхынски малё — ещё две бутилки велели купить… (Хочет идти.)

Пружанская  (удерживает его). Кахетинского… ничего не понимаю… Ха-ха-ха… Ах, какой смешной… Простите, простите, простите, я страшно смешлива… Председательница Гигиенического общества * говорит мне: «Вы, Любовь Романовна, смешливы, как дитя». Я отвечаю ей: «Это потому, Марья Васильевна, что я люблю жизнь…» Вы так смешно говорите… Но я люблю иностранцев, я страшно люблю иностранцев… Секретарь Общества борьбы с народной грубостью говорит мне: «Любовь Романовна, вы космополитка». Я говорю: «Да, я космополитка — и горжусь этим…» Я вас задерживаю. Но ещё два слова… Умоляю вас.

Вассо. Какие два слова — ви весь альфавит испробовали…

Пружанская. Ха-ха-ха… Это прямо очаровательно. Господин Таракан, если бы я была моложе — я бы обязательно в вас влюбилась, обязательно-обязательно-обязательно…

Вассо. Благодарю вас. (Хочет идти.)

Пружанская  (удерживает его). Совершенно серьёзно. Ха-ха-ха… Такой смешной… В вас есть что-то восточное, господин Таракан, уверяю вас. Именно, восточное. Совсем как у Лермонтова… Ах, я всё болтаю, простите, умоляю вас. Но два слова, только два слова: что журнал?

Вассо  (морщится и машет рукой). Тц-э… Какое мне дэле до жюрьналя — моё дэле на аленях ездить.

Пружанская. На оленях, что это такое? Но он преуморительный… Ха-ха-ха. Вы мне обязательно должны сказать, обязательно…

Вассо. Ви стойте здэсь, сама с собой говорите — я за катыхынским схожу. (Уходит.)

Пружанская. Ха, ха, ха… Вот дерзкий… (Быстро идёт в столовую.)

Сцена некоторое время пуста. Из столовой выходит Лидия Валерьяновна. Открывает рояль, не садясь, берёт несколько нот. Подходит к окну и долго смотрит в него. ВходитСергей Прокопенко. Нерешительно идёт к Лидии Валерьяновне.

Сергей Прокопенко. Лидия Валерьяновна…

Лидия Валерьяновна (вздрагивает). Ах… Как вы меня испугали…

Сергей Прокопенко. Почему вы ушли, Лидия Валерьяновна?..

Лидия Валерьяновна. Очень шумно. Я не люблю. Мне грустно делается.

Сергей Прокопенко. Я так рад, что могу поговорить с вами наедине.

Лидия Валерьяновна (удивлённо). Рады. Почему это?

Сергей Прокопенко. Сегодня такой особенный день, Лидия Валерьяновна, — сегодня всё как в сказке… И я наконец чувствую силы сказать вам о том, о чём себе говорить не решаюсь… И о чём, в другое время, никогда бы не решился сказать вам…

Лидия Валерьяновна  (с возрастающим изумлением). Да что с вами, Сергей Борисович?

Сергей Прокопенко. Я хочу сказать вам, Лидия Валерьяновна, о любви…

Лидия Валерьяновна. То есть как — о любви…

Сергей Прокопенко. Я люблю вас, люблю нелепо, безумно, свято…

Лидия Валерьяновна (невольно улыбаясь). Меня? Сергей Борисович, да вы что!

Сергей Прокопенко. Смейтесь, смейтесь… Я знаю, что я смешон, жалок, отвратителен… Я достоин презрения…

Лидия Валерьяновна. Этого я не говорю. Презирать вас не за что. Отвратительного в вас тоже ничего нет. Но, право, всё это несерьёзно. И будет об этом.

Сергей Прокопенко. Несерьёзно! Нет, Лидия Валерьяновна, вы меня не поняли… Выслушайте, Лидия Валерьяновна! Вы замужем… И клянусь вам, что я никогда не осмелился думать… Я только хочу сказать вам, что в вас всё моё счастье, всё, о чём я говорю, пишу, всё, что я делаю, — в глубине души всё для вас…

Лидия Валерьяновна. Но я не понимаю, Сергей Борисович, что вы наконец хотите. Ведь вы же понимаете, что я не люблю вас. Ну что же мне делать?

Сергей Прокопенко. Сегодня такой день. И мне захотелось открыть вам свою тайну. Я хочу, чтобы вы поверили в мою чистоту и позволили любить вас.

Лидия Валерьяновна  (невольно улыбаясь). А если я не позволю, вы всё равно меня не послушаетесь… Да нет, Сергей Борисович, я прямо не могу говорить об этом серьёзно…

Из прихожей в столовую проходит Вассо в пальто и в шляпе, с несколькими бутылками. Небольшая пауза.

Сергей Прокопенко. Да, не послушаюсь. Но я сгину с ваших глаз, и вы никогда больше не услышите обо мне ни слова.

Лидия Валерьяновна (сдерживая улыбку). Что же вы сделаете?

Сергей Прокопенко. Провалюсь сквозь землю.

Лидия Валерьяновна. Вот видите. Так лучше оставайтесь. Только дайте мне слово никогда больше со мной не говорить об этом.

Сергей Прокопенко. Никогда.

Лидия Валерьяновна. Никогда.

Сергей Прокопенко. А если… прорвётся…

Лидия Валерьяновна. Постарайтесь, по крайней мере.

Сергей Прокопенко. Хорошо. Я постараюсь. Я буду молчать. Но сейчас, Лидия Валерьяновна, дайте мне всё высказать… Я больше никогда не буду… Пусть это будет на прощание… Среди нас вы — точно ангел-хранитель: тихая, светлая, чистая. В вас душа тех святых русских женщин, образы которых изображали нам лучшие поэты…

Лидия Валерьяновна. Не надо… Перестаньте, Сергей Борисович, вы обещали…

Сергей Прокопенко. Только не гоните меня… Я буду молчать… Лидия Валерьяновна… Я не могу, не могу без вас! (Закрывает лицо руками.)

Лидия Валерьяновна. Сергей Борисович, это, наконец, невозможно!

Сергей Прокопенко машет рукой, идёт к двери и сталкивается с Подгорным. Андрей Евгеньевич молча смотрит на него и подходит к Лидии Валерьяновне. Сергей Прокопенкоуходит.

Подгорный. Я думал, вы пошли играть. (Пристально смотрит на неё.) А вы грустная… как всегда.

Лидия Валерьяновна. Нет, что вы, Андрей Евгеньевич, мне так хорошо сегодня!

Подгорный. Значит, вы рады, что Иван Трофимович достал деньги?

Лидия Валерьяновна. Рада.

Подгорный. Значит, вы верите в это?

Лидия Валерьяновна. Верю… Я, кажется, ни во что по-настоящему не верю… Да и не я одна, никто вообще по-настоящему ни во что не верит…

Подгорный  (неожиданно). Вы были когда-нибудь у меня наверху?

Лидия Валерьяновна (удивлённо). Наверху?

Подгорный. Да. В моей «башне», как зовёт её Иван Трофимович.

Лидия Валерьяновна. Нет.

Подгорный. Хотите, я расскажу вам одну удивительную историю?

Лидия Валерьяновна. Ну конечно, хочу!

Подгорный. Только вот что, я принесу вам вина, закусок — мы будем пировать здесь и разговаривать. Хорошо?

Лидия Валерьяновна. Хорошо.

Подгорный уходит. Лидия Валерьяновна садится за рояль и одной рукой берёт несколько аккордов. Подгорный  возвращается с подносом, на нём вино, сыр, закуски. Лидия Валерьяновна встаёт.

Подгорный. Играйте, играйте…

Лидия Валерьяновна. Нет, после, сейчас я хочу слушать.

Идут к круглому столу.

Подгорный. Уж вы будьте за хозяйку.

Лидия Валерьяновна  (принимается хозяйничать). Вам налить?

Подгорный. Немного. Так вот. Начну я издалека. Знаете ли вы, что своим признанием, что вы ни во что по-настоящему не верите, вы затронули самое моё больное место?

Лидия Валерьяновна. Да, смутно я это, пожалуй, чувствовала.

Подгорный. С самого первого дня своей сознательной жизни я только и делал, что заставлял себя во что-нибудь поверить: в литературу, в искусство, в жизнь, в народ, в прогресс… И в конце концов ничего по-настоящему не отрицаю и ни во что по-настоящему не верю…* Как это мучительно, вы знаете не хуже меня, я думаю… (Пьёт вино.) Я даже Священное Писание стал изучать… Вас это удивляет?

Лидия Валерьяновна. Нисколько.

Подгорный. Да. И там нашёл определение и осуждение своему душевному состоянию. Вот вам для примера несколько мест: «Блажен, кто не осуждает себя в том, что избирает… Всё, что не по вере, грех»… «Человек с двоящимися мыслями не твёрд во всех путях своих»…* Я и все мы вообще — люди «с двоящимися мыслями», Лидия Валерьяновна: потому мы и бессильны, и нерадостны *. Я понял это. Но не знал и не знаю, как излечиться… Вы, может быть, подумаете, что, не веря, нечестно приниматься за такое дело, как наше.

Лидия Валерьяновна. Нет, я этого не думаю.

Подгорный. Но в том-то и дело, что иногда мне кажется, что я верю… А когда не верю, то тоже как-то не вполне, и бросить всё не хватает духу. Да кроме того, настоящий-то выход где-то смутно во мне мелькает уже… Но тут начинается моя история…

Лидия Валерьяновна. Налить ещё?

Подгорный. Нет, не надо. Вы сами что же?

Лидия Валерьяновна. После.

Подгорный. Я назвал эту историю удивительной, Лидия Валерьяновна, не потому, чтобы в ней были какие-нибудь удивительные факты, а потому… как бы это вам сказать… Если бы я был верующим человеком, я сказал бы: здесь участвовал промысел Божий… Вам не кажется смешным, что я говорю всё такие слова?.. У нас это не принято… Я только с вами и могу говорить так свободно…

Лидия Валерьяновна. Андрей Евгеньевич, да разве можно над этим смеяться? И потом… я сочувствую вам гораздо больше, чем, может быть, вы думаете.

Подгорный. Одним словом, дело в том, Лидия Валерьяновна, что ко мне наверх ходит странник…

Лидия Валерьяновна. В вашу башню?

Подгорный. Да. Однажды я пошёл далеко за город. Устал и сел на траву отдохнуть. Смотрю — идёт старик с котомкой. Поклонился и подсел ко мне. И стал говорить, как будто бы знал меня с детства. И я тоже слушал его и отвечал ему, как будто бы мы заранее уговорились о чём-то очень интимном и одним нам известном… Я узнал, что зовут его дедушка Исидор, что долгое время он был на Старом Афоне, а теперь живёт как птица небесная, или, по его выражению, на птичьем положении, и странствует по святым местам, по городам и сёлам. В молодости он был сначала простой крестьянин, потом богатый мясник и наконец бросил всё и поселился в монастыре. Старик просидел со мной недолго. Спросил, где я живу. И, уходя, сказал, что придёт ко мне.

У меня осталось от этой встречи впечатление сна или видения, что ли. Хотя всё в нём было удивительно реально и просто. И сухое доброе лицо, и борода белая, и корявые руки, и лапти на ногах…

Лидия Валерьяновна. И он, действительно, пришёл к вам?

Подгорный. Да. И опять-таки каким-то удивительным образом. Вечером, когда все ушли в сад и не могли его видеть. Я провёл его к себе наверх. Напоил чаем и разговаривал до глубокой ночи. И опять между нами как будто бы был какой-то взаимный уговор. Ни о чём особенном мы не разговаривали, он не мудрец какой-нибудь. Нет. Простой, совсем простой старик. Крестьянин. И в то же время всегда оставляет во мне впечатление сна. Никто в доме не знает, что он ходит ко мне. И я никогда не знаю заранее, когда он придёт. Но ни разу не было, чтобы он не застал меня дома…

Лидия Валерьяновна. И давно он ходит на вашу башню?

Подгорный. Больше года. Раз в два-три месяца. Самое удивительное то, Лидия Валерьяновна, что дедушка Исидор ничего не проповедует. Он всё рассказывает простые, иногда до смешного наивные вещи, и несмотря на это именно в нём я впервые почувствовал настоящую народную веру… Не то меня поразило, во что он верит, а как верит… И тот смутный выход, о котором я говорил, имеет какую-то связь с моими впечатлениями от дедушки Исидора.

Лидия Валерьяновна  (с большим интересом). Давно он был у вас последний раз?

Подгорный. Давно.

Лидия Валерьяновна. Я обязательно хочу его видеть, Андрей Евгеньевич.

Подгорный  (задумчиво). Мне кажется, он скоро должен быть.

Лидия Валерьяновна. Я его спрошу о том, о чём вас, помните, давно спрашивала: зачем люди живут? Дедушка знает?

Подгорный. Он не знает — он верит: это выше.

Лидия Валерьяновна. Ну, а вот среди нас, интеллигенции, никто не знает. Хотя бы для самого себя.

Подгорный. По-моему — никто.

Лидия Валерьяновна. Зачем же вид делают, что знают? Зачем и себя обманывают, и других обманывают?

Подгорный. Нет, Лидия Валерьяновна, теперь уж и вида не делают… Спросите кого-нибудь, вот так просто и прямо, как вы меня спрашиваете: зачем жить? И всем это покажется неловким, неуместным, наивным… И главное, избитым, старым, надоевшим до тошноты…

Лидия Валерьяновна. Значит, так и жить без ответа?

Подгорный. Так и жить…

Пауза.

Мы плохо пируем, Лидия Валерьяновна.

Лидия Валерьяновна  (улыбаясь). Я плохо хозяйничаю. (Наливает вино.)

Подгорный. А себе?

Лидия Валерьяновна. И себе. (Наливает.)

В соседней комнате шум и голоса.

За что же наш тост?

Подгорный. За будущую веру.

Входят Татьяна Павловна, Пружанская, Иван Трофимович, Лазарев, Ершов,Сниткин, Сергей Прокопенко, впереди всех Николай Прокопенко, сзади Вассо. У некоторых в руках стаканы с вином. Очень шумно.

Николай Прокопенко. Хороши, голубчики! Мы ждём музыки, а они, видите ли, выпивохом устроили!

Ершов  (с бокалом). Я ещё не чокался с вами, почтеннейшая Лидия Валерьяновна.

Лидия Валерьяновна. Я не пью.

Ершов. Или только с избранными?

Николай Прокопенко. Просим тур.

Лидия Валерьяновна. Я не буду играть сегодня.

Иван Трофимович. Сыграла бы, голубчик.

Сергей Прокопенко. Сегодня такой изумительный день — не хватает одной только музыки, Лидия Валерьяновна…

Лидия Валерьяновна. Не могу…

Сниткин. Собственно говоря, музыка наводит грусть.

Николай Прокопенко. Тогда речи.

Ершов. Мы не говорили ещё речей!

Николай Прокопенко. Кой чорт праздник без речей!

Сергей Прокопенко. Речи, речи!

Иван Трофимович. Слово принадлежит Андрею Евгеньевичу.

Пружанская. Андрей Евгеньевич, мы вас умоляем! Несколько слов, произнесите, несколько слов. Я всегда говорю, Андрей Евгеньевич — гениальный оратор. Секретарь общества…

Николай Прокопенко. Любовь Романовна, вашу биографию вы расскажете после. Речи, просим, просим…

Подгорный. Простите, господа, я решительно не могу.

Ершов. Андрей Евгеньевич предпочитает прыгать через верёвочку.

Сергей Прокопенко. Господа, я скажу речь!

Татьяна Павловна. Только не кричите.

Николай Прокопенко. Караул!! Не надо! Прыгать через верёвочку! Господа, не надо речей — давайте верёвку.

Иван Трофимович. Да дайте вы ему сказать, голубчик.

Николай Прокопенко. Пусть лучше Таракан говорит.

Голоса. Таракан, Таракан…

Пружанская. Ха, ха, ха… Я умоляю вас…

Вытаскивают Вассо на авансцену.

Вассо  (упирается). Что вы, господа… тут лидэры есть — какой я оратор…

Голоса. Речь, речь, речь!!

Пружанская. Я умоляю, умоляю вас…

Вассо. Татьяна Павловна — учёный женщина: материалы собирает, всегда сказать может… Аркадий Тимофеевич — ума палята…

Николай Прокопенко  (берёт Вассо за шею). Говори, Таракан, или мы подвергнем тебя инквизиции!

Окружают Вассо.

Вассо. Двумя слявами скажу. Много нэ надо. У нас на Кавказ людэй много — дэнэг нэт. В Росыи дэнэг много — людэй нэт. Ваши бы дэнги нашим людям — хорошо будет.

Николай Прокопенко (кричит). Ого-го-го! Таракан…

Хохот.

Сергей Прокопенко. Качать Таракана, ура!..

Общий шум.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Небольшая комната в типографии. Входная дверь налево. Прямо стеклянная дверь, в неё видны типографские машины, рабочие, электрическая лампочка, в правом углу около окна небольшой стол, заваленный грудой корректур, около стола поломанный плетёный диван, старое мягкое кресло и два венских стула. В комнате обычный типографский беспорядок. Стены без обоев. На полу лоскутки бумаги, в левом углу кипы журналов, входная дверь часто отворяется и хлопает: проходят рабочие типографии. На диване сидитЕршов  и курит. Сниткинчитает корректуру и делает пометки карандашом. Сергей Прокопенко  ходит из угла в угол.

Сниткин  (не переставая читать). Да, собственно говоря, действительно… Туманно, и вообще, вещь неожиданная…

Сергей Прокопенко. Не туманно, а чорт знает что такое! Безобразие! Или Андрей Евгеньевич над нами издевается, или он рехнулся.

Проходят рабочие.

(К рабочим). Позовите, пожалуйста, метранпажа.

Ершов. И ни то, и ни другое. А просто — чего моя нога хочет. Андрей Евгеньевич воображает себя хозяином…

Сниткин. Ну, уж вы, так сказать…

Ершов. Безусловно. Разве можно иначе сдавать в типографию такую статью, не спросив нашего согласия?

Сниткин. Но ведь, Сергей Борисович, и вы читали.

Сергей Прокопенко. Да, уже сегодня утром, в типографии.

Ершов. Я с самого начала говорил — надо ввести коллегиальность, надо реформировать весь внутренний распорядок: дружба дружбой — а дело делай.

Сниткин. Это уж, собственно говоря, я не знаю, как и понять (читает): «Смешная, убогая деревенская старушка выше любого из нас потому, что она верит. И не нам её учить. А нам у неё надо учиться *. Учиться верить свято и ненарушимо до полнейшего душевного непоколебимого спокойствия, того спокойствия, которое даёт человеку силы нести самый тяжёлый жизненный крест с твёрдостью, с терпением, с любовью, научает в нужде и труде всё же любить и благословлять жизнь, а умереть — без тени ужаса, как бы отходя ко сну».

Ведь это, так сказать, защита религии… и вообще, народного невежества… Или мы не так понимаем, или с Андреем Евгеньевичем, собственно говоря, что-то случилось…

Сергей Прокопенко. Не так понимаем… это великолепно! Как же прикажете понимать?

Ершов. Сие надо понимать духовно.

Сергей Прокопенко. Вот разве что.

Входит метранпаж.

Скоро готов конец «Должников народа»?

Метранпаж. Верстаем.

Сергей Прокопенко. Как только кончите, немедленно пришлите корректуру.

Метранпаж. Хорошо. Сейчас тиснем.

Метранпаж  уходит.

Ершов  (курит). Я не понимаю, господа, чего мы комедию ломаем и притворяемся. Будто не видим, в чём дело.

Сергей Прокопенко. То есть?

Ершов. Полноте, пожалуйста.

Сергей Прокопенко. Говорите без загадок.

Ершов. Какие там загадки. Во-первых, Андрей Евгеньевич считает, что он один здесь настоящий талант и душа дела, а мы — так себе, с боку припёка. Он убеждён, что журнал без него провалится, и потому с нами не церемонится. Попробуйте, мол, фордыбачить — я уйду.

Сниткин. Ну, собственно говоря, это чушь! Андрей Евгеньевич всегда во всём по-товарищески…

Ершов. А по-моему, нечего нам его бояться: уйдёт — и пускай. Если он будет писать такие вещи, от которых деревянным маслом пахнет, — всё равно дело погубит. Отлично, по-моему, и без него можно обойтись.

Сергей Прокопенко. Будет вздор болтать! И вечно вы под Андрея Евгеньевича какие-то мины подводите. Не любите вы его. Уж не завидуете ли?

Ершов. Завидую? Чему?

Сергей Прокопенко. Успеху, разумеется.

Ершов  (желчно). В моём возрасте он был не более известен, чем я.

Сергей Прокопенко. Однако, это всё пустяки… Вот со статьёй-то как быть?

Ершов. Так и скушаете. Уж коли самую большую оплеуху скушали, об этой и говорить не стоит.

Сергей Прокопенко. Какую оплеуху? Чего вы городите?

Ершов. Хы-хы-хы… Будто не знаете.

Сергей Прокопенко. Ну вас к чорту с вашей таинственностью — говорите прямо!

Входит метранпаж, подаёт корректуру и уходит. Сергей Прокопенко быстро берёт корректуру.

Вот я сейчас вам прочту. (Читает.) »Итак, русская интеллигенция должна соединиться с народом вовсе не для того, чтобы его чему-то научить, а прежде всего для того, чтобы у него научиться главному, без чего жизнь не имеет смысла, без чего и культура, и образование, и всё, чем мы привыкли гордиться, пустой самообман, — научиться у него умению веровать. В этом высшая правда жизни» *. Ну не ахинея ли? Мы объединились во имя просвещения народа. Мы дали торжественную клятву, не отступая, идти к заветной цели. Мы высоко подняли упавшее знамя честной русской интеллигенции. И вдруг человек, на которого мы возлагали столько надежд, считали своим вождём, достойным преемником великих вождей русского общества, — вдруг он провозглашает народное невежество, слепое народное суеверие, против которого мы прежде всего должны бороться, провозглашает какой-то «высшей правдой». Ну не ахинея ли это, я вас спрашиваю? (Бросает корректуру на стол.)

Сниткин. Да, собственно говоря, я не ожидал ничего подобного…

Ершов. А я ожидал.

Сергей Прокопенко. Врёте вы всё, ничего не ожидали.

Ершов. Нет, ожидал-с. Я уже давно заметил, что Андрей Евгеньевич в ханжество ударился.

Сергей Прокопенко. Что вы сегодня за вздор болтаете!

Ершов. Никакого нет вздора. Где грязные делишки, там всегда ханжество.

Сергей Прокопенко  (встаёт против Ершова). Да вы что? Я, наконец, требую от вас объяснения!

Ершов. Хы-хы-хы… Щекотливый вопросец-с.

Сергей Прокопенко. Загадок я больше слушать не намерен.

Ершов. Хы-хы-хы… загадки. Это, кажется, для вас одного загадки, и то если не притворяетесь.

Сергей Прокопенко. Прошу говорить прямо.

Ершов  (отчеканивает каждое слово). Извольте: известно ли вам, откуда Андрей Евгеньевич достал деньги, на которые мы издаём журнал?

Сергей Прокопенко. Прекрасно известно: Иван Трофимович достал у какого-то знакомого капиталиста.

Ершов. Хы-хы-хы… У знакомого капиталиста. Свои собственные, по приказанию Лидии Валерьяновны.

Сергей Прокопенко. Это ложь! Но если бы и так…

Ершов. Ну, не знаю, как вы… А я на альфонские деньги…

Сергей Прокопенко. Что, я ничего не понимаю… Какие деньги?

Ершов. Хы-хы-хы… Да разве вы до сих пор не знаете, что Лидия Валерьяновна любовница Андрея Евгеньевича?

Сергей Прокопенко  (срываясь с места, ударяет кулаком по столу). Молчать, молчать, или я…

Ершов откидывается на спинку дивана. Сниткин быстро встаёт и хватает за руку Сергея Прокопенко.

Сниткин. Тише… Собственно… могут войти…

Сергей Прокопенко. Это подло… Я не позволю… Слышите, не позволю… Это… Это… Это чорт знает что такое…

Ершов. Да что вы-то волнуетесь? Хы-хы-хы… Или тоже влюблены? Извиняюсь, не знал.

Сергей Прокопенко  (грозно). Если вы скажете хоть ещё одно слово, я вышвырну вас из окна!

Сниткин. И что это вы не можете разговаривать, собственно говоря, как культурные люди?

Ершов. Я решительно не понимаю, с чего Сергей Борисович на меня взъелся… ведь это же все знают…

Сергей Прокопенко. Ложь!

Ершов  (указывая на Сниткина). Спросите его.

Сергей Прокопенко молча поворачивается к Сниткину.

Сниткин. Да, собственно говоря, это факт.

Сергей Прокопенко, поражённый, садится на стул.

Ершов. Вам-то чего жалко? Хы-хы-хы… Пусть себе наслаждаются. Вот что Андрей Евгеньевич, пользуясь своей связью с женой, разоряет мужа — это уж некрасиво.

Сниткин. Ну, здесь, собственно говоря, ваши догадки.

Сергей Прокопенко  (встаёт решительно). Пока я не услышу этого от Лидии Валерьяновны — я не поверю ни одному вашему слову.

Ершов. Уж не спросить ли вы её думаете!

Сергей Прокопенко. Спрошу.

Ершов. Сумасшедший вы человек. Разве о таких вещах, хы-хы-хы… спрашивают? Да если и спросите, так она вам и скажет.

Сергей Прокопенко. Она поймёт… Она скажет… Она никогда не лжёт.

Ершов. Да вы и впрямь влюблены. Хы-хы-хы…

Сергей Прокопенко. Это вас не касается.

Входит доктор  в разлетайке с зонтиком.

Доктор. Здравствуйте, господа. Дождь, доложу я вам, как из ведра. Вот история…(Здоровается.) А как мои бактерии поживают?

Сниткин. Сейчас справлюсь. (Идёт к двери.)

Доктор. Почему у Сергея Борисовича такой свирепый вид? Не в духе?

Сергей Прокопенко. В духе.

Сниткин  (кричит в дверь). Николай Николаевич! Корректура бактерии готова?

Голос из типографии. Готова.

Сниткин. Дайте её сюда. (Идёт на прежнее место.)

Ершов. Сергей Борисович с неба на землю упал.

Доктор. Сам виноват, на небо не лазай: нечего там делать.

Сниткин. Сейчас дадут.

Доктор. Великолепно. А то больных куча. (Вынимает часы.) Ай-ай-ай… Пятый час уже… Что нового в вашем царстве, господа?

Сниткин. Да ничего, собственно говоря. Статью тут Андрей Евгеньевич написал странную. Вот посмотрите.

Доктор. Некогда, некогда… Верю на слово.

Ершов. Напрасно отказываетесь, Яков Иванович, — поучительная статья. В защиту домовых.

Доктор. Да-с, микроскопом безнаказанно пренебрегать нельзя.

Сергей Прокопенко. Микроскоп тут не при чём.

Доктор. При всём. Приучитесь во всём чувствовать атомы, клеточки, химические соединения и вы увидите, что мир удивительно прост. Всё на своём месте. И нет нигде никакой чертовщины. И сразу будете себя чувствовать здоровее, бодрее и счастливее. Микроскоп — великая вещь, мой дорогой.

Метранпаж  приносит корректуру и уходит.

Очень вам благодарен. Я в одну минуту.

Усаживается за стол и углубляется в чтение корректуры.

Пауза.

Ершов. Когда придёт Андрей Евгеньевич, нам необходимо переговорить.

Сергей Прокопенко. Говорите вы.

Ершов. Это почему?

Сергей Прокопенко. Я сейчас не могу говорить хладнокровно.

Ершов. Я тоже не любитель таких разговоров.

Сергей Прокопенко. Вы трусите!

Ершов. Мерси.

Сергей Прокопенко. Не за что. Вы любите из-за чужой спины действовать. Вы думаете, я не понимаю, что вы меня на Андрея Евгеньевича натравляете? Как же! Не так я глуп.

Ершов. Хы-хы-хы… Это великолепно.

Сергей Прокопенко. Ну вас к чорту. Оставьте меня в покое.

Ершов  (к Сниткину). Придётся вам, Доримедонт Доримедонтович.

Сниткин. Я скажу… Почему же… С Андреем Евгеньевичем можно разговаривать.

Пауза.

Доктор. Чудесно. Вот-с, милостивые государи, такую статейку о бактериях я считаю полезней всей вашей поэзии и публицистики, вместе взятых. Потому что поэзия улетучивается через полчаса по прочтении — а узнавши мир бактерии, человек сразу начинает по-иному смотреть не только на землю, но и на небо *. Сергей Борисович так не в духе, что даже не возражает.

Сергей Прокопенко. И возражать не стоит. Если все люди будут так рассуждать, со скуки можно повеситься.

Доктор. Ха-ха-ха… Развлечение, дорогой мой, найдётся *.

Сергей Прокопенко. Карты.

Доктор. Зачем же карты, и развлечения будут такие же разумные, как и вся жизнь…* Однако, я болтаю не хуже Любови Романовны, а там больные дожидаются. Прощайте, господа. Поклон Андрею Евгеньевичу.

Ершов. Постойте. Вы не сказали, уполномочиваете ли вы нас и от вашего имени заявить Андрею Евгеньевичу протест.

Доктор  (торопливо надевает галоши, шляпу, ищет зонтик). Уполномочиваю, уполномочиваю.

Ершов. Во всём должна быть строгая коллегиальность.

Входит Подгорный.

Доктор. А, вот и сам виновник. Здравствуйте. Тут вам голову мылить собираются. Ну, до свидания. Я тороплюсь. (Уходит.)

Подгорный  (раздеваясь). Голову мылить? За что?

Сергей Прокопенко молча ходит по комнате. Ершов курит.

Сниткин. Да, собственно говоря, Андрей Евгеньевич, насчёт вашей статьи.

Подгорный  (весело). А, я так и думал, что она придётся вам не по вкусу. Здравствуйте.(Здоровается.)

Сниткин. Тут ведь, Андрей Евгеньевич, принципиальные, так сказать, разногласия получаются.

Подгорный. Ага, како веруешь.

Сниткин. Нет… Веруем-то мы одинаково… Это, так сказать, давно выяснено, но знаете ли вы, собственно говоря, написано двусмысленно… И вообще, противоречит общему направлению…

Подгорный  (серьёзно). Что же, вы правы. Моя статья идёт вразрез с нашим направлением, или, вернее, с тем, что мы обычно писали. Но двусмысленного в ней решительно ничего нет: напротив, я всё время старался говорить прямо и резко, без оговорок, чтобы не искали между строк оправданий моим взглядам. Я не хочу, чтобы меня «оправдывали», я хочу, чтобы меня поняли.

Сергей Прокопенко. Мило.

Сниткин. То есть как… Вы, собственно говоря, шутите, Андрей Евгеньевич?

Подгорный. Я говорю очень серьёзно.

Сниткин. А направление?

Сергей Прокопенко  (останавливается, отчеканивая каждое слово). Если каждый будет писать в своём направлении, что же в конце концов получится?

Ершов. Юмористический журнал.

Подгорный. Позвольте, господа. Дело в том, что я пришёл к заключению, что журнал никакого определённого направления иметь не может. Потому что сами мы никакого определённого направления не имеем.

Сергей Прокопенко. Неправда.

Подгорный. Нет, правда. Надо же в конце концов быть искренним. Ну, скажите, какое наше направление?

Сергей Прокопенко. Вы, кажется, изволите смеяться. Об этом достаточно говорилось.

Подгорный. Нет, я не смеюсь. И прошу мне ответить, только без фраз, просто и ясно.

Ершов. Поздно спохватились немножко.

Сергей Прокопенко. Изумительно! Направление честной русской интеллигенции всегда было одно, и это вы прекрасно знаете: прогрессивное, основанное на трезвом научном миросозерцании.

Подгорный. Прекрасно! Всякое направление определяется конечными целями, которое оно преследует *. Какие же у нас конечные цели?

Сергей Прокопенко. Не придирайтесь, пожалуйста. Это сказка про белого бычка. Я знаю одно. Общество русское развратилось, молодёжь ударилась в мистику, в богоискательство и во всякую чертовщину — или погрязла в пошлости карьеризма. Нас осталось горсть, и, если мы потеряем определённость нашего направления, порвав последние традиции с прошлым, тогда на интеллигенцию надо плюнуть.

Подгорный. Я не придираюсь, Сергей Борисович, уверяю вас. Я своим вопросом хотел показать, что до сих пор мы говорили общие места и ни до чего определённого не договорились. И я убеждён, что, в конце концов, все мы думаем и живём по-разному. Наше направление — самообман, которым долго морочить себя нельзя. Пусть уж лучше без притворства сознательного или несознательного каждый пишет, не подлаживаясь под направление, а то, что на самом деле чувствует, на самом деле думает, не боясь, что это будет противоречить какой-то там традиции, и тогда журнал будет журналом исканий *, то есть только тем, чем он и может быть.

Ершов. Но это полнейший переворот всех наших планов.

Сниткин. Я понимаю вас, Андрей Евгеньевич. Но обо всём этом можно, так сказать, спорить… и вводить такую реформу, собственно говоря…

Подгорный. Не посоветовавшись…

Сниткин. Вообще… Так сразу.

Ершов. Андрей Евгеньевич был уверен в нашем согласии.

Подгорный. Вы угадали. Я был уверен, что это сделается само собой. Независимо от наших желаний и решений, а потому и все разговоры считал лишними.

Сергей Прокопенко  (не владея собой). Я должен заявить… что такое… что такое отношение к товарищам недопустимо. Да, недопустимо! Что вы не имели права сдавать вашу статью в типографию, нас не спросившись. Это оскорбление всем нам… Да…

Подгорный  (поражённый). Что с вами, Сергей Борисович, у нас же всегда так делалось.

Сергей Прокопенко. Делалось потому, что вы вообразили себя хозяином, который может распоряжаться, как ему вздумается. Никто из нас никогда не позволил бы себе ничего подобного.

Сниткин. Сергей Борисович, собственно говоря…

Сергей Прокопенко. Оставьте. Андрею Евгеньевичу угодно договорить до конца. Вы воображаете, что вы знаменитость, да… Вы думаете, что, если вам дали деньги, вы и хозяин… Я покажу вам… что вы ошибаетесь. Да… Ошибаетесь. Мы категорически заявляем, что вашей похоронной статьи не пропустим!

Подгорный  (встаёт, сдержанно). Вы совершенно напрасно меня оскорбляете. Я никогда не считал себя хозяином. Деньги, которые достал Иван Трофимович, он достал не для меня, а для всех нас. Что же касается моей статьи, то я вас вполне считаю вправе не пропустить её.

Ершов. Да. Но если мы не пропустим, вы заявите, что выйдете из журнала.

Подгорный. Ничего подобного. Всё останется по-прежнему. Разумеется, я не могу писать иначе, чем думаю и чувствую, и буду продолжать писать так и впредь, но за вами признаю право обсуждать и не пропускать того, что я пишу.

Ершов. Это тот же ультиматум.

Подгорный. Но не могу же я писать заведомую ложь!

Сниткин. Позвольте, господа, мне сказать… Будем, собственно говоря, хладнокровны… Может быть, Андрей Евгеньевич перечтёт статью, смягчит, так сказать, выражения… и всё обойдётся…

Ершов. Не думаю, чтобы Андрей Евгеньевич на это согласился.

Подгорный. Я не соглашусь, потому что здесь дело не в выражениях. Если бы вам не нравились отдельные слова, я с удовольствием бы их вычеркнул.

Сниткин. А вы постойте, Андрей Евгеньевич, не торопитесь… Сейчас мы все, так сказать, взволнованы… Перечтите статью… Что вам, собственно говоря, стоит… Может быть, и вы сами согласитесь… Перечтите, Андрей Евгеньевич.

Подгорный. Хорошо. Она у вас?

Сниткин. Нет, в типографии. (Поспешно встаёт.) Я сейчас велю подать.

Подгорный. Не надо, Доримедонт Доримедонтович, я пойду в типографию. (Уходит.)

Длинная пауза.

Сергей Прокопенко. Чорт знает что такое…

Ершов. Прав Титов… горячи-с, хы-хы-хы… я думал, вы нанесёте оскорбление действием.

Сниткин. Андрей Евгеньевич перечтёт, и всё обойдётся.

Сергей Прокопенко. Как это вам покажется… Ведь это же измена… Форменная измена.

Ершов. Нет-с, это — высшая мудрость.

Сергей Прокопенко. Не мы ли мечтали создать великое дело обновления нашей родины! (Встаёт в позу.) Объединить вокруг себя все разрозненные силы интеллигенции и повести общество к великой цели, к далёким недосягаемым идеалам. Повести дорогой прямой и широкой, с которой все сбились в нашу смутную эпоху.

Ершов. Великолепно — только потише, а то в типографии подумают, что у нас кого-нибудь режут.

Сергей Прокопенко. Ну вас. Перед вами совершается величайшая трагедия, а вы тут зубоскалите.

Ершов. Уж и трагедия — не жирно ли будет?

Сергей Прокопенко. Да, трагедия, потому что падение Андрея Евгеньевича подорвёт последнюю веру в интеллигенцию. Очевидно, разложение отравило все души. Идёт всё дальше в ширь и глубь. Кто же останется на славном посту?! Когда мы потеряем веру в русское общество…

Ершов. Почему вам обязательно верить в кого-нибудь? Верьте в себя.

Сергей Прокопенко. Я должен верить в кого-нибудь.

Ершов. Это тоже, должно быть, признак настоящей интеллигенции. Хы-хы-хы…

Сергей Прокопенко. Да не смейтесь, чорт возьми. Ничего вы не понимаете. Тут рушатся все мечты наши. Всё, чем мы жили. И что казалось таким близким, почти достигнуто… А вы шута горохового строите.

Сниткин. Шутка прескверная… Что и говорить.

Ершов. А вы Лидию Валерьяновну на него напустите. Ведь вы же верите, что она чудеса творить может, хы-хы-хы…

Сергей Прокопенко. Вот что: я вам уже раз сказал и повторяю ещё раз, если вы в моём присутствии позволите себе говорить о Лидии Валерьяновне в таком тоне, я за себя не ручаюсь. Поняли?

Ершов. Понял, понял — давно понял, хы-хы-хы… Ну — и бог с ней, с Лидией Валерьяновной. А что же делать, если Андрей Евгеньевич упрётся?

Сергей Прокопенко. Я не уступлю ни за что.

Ершов. Прекрасно. Но, допустим, и он не уступит — тогда?

Сниткин. Ну что вы, Андрей Евгеньевич мягкий человек, разве станет он такое дело губить?

Ершов. А всё-таки?

Сергей Прокопенко. Тогда пусть убирается к чорту: будем делать наше дело без него.

Ершов. Вот это так. Браво!

Входит Подгорный.

Подгорный. Я прочёл, господа. И, к сожалению, не могу изменить ни одного слова.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната Подгорного в мезонине. Слева письменный стол. Справа круглый стол, диван и два кресла. С этой же стороны небольшая дверь на «башню». Прямо перед зрителями окно и перила, которыми огорожена входная лестница. Вечер. На письменном столе горит лампа.

Лидия Валерьяновна. Я к вам по делу… То есть не только по делу… но всё-таки мне необходимо вас видеть…

Подгорный. О Господи! У всех дела, дела… Хоть вы-то меня пощадите.

Лидия Валерьяновна. Я так встревожена. Расскажите, что такое случилось в типографии.

Подгорный. А! (Махнув рукой.) Вздор. Об этом и разговаривать не стоит: я думал, у вас и в самом деле что-нибудь серьёзное.

Лидия Валерьяновна. Может быть, это гораздо серьёзнее, чем вы думаете. Во всяком случае, я хочу знать.

Подгорный. Право же, вздор. Сергею Борисовичу, Ершову и Сниткину не понравилась одна моя статья. Они потребовали, чтобы я изменил её. Я, разумеется, отказался. В конце концов решили статью напечатать с оговоркой, что редакция взглядов автора не разделяет. А во избежание недоразумений в будущем, на завтра созывается совещание. Вот и всё.

Лидия Валерьяновна. Нет-нет. Это я знаю. Говорят, Сергей Борисович оскорбил вас. Вообще, у вас вышла какая-то неприятность.

Подгорный. Да, Сергей Борисович действительно был почему-то страшно возбуждён и держал себя вызывающе. Я от него никогда не слыхал такого тона.

Лидия Валерьяновна. Что он вам говорил?

Подгорный  (смеётся). Ведь это нечто вроде интервью получится.

Лидия Валерьяновна. Вы шутите, Андрей Евгеньевич, а у меня этакое ужасное настроение весь день…

Подгорный. Полно вам, дружище, поговорим по душам, и всё пройдёт.

Лидия Валерьяновна. Вы знаете, Иван Трофимович вот уже несколько дней всё получает какие-то мерзкие анонимные письма. Потом эта история в типографии. И ещё… многое другое… Я не знаю, какая здесь связь… Но как-то всё одно к одному… И сегодня мне сделалось до того жутко, что я не могла усидеть дома и прибежала к вам.

Подгорный. И великолепно сделали. Ваши предчувствия, разумеется, просто от расстроенных нерв. Никаких внешних неприятностей я не боюсь. Да и неоткуда им взяться. А вот внутри… да… там не очень-то благополучно. И у меня, да и у вас, кажется… Как хорошо, что вы пришли, прямо чудесно!..

Лидия Валерьяновна. Вы говорите, что у вас неблагополучно…

Подгорный. Видите, Лидия Валерьяновна, у меня всё так смутно, так странно на душе… Я ничего ещё сам толком не знаю… Но последнее время мне стало ясно, и особенно я почувствовал это сегодня в типографии, что жить так дальше не в состоянии… Что всё это не то и не то… В моей жизни, и вообще в жизни всех нас, нет чего-то главного. А что это главное — не знаю. (Встаёт и ходит по комнате.) Я пишу рассказы, статьи. Меня читают, хвалят. Я начинаю приобретать «имя». Но я же ведь понимаю, что всё это простое самоуслаждение, что долго тешиться этим — нельзя. Ну, известность, ну, на меня показывают пальцами, ну, в витринах открытки с моей физиономией, ну, наконец, такие же истрёпанные, бессильные, не знающие главного в жизни люди, как я, — прочтут мои произведения и взгрустнут. Так неужели же это и есть то самое, что нужно?.. Народ… Да. Но в том-то и дело, что народу мне сказать нечего. Мои сомнения, мои боли, моя душевная неразбериха ему чужды. И зачем я стану заражать его чистую, крепкую душу такою дрянью? Вот об этом я и написал свою статью… Спросите: что делать? Не знаю. Как подойти к народу? Не механически — механически это легко, — нет, душой к душе *. Вот в чём вопрос. Вера его мне чужда. Он житель какой-то другой планеты. И язык его, и вся психология — всё другое. Как переделать себя заново и стать таким цельным, уверенным, сильным, как он, — я не знаю *. Даже не знаю, возможно ли. А между тем в этом вся суть дела… Научите, Лидия Валерьяновна.

Лидия Валерьяновна. Научить! Смешной вы. Да разве вы не видите, что мы — два сапога пара. Должно быть, потому мне и хорошо с вами. Вот сижу здесь — и точно с самого детства жила в этой комнатке.

Подгорный. Сергей Борисович говорит, что вы способны чудеса творить, — совершите чудо.

Лидия Валерьяновна. Если бы я могла, Андрей Евгеньевич, хоть чем-нибудь помочь вам — я жизни бы своей не пожалела. Да, видно, жизнь-то наша никому не нужна. Самопожертвования в нас хоть отбавляй. Это, кажется, единственное, чему нас научили. А как и для чего жертвовать собой — не знаем. И все мы такие, Андрей Евгеньевич. Вы хоть иллюзией могли бы себя обманывать. А у меня и того нет. Учусь в консерватории. Живу с мужем. Может быть, дети будут. Так разве это то?.. Знаете, когда я была маленькая, терпеть не могла заниматься хозяйством и всё у меня валилось из рук. Мать говорила про меня, что я «никудышная»… Так вот, Андрей Евгеньевич, должно быть, все мы «никудышные».

Подгорный. Значит, и вы чувствуете, что дальше нельзя так.

Лидия Валерьяновна. Да. Но у меня нет никакой надежды, что жизнь может перемениться. Так и будет всё… до конца.

Подгорный. Какая же вы… осенняя…

Лидия Валерьяновна  (со слабой улыбкой). Такая уж… Мне стыдно, что я к вашей тоске — свою ещё прибавляю…

Подгорный. Полноте. Вы думаете, «Гром победы, раздавайся» — лучше *. Я всё равно в жизнерадостный тон не верю, это — или недомыслие, или ложь. Мужики — не воюют и оружием не бряцают. А просто живут и благодарят Бога за жизнь. Вот этого бы я и хотел.

Лидия Валерьяновна. Как же дальше будет, Андрей Евгеньевич?

Подгорный. Будем тосковать.

Лидия Валерьяновна. Тяжело, больно…

Подгорный. Надо терпеть. Надо жить.

Лидия Валерьяновна. Я и то живу потому, что «надо жить». Ничего не жду. И знаю, с неба ничего хорошего не свалится. Мужа я не люблю по-настоящему. Когда выходила замуж, он казался мне интересным, свободным, жизнерадостным. Я думала, что и меня он сделает такой же. Выведет куда-то на простор. А теперь вижу, что он добрый, честный, хороший — но совсем не то… Если бы дети были, может быть — тоже иллюзию создала бы… не зря, мол, живу… Воспитанием занимаюсь… Жутко думать, Андрей Евгеньевич, о жизни… Всё это должно кончиться или катастрофой… или… (Машет рукой.)

Подгорный. Или?

Лидия Валерьяновна. Ничем…

Подгорный. Не зря столько тоски пережито.

Лидия Валерьяновна. А может быть, зря.

Подгорный. Иногда я так ясно чувствую, что живём мы накануне…* (Прерывает и прислушивается.) Слышите… кто-то идёт по лестнице.

Лидия Валерьяновна. Да, кто-нибудь к вам…

Молча смотрят на входную лестницу. Показывается странник, дедушка Исидор. Он подымается медленно. Длинная пауза. Подгорный не встаёт, как бы поражённый чем-то. Лидия Валерьяновна в страхе невольно подаётся к Подгорному.

Подгорный  (с изумлением). Дедушка… (Быстро встаёт ему навстречу.)

Странник. Он самый и есть. Здравствуй, родной, здравствуй.

Подгорный. Вот хорошо-то. Ну, слава Богу… Озяб, дедушка? Чаю выпьешь? Да?..

Странник. А и то, выпью. Чайком балуюсь.

Подгорный. Сейчас велю. (Хочет идти.)

Лидия Валерьяновна. Давайте, я всё устрою. Можно? (К страннику.) Здравствуйте, я ещё с вами не поздоровалась.

Странник. Здравствуй, голубушка, здравствуй. А я тебя и не приметил сразу-то… Вижу плохо…

Лидия Валерьяновна. Я пойду, Андрей Евгеньевич.

Подгорный. Да вы самовар не донесёте.

Лидия Валерьяновна. Донесу.

Подгорный. Хлеба надо ещё… сыру…

Лидия Валерьяновна. Хорошо, хорошо, всё сделаю. (Быстро уходит.)

Подгорный  (вслед). И скорей возвращайтесь.

Лидия Валерьяновна (с лестницы). Я живо.

Странник. Ишь, проворная. А я и не приметил.

Подгорный. Ну, усаживайся, дедушка, на своё любимое место. (Усаживает его на диван.) Давно не был. Соскучился я о тебе. Что поделываешь?

Странник  (усаживается). Какое моё дело. По святым местам ходил. Лето Бог дал — благодать. Народу идёт из городов много. И старухи, и бабы, и мужики, и ребятишки… Слава Богу…

Подгорный. Насмотрелся теперь всякой всячины.

Странник. И то насмотрелся, родной… Шибко народ недужится. Тут тебе недород, тут холера, тут пьянство ещё… Шибко недужится…

Подгорный. Плохо, стало быть.

Странник. Воля Божья.

Подгорный. Если бы ты знал, дедушка, как хорошо, что ты пришёл. Я никогда ещё не ждал тебя, как теперь.

Странник. Что-й так, родной?

Подгорный. Дело есть. Жить хочу как-нибудь по-новому.

Странник. Ну, и слава Тебе, Господи. И с Богом.

Подгорный. Да никак не придумаю, что делать… Точно в душе-то десяток голосов сидит, и каждый в свою сторону тянет. В какую сторону идти — и не знаю.

Странник. А ты вот что, родной, всегда самого первого голоса слушай *.

Подгорный. Я уж запутался, дедушка. Не разберу теперь, какой первый-то голос.

Странник. Прислушайся. Хорошо прислушайся — различишь. Первый голос тоненько так скажется, как волосок тоненько… и в самом сердце. Это Божий голос — его слушайся. А потом начнут громкие голоса кругом, да как волны всё, как волны. Это лукавые. Их слушаться не надобно. Они мутят только. Бестолковые.

Подгорный. Так надо к Божьему голосу прислушиваться, дедушка? *

Странник. Надобно, родной. А ты помолись да и спроси, как, мол, в затруднении моём быть, — и скажется. Сейчас скажется. Только вслушивайся крепче. И не пропусти голос-то. Он тоненько так, будто незаметно скажется. А это самый он и есть. А у людей спрашивать нечего. Божий свет надо знать.

Подгорный. Потому спрашиваю других, что сам решить не могу.

Странник. А ты и на себя много не полагайся… Надо, родной, Богу отдаться. Он у нас хозяин. Ты и отдайся Ему. Он уж знает, на какую тебя работу определить. Там уже Его Господняя воля. Хочет — белую работу даст, хочет — чёрную: всякой работы много. Ему видней. Ты отдайся, и только. Плохо не будет.

Подгорный  (с силой). Вот это хорошо ты сказал, дедушка. Страсть как хорошо.

Странник. Ну, и слава Богу, родной, и слава Богу.

Входит Лидия Валерьяновна  с подносом, на нём чашки, хлеб.

Лидия Валерьяновна  (подходит к круглому столу). Сюда ставить?

Подгорный (помогает). Сюда.

Лидия Валерьяновна. Скатерти не полагается?

Подгорный. Не полагается.

Лидия Валерьяновна ставит поднос и идёт к лестнице.

Подгорный. Вы куда?

Лидия Валерьяновна. За самоваром.

Подгорный  (встаёт). Что вы, что вы. Я принесу.

Лидия Валерьяновна. Я сама. Он уж внизу, около лестницы стоит. (Сбегает по лестнице.)

Подгорный. Надолго к нам, дедушка?

Странник. Передохну два дня и дальше.

Подгорный. Куда?

Странник. А Господь знает. В тёплые места пробраться надо.

Подгорный. Ты сегодня у меня ночуешь?

Странник. Нет, родной, попью чайку и пойду. Дело есть. Завтра — что Бог даст.

Подгорный. Приходи, дедушка, непременно, слышишь?

Странник. И то приду, родной, приду.

Лидия Валерьяновна  вносит самовар.

Подгорный  (встаёт ей навстречу, хочет помочь). Эдакая вы. Ведь тяжело.

Лидия Валерьяновна. Пустите, пустите… (Ставит самовар.) Видите, и донесла.(Заваривает чай.) Я хозяйничать буду, хорошо?

Подгорный. Конечно. Дедушка, вот Лидия Валерьяновна говорит, что мы с ней два сапога пара. Одинаковой болезнью больны.

Странник. Девушка?

Лидия Валерьяновна (наливает чай). Замужем.

Странник  (берёт стакан, ласково улыбается). Ай-ай-ай, замужем, и епитимью свою не найдёшь.

Лидия Валерьяновна (смеясь). Как епитимью?

Странник  (тоже смеясь). По-нашему, по-неучёному, женская епитимья — детей родить да выхаживать.

Лидия Валерьяновна. У меня детей нет, дедушка.

Странник. Да что ж это ты? Ах ты, родненькая! Как же это, Господи, помилуй. Который год замужняя-то?

Лидия Валерьяновна. Третий год.

Странник. Ну, будут. Пошлёт Господь, пошлёт. Как можно без детей! Сохрани Бог. В раю Господь епитимью назначил в болезнях детей рожать *. Так и теперь. Хоть будь ты царица, хоть последняя нищая — одна епитимья. (Пьёт чай.)

Лидия Валерьяновна. Я не жидкий вам налила?

Странник. Нет, голубушка, нет… (Пьёт. После паузы.) Старичок со мной шёл один. Какой случай рассказывал… Был в монастыре их послушник. Молодой, лет восемнадцати, парнишка. Да… По усердию хотя бы старику в пору. На работу ли, в церковь ли — всюду он. Нрава хорошего. Тихий, приветливый, ласковый… Да… А устав в монастыре строгий. Игумен — старик требовательный. Ни-ни, чтобы там службу пропустить или что… Особого монаха назначил ходить по кельям, к заутрени будить. Ну, народ молодой, да и работы много. Другой и проспит, и запоздает. К кому два, к кому три раза придёт постучится. А к этому как ни придёт, он уже встал, и обут, и умыт… Да… Дивуются все. Просто дивуются. Как, мол, это, ни разу не заспится. С устатку или что… Дошло до старца… Да… Вот и приступил к нему на исповеди, как да почему. Откройся, говорит. Не в чем, говорит, открываться — приучил себя и всё… Да… Ничего, говорит, такого нет. Долго запирался. Да старец опытный. Видит — дело не больно просто. Одно говорит: признавайся… Да… Утаивался, утаивался да и открылся. Кто-то, говорит, меня допреж монаха будит. Кто, спрашивает, будит? Голос, говорит, слышу… Разгневался старец: это бес, говорит, а ты не каешься да ещё запираться вздумал. А послушнику и обидно показалось… Нет, говорит, не бес, а это за моё усердие посылает Бог. Да… за святого, значит, почитал себя в душе-то. А, говорит старец, Бог посылает, хорошо. Как придёшь в келью, выпей два больших стакана вина. Да грех, говорит. По повелению старца — не грех! Послушание опрежь всего. Ступай, говорит, и сделай, как велю… Да… Опечалился, нечего делать. Ослушаться — грех. Пришёл в келейку свою, принёс вина, выпил… Без привычки-то, известное дело, охмелел да тут же и заснул… Да… Приходит наутро монах. Стучит. Ответа нет… Да… Что, думает, за диковина? Никогда не засыпал, а тут — на. Или, мол, ушёл куда… Ещё постучал — молчит. Прислушался: слышит, будто кто стонет. Да… Ну, тут тревога пошла. Видят уж, неладное что-то. Дверь сломали. Лежит послушник чуть живой, в крови весь, израненный… Да… А дело так было. Как, значит, напился он да заснул, утром-то вражьего голоса и не послушал. Враг видит: открыли его проделки, давай тело мучить и изранил всего… Да… Долго прохворал. Поправился. Пришёл к старцу. А старец и говорит: будешь, говорит, теперь голосов слушать? Нет, говорит, прости Христа ради — возгордился. То-то, говорит, иди да берегись паче всего гордости… Да… Дивуюсь я, на какие хитрости враг человеческий пускается. Будто бы добро совершает, к службе будит — а он вон что… Диво…

Пауза.

Лидия Валерьяновна (к страннику). Вам налить?

Странник. Налей, голубушка. (Подаёт стакан.)

Лидия Валерьяновна  (наливает и подаёт страннику; к Подгорному). А вам?

Подгорный. Нет, спасибо.

Странник. А сама-то что? Или не время?

Лидия Валерьяновна. Нет, так, не хочется.

Пауза.

Странник. Я так думаю, что остальные времена приходят *.

Подгорный. Почему так, дедушка?

Странник. Есть такая книга — в ней всё указано *. И по книге этой — последнюю страничку живём.

Лидия Валерьяновна. Какая книга? Вы видали её?

Странник. Нет, голубушка, что зря говорить, — не видал, нет… Только что люди сказывали — есть такая книга.

Подгорный. Ну, и что же в ней говорится?

Странник. А говорится в ней про остальные времена, и все приметы указаны.

Лидия Валерьяновна. Какие, дедушка, приметы?

Странник. Первым делом — землю на квадратики изрежут. Изрезали рельсами этими, как есть на квадратики. На огненном коне ездить начнут — ездиют. Машина — всё равно как огненный конь. На одном колесе ездить будут — ездиют… Нищие с жёлтыми и красными батогами пойдут — ходят.

Подгорный. Что ты, дедушка, как с жёлтыми, красными батогами ходят?

Странник. Верно говорю. Был я в одной обители. Вхожу в церковь. Свечу поставил. Иду назад к двери-то, а они и стоят… Да… Два нищих, у одного батог жёлтый, а у другого красный — так я и обмер, родненькие… Да…

Подгорный смеётся. Лидия Валерьяновна тоже не может удержаться от улыбки.

Подгорный. Ну, дедушка, жёлтые батоги — ещё небольшая беда.

Странник. Небольшая. Оно всё небольшая. А только, что к тому идёт — остальные времена близятся…

Подгорный. Дедушка. Ведь это тогда и жизнь менять не стоит. Всё равно — скоро всё кончится.

Странник. Тут-то и надо себя блюсти. Время такое. Решающее время. Всякая скорбь начнётся. Господь милостив. Ему видней. Так, по человечеству, говорим. А ему видней… Ну, вот и спасибо. (Перевёртывает чашку вверх дном.) И отогрелся. А теперь идти надо.(Встаёт.)

Подгорный. Уж идёшь, дедушка? Да куда ты? Ночь на дворе.

Странник. Дело есть.

Подгорный и Лидия Валерьяновна встают.

Подгорный. Вот какой ты. Точно птица перелётная: не успел присесть — и снова подымаешься.

Странник. Птица, родной, птица и есть. (Надевает котомку.) Да, забыл. Я ведь тебе гостя в кухню принёс.

Подгорный. Гостя?

Странник  (улыбаясь). Котёнка. Подхожу к двери, а котёночек мяучит. Зазяб, мокрый: от дому отбился, верно. Я и принёс его в кухню. Ты уж не гони его.

Подгорный  (смеясь). Ну, что ж, пусть живёт. У нас всё равно дом — точно ковчег завета.

Странник. Тварь тоже пожалеть надо. У меня, молодым когда был, ребятки были. Померли теперь — царство небесное. Страсть котят любили. Кошечка жила у нас, Марьей Ивановной звали, как принесёт, бывало, котяток — ребятки радуются: у Марьи Ивановны, говорят, Мариванчики родились. Право. (Тихо смеётся.) Как увижу котёночка, так и вспомню… Ну, спаси Христос. (Низко кланяется и прощается за руку.)

Подгорный. Так до завтра?

Странник. Приду, приду, родной. Ночевать приду. (Прощается с Лидией Валерьяновной.) Прощай, голубушка, дай тебе Бог деток хороших…

Лидия Валерьяновна. Спасибо, дедушка. (С чувством.) За всё спасибо.

Странник. Простите, Христа ради.

Странник  медленно спускается с лестницы. Подгорный и Лидия Валерьяновна смотрят ему вслед. Пауза.

Лидия Валерьяновна. Какой удивительный.

Подгорный. Верно. Как я рад, что вы это почувствовали. Когда я смотрю на него, мне кажется, что я вижу перед собой воплощение души народной. И хорошо делается. И грустно. Точно при воспоминании о какой-то любимой вещи, которую потерял навсегда…

Да, вот если бы всё забыть, чему меня учили, о чём думал, чем жил, и «отдаться Богу» и стать вот таким простым, тихим, цельным… Поверить бы в «остальные времена», в «жёлтые батоги», во что-нибудь, во что-нибудь. Только бы поверить, по-настоящему, без колебаний, без вопросов, без надрыва. Только бы поверить. Лидия Валерьяновна, разве это невозможно?

Лидия Валерьяновна  (тихо). Не знаю… Может быть… Я хочу ещё раз видеть дедушку. Хорошо?

Подгорный. Конечно. Приходите сюда завтра, после собрания.

Лидия Валерьяновна. Ну, а теперь и мне пора. Иван Трофимович беспокоиться будет. Прощайте.

Подгорный. Прощайте. Знаете, когда уходил дедушка, я подумал: а что, если взять да уйти вместе с ним!

Лидия Валерьяновна (взволнованно). Уйти… Разве это возможно?

Подгорный. Почему же?

Лидия Валерьяновна  (не находя, что сказать). Но… бросить дело… И потом, разве вам не жалко друзей?

Подгорный. Нет.

Лидия Валерьяновна Никого?

Подгорный. Никого. С женой мои отношения вам известны. Товарищи?.. Но ведь, по совести говоря, в душе мы все друг другу чужие. Вот вас будет жалко. Привык я к вам.

Лидия Валерьяновна  (грустно). И за то спасибо. Ну, прощайте.

Подгорный. Да не уходите вы такая грустная. Улыбнитесь хоть на прощание.

Лидия Валерьяновна. Нет, я не грустная. Это так. Прощайте. (Уходит.)

Длинная пауза. Подгорный стоит посреди комнаты.

Подгорный. Дедушка говорит, первого голоса надо слушать… Помолись и спроси, как быть в затруднении, — скажется… Помолись… Как…

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната первого действия. Посреди комнаты поставлен большой стол. На нём бумага, карандаши, свечи: видно приготовление к заседанию. Татьяна Павловна, с раскрытой книгой в руках, приносит графин, ставит его на стол и уходит. Сцена некоторое время пуста. Из левой двери выходят Вассо и Подгорный.

Вассо. Я хочу переговорить с вами об одном дэлэ.

Подгорный. Готов, милейший Таракан, всегда готов.

Вассо  (мрачно). Дэло серьёзное.

Подгорный. Батюшки мои, и у вас серьёзное дело!

Вассо. Финансовое дэло.

Подгорный. Да говорите уж, ну.

Вассо. На Кавказ хочу ехать, с матерью повидаться. Дайте, Андрей Евгеньевич, сорок рублей взаймы.

Подгорный. С удовольствием, с удовольствием. Только как же это вы поедете: разве вам разрешили?

Вассо. На одни сутки можьно: приехал и уехал.

Подгорный. Охота ехать на одни сутки!

Вассо. Дольжен ехать.

Подгорный. Соскучились, что ли?

Вассо. Нэт… Соскучилься — потерпеть можьно. Дэлэ чести: с матерью пять лэт нэ видалься. Спрашиваю сэбя: если она помрет, нэ даждавшись мэня, кто я буду? Послэдний прохвост буду… Приеду, повидаюсь — а там пускай себэ умирает…

Подгорный  (смеётся). Правильно, Таракан… А деньги вот. (Достаёт и даёт деньги.)

Вассо. Очень благдарен. Спрятать надо: чтобы соблязна не билэ. (Уходит.)

Татьяна Павловна  приносит стаканы.

Подгорный  (обходит вокруг стола). Боже, как торжественно!

Татьяна Павловна. Никакой торжественности, простой порядок.

Подгорный. Давно это ты стала заниматься порядком?

Татьяна Павловна. С тех пор, как ты стал проповедовать принципы домостроя.

Подгорный. Прокопенко бы сказал: мило.

Татьяна Павловна  (уходит. В дверях). Я советую тебе посерьёзнее подготовиться к сегодняшнему заседанию.

Подгорный. То есть? Нечто вроде реферата? С цитатами, сносками, материалами…

Татьяна Павловна. Не остроумно. (Уходит.)

Пауза. Подгорный продолжает ходить по комнате. Входит Лидия Валерьяновна.

Подгорный. А! Вы всегда вовремя, дружище: в ожидании сегодняшних прений я нервничаю и без толку хожу из угла в угол.

Лидия Валерьяновна. Я нарочно пришла пораньше. Мне надо повидаться с вами, Андрей Евгеньевич… наедине.

Подгорный (улыбаясь). Опять дела.

Лидия Валерьяновна. Надоели.

Подгорный. Нет, шучу. Так в чём же дело, Лидия Валерьяновна? (Садится.)

Лидия Валерьяновна. Может быть, здесь помешают? Лучше бы к вам пойти!

Подгорный. Нельзя. Я выселен. Там Николай Борисович «подготовляется» к заседанию на моём диване: сегодня уж я не протестую.

Лидия Валерьяновна. Ну да всё равно… Только вы не очень сердитесь, Андрей Евгеньевич.

Подгорный. Выдумаете!

Лидия Валерьяновна. Нет, право. Ведь вы совершенно не ожидаете, о чём я хочу сказать.

Подгорный. О чём бы ни было.

Лидия Валерьяновна. И потом, вам сейчас не до того: у вас своё большое дело. Но право же, так надо. Может быть, сегодня именно и надо сказать.

Подгорный. Будьте уверены, Лидия Валерьяновна, что ко всякому вашему делу я всегда сумею отнестись серьёзно.

Лидия Валерьяновна. Я и вчера, собственно, приходила затем, чтобы сказать… да так, не пришлось… Ну, так вот, Андрей Евгеньевич, я должна сказать… что люблю вас… постойте, постойте… я вам всё скажу… Вы меня не любите — я знаю. Спросите: зачем тогда говорю? Мне покою мысль не даёт, что я вас обманываю. Вы дружны со мною, а я потихоньку люблю. Лучше уж, чтобы вы знали о моём несчастье… Пусть уж по правде будет… Сегодня я особенно не хочу… чтобы между нами стояла ложь…

Подгорный. Лидия Валерьяновна… милая, вы ошиблись… Право, ошиблись… этого не может быть…

Лидия Валерьяновна. Я тоже долго думала, что ошиблась. Да нет …

Подгорный. Вы мне близки. Очень близки. Вы мне всех дороже здесь. Это я правду говорю. И если мне больно от ваших слов, то потому только, что я вижу, что вас это мучает. Это вам никакого не даст счастья…

Лидия Валерьяновна. Обо мне не думайте. Мне хорошо около вас. И если моё чувство вас не оскорбляет — больше ничего и не надо. Я так и буду жить около вас.

Подгорный. Бедная вы. Около меня не согреетесь. Сам-то я никудышный. Сам, того и гляди, улечу на край света…

Лидия Валерьяновна. Когда ещё улетите… Вот смотрю я на вас, и так хочется мне сесть к вам совсем близко… Можно?.. Только на одну минуточку…

Подгорный. Ну конечно.

Лидия Валерьяновна  (берёт скамеечку и садится около его ног). Вот так… Знаете, за что я вас люблю? За то и люблю, что вы такой слабенький, беспомощный, как былинка. Жалко-жалко вас станет иной раз… до слёз… Взяла бы душу свою, жизнь свою и всё бы отдала вам… только бы вам-то было хоть капельку жить лучше… Тоску вашу люблю… Всё-то вы ищете, ищете… Такой хрупкий, одинокий… А кругом вас шум, крик, толкотня… ваше одиночество люблю… Вашу башню… Вашу милую маленькую комнату наверху… И хорошо… и плакать хочется.(Закрывает лицо руками.)

Подгорный. Милая, хорошая вы моя… Полно же, полно… Ну, не падайте духом… Всё обойдётся, как-нибудь…

Лидия Валерьяновна. Нет-нет… Ничего. Это так. Всё хорошо будет. Вы знаете и не гоните. Чего же мне больше надо… Можно на прощание поцеловать вас?

Подгорный. Можно… (Молча берёт её за плечи и целует.)

В это время в дверях прихожей показывается Иван Трофимович. Он видит целующихся, поражённый отступает, хочет идти назад, но потом быстро проходит в правую дверь. Лидия Валерьяновна резко, с испугом отстраняется от Подгорного.

Подгорный. Что вы?

Лидия Валерьяновна. Иван Трофимович!

Подгорный  (оборачиваясь). Да нет же — вам показалось.

Лидия Валерьяновна  (волнуясь). Нет-нет… он прошёл в столовую.

Подгорный. Ну, значит, нас не заметили: иначе он не прошёл бы так…

Лидия Валерьяновна. Всё равно. Если бы и видел. Я и ему скажу: пусть и он знает. И если хочет — гонит из дому…

Подгорный. Да успокойтесь вы. Правда же, никого не было.

Лидия Валерьяновна. Который час?

Подгорный  (смотрит на часы). Семь.

Лидия Валерьяновна. Скоро начнут собираться.

Подгорный. Не люблю я этих предварительных разговоров. Пойду наверх. Надеюсь, «Бранд» уже выспался. Когда всё будет готово, позовите меня.

Лидия Валерьяновна. Хорошо.

Подгорный  (подаёт ей руку). Так — друзья?

Лидия Валерьяновна. Друзья.

Подгорный  уходит. Лидия Валерьяновна после недолгой паузы садится за рояль и играет.

Пружанская  (врывается из передней). Ах, душечка, да разве можно в вашем возрасте играть такие меланхолические вещи! Ха, ха, ха… Я прямо из заседания… В женском клубе чайная комиссия… Все говорят: «Куда вы, куда вы, Любовь Романовна». Я говорю: «Не могу, не могу. Народ прежде всего». А у меня сегодня заседание, посвящённое народу. Но что за прелестная вещица Андрея Евгеньевича в последнем номере! Не правда ли? Говорят, он стал обскурантом и написал что-то консервативное *. Я не верю, не верю, не верю! И пока не вложу пальцы свои, не поверю… Что же вы не играете, душечка, — сыграйте что-нибудь бравурное… Свободную русскую песню… Ну сыграйте же. А члены редакционной комиссии уже собираются?

Лидия Валерьяновна. Кажется, нет ещё.

Пружанская  (садится). Ох, и устала я. Ни минуты покоя. Вчера, на заседании Лиги равноправия женщин *, председательница говорит: «Любовь Романовна, на вас лица нет. Вы должны пожалеть себя». Я говорю: «Общественное дело прежде всего. Если мы будем жалеть себя — женщина никогда не добьётся своих прав». Не правда ли? Сегодня утром, в отделении Общества свободного воспитания, я чуть не подралась с секретарём Грациановым *. Я говорю: «Вы смотрите на женщину чувственными глазами». А он говорит: «Как же прикажете смотреть иначе?» Вы представьте себе… Я говорю: «Душа, ум, сердце выше тела». Ну, он говорит, это зависит от того, какое тело… Ха, ха, ха. Возмутительно! Я говорю: «Это гадость». Никакой, говорит, гадости нет. Представьте, говорит, себе, что вы голодны и перед вами поджаренная курочка. И вдруг, вместо того, чтобы поскорей её есть, вы начнёте задаваться философским вопросом, есть ли душа у курицы… Ха, ха, ха… Понимаете… Я говорю: «Вы пошляк. Вы прямо пошляк». Не правда ли? Насилу нас разняли.

Входит Татьяна Павловна  с кипой бумаг.

Ах, душечка, Татьяна Павловна, я вас жажду видеть, прямо жажду… Вы мне всё должны объяснить. Говорят, Андрей Евгеньевич написал нечто консервативное. Я не верю, я положительно не верю. Я должна вложить пальцы… Это ужас, это прямо ужас!

Татьяна Павловна (подаёт ей статью). Прочтите.

Пружанская. Сегодня решается моя судьба. В этой статье моя судьба. На заседании Общества нуждающихся официантов * председательница говорит мне: «Вы нервны, вы сегодня страшно нервны». Я говорю: «Сегодня решается моя судьба». Но почему, душечка, вы не были на заседании?

Татьяна Павловна. Некогда.

Пружанская. Вам всегда некогда — потому, что вы ушли в кабинетную работу. Так нельзя. Кабинетная работа в нашу эпоху — преступление. Нужна живая общественная работа. Нам нужны люди, люди и люди.

Татьяна Павловна. Общественное дело требует подготовки, и я готовлюсь — таков мой принцип.

Пружанская. Татьяна Павловна, вы не правы. Заклинаю вас, но вы не правы. Я вчера говорю председательнице женского клуба: «Татьяна Павловна могла бы стать вождём женского движения, но она ушла в кабинетную работу». Это ужасно. И то и другое должно идти параллельно. Это аксиома.

Татьяна Павловна. Я с вами принципиально не согласна.

Входят доктор и Лазарев. Здороваются.

Пружанская  (со статьёй в руках). Я вас жажду, Доктор. У меня что-то с сердцем.

Доктор. Влюблены.

Пружанская. Ха, ха, ха. Вечные шутки. Нет, что-то серьёзное — такое впечатление, как будто кто-то хватает рукой и держит, держит, держит…

Доктор. Вы вдова?

Пружанская. Ну да, что за вопрос.

Доктор. Вам необходимо выйти замуж.

Пружанская  (ударяет его статьёй по руке). Противный. Я на вас рассержусь.

Доктор. Сердитесь на науку.

Лазарев  (указывает на статью). Это что у вас, Любовь Романовна?

Пружанская. Статья Андрея Евгеньевича. Я ещё не верю — и хочу вложить пальцы… Это необходимо… Довольно, довольно, довольно. Я уединяюсь. Я хочу углубиться.(Усаживается и читает статью.)

Доктор. Как вы относитесь к статье Андрея Евгеньевича?

Татьяна Павловна. Возмущена.

Лазарев. А чем её объясняете?

Татьяна Павловна. Блажь.

Доктор. Всю эту историю раздули. Романтики, романтики, неисправимые романтики. Из простого недоразумения сделали событие.

Лазарев. Я не совсем понимаю, что мы будем обсуждать сегодня. Ведь убеждения Андрея Евгеньевича, несомненно, — дело его совести.

Татьяна Павловна  (отчеканивает). Будет обсуждаться, как урегулировать редактирование журнала во избежание сюрпризов в будущем.

Лазарев. А…

Доктор. Уже все в сборе.

Татьяна Павловна. Сергей Прокопенко и Сниткин готовятся к заседанию. Иван Трофимович в столовой… Ершова нет.

Из столовой выходят Вассо и Сергей Прокопенко.

Вассо. Давай мнэ тисяча рублей — всё равно ничего купит нэ могу, кроме жареной колбасы и галянский сыр.

Сергей Прокопенко. Чушь, Таракан, городишь.

Вассо. Серьёзно говорю. Выхожу из дому — и то хочу купить, и другое хочу купить, а принесу жареной колбасы и галянский сыр. (Здороваются.)

Доктор  (к Сергею Прокопенко). А где Николай Борисович?

Сергей Прокопенко. Дрыхнет где-то, по обыкновению.

Вассо. Опять наверх пробрался.

Сергей Прокопенко. Кстати, Таракан, пойди разбуди его, скоро начнётся.

Доктор. Это единственный здоровый человек из всей компании.

Вассо. Можьно, можьно… (Уходит.)

Лазарев. Ну как, Сергей Борисович?

Сергей Прокопенко. То есть?

Лазарев. Каково ваше настроение?

Сергей Прокопенко  (мрачно). Вы — типичный буржуй, потому и спрашиваете о моём настроении: я живу не настроениями, а идеями и чувствами.

Лазарев. Ну, каковы ваши чувства?

Сергей Прокопенко. А об этом и спрашивать нечего, и так ясно.

Доктор. Григорий Петрович принадлежит к числу индивидуумов вопрошающих. Потому и говорит всегда тоном любопытствующего.

Сергей Прокопенко. Григорий Петрович ничего по-настоящему не любит, потому и говорит таким тоном о величайшем несчастии.

Лазарев. Откровенно говоря, несчастия не вижу.

Сергей Прокопенко  (уставляется на него). Не видите?

Лазарев. Да, не вижу. Во всяком случае, этот факт свидетельствует о чём-то новом в духе Андрея Евгеньевича…

Доктор. И любопытном.

Лазарев. Да, и любопытном. Он вполне искренен, а это уж одно дорогого стоит.

Сергей Прокопенко. Мило.

Лазарев. Дело вкуса.

Сергей Прокопенко. Да-с, дело вкуса. Я в этом факте вижу только признак страшного падения.

Татьяна Павловна. Правильно.

Сергей Прокопенко  (волнуясь). В лице Андрея Евгеньевича мы теряем не только громадную интеллигентную силу — мы теряем… (Встаёт в позу.) Это подрывает веру в наше великое дело, в будущность интеллигенции, в будущность нашего народа. И если мы оправимся от этого удара, если творческие силы…

Входят Вассо и Николай Прокопенко.

Николай Прокопенко  (кричит). Верно, верно. Согласен. Довольно! Мы вас поняли.

Доктор. Сергей Борисович произнёс целую надгробную речь.

Николай Прокопенко. И не разбудил покойника. Изумительно!

Сергей Прокопенко. Ты ещё тут со своими дурацкими остротами.

Николай Прокопенко. О-го-го-го… Береги свои силы на вечер. За кем же дело, господа?

Татьяна Павловна. Ершова нет.

Входит Ершов.

Доктор. А вот и он.

Ершов. Разве уже все в сборе? (Здоровается.)

Татьяна Павловна. Ждали вас.

Ершов  (оглядывает комнату). Но нет Ивана Трофимовича — его присутствие очень важно.

Сергей Прокопенко. Иван Трофимович в столовой, у него голова болит.

Доктор. В таком случае можно начинать.

Сергей Прокопенко. Разумеется.

Татьяна Павловна. Вассо, сходите за Андреем Евгеньевичем.

Вассо. Можьно, можьно… (Уходит.)

Пружанская  (вскакивает с места). Это невероятно. Это нечто феерическое! Господа, мы должны спасти Андрея Евгеньевича! Это наш долг. Я всегда говорила: «Андрей Евгеньевич — гордость России». Мне в женском клубе говорят: «Любовь Романовна, вы увлекаетесь». Нет, говорю, я не увлекаюсь. Увидите, увидите: Андрей Евгеньевич спасёт Россию… Мы обязаны встать перед ним на колени и просить, просить, просить, чтобы он не губил своего таланта. Эта защита невежества, суеверий, домовых… Это ужасно… нет, я почти не могу… У меня даже сердце дрожит, я вся дрожу… Андрей Евгеньевич должен быть спасён! Должен.

Доктор. Успокойтесь, милая Любовь Романовна, и берегите ваше сердце. Андрей Евгеньевич не погибает, и спасать его не придётся.

Пружанская. Доктор, вы страшно легкомысленны. Вы не знаете жизни. Я вам всегда это говорила. Вы живёте в мире инфузории. Все великие писатели переживали кризис. У Андрея Евгеньевича кризис. Мы должны, мы обязаны ему помочь. Это наш долг, да, да, да! И не возражайте! Я даже не хочу слушать. (Входит Вассо.)

Вассо. Идёт.

Общее движение. На своих местах остаются Вассо и Лидия Валерьяновна. Сергей Прокопенко ходит по комнате.

Татьяна Павловна. Садитесь к столу, господа.

Доктор. Я предпочитаю роль объективного наблюдателя и потому сажусь в отдалении.

Лазарев. У меня заразились.

Ершов. Лидия Валерьяновна, вы тоже наблюдаете?

Лидия Валерьяновна. Да. Наблюдаю.

Татьяна Павловна. Любовь Романовна, к столу.

Пружанская. Непременно, непременно, я хочу быть ближе к Андрею Евгеньевичу.

Ершов. Но где же Иван Трофимович, сходите за ним кто-нибудь.

Лидия Валерьяновна. Я схожу.

Вассо. Сидите, Лидия Валерьяновна, я всех созову, как татарский мулла… (Уходит.)

Сергей Прокопенко  (вслед ему). И Сниткина позовите, он в угловой, пишет.

Николай Прокопенко  (к Сергею). Будет тебе выхаживать, как маятник.

Сергей Прокопенко. Не твоё дело.

Доктор. Как врач присоединяюсь к Николаю Борисовичу: вы взвинчиваете нервы.

Пружанская. Сядьте, сядьте. Умоляю вас. Я и так как на булавочках.

Сергей Прокопенко садится. Входит Подгорный. Всё разом стихает.

Подгорный. Здравствуйте. (Здоровается со всеми и усаживается поодаль от стола.)

Татьяна Павловна. Я полагаю, господа, надо выбрать председателя.

Николай Прокопенко. Это зачем?

Ершов. Для порядка не мешало бы.

Подгорный. К чему, господа, председатель? Ведь дело очень простое — цель нашего собрания…

Входят Вассо и Сниткин.

Вассо. Иван Трофимович просил не дожидаться — он после придёт.

Небольшая пауза.

Подгорный. Цель нашего собрания — устранить возможность таких историй, как вчера в типографии. Вопрос этот, по-моему, чрезвычайно прост. Виной всему я: мои взгляды расходятся со взглядами всех остальных. Отсюда выход ясен: руководителем журнала я больше быть не могу. Пусть редактирует кто-нибудь другой, ну хоть Сергей Борисович или, наконец, несколько лиц. А я буду участвовать на правах простого сотрудника. Что понравится — печатайте. Что не понравится — не печатайте. Вот и всё.

Пружанская. Андрей Евгеньевич, я умоляю вас…

Сергей Прокопенко  (перебивает). Позвольте… Умолять вы будете после…

Ершов. Господа, я призываю всех ораторов к хладнокровию.

Сергей Прокопенко. Андрей Евгеньевич действительно решил вопрос просто. Очень просто… Слишком даже просто… Но я не понимаю, я решительно отказываюсь понимать… каким образом можно до такой степени ослепнуть…

Доктор. Без резкостей.

Пружанская. Вы не имеете права…

Сергей Прокопенко. Оставьте меня в покое — всякий говорит, как умеет.

Подгорный. Пожалуйста, пожалуйста. Я очень хочу вас выслушать.

Сергей Прокопенко. Неужели вы не понимаете, что ваше предложение всё переворачивает вверх дном. Ведь мы живые люди. У нас живое дело. И вы душа этого дела. Вы объединяли нас. Вы были наш вождь, наше знамя. Мы верили в вас. Шли за вами… И теперь узнаём, что с вами что-то случилось, и вы стали «не согласны со всеми». Это трагедия. Это смертельный удар всем нашим лучшим мечтам. А вы говорите — «просто». И предлагаете, точно речь о каких-то неодушевлённых предметах: это сюда переставить, а это сюда переставить — и дело в шляпе… Мило. Очень мило.

Сниткин. Андрей Евгеньевич, собственно говоря, ставит вопрос слишком, так сказать, на деловую почву.

Ершов. А мне кажется деловая постановка совершенно правильной. И лирика Сергея Борисовича совсем ни к чему здесь.

Подгорный. Да. Я, действительно, ставлю вопрос деловым образом. И делаю это вполне сознательно. Я исхожу из фактов. Факты таковы: журналом может руководить только тот, кто солидарен с большинством. Я не солидарен, значит, руководителем быть не могу. Помогать вам буду, а руководителя выберете другого. Согласитесь же, господа, что выход этот неизбежен. К чему докапываться, почему мы разошлись? Что со мной случилось, кто я такой… Вы говорите, это трагедия. Допустим, даже трагедия. Но она неизбежна. Она уже есть. И нам надо найти из неё выход. Этот выход один. И я на него указываю. По-моему, всё это так ясно.

Лазарев. Вы не совсем правы, Андрей Евгеньевич, кроме чисто практической стороны дела существует сторона внутренняя. Вполне естественная потребность понять влияние целиком. Вы разошлись с товарищами, но они даже толком не знают: почему, отчего, как это случилось? Вы человек очень замкнутый, переворот назревал в вас постепенно, но для нас всех он является полнейшей неожиданностью. Если же брать сторону практическую, всё-таки вы не правы. Выход не один. Допустим, товарищи вас убедить не могут. Но, может быть, вы, рассказав им всё толком, сможете убедить их. На что бы лучше. Вы тогда по-прежнему останетесь руководителем журнала, который примет несколько иное направление.

Пружанская. Вот именно. Я тоже говорю. Мы будем умолять Андрея Евгеньевича. Мы должны…

Сергей Прокопенко. Да не мешайтесь вы, наконец, с вашими мольбами.

Ершов. Недоумеваю: разве «новое направление» Андрея Евгеньевича недостаточно ясно изложено в его статье? Какие ещё требуются пояснения? Я опять-таки говорю, что всецело присоединяюсь к Андрею Евгеньевичу, к его чисто деловой постановке вопроса. Так и ему легче, и нам легче.

Сергей Прокопенко. Нет-с, извините, пожалуйста: я считаю необходимым договориться до конца. Уж если на то пошло, то мы должны ещё выяснить, может ли Андрей Евгеньевич и сотрудничать, да.

Доктор. Не горячитесь, не горячитесь, Сергей Борисович.

Николай Прокопенко. Зарвался, Серёжка.

Сергей Прокопенко. Я говорю совершенно хладнокровно. Мы вправе потребовать от Андрея Евгеньевича объяснений, и он обязан их дать.

Подгорный. Каких объяснений?

Сергей Прокопенко  (вспылив). Объяснений вашей измены, если вам угодно.

Общий шум.

Лазарев. Сергей Борисович!

Пружанская. Это ужасно. Я не солидарна. Я совершенно не солидарна. Андрей Евгеньевич, умоляю вас…

Подгорный. Позвольте, позвольте, господа, на резкости я не обижаюсь. Но здесь не резкость, а неправда. Я никому и ничего не изменял. А действительно много пережил и теперь всё вижу по-новому. Идти же против своей совести не могу.

Лазарев. По-моему, Андрей Евгеньевич, самое лучшее — объясниться.

Подгорный. Хорошо. Если вы этого непременно хотите. Только, по-моему, это всё ясно.

Сергей Прокопенко. Совершенно не ясно.

Подгорный. Аркадий Тимофеевич совершенно прав, что моё теперешнее направление, или, вернее сказать, настроение, вполне высказано в моей статье — и, право, я не знаю, что ещё могу добавить для пояснений. «Новое», что случилось со мной, — это то, что я окончательно сознал, что ни во что по-настоящему не верю, сознал также и то, что в этом источник всех моих и, вообще, человеческих несчастий. Не веру в Священное Писание я имею в виду. А, понимаете ли, вообще всякую веру *.

Сергей Прокопенко. И в домовых.

Подгорный. Ну, зачем в домовых. Вот было время, когда русская интеллигенция верила в свой прогресс, в социализм, в своих вождей, наконец, — по-настоящему: «верую», не потому, что кто-то что-то «доказал», а потому, что так подсказывало сердце. Было особое чувство веры. Такая вера — во что бы она ни была, хотя бы в безбожье, — всё равно всегда религиозна. И потому подымает человеческую душу *. Вера (опять говорю, во что бы ни веровать, в данном случае безразлично) соединяет человека не теоретически, а психологически с вечностью. И потому открывает человеческой душе неиссякаемый источник сил. Вот эту-то веру и потеряли мы. Потеряли постепенно, незаметно для самих себя. Все идеалы и то, что вы называете «направлением», и слова разные — всё осталось как будто бы по-прежнему. А души нет *. По инерции несколько поколений говорили ещё горячие слова, но они становились с каждым годом всё холодней, всё холодней, — и наконец в наши дни не хватает сил даже на обман. И откуда взяться силам, когда мы, вытравив в себе веру, оторвали себя от источника, питавшего наши души. И, в конце концов, слова наши до того бессильны, что даже обмануть никого не могут. И писатели, и общественные деятели, и художники — словом, все — открыто должны признаться, что живут они неизвестно зачем, неизвестно как, без всякой твёрдо намеченной цели, без всякой веры в будущее. И что научить они ничему не могут, потому что сами ничего не знают. Все изолгались, развратились, загнили, оскотинились. А те, кто унаследовал от прежних поколений «честность», вот ту честность русской интеллигенции, о которой так часто говорит Сергей Борисович, — те поняли: опустились, состарились, не начиная жить, — ибо замкнулись в заколдованный круг неверия. Это я и раньше чувствовал, но смутно и отрывочно. И потому мог ещё думать, что журнал, издательство и прочее и прочее и прочее соединит нас с народом. А теперь вижу и чувствую всем своим сердцем, что это самообман.(Движение.)Да-да, господа, самообман. Народу нам сказать нечего. Решительно нечего нам идти к нему на выручку. Слушайте, господа, я знаю одного старика, который верит, что мы доживаем «остальные времена», потому что нищие стали ходить с красными и жёлтыми батогами. Вы смеяться будете, если я вам скажу, что я преклоняюсь перед этим стариком.

Сергей Прокопенко. И перед верой в домовых.

Лазарев. Не мешайте вы!

Подгорный. Да, и перед верой в домовых, если хотите. Перед самой способностью веры… Когда я это сознал, я сознал и то, что через журнал к народу не подойдёшь, что мы, попросту говоря, сами себя обманываем и его обмануть хотим. Как подойти, я ещё не знаю, но только не так, только не так… Но подойти неизбежно — это я знаю, кажется, наверное. Подойти, чтобы исцелиться от нашего растления, чтобы через народ, через веру его снова соединиться с той вечностью, от которой мы себя оторвали. Я прямо говорю, не притворяясь. Я не уверен и в том, что это возможно, но я знаю, что это единственный выход, и если у нас не хватит сил слиться с верой народной, — на русской интеллигенции надо поставить крест *. Всё разлетится вдребезги. Последняя «честность» исчезнет через два-три поколения, и люди начнут попросту душить друг друга, превратятся в духовных зверей, отдадутся в рабство сладострастия, лжи и всякой мерзости *.

Сергей Прокопенко. Лучше разврат, коли так, чем домовых бояться да пудовые свечи ставить *.

Подгорный. Вот тут-то мы с вами и расходимся. Я уверен, что русский народ способен создать своё новое просвещение, свою новую культуру, не ту, которую мы хотим привить ему. Нас научили культуре, выросшей совсем из других духовных начал. Я хочу, чтобы из основ народной веры выросла своя культура, своя новая, неведомая нам цивилизация. Не из веры в домовых, а из способности в них веровать, из того чувства веры, в которой вся суть души народной. В этой работе потребуются и интеллигентные силы, но такие, которые отказались быть в роли учителей и, прежде чем учить чему-то народ, научились бы у него главному умению — веровать. Вот всё, кажется, господа.

Пружанская. Андрей Евгеньевич, я побеждена, я вижу новые горизонты; Андрей Евгеньевич, я всегда говорила — вы гениальный оратор, я не преувеличиваю, на заседании…

Николай Прокопенко. Я лишаю вас слова.

Лазарев. Во всяком случае, это очень интересно.

Сергей Прокопенко. Теперь на речь Андрея Евгеньевича я должен тоже сказать речь. И не оставлю камня на камне от этой постоянной болтовни.

Доктор. Задерживающие центры, Сергей Борисович, задерживающие центры!..

Лазарев. Позвольте, Андрей Евгеньевич, один вопрос, для пояснения: каков же ваш план для осуществления всего того, что вы здесь говорили?..

Подгорный. Никакого. Я ничего не знаю. Никуда не зову. Я скорей спрашиваю так же: верно ли? Что старое не верно, это я знаю. Но нет ли ошибки в новом?

Татьяна Павловна. Сплошной вздор.

Входит Иван Трофимович.

Иван Трофимович  (неожиданно громко). Господа, я извиняюсь… Перерву… Я должен сказать публично… Вот что… Андрей Евгеньевич играет роль… Одним словом…(Кричит, совершенно не владея собой.) Вы любовник моей жены!.. Вы подговорили её взять у меня на ваш журнал деньги!.. Да, деньги!.. Вы живёте на содержании вашей любовницы!..

Лидия Валерьяновна  (срываясь с места, её удерживают). Молчи… Молчи…

Общий шум.

Пружанская. Доктор, доктор…

Иван Трофимович. Я всё знаю… Я теперь всё знаю… Мне писали письма… Я не верил… но сегодня я видел собственными глазами, как вы целовались с моей женой. Вы — негодяй!

Подгорный. Вы с ума сошли… Какая грязь… Если бы это касалось меня… Я смолчал бы… Но Лидия Валерьяновна…

Лидия Валерьяновна  (твёрдо). Андрей Евгеньевич, если мы друзья, я вас прошу предоставить всё мне…

Иван Трофимович. Всё это не то, не то, не то…

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната второй картины третьего действия. Подгорный сидит за столом и быстро пишет. Длинная пауза. По лестнице медленно подымается дедушка Исидор. Подгорный запечатывает конверт.

Странник. Вот и я, родной. Рад, что ли, гостю-то?

Подгорный. Дедушка, я боялся, что ты не придёшь: я всё решил, дедушка, окончательно.

Странник. Ну, и слава Богу, и слава Богу. (Хочет снять котомку.)

Подгорный. Не снимай — мы здесь ночевать не будем. Я ухожу с тобой. Возьмёшь?

Странник. По святым местам ходить?

Подгорный. Не знаю… Только уйти… с тобой хочу быть…

Странник. Ну, и с Богом… Старый да малый…

Подгорный. Только я хочу сказать тебе… чтобы, понимаешь, без всякого обмана… Я не хочу тебя обманывать…

Странник. Да что ты, Господь с тобой…

Подгорный. Да, да, дедушка… Ты не думай, что я поверил во что-нибудь. Я ни в Бога, ни во что, по-настоящему, не верую… Иду с тобой потому, что больше некуда… Я хочу исцелиться, дедушка.

Странник. И исцелишься, родной. Кто ищет — находит *. Нынешний год не срядишься — на будущий год срядишься. Главное — Голоса слушайся и не бойся… Хорошо будет.

Подгорный  (берёт странника за руку). Ты знаешь простой народ… Не оттолкнёт он такого, как я?.. Не прогонит? Скажи прямо, дедушка, как думаешь?..

Странник. Ишь, сказал… Да мы что, турки, что ли?.. Или эти, как их ещё… китайцы… Чай, один у нас хозяин-то. Что мы за господа, чтобы толкаться…

Подгорный. Я ведь ни на что не годен… Исстрадался, обессилел… Дедушка, милый, я всё забыть хочу… И верить, верить, верить… Пусть я твой сын буду…

Странник. И то, сынок… Шибко недужишься — хороший плод дашь… Бог видит, родной, Он всё видит…

Из низу доносится шум.

Подгорный. Милый дедушка, так, может быть, и в самом деле новая жизнь начинается… (В сильном волнении.) Последний раз спрашиваю, возьмёшь?

Странник. Возьму, родной.

Подгорный. Ну, идём…

Уходят. Сцена некоторое время пуста. Шум внизу всё усиливается. Через некоторое время слышен голос доктора: «Андрей Евгеньевич, Андрей Евгеньевич…» Пауза. По лестнице входятдоктор, Лазарев, Лидия Валерьяновна, за ними остальные — все, кроме Ивана Трофимовича. Сзади всех Вассо.

Доктор  (оглядываясь). Нет, странно…

Лидия Валерьяновна. Он, может быть, на башне.

Доктор  (подходит к маленькой двери, стучит). Андрей Евгеньевич, куда вы запропастились?.. Ужасно странно.

Пружанская. Андрей Евгеньевич! Всё объяснилось… Мы умоляем… Не мучайте нас…

Лазарев. Он, может быть, пошёл не наверх…

Доктор. Что за чудеса…

Ершов. Мне кажется, совершенно ясно, что, раз его здесь нет, — он пошёл не наверх.

Пружанская. Но, Боже мой… вдруг какое-нибудь несчастье… Я дрожу… я прямо дрожу…

Татьяна Павловна. Вздор… Идёмте вниз… он скоро вернётся.

Лазарев. Господа, вот письмо. (Берёт и читает на конверте.) «Товарищам».

Все смолкают. Лазарев медленно распечатывает письмо и читает.

«Сейчас я решил навсегда уйти от вас и от той жизни, которой жил до сих пор. Не ищите меня. Это бесполезно. Я не вернусь никогда. Куда иду — я и сам определённо не знаю. Оставшихся прошу меня простить за то невольное огорчение, которое им причиняю. Но я не могу иначе. Вы все хорошие люди. Честные, желающие принести какую-то пользу. Но дело ваше и жизнь ваша никчёмна. И когда вы сознаете это, как сознал я, — вы неизбежно, как я же, броситесь прочь от старой жизни: долго обманывать себя нельзя. Ещё раз говорю: простите и постарайтесь понять меня. Я же со своей стороны не сержусь ни на кого из вас. В том числе и на Ивана Трофимовича. Я уверен, что, когда он всё узнает, — ему будет стыдно. Прощайте. Андрей Подгорный».

Несколько секунд все стоят молча. Лидия Валерьяновна, прислонившись к столу, начинает плакать, сначала тихо, потом всё громче, всё безнадёжней.

Лазарев. Лидия Валерьяновна, тут ещё письмо, отдельное, вам.

Она не слышит.

Пружанская  (наклоняется к Лидии Валерьяновне). Я вас так понимаю, так понимаю…

Все молча поворачиваются, чтобы идти вниз.

Вассо (отходит от окна). Малядец, малядец!

КОММЕНТАРИИ

М.: издательство В. П. Португалова «Порывы», 1912. 153 стр. Цена 1 руб.

Издание вышло из печати в марте 1912. Отрывки публиковались в журнале «Новая Земля» (1911. N 10, 24), там же появилась рецензия В. М. Брихничёвой (1912. N 13/14. С. 19-20): «В книге ярко выражена вся недотыкомка русской т. н. «передовой» интеллигенции. А в лице героя пьесы Подгорного представлено всё то новое и живое, что<…>задыхаясь в затхлой атмосфере слов и фраз без внутреннего содержания, не успело погаснуть вместе с другими в пошлой будничной обстановке и потянулось к вечному, Невечернему Свету.<…>Все, кому «сильно недужится»<…>увидят, какого верного друга и руководителя приобрели они в новой книге<…>Жажду к новому и вечному вызывает она. Зовёт из Египта праздности и легкодумия». Другой критик счёл, что автор изобличает интеллигенцию на примере «компании довольно глупых людей», а «гвоздь» пьесы заключается в аллюзии на предсмертный уход из дома Л. Толстого (В. Ю. Б. // Новое время. Иллюстр. прилож. 1912. 7 апреля. N 955. С. 10).

В РГБИ хранится экземпляр книги с дарственной надписью Свенцицкого: «Многоуважаемому Фёдору Адамовичу Коршу, судье строгому, но справедливому, — на добрую память. 2/IV 12 г.». Театр Корша включил пьесу в свой репертуар (Московская газета-копейка. 1910. 5 декабря. N 187. С. 5), но постановка осуществлена не была из-за смены главного режиссёра. Уже 19 декабря 1910 был подписан договор с Н. Д. Красовым о вступлении в должность с 1 августа 1911. Стремившийся же к серьёзным постановкам А. Л. Загаров перешёл в Александрийский театр.

Титов, богатый издатель. — Свенцицкий хорошо знал нравы газетно-книжных магнатов, поскольку тесно общался с Д. П. Ефимовым (1866—1930) и И. Д. Сытиным (1851—1934). Последний, по-видимому, и послужил главным прототипом героя.

…интеллигенция русская выродится окончательно… — Об этом писали Л. А. Тихомиров («Начало и концы», 1890), С. Н. Булгаков и А. С. Изгоев в сборнике «Вехи» (1909), А. А. Блок: «…интеллигенция осуждена бродить, двигаться и вырождаться в заколдованном круге» («Народ и интеллигенция», 1908).

«Народные думы» — Еженедельник под таким названием выходил в Санкт-Петербурге в 1902—1903 (ред. — изд. А. Пороховщиков). Газета «Народная дума» издавалась там же в 1906—1907.

…просветить народ, приобщить его к мировой культуре. — Общее место в чаяниях русской интеллигенции XIX в., «носительницы знания и света», противопоставившей себя «тёмной народной среде». Адептам просвещения не приходило в голову сначала приобщиться к национальной культуре, основу которой они потеряли. «Главное зло в том, что интеллигенция<…>старается переделать народ на свой лад и вытравить из народа то, что мешает этой переделке» (Фудель И. Поучительная история // Русское обозрение. 1895. N 10. С. 764).

…жизнь высшего духовного порядка ~ образованное общество… — Типичная для образованщины подмена понятий. Накопление знаний и эстетические переживания, занятия наукой и искусством относятся к душевной жизни человека. «А душа вся обращена исключительно на устроение нашего временного бытия — земного» (Феофан Затворник, свт. Что есть духовная жизнь… М., 1997. С. 45). Высшая сторона человеческого естества влечёт нас к Творцу. Сила духа в вере, без неё духовная жизнь угасает. Здесь у интеллигенции явный изъян: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием» (1 Кор. 2, 14).

Маневич и Рукевич-Краморенко — Популярный фельетонист Влас Михайлович Дорошевич (1865—1922) с 1902 редактировал издававшуюся Сытиным газету «Русское слово»; Гиппиус считала, что смешно даже говорить о литературных достоинствах его произведений (Жизнь и литература // Новая жизнь. 1912. N 11. С. 120). В той же газете сотрудничал плодовитейший (250 книг) писатель Василий Иванович Немирович-Данченко (1844—1936), стиль которого — «во что бы то ни стало произвести эффект» (Отечественные записки. 1877. N 3. С. 98). Сходство фамилий указывает именно на них, но подобных был легион. Например, Пётр Ашевский (Подашевский) и известный эротическими сочинениями Марк Криницкий (Михаил Самыгин; 1874—1952), отвечавший на упрёки в бульварщине: «Пошлости, как таковой, нет…» В 1920-х эти литераторы публиковались и в советской периодике, в т. ч. освещали процесс о сопротивлении изъятию церковных ценностей (Известия ВЦИК. 1922. 6 мая). «Ашевский и Криницкий тряхнули стариной, написали по поводу допроса на суде патриарха несколько хлёстких фельетонов «под Дорошевича».<…>Когда-то писали и то, что угодно было Ивану Дмитриевичу Сытину. И без сомнения, стали бы писать верноподданническое и патриарху, если бы тот сейчас был в силе» (Окунёв Н.Дневник москвича. Кн. 2. М., 1997. С. 225).

На башню… — Ср.: «Башней» называли квартиру Вяч. И. Иванова, где в 1905—1912 по средам собиралась петербургская интеллигенция.

Всё или ничего. — Девиз ибсеновского Бранда, любимого героя Свенцицкого. Опошлить софизмом великую идею — обычное развлечение тогдашней и нынешней образованщины.

Помните, у Горького пьяный… — Выпивший Алёшка в первом акте пьесы М. Горького «На дне» (1902) восклицает: «А я такой человек, что… ничего не желаю! Ничего не хочу и — шабаш! На, возьми меня за рубль за двадцать! А я — ничего не хочу».

…на заседании Комиссии по народному образованию… — С 1877 начальное образование в России постепенно переходило из ведения соответствующего министерства к местным администрациям. Городские думы избирали комиссии по народному образованию, отвечавшие за начальную школу. Комиссия с тем же названием работала и в III Государственной думе (1908—1912).

Лига свободного воспитания — основана в Париже в конце XIX в. (см.: Толстой Л.Полное собр. соч. Т. 70. М., 1954). В России действовало Общество друзей естественного воспитания, а в 1916 Ю. И. Фаусек организовала Общество свободного воспитания. Расхождение в тексте «лига/общество» должным образом характеризует героиню (см. прим. к с. 406).

…двадцать две ступеньки… — В России часто делали лестницы с таким количеством ступеней (напр., в домах А. А. Ахматовой; Л. И. Кашиной, знакомой С. А. Есенина; в первом месте службы М. И. Цветаевой). Ср.: 22 ступени — посвящения в древнеегипетских мистериях; развития человека в Каббале; в картах Таро; в энгармонической гамме; к месту Вознесения Христа на Елеонской горе («Житие и хожение Даниила, игумена Русской земли»).

О Дружба, это ты! — Цитата из иронического стихотворения В. А. Жуковского «Дружба» (1805).

А я возвещу ~ аки песок морской. — Типичный постмодернизм — пышное, но бессмысленное сопряжение крылатых библейских фраз.

…по тёмным аллеям уснувшего сада… — Ритмичная фраза не является точной цитатой. Наиболее близкие источники: «Нагулявшись до усталости по тенистым аллеям уснувшего сада» (Тютчев Ф. Ф. Беглец (Роман из пограничной жизни). СПб., 1902); «…в ночь, когда по уснувшему саду<…>ты в глубокой аллее терялся» (С. Надсон. «Если в лунную ночь…», 1884).

Addio — прощайте (ит.).

Гигиеническое общество — В 1892 профессор медицинского факультета Императорского московского университета Ф. Ф. Эрисман основал Московское гигиеническое общество, позже З. Френкель создал Всесоюзное гигиеническое общество, имевшее отделения в крупных городах России.

…ни во что по-настоящему не верю… — «Чего больше всего не хватает интеллигенции? На вопрос этот, ни минуты не задумываясь, отвечаю: веры» (Свенцицкий В.Письма одинокого человека // Новая Земля. 1911. N 9). Указанная статья — идейный конспект пьесы, все обличительные мысли вложены в уста Подгорного.

«Блажен, кто…» — Рим. 14, 22-23.

«Человек с двоящимися мыслями…» — Иак. 1, 8.

…потому мы и бессильны, и нерадостны. — Ср.: «Войди в радость Господина твоего», потому что от Него исходит сила и исцеляет всех. И вы, силою Божиею через веру соблюдаемые ко спасению, о сём радуйтесь, и пусть радость ваша будет совершенна (Мф. 25, 21; Лк. 6, 19; 1 Пет. 1, 5-6; Ин. 15, 11).

…живёт как птица небесная… — См.: Мф. 6, 26.

…зачем люди живут? — Цель нашей жизни — «встать на уровень с достоинством человека, каким ему подобает быть по определению Божию.<…>Смотрите на небо и всякий шаг вашей жизни так соразмеряйте, чтоб он был ступанием туда.<…>Цель настоящей жизни, всей, без изъятия, должна быть там, а не здесь» (Феофан Затворник, свт. Что есть духовная жизнь… М., 1997. С. 83-84).

И не нам её учить. — «Немногому могут научить народ мудрецы наши. Даже, утвердительно скажу, — напротив: сами они ещё должны у него поучиться» (Достоевский. 4, 122). «Не нам надо учить народ, а самим у него учиться.<…>Нужно быть с ним сходным в основах» (Леонтьев К. Как надо понимать сближение с народом? // Интеллигенция. Власть. Народ. М., 1993. С. 61-65). См. также прим. к с. 390.

…высшая правда жизни. — «Явилась правда Божия чрез веру в Иисуса Христа во всех и на всех верующих… В Нём открывается правда Божия от веры в веру, как написано: праведный верою жив будет» (Рим. 3, 22; 1, 17).

Разлетайка — плащ с расходящимися, разлетающимися полами.

…узнавши мир бактерии, человек сразу начинает по-иному смотреть не только на землю, но и на небо. — Ср. объяснение позиции учёных, данное Л. Толстым в книге «Так что же нам делать?» (гл. 36): «…чтобы понять всё сначала, вам надо смотреть в микроскоп на движение амёб и клеточек в глистах или ещё покойнее верить во всё то, что вам будут говорить об этом люди с дипломом непогрешимости.<…>Вы должны, чтобы понять себя, изучать не только глисту, которую вы видите, но и микроскопические существа, которых вы почти что не видите, и трансформации из одних существ в другие, которых никто никогда не видел, и вы наверно никогда не увидите».

Развлечение ~ найдётся. — «Единственное, что способно нас утешить в горестном нашем уделе, — это развлечение, и вместе с тем именно оно — горчайшая наша беда: что, как не развлечение, уводит нас от мыслей о себе и тем самым незаметно толкает к гибели? Лишённые развлечений, мы ощутили бы такую томительную тоску, что попытались бы исцелить её средством, чьё действие не столь преходяще. Но развлечение тешит нас, и мы, сами того не замечая, спешим навстречу смерти» (Паскаль Б. Мысли. 217). Ср. мнение митр. Владимира (Богоявленского), прототипа церковного администратора из «Второго распятия Христа»: «Православный христианин<…>так же, как и другие, нуждается<…>в развлечениях» (Московские церковные ведомости. 1907. N 21. С. 633).

…развлечения будут такие же разумные, как и вся жизнь… — «Ведь все эти на вид невиннейшие народные дома, библиотеки, курсы для рабочих, «разумные развлечения» — всё это фактически суть средства религиозного развращения народа. Даже когда они прямо и не направляются против церковности, однако молчаливо её подмывают одним уже пренебрежением к уставам церковным: назначить любое чтение в часы богослужения, концерт или там вечер какой-нибудь в канун большого праздника» (Булгаков С. На пиру богов // Из глубины. М., 1991. С. 133). Ср. также о последних людях: «Они ещё трудятся, ибо труд для них — развлечение. Но они заботятся о том, чтобы развлечение это не утомляло их чрезмерно» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М., 1990. С. 14).

Всякое направление определяется… — Ср.: «У всякой практической программы должен быть непременно конечный и окончательный идеал. Только он может дать цельность, последовательность и единство<…>действиям различных лиц, ставя и указывая им единую цель. Для Братства таким идеалом всех человеческих отношений<…>является Церковь» (Свенцицкий В. »Христианское братство борьбы» и его программа. М., 1906).

…каждый пишет, не подлаживаясь ~ и тогда журнал будет журналом исканий… — Ср.: «У всякого дела должен быть свой достаточный raison d'etre. Начиная издание, необходимо хоть в кратких словах сказать, какой высшей идеей и какой практической целью осмысливается оно. Наш журнал хочет стать органом критического сознания современности.<…>Первое условие критичности — избегать всякой односторонности.<…>Самая группа лиц, стоящих во главе издания, расходится друг с другом в очень многих и весьма коренных вопросах, и если она решается приняться за общее дело издания единого литературного органа, то только потому, что она сознаёт своё глубокое внутреннее единство. Это единство в понимании жизни как чего-то безусловно ценного и в живом признании Вечного и Абсолютного единственным животворящим началом жизни» (Живая Жизнь. 1907. N 1. С. 1-2).

Не механически ~ душой к душе. — Ср.: «…польза (или даже спасение наше) — не в смешении с народом, и не в практическом каком-нибудь с ним соглашении, а в сходстве с ним, в подражании ему.<…>Спасение не в каких-нибудь деловых, юридических, земских и т. п. соглашениях, или сближениях с народом, а в развитом восстановлении его идеалов, верных и самобытных, но загрубелых в его бедных руках, и потому и нам не всегда достаточно ясных, в идеальном сближении с простолюдином нашим» (Леонтьев К. Указ. соч. С. 63-65).

Как переделать себя ~ стать таким цельным… — «Раздвоенность наша коренится в общем нашем духовно-нравственном состоянии, и освобождение от неё — дело всей жизни человека.<…>Молитва содействует уничтожению раздвоенности<…>Подвизающийся должен терпеливо идти своим путём, зная, что единство придёт к нему как желанный результат долгого труда» (Свенцицкий В., прот. Монастырь в миру. М., 1995. Т. 1. С. 73).

«Гром победы, раздавайся» — Торжественный полонез О. А. Козловского на слова Г. Р. Державина («Хор для кадрили», 1791), неофициальный гимн Российской империи в начале XIX в. Название было метафорой восторга, радости.

…должно кончиться катастрофой ~ живём мы накануне… — О последнем в 1910-1911 Свенцицкий предупреждал неоднократно (напр.: Когда же придёт настоящий день? // Новая Земля. 1910. N 1), но в публицистике никогда не высказывался столь пессимистично, как Лидия Валерьяновна.

…всегда самого первого голоса слушай. — «Всякий христианин<…>стоящий перед необходимостью найти в том или ином случае решение, согласное с волей Божией, внутренне отказывается от всех своих познаний, предвзятых мыслей, желаний, планов и<…>внимательно в сердце молится Богу, и первое, что родится в душе после этой молитвы, принимает как указание свыше» (Старец Силуан. Жизнь и поучения. Ч. 1. Гл. 4. О познании воли Божией). «Когда я говорю, надо слушать с первого слова; тогда будет послушание по воле Божией» (Преподобные Оптинские старцы Амвросий и Антоний. М., 2003. С. 21). Иеромонах Кирилл (Никаноров) рассказывал о посещении Свято-Троицкой Сергиевой Лавры: «Отец Борис [ныне владыка Вениамин] сказал мне: «Слушай первое слово старца — оно от Бога, второе — от ума, а третье — так…»» (Солёный монах // Ежедневные новости. 2000. 18 августа).

…к Божьему голосу прислушиваться ~ Богу отдаться. — «Всем нам надо учиться познавать волю Божию<…>Но чтобы достовернее услышать голос Божий в себе, человек должен совлечься своей воли и быть готовым на всякую жертву<…>подобно Самому Христу» (прп. Силуан Афонский. Указ. соч.).

В раю… — Изгоняя из Едемского сада согрешивших людей, Господь «жене же сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей» (Быт. 3, 16).

…остальные времена приходят. — Остальной — последний, не покидающий за собою ничего более (Даль). О последних днях (временах) гнева как преддверии апокалипсиса вещали ветхозаветные пророки Исайя, Иеремия, Иезекииль, Даниил, Осия, Михей.

Есть такая книга… — О ней рассказала Свенцицкому «милая и смешная, убогая старушка». Всё ею поведанное вошло в пьесу. «Не смейтесь над «народными предрассудками»! Пусть предмет вашей веры будет освещён разумом и наукой, вы сердцународному научитесь. Научитесь его способности веровать» (Свенцицкий В. Письма одинокого человека // Новая Земля. 1911. N 9).

…написал что-то консервативное. — «Православие будет всегда на стороне наиболее консервативной политики данного исторического момента» (Свенцицкий В. Возможно ли «либеральное православие»? // Новое вино. 1913. N 3).

…на заседании Лиги… — Действовавшая с 1907 Российская лига равноправия женщин имела многочисленные отделения по всей стране. Разработала для III Государственной думы два законопроекта в отношении избирательных прав женщин. Не путать с Союзом равноправности женщин (1905), Обществом охранения прав женщин (1910) и Обществом распространения практических знаний между образованными женщинами.

…с секретарём Грациановым. — Николай Алексеевич Грацианов (1855—?) — доктор медицины, городской санитарный врач в Нижнем Новгороде, преподаватель Мариинского института, председатель местной секции Гигиенического общества. Печатался в центральной прессе (К вопросу о белых невольницах // Русский медицинский вестник. 1903. N 4). См. также прим. к с. 364.

…Общества нуждающихся официантов… — В 1902 для защиты своих интересов и помощи нуждающимся трактирные служащие создали в Москве «Общество официантов и других служащих трактирного промысла».

…вообще всякую веру ~ И в домовых. — Ироническая реплика Прокопенко выявляет ущербность построений Подгорного, ибо не всякая вера целительна. Ср.: « — А можно ль веровать в беса, не веруя совсем в Бога? — засмеялся Ставрогин. — О, очень можно, сплошь и рядом, — поднял голову Тихон и тоже улыбнулся» (Достоевский. 11, 10). В России конца XX в. освободившиеся от партийного гипноза люди поспешили найти ему замену; обиходной стала фраза «ну, надо ведь во что-нибудь верить!», покрывавшая увлечение магией и «нетрадиционными» религиями. Многих сгубила неспособность увидеть разницу между призраками и бестелесными существами, а пуще — разобраться в сущности последних. «Христианин ограждает себя от опасности демоническое действие или внушение счесть за Божественное и таким образом научается не внимать духам обольстителям и учениям бесовским и не воздавать божественное поклонение демонам» (прп. Силуан Афонский. Указ. соч.).

Такая вера ~ хотя бы в безбожье ~ всегда религиозна. — И деизм, и атеизм в равной степени могут быть названы религиозными доктринами, поскольку определяются той или иной верой (утверждаются в невидимом). Но не всякая вера становится религией, возможна и религия при отсутствии веры. «Все, и правители, и управляемые, руководствуются макиавеллевскою заповедью: «Если бы не было Бога, следовало бы его выдумать», — но<…>довольствуются либо призраком, либо каким-нибудь подобием религии. Кажется, мы дали бы самое точное определение настоящего состояния, сказав, что латинская идея религиипревозмогла над христианскою идеею веры, чего доселе не замечают. Мир утратил веру и хочет иметь религию, какую-нибудь; он требует религии вообще» (Хомяков А. Сочинения богословские. СПб., 1995. С. 146).

…подымает человеческую душу ~ соединяет ~ с вечностью ~ открывает ~ источник сил. — «Ведая Бога, все и совестность являют, и чтут Бога, и молятся Ему, и чают будущей жизни<…>Сила, содержащая все такие верования и убеждения, есть дух». Душа «вследствие соединения её с духом, иже от Бога<…>обнаруживает сверх того высшие стремления и восходит на одну ступень выше, являясь душою одуховленною» (Феофан Затворник, свт. Что есть духовная жизнь… М., 1997. С. 52-53). «Не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире» (1 Ин. 4, 1), «и бесы веруют и трепещут» (Иак. 2, 19). Подгорный выносит Бога за скобки, и в этом его ошибка. «Питаемый молоком несведущ в слове правды, потому что он младенец» (Евр. 5, 13).

А души нет. — Неудачное сравнение (не души — духа!) вновь показывает, что Подгорному предстоит ещё долгий путь духовного познания. Источник, питающий душу, преображающий её из животной в человеческую, есть Дух Божий.

…на русской интеллигенции надо поставить крест. — Многозначность сродни строкам А. Н. Башлачёва: «Если ты ставишь крест на стране всех чудес, значит, ты для креста выбрал самое верное место» («Триптих»).

Всё разлетится вдребезги. — «Безбожие русской интеллигенции есть не только роковая для неё самой черта, но это есть проклятие и всей нашей жизни» (Булгаков С. На пиру богов // Из глубины. М., 1991. С. 131).

…через два-три поколения… — Ср.: «…чрез поколение, много чрез два, иссякнет наше православие» (Феофан Затворник, свт. Письма о христианской жизни. М., 1997. С. 139).

Лучше разврат… — Схожего мнения придерживался Л. Толстой: «Если мальчик ходит по скверным местам и кутит, то больше шансов, что он выберется, чем если он берётся рассуждать о Боге» (Гусев Н. Два года с Толстым. М., 1973. С. 70).

Кто ищет — находит. — «Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» (Мф. 7, 8).

НАСЛЕДСТВО ТВЕРДЫНИНЫХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч Т в е р д ы н и н, старик, 62 года.

А н д р е й И в а н о в и ч Т в е р д ы н и н, 26 лет.

Племянники его:

С и м а, 19 лет;

О л я, 18 лет.

К л а в д и я А н т о н о в н а Т в е р д ы н и н а, мать их, 50 лет.

П ё т р П е т р о в и ч Б е р е з и н, молодой человек, жених Оли.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а П е р о в а, красивая девушка из бедной чиновничьей семьи, невеста Андрея Ивановича, 22 года.

А н н а В а с и л ь е в н а А н д р о н о в а, экономка Твердыниных, бывшая няня Оли и Симы, полная стареющая женщина лет 40, недурна собой.

Н и к о л а й Н и к о л а е в и ч Р а з у м о в с к и й, адвокат.

П а р а н ь к а, кухарка, краснощёкая глупая девка.

Жильцы дома Твердыниных:

С о й к и н, портной;

Я ш к а — р ы ж и й;

С т а р у х а.

Дворник, жильцы, народ.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Большая, но очень низкая и мрачная комната в квартире Твердыниных. Три двери: прямо, справа и слева. В глубине сцены длинный обеденный стол. У задней стены буфет, тёмный, массивный. На переднем плане широкий старинный диван и два кресла. С левой стороны письменный стол, заваленный бумагами. Комната служит и столовой, и гостиной, и кабинетом. Общий вид беспорядочный, неуютный. Роскошная мягкая мебель и простые табуретки. Бронзовая люстра, а на письменном столе кухонная лампа без абажура. На левой стене две громадные картины в золотых рамах, в углу лубочные листки с изображением ада, смертных грехов и т. д.

Сима полулёжа на диване читает книгу. Маленькая дверь слева со скрипом отворяется, и робко просовывается голова Сойкина.

С о й к и н. Прокопий Романович дома-с?

С и м а. Дома, а что тебе?

С о й к и н. Деньги за квартиру принёс.

С и м а (быстро встаёт). Зачем же Прокопий Романович, это и я могу.

С о й к и н (входит в комнату). Не забранили бы Прокопий Романович. (Держит в руках квартирную книжку и деньги.)

С и м а. Вот вздор. Приложу штемпель «получено сполна», вот и всё. Мы теперь одинаковые хозяева.

С о й к и н (нерешительно). Я знаю-с… Да как бы не вышло чего… Покойный дедушка…

С и м а (перебивает). Теперь у нас всё по-новому. Мы все хозяева. (Берёт деньги.)Сколько? (Считает.)

С о й к и н. Десять рублей… а уж два-то рублика повремените-с, сделайте милость…(Кланяется.)

С и м а. Что за вздор! Конечно, можно. (Идёт к столу, достаёт штемпель и невольно оглядывается на правую дверь.)  Значит, по первое мая десять рублей. (Пишет.)  Два рубля пойдёт на май… Так?

С о й к и н. Так точно-с… на май. (Вздыхает.) Дорожает жизнь, дорожает… Что дальше будет — Богу одному известно. Было времечко-с, мясо по пятачку брали — теперь приступа нет… И овощи, и рыба… Чем питаться рабочему человеку?.. Одному Господу Богу известно-с…

С и м а (отдаёт книжку). И так и написал: десять рублей получил, а два рубля отсрочил до пятнадцатого мая.

Входит Анна Васильевна и останавливается в дверях. Сима не видит её.

С о й к и н. Покорно благодарим-с… (Берёт книжку и кланяется.)  Дай вам Господи… А если Прокопий Романович… так вы уж…

С и м а. Перестань, пожалуйста! Я же сказал…

С о й к и н. Благодарим-с… покорно благодарим-с. (Уходит.)

А н н а В а с и л ь е в н а. Так-так! Новый хозяин объявился! (Смеётся.)  Постой, задаст тебе Прокопий Романович на орехи.

С и м а. Плевать я на него хотел.

А н н а В а с и л ь е в н а. На словах-то куды востёр — на деле какой будешь?

С и м а. Ну, это вас не касается. (Хочет идти.)

А н н а В а с и л ь е в н а (меняя тон). Уходишь?

С и м а. Если Андрей спросит, скажите, что я ушёл по делу.

А н н а В а с и л ь е в н а. Ты погоди уходить-то. Деньги цапнул — сейчас и со двора вон. Раньше не делал так. Поласковее был.

С и м а. Всё вы вздор говорите. (Хочет идти.)

А н н а В а с и л ь е в н а (подходит к нему). Симочка… (берёт его за руку) глупый мальчик… Разве дома… нехорошо тебе?.. Чем ходить да искать-то…

С и м а (отдёргивает руку). Всегда вы с глупостями. (Идёт к двери.)

А н н а В а с и л ь е в н а Я видела, как ты деньги у Сойкина брал, — попомни!

С и м а (из-за двери, смеётся). Ваше счастье!

А н н а В а с и л ь е в н а (ему вслед). Посмотрим!.. Как бы не пришлось раскаиваться, Симочка…

Из правой двери входит Андрей Иванович.

А н д р е й И в а н о в и ч. Где Сима?

А н н а В а с и л ь е в н а. На бульвар побежал.

А н д р е й И в а н о в и ч. Я сейчас его голос слышал.

А н н а В а с и л ь е в н а. Был да убежал… Андрей Иванович, я должна вам сказать. Живу я у вас как родная. Оленьку и Симочку вынянчила… Смотреть надо за ним. Ни за что пропадёт. Жалко мне его. Потому он как сын мне. Клавдия Антоновна, сами знаете, женщина тихая, ей с ним не справиться.

А н д р е й И в а н о в и ч (рассеянно). А что? Разве случилось что-нибудь?

А н н а В а с и л ь е в н а. Бегает мальчишка без призору. Долго ли до греха?

А н д р е й И в а н о в и ч. Ну он же не маленький… Куда он ушёл, Аннушка? Я же просил сегодня никого никуда не уходить.

А н н а В а с и л ь е в н а. На руку он нечист — вот что…

А н д р е й И в а н о в и ч (удивлённо). Что ты, Господь с тобой!

А н н а В а с и л ь е в н а. Верно говорю. Сама видела.

А н д р е й И в а н о в и ч. Будет тебе.

А н н а В а с и л ь е в н а. Сама видела. Сойкин деньги за квартиру приносил. Он их в карман — да вот и побежал на бульвар.

А н д р е й И в а н о в и ч. Что ж тут такого? Он такой же хозяин, как и мы. Глупости всё это.

А н н а В а с и л ь е в н а (вспыхивая). Всё у вас глупости! Распустите всех, потом спохватитесь, да поздно. Дедушка бы ваш прижал его.

А н д р е й И в а н о в и ч. Ты не сердись, Аннушка. Мне и так не по себе.

А н н а В а с и л ь е в н а. Разве опять что?

А н д р е й И в а н о в и ч. Нет… А так… сердце не на месте. Дальше невозможно так жить. Ад какой-то, хуже, чем при дедушке. Трёх недель со смерти его не прошло — и ни одного дня без скандала.

А н н а В а с и л ь е в н а. Обживётесь. Вот потолкуете сегодня, обсудите всё, и обойдётся.

А н д р е й И в а н о в и ч. Не верю я… Дядюшка не уступит, он хуже деда. С дедом говорить можно было, а с дядюшкой я не умею. Сима ушёл. Адвоката позвал я — тоже не едет… Боюсь я сегодняшнего дня, Аннушка… ведь это последняя надежда. Не удастся — значит, двадцать пять лет в таком аду жить.

А н н а В а с и л ь е в н а. Робки вы очень, Андрей Иванович, всё ещё покойного дедушку боитесь. Думаете, что всё, как при нём: в семь часов спать ложиться, чай на заварку получать да чёрствый хлеб есть.

А н д р е й И в а н о в и ч. Робок — это верно. Да главное — ссор не люблю. Всё по-хорошему хочу. Чтобы все довольны были. На какие угодно уступки пойду, лишь бы скандалов не было.

А н н а В а с и л ь е в н а. А оно хуже так-то выходит.

А н д р е й И в а н о в и ч. Как же быть… Вот и не знаешь… хочешь получше бы…

Звонок.

Верно, Николай Николаевич приехал.

Анна Васильевна идёт в прихожую отпирать дверь. Входит Адвокат, Анна Васильевна проходит в боковую дверь.

Ну, слава Богу, что приехали… Господи, как же я рад! Вот хорошо-то… (Здоровается.)Садитесь, Николай Николаевич…

А д в о к а т. К вашим услугам, Андрей Иванович. Всегда рад помочь, чем могу, всегда рад. (Садятся.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Измучились мы с дядей, сил никаких нет… Я решил, Николай Николаевич, сегодня поговорить с ним окончательно. Маленький такой семейный совет сделаем… А вас попрошу побыть с нами… как лицо официальное. В случае чего чтобы нам всё по форме, по-хорошему сделать.

А д в о к а т. Дай Бог, Андрей Иванович, конечно… Но, говоря откровенно, обнадёживать вас не могу. Прокопия Романовича знаю давно. Дела ваши тоже хорошо известны мне. И, взвешивая, так сказать, все обстоятельства дела, со стороны юридической и общечеловеческой, полагаю, что благоприятного исхода ожидать трудно. Скажу более: невозможно, Андрей Иванович.

А н д р е й И в а н о в и ч (упавшим голосом). Я и сам думаю так, Николай Николаевич, — да что же делать-то?.. научите ради Христа?..

А д в о к а т. Юридически дело решить — как я уж и докладывал вам сейчас же по прочтении завещания — невозможно. В завещании говорится ясно: ни делить имущество, ни продавать, ни брать капиталов из банка в течение двадцати пяти лет наследники не имеют права. Вы можете пользоваться исключительно только процентами и доходами, причём делить их должны с общего согласия. С юридической стороны, таким образом, вопрос ясен и безнадёжен. Остаётся сторона нравственная. Да. При известном согласии можно было бы урегулировать материальные взаимоотношения и, не нарушая законных норм, так сказать, создать допустимые обходы закона. Но, повторяю, при наличности полного согласия наследников. Между тем, я имею основания предполагать, что Прокопию Романовичу прекрасно известно положение вещей и что он не захочет расставаться с ролью хозяина. Дай Бог, конечно, дай Бог, я рад, всегда рад помочь. Но когда нет почвы для обхода — перед буквой закона я бессилен.

А н д р е й И в а н о в и ч. Я и сам так думаю, Николай Николаевич… Да надо же делать что-нибудь? Ведь жизнь наша хуже нищенства… Каждый хочет урвать себе. Дядя ловит квартирантов и отбирает у них деньги. Всех подозревает, оскорбляет, мучает. Я из сил выбился, Николай Николаевич, — погубит нас это проклятое наследство!

А д в о к а т. Да, дедушка ваш и при жизни был крут. А после смерти оказался ещё хуже.

А н д р е й И в а н о в и ч. При дедушке гораздо было лучше. Мы жили впроголодь, но определённой жизнью. А теперь и не знаю, как жить, как себя держать?.. Мы все измучились… Я так не люблю ссор, брани, неудовольствий… На всё готов… Мне много не надо… Лишь бы хорошо было всем.

А д в о к а т. Прокопия Романовича я понимаю: это скряга и самодур в одно и то же время. Но кто является для меня, так сказать, психологической загадкой — это покойный дедушка ваш в момент духовного завещания.

А н д р е й И в а н о в и ч. А я дедушку понимаю… Ведь вы же знаете, как он в молодости жил. Первый дом его был — губернаторов принимал. Праздники на всю губернию устраивал. А потом к старости ходил по базару — рухлядь собирал. Дядюшка, ему сейчас шестьдесят два года, на глазах его превратился в такого же скрягу. Мой отец умер молодым — и неизвестно ещё, что бы из него вышло. Дед часто говорил: через двадцать пять лет все вы будете такими, как я… Вот потому он и написал своё завещанье. Боялся, что в молодости мы размотаем его миллионы. Ну, а когда состаримся, так же, как и он, начнём собирать по улице гвозди… (Прислушивается. Слышен кашель. Вздрагивает, меняется в лице.)  Дядя идёт… Пойдёмте пока ко мне… Если он увидит нас вместе… тогда всё пропало…

Быстро уводит его в левую дверь. Входит Прокопий Романович. Одет не то в халат, не то в поношенное пальто, в руках толстые конторские книги, у пояса связка ключей. Сзади его идётАнна Васильевна.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (идёт к столу). Книги все будут храниться здесь… а ключи будут у меня… (Кашляет.)

А н н а В а с и л ь е в н а. Так-то лучше, Прокопий Романович, так-то лучше…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Никому верить нельзя… все воры… каждый шалопай тащит…

А н н а В а с и л ь е в н а. Как тащут-то. Ох как тащут!

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (запирает книги). А ты, Васильевна, поглядывай за ними… Я тебя поблагодарю… довольна будешь… Нечего тебе им служить-то…

А н н а В а с и л ь е в н а. Я и так, Прокопий Романович, как родная о вас болею. Добро не моё — а жалко, коли на ветер бросают-то.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Разве заметила что, Васильевна… (кашляет) говори… есть, что ли?..

А н н а В а с и л ь е в н а. Да уж и не знаю, как сказать-то, Прокопий Романович. Боюсь, поверите ли, не рассердитесь ли?..

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (весь настораживаясь). Говори, Васильевна, говори…

А н н а В а с и л ь е в н а (шёпотом). Симка за квартиру с Сойкина деньги получил.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. С Сойкина? Сколько?

А н н а В а с и л ь е в н а. Десять рублей… Я Андрею Романовичу сказывала: что, говорит, за важность — мы все хозяева.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (сжимая ключи). Я хозяин!.. Я старший!..

А н н а В а с и л ь е в н а. Уж что говорить, Прокопий Романович, кто ж и хозяин-то, как не вы… Вы Симку-то к рукам бы прибрали, нечего ему тут по бульварам шляться. Пусть бы дома сидел. Дело бы ему какое ни на есть нашли.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (пристально смотрит на неё). Чтобы дома, хочешь?

А н н а В а с и л ь е в н а. Избалуется… Я как мать, Прокопий Романович…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (наклоняется к ней). По-твоему сделаю… Заставлю…(Кашляет.) Слышь ты… А мы с тобой заодно будем. Ты за ними смотри. Глаз не спускай… Понимаешь, Васильевна?.. Согласна, что ли?..

А н н а В а с и л ь е в н а. Да я всегда, во всём, кажется, Прокопий Романович…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (перебивает строго). Не разводи! Слышь ты: прямо говори!.. Не перед кем ломаться-то. Симку заставлю… поняла?.. А ты мне служить будешь… Согласна, что ли?

А н н а В а с и л ь е в н а. Коли так, согласна.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (грозно). Смотри, Васильевна, двум господам не служат… Коль замечу что… хоть старик, а своими руками тебя… своими руками…(Кашляет.)

А н н а В а с и л ь е в н а. Что вы, что вы, Прокопий Романович, нечто я не понимаю?.. Вот и сейчас могу вам сказать… (тихо) Адвоката позвали.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (настораживаясь). Адвоката, говоришь?

А н н а В а с и л ь е в н а. Да. Андрей Иванович на совет его позвал.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Кольку, что ли?

А н н а В а с и л ь е в н а. Его.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (усмехаясь). Меня стращать, значит.

А н н а В а с и л ь е в н а. Андрей Иванович говорит: «Мы заодно будем с вами действовать». А Колька: «Я всегда рад».

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Где слышала-то?

А н н а В а с и л ь е в н а. Пришёл уж. Наверх увели. Сказывать не велели.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (смеётся). Так-с… так-с… Ты мне Сойкина приготовь, чтобы всегда под руками был, — может, понадобится… (Садится в кресло. Пауза.) А теперь пойди к Андрюшке и скажи: Прокопий, мол, Романович готов поговорить с семьёй.

А н н а В а с и л ь е в н а. Слушаюсь, Прокопий Романович.

Анна Васильевна уходит в правую дверь. Левая дверь отворяется, показываетсяКлавдия Антоновна. Увидав Прокопия Романовича, хочет уйти.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ты куда, Антоновна?.. Иди, иди, не прячься…

Клавдия Антоновна нерешительно входит в комнату.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Я Олиньку ищу… верно, наверху…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Садись, Антоновна, садись… И её сейчас позовут. Семейный совет будет. Меня судить хотят. (Клавдия Антоновна молчит и не садится.) Ты что же стоишь? Садись.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Я лучше пойду, Прокопий Романович.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Как же без тебя совет-то? Ты мать — без матери какой же совет?.. Вот и они идут все.

Клавдия Антоновна покорно садится. Входят Андрей Иванович, Оля и Пётр Петрович. Оля садится около матери, Андрей Иванович и Пётр Петрович — ближе к Прокопию Романовичу.

А н д р е й И в а н о в и ч (очень смущённо). Минутку подождать придётся, Прокопий Романович… Я просил… Николая Николаевича на всякий случай… Может, справка понадобится… законы… и всё…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (показывает на Петра Петровича пальцем). Этот тоже совещаться?

А н д р е й И в а н о в и ч. Ведь ты же знаешь, дядя… Пётр Петрович свой человек…

П ё т р П е т р о в и ч. Коли вам угодно — я могу уйти.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Сиди-сиди! Все сидите… Денег много, на всех хватит… (Кашляет.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядя!

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Или не так что сказал?.. Прошу прощения… По старой памяти — за хозяина себя почитаю…

Звонок.

А н д р е й И в а н о в и ч. Ну, слава Богу… Николай Николаевич, верно…

Анна Васильевна проходит в прихожую, отворяет дверь. Входит Адвокат. Анна Васильевна садится в глубине сцены.

А д в о к а т (здоровается). Простите, господа: я, кажется, задержал вас… Столько дел…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Дорога дальняя, как не опоздать…

Пауза. Прокопий Романович перебирает ключи. Слышно, как они позвякивают.

А н д р е й И в а н о в и ч. Так начнёмте… Садитесь, Николай Николаевич, вот сюда… Придвигайтесь…

Адвокат садится. Молчание.

Может быть, Прокопий Романович, вы скажете…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Мне говорить нечего…

А н д р е й И в а н о в и ч. Только вы не сердитесь, Прокопий Романович… Поговорим по-родственному… Не будем, господа, ссориться сегодня. Я всё скажу. Как у меня на душе, так и скажу…

Покойный дедушка, сами знаете, какой человек был. И голодать заставлял нас, и унижаться… Тяжело жилось… Но после его смерти нам всем, кажется, ещё хуже стало… Вы не сердитесь, Прокопий Романович, я вас не сужу… Я хочу, чтобы всем хорошо было… Но вы, Прокопий Романович, всех подозреваете и сами мучаетесь. У всех у нас злоба растёт с каждым днём. И чем это кончится, Богу одному известно. Денег много. Всем бы хватило. Жить да радоваться… А мы что делаем? Измучились все… И вы, Прокопий Романович, измучились… Точно цепью нас всех сковали… хуже тюрьмы… (Смолкает сильно взволнованный.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Правду, правду говоришь. Да кто ж тебя держит-то?

А н д р е й И в а н о в и ч. Ах, Прокопий Романович, ведь всякому жить хочется! Куда же я без денег гожусь? К чему приучен?.. Да кроме того, не один ведь я: маменька, Оля, Сима… Вы не сердитесь, Прокопий Романович, мы же по-родственному говорим… Как бы всем лучше… Вот я и хочу сказать: зачем нам от своего богатства муку такую терпеть? Ведь если так дальше пойдёт — добром не кончится… Вот уж который день тревожно у меня на душе, дядюшка, — это не к добру…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ну это ты оставь… Что же, по-твоему, — делиться? Делись, пожалуй, я согласен. Почему не делиться…

А н д р е й И в а н о в и ч. Вы не смейтесь, Прокопий Романович. Делиться нельзя — я знаю.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. А коли знаешь, о чём же разговаривать тогда?

А н д р е й И в а н о в и ч. Я всё придумал, Прокопий Романович, вы только выслушайте. Не сердитесь только. Так придумал, что всем хорошо будет…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Так-с… так-с…

А н д р е й И в а н о в и ч. Лишь бы согласие было. А устроить всё и не делясь можно. И выйдет всё равно, как бы разделились.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Мудрёное что-то… (смотрит на адвоката) Не всякий адвокат выдумает.

А н д р е й И в а н о в и ч. Вот послушайте, Прокопий Романович… Мы всё по-родственному сделаем… И всем хорошо будет… (торопится) Вот послушайте… После дедушки деньгами осталось около шести миллионов. Пользоваться мы можем только процентами — это составит около двухсот тысяч в год… Так?..

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ну, так, положим…

А н д р е й И в а н о в и ч. Землю продавать мы тоже не можем, но можем сдать её в долгосрочную аренду. Положим, тысяч пятьдесят в год… так?.. Остаются дома…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Что там высчитывать, ты о том, как делить, говори.

А н д р е й И в а н о в и ч (торопится ещё больше). Сейчас-сейчас, я всё скажу… Чтобы никому не было обидно… и чтобы всё по-хорошему было… никто из нас не должен касаться этих денег… То есть сам не должен касаться…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Так-с…

А н д р е й И в а н о в и ч. Вы постойте, Прокопий Романович, вы выслушайте… Мы возьмём управляющего… Выдадим ему доверенность… Он будет вести все дела, получать деньги, всё… Раз в год доходы будут делиться между всеми наследниками… то есть между нами… поровну… Или иначе как-нибудь… Об этом мы спорить не станем… Мы сговоримся… по-родственному… Только бы главное-то решить… И все тогда будут довольны… Вот пусть Николай Николаевич скажет… правду я говорю? Можно так?

А д в о к а т. С юридической точки зрения, ваш проект является, безусловно, закономерным. Не касаясь отношений семейных, обсуждение которых не входит, так сказать, в круг моей компетенции, я полагаю, что при настоящих условиях выход может быть только один: раздел не капиталов, а доходов. Важно установить, так сказать, общий принцип предполагаемого раздела. Что касается сдачи земли в долгосрочную аренду, то и это представляется мне самым целесообразным, реализуя сразу доход с земельной собственности и тем облегчая возможность раздела доходов. Так представляется мне этот вопрос с юридической точки зрения. Детали этого раздела являются уже делом не юридическим, а семейным. Будет ли выдана доверенность кому-либо из числа наследников или особо выборному лицу — с точки зрения юридической — значения не имеет. Но позволю себе сказать, уже не как юрист, а как человек, знающий давно вашу семью, следующее: назначение лица постороннего, незаинтересованного, беспристрастного, однако же, заслуживающего доверия со стороны всех заинтересованных лиц, скорее бы могло придать вашей жизни, так сказать, мирное течение. Вот всё, что я могу сказать, господа, об обстоятельствах настоящего дела.

Пауза.

А н д р е й И в а н о в и ч. Видите, дядюшка, я же говорил вам.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Хорошо… Вот хорошо придумали…

А н д р е й И в а н о в и ч (радостно). Дядюшка! Только бы вы согласились на это. А уж я на всякие уступки пойду. Мне таких денег и не надо… Бог с ними!.. Только бы ссор да неприятностей не было… Согласитесь, дядюшка, — а об том, как делить, мы и спорить не станем.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Говорю тебе, хорошо придумали, на что лучше…

А н д р е й И в а н о в и ч. Вот слава Богу… Маменька, Оля… благодарите дядюшку… а я-то боялся, вдруг рассердитесь, вдруг всё снова по-старому… Дядюшка, поцелуемся по-родственному, и всё будет хорошо!

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (отстраняет его). Подожди целоваться-то. Ты вот что скажи. Кто управляющий будет?

А н д р е й И в а н о в и ч. Мы найдём, Прокопий Романович.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Так-с, найдёте… Ладно… Доверенность ему, деньги ему, жалованье ему — всё ему. Он, значит, хозяин будет, да?

А н д р е й И в а н о в и ч (упавшим голосом). Что вы, дядюшка.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Нет, стой. Я штуки эти понимаю. Ты меня за сумасшедшего почитаешь, чтобы я поверил тебе, что ты хочешь всё в чужие руки отдать…

А д в о к а т. Но позвольте, Прокопий Романович, я полагаю, что этот проект предусматривает выбор лица, так сказать, с обоюдного согласия — это во-первых; а во-вторых, с точки зрения юридической…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Да вы в уме? Али вовсе без ума? Чужому человеку отдать всё… Тащи куда знаешь… Мало теперь воруют. Да ещё доверенность выдать: воруйте, мол, тащите на здоровье…

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка… Прокопий Романович… побойтесь вы Бога…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (кричит). Бога ты оставь!.. Я знаю — что знаю… Вам бы только в руки меня забрать… Адвокатские штуки… Законы и всё прочее… Ловко придумали… Наймут подставное лицо… Отберут всё… Разграбят… Знаю я вас…

А д в о к а т. Но позвольте, в принципе, так сказать…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (не слушает). Знаю я вас!.. При дележе от своей части отказываться хочешь. Добрый!.. Как не отказаться, когда всё к рукам приберёшь…

А н д р е й И в а н о в и ч (вскакивает). Дядюшка… я не могу!.. я не могу!..

Все встают.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (к Клавдии Антоновне). Ты что молчишь? Дети твои грабить хотят, а ты молчишь!..

К л а в д и я А н т о н о в н а. Я, братец, ничего… Я дел ваших не знаю…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Врёшь!.. Прикидываетесь все… Одна шайка!..

О л я. Маменька, уйдём!..

П ё т р П е т р о в и ч. Да, это, кажется, самое лучшее.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Злишься — не удалось. Небось, за границу — в Париж… Вот вам и Париж!.. (Смеётся.)

О л я (решительно). Пойдёмте.

Входит Сима.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. А, вот он! Нет, постойте уходить… Васильевна, живо!.. Хотите, чтобы я верил, когда вы все воры, грабители…

К л а в д и я А н т о н о в н а. О, Господи!.. О, Господи!..

С и м а. Опять скандал?

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (показывает на него пальцем). Вот он, вор!

С и м а (машет рукой). Поехало! (Хочет идти.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Нет, стой!

Входят Анна Васильевна и Сойкин.

(К Сойкину.) Ты деньги приносил?

С о й к и н (теряясь). Так точно, Прокопий Романович…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Кому отдал?

С о й к и н. Вот им-с… (Указывает на Симу.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Слыхал!.. Где деньги?

С и м а (смущённо). Мне надо было… Я истратил… Я, кажется, такой же…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Молчать! Воры! Все воры… Ни копейки не дам!.. Издохните — не дам… Пока жив — не выпущу… Слышите!.. (Кашляет.)

А д в о к а т. Я, по-видимому, здесь лишний, господа…

П ё т р П е т р о в и ч. Кажется, мы все лишние.

О л я. Идёмте. (Берёт за руку Клавдию Ивановну.)

Все идут к правой двери. Адвокат прощается и проходит в среднюю дверь. Сойкинкланяется и скрывается в левую дверь.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Сорвалось верно… Ловко придумали… Да не бывать по-вашему!.. Все воры!.. все мошенники… (Остаётся один. Говорит тихо.) Разбежались…(Смеётся.)А ключи будут у меня…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Комната первого действия. Справа, где раньше стоял диван, поставлен белый кухонный стол, на нём бумаги, счета, книги. Диван отодвинут в сторону. Сима сидит и пишет. Прокопий Романович в очках считает на счётах.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Подсчитал?

С и м а. Да… Три тысячи шестьсот девяносто два рубля.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Теперь на другой стороне пиши: за апрель, с прежде поступившими, восемь тысяч четыреста сорок. Написал?.. Черту поставь… Так. Внизу пиши: не уплочено по дому номер восемь за апрель. Ситкин — два рубля восемьдесят две копейки. Андронов-столяр — один рубль шестьдесят копеек. Акимов — три рубля. Демьянов — шесть рублей. Аркадьев — восемьдесят копеек. Кашин — один рубль двадцать копеек. Борисов — два рубля. Ершов — четыре рубля. Написал?..

С и м а. Ершов… четыре… рубля… Написал.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Черту поставь. Итого… (Считает. Пауза.) один рубль сорок две копейки. (Снимает очки. Достаёт из кармана бумагу.) Перепиши. В Управу. Какой-то дополнительный налог, видишь ты, выдумали. Отродясь не платили — и впредь не собираюсь. Пристав говорит: «Опишем». (Смеётся.) Пусть описывает. Ну а теперь я пойду. (Кричит.)Васильевна?.. (Прежним тоном Симе.) Как перепишешь, позови.

Входит Анна Васильевна.

А н н а В а с и л ь е в н а. Что вы, Прокопий Романович?

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ты молодца-то покарауль, не сбежал бы. (Смеётся.)

А н н а В а с и л ь е в н а (смеётся). Что его караулить, Прокопий Романович, он мальчик… не маленький!

С и м а (пишет. Вполголоса). Кажется, уж можно бы в покое оставить.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Покарауль… покарауль… (Идёт к двери. Наклоняется к Анне Васильевне.) Не забудь, Васильевна, о чём говорил-то…

Прокопий Романович уходит.

А н н а В а с и л ь е в н а. Замучили бедненького… мальчика…

Сима не обращает внимания, пишет. Пауза.

А н н а В а с и л ь е в н а. Симочка!..

С и м а. Что вам нужно?

А н н а В а с и л ь е в н а. Брось писать-то… поговорить мне с тобой надо.

С и м а. Не о чем нам с вами разговаривать.

А н н а В а с и л ь е в н а. За что ты, Симочка, всегда на меня сердишься?

С и м а. Не сержусь… А вообще, оставьте меня в покое.

А н н а В а с и л ь е в н а. Дело у меня к тебе есть… важное… Может быть, вся жизнь твоя от него зависит…

С и м а (перестаёт писать). Это ещё что за новости?

А н н а В а с и л ь е в н а (серьёзно). Я не шучу, Симочка.

С и м а (снова начинает писать). Будет уж вам.

А н н а В а с и л ь е в н а. Ах ты, глупенький… мальчик. Ну, вот что: о том, что маменька с Оленькой у Прокопия Романовича в Красный Яр просятся, — слышал?

С и м а (перестаёт писать). Слышал.

А н н а В а с и л ь е в н а. А за чем остановка, знаешь?

С и м а. Знаю.

А н н а В а с и л ь е в н а. Вот и не знаешь.

С и м а. Нет, знаю. Дядя требует, чтобы маменька выдала ему полную доверенность. Но она никогда такой глупости не сделает, и дядюшка останется с носом. Вот вам!

А н н а В а с и л ь е в н а. Да ты постой торопиться. Эдакий порох. (Смеётся.) Не дотронулись — а уж обжёг…

С и м а. Потому что я не понимаю, зачем вы об этом говорите!

А н н а В а с и л ь е в н а. Затем и говорю, что надо. Ты вот ещё что скажи. Очень тебе надоело с утра до ночи с бумагами да со счетами разными возиться?

С и м а. Ну, надоело.

А н н а В а с и л ь е в н а. И гораздо было бы лучше, если бы ты был вольной птицей?

С и м а (улыбается). Конечно, лучше! Мне и стены-то эти опостылели!.. Комнаты низкие, тёмные, и запах какой-то особенный, не то пылью, не то плесенью… как взойдёшь с улицы — в висках стучит.

А н н а В а с и л ь е в н а. Вот видишь. Я же знаю. Ты молоденький — всего тебе хочется. А тут сиди, как крыса в подполье… Пиши да считай… На волю пора тебе, Симочка… Только, конечно, и воли одной мало. Без денег — на что она, и свобода? То ли дело с деньгами. Куда хочешь пошёл, что хочешь купил — и всюду почёт и уважение…

С и м а. Да что об этом говорить, Анна Васильевна, не видать нам такой жизни — все будем по дядюшкиной дудке плясать. (Хочет приняться за работу.)

А н н а В а с и л ь е в н а (тише). Захочешь — всё будет.

С и м а. Андрей тоже надеется — а я не верю.

А н н а В а с и л ь е в н а. Уж я правду тебе говорю!

С и м а. Разве дядюшку уговоришь?

А н н а В а с и л ь е в н а. Сам упрашивать будет.

С и м а. Ну, это вы что-то — тово!..

А н н а В а с и л ь е в н а. А я, может, по его приказанию и говорю-то с тобой.

С и м а (поражённый). По приказанию дядюшки?

А н н а В а с и л ь е в н а. Слушай, Симочка, ты не маленький, усы растут… Пора бы тебе в жизнь вникать. Маменька с Оленькой в Красный Яр уедут — это уж верно. Здесь им никак нельзя. На всё пойдут, только бы уехать. Маменька тебя да Андрюшу боится: а то давно бы подписала. Если ты ещё маменьке скажешь, она и вовсе согласится. Тебе удерживать её не резон — пусть себе с Богом едут.

С и м а. Да вы в уме? Чтобы я советовал маменьке всё отдать Прокопию?.. Я нищим не желаю быть… Что за вздор вы говорите!

А н н а В а с и л ь е в н а. О тебе речь впереди… Главное — маменьку да Олю отправить… А потом, Симочка… коли ты захочешь… с Прокопием Романовичем… помириться… он тебе и волю даст, и денег сколько захочешь. Ты сам знаешь, Андрюша — человек неспособный, слабый… коли маменьки с Олей не будет, а вы с Прокопием Романовичем возьмётесь… Андрюша на всё пойдёт и от всего отступится. Ты, главное, с Прокопием Романовичем заодно будешь… а он тебе и деньги, и всё даст…

С и м а (встаёт). Я… с Прокопием Романовичем… мне деньги…

А н н а В а с и л ь е в н а (торопится, не даёт ему говорить). Да, да, Симочка, и деньги, и всё… сколько хочешь… И я с тобой заодно… Мы втроём, Симочка… Мальчик мой… Я знаю, не любишь ты меня… ушла моя молодость… Но ты хоть немножко люби… и я во всём служить буду… На что хочешь пойду… Не гони меня только совсем.

С и м а. Какой вздор!.. какая гадость!.. Грязь… подлость…

А н н а В а с и л ь е в н а. Симочка…

С и м а. Оставьте вы меня…

А н н а В а с и л ь е в н а. Что с тобой… милый…

С и м а. Молчите… слышите!..

А н н а В а с и л ь е в н а. Ты пойми…

С и м а (кричит). Да замолчите же вы!.. Или я… Нет, я не могу… Какая грязь, какая грязь!..

Бежит к двери и сталкивается с Андреем Ивановичем.

А н д р е й И в а н о в и ч (берёт его за оба локтя). Симочка, что с тобой?

С и м а. Ничего… пусти меня…

А н д р е й И в а н о в и ч. Не пущу, не пущу. О чём вы тут? Васильевна, что это он?

А н н а В а с и л ь е в н а. О дядюшке всё… Вот он и расстроился. Молод больно. Ох, молод — не привык…

Анна Васильевна уходит.

А н д р е й И в а н о в и ч (обнимает Симу за плечи и ведёт по комнате). Ты не расстраивайся, Симочка: вот, Бог даст, дядюшка отпустит маменьку в Красный Яр — а мы с тобой… как-нибудь… по-хорошему с дядюшкой… Надо, чтобы всем хорошо было…

С и м а. Не верю я… не верю я, Андрюша!.. Погибаем мы, Андрюша… Убежать бы!.. Да куда?.. Тяжело… Скверно… Грязь такая!.. Эх, если бы ты только знал, Андрюша…

А н д р е й И в а н о в и ч. Потерпи, Симочка… Как же быть-то?.. Я бы рад, сам знаешь. Всё бы уступил. Только бы по-хорошему, без ссор… Ты не расстраивайся очень… Господи! Да ты, никак, плачешь?.. Господи, да что это такое!..

С и м а. Вздор… ничего… (Прислушивается.) Наши из церкви пришли… Я сяду писать. А то маменька заметит — опять расстроится. (Идёт к столу.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Ну, ну, иди…

Входят Клавдия Антоновна и Оля, целуются с Андреем Ивановичем.

Как от вас церковью пахнет… ладаном… Славно…

О л я. Маменька опять всё время плакала. Ты скажи ей, Андрюша, грешно так.

А н д р е й И в а н о в и ч. Ах, маменька, разве можно! Разве хорошо так себя расстраивать.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Я уж и сама не знаю, Андрюша… измучилась… ничего не пойму… Хоть бы в Красный Яр уехать, всё спокойнее… Вот и сейчас опять — Бог знает что на дворе делается, насилу вырвалась с Олинькой…

А н д р е й И в а н о в и ч. Что такое?

К л а в д и я А н т о н о в н а. Разве не знаешь?

А н д р е й И в а н о в и ч. Ничего не знаю.

О л я. Я тоже хотела сказать тебе, Андрюша, ты бы заступился за них.

А н д р е й И в а н о в и ч. Да что такое, что случилось?

С и м а (не переставая писать). Дядюшка изволил распорядиться, чтобы все должники с квартир убрались.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Идём мы с Олинькой, а на дворе народ. Сойкин тут, Яшка-рыжий, Ершов, в темноте не разглядела всех. Бранятся, плачут, шум на всю улицу подняли. Увидали нас, к нам бросились, кричат все разом, не разберёшь… Я насилу выбралась. Уж Олинька с ними разговаривала.

О л я. Ты бы позвал их, Андрюша. Они говорят, что Прокопий Романович всем, кто за квартиру аккуратно не платит, велел завтра утром выселяться. Куда же они пойдут, Андрюша? Не на улицу же. Ты бы переговорил с дядюшкой. Нельзя так.

А н д р е й И в а н о в и ч (возмущённо). Разумеется, нельзя. Я сейчас же скажу им.(Идёт к левой двери, отворяет и кричит.) Параня, ты здесь?

П а р а н ь к а (из-за двери). Чего?

А н д р е й И в а н о в и ч. Там на дворе жильцы стоят — позови кого-нибудь из них.

П а р а н ь к а. Сейчас…

А н д р е й И в а н о в и ч (возбуждённо ходит по комнате). А я решительно ничего не знаю… Разве так можно… Люди все бедные, куда им идти. Дядюшка права не имеет один распоряжаться.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Ты бы позвал его, поговорил бы… Как бы не забранил потом…

С и м а (из-за стола). Какой вздор! Разве Андрей не хозяин?

К л а в д и я А н т о н о в н а. Всё бы лучше. Вместе бы.

А н д р е й И в а н о в и ч (успокаиваясь). Я, маменька, ничего, можно бы и позвать — хуже бы то не было…

К л а в д и я А н т о н о в н а. Как знаешь, Андрюшенька.

Входят Сойкин, старуха, Яшка-рыжий. Двое жильцов, старики, остаются в дверях. За дверью видно ещё несколько человек.

А н д р е й И в а н о в и ч. Вот, господа… говорят, там у вас случилось что-то…

Ж и л ь ц ы (все разом). Заступитесь, Андрей Иванович!

— На улицу гонит…

— Разве так можно…

— Куда нам деваться?..

— Бога не боится он!..

Я ш к а (говорит громче всех). В суд на него подадим. Тоже найдём управу!

С т а р у х а (плачет). Последний рубль отдала… где взять-то… конец наш теперь…

А н д р е й И в а н о в и ч. Вы, господа, успокойтесь. Я сделаю. Я скажу ему… Всё обойдётся. По-хорошему.

Я ш к а. Права не имеет. Зови его к нам!

С о й к и н. Брось, слышь, что говорят.

С т а р у х а (плачет). Прогонит на улицу… куда идти…

А н д р е й И в а н о в и ч. Никто вас не прогонит. Я же сказал. Живите, как раньше. Я поговорю с дядюшкой.

С о й к и н (кланяется). Покорно вас благодарим, Андрей Иванович… Да как бы дядюшка ваш…

А н д р е й И в а н о в и ч. Говорю, сделаю… Господа, будьте покойны.

Я ш к а. Пусть силой гонит. Сами не пойдём. Так и скажи ему.

А н д р е й И в а н о в и ч. Не надо так говорить. Всё по-хорошему будет. А теперь ступайте.

Входит Прокопий Романович, Андрей Иванович не видит его.

Как сказал — так и сделаю…

Жильцы притихли и не двигаются.

Что вам ещё?

Пауза.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (подходит). Это кто такие? (Грозно.) Сказано — не пускать. Кто вас пустил?.. И духу чтоб вашего не было!

Я ш к а (робея). К Андрею Ивановичу мы… Так что не по закону…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (топает ногами). Рассуждать!.. Да я тебя!.. У ты, злая рота!..

А н д р е й И в а н о в и ч. Я, дядюшка, сказать вам хотел… Может, вы позволили бы им остаться. Отсрочили бы. Народ всё бедный, дядюшка… Куда им деваться…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Не суйся! Тут им не богадельня. Пьянствовать есть деньги. А за квартиру — бедность, видишь ты!.. (К жильцам.) Завтра же вон из моего дома!

А н д р е й И в а н о в и ч (повышая голос). А мы этого не хотим. Вот маменька, Сима, Оля, я — не хотим людей гнать… Пусть живут!..

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Вот что! Ты, может, и деньги получил да в карман спрятал… Сейчас говори… (К жильцам.) Платили ему?

А н д р е й И в а н о в и ч (в отчаянии). Дядюшка, опять вы!

В левую дверь протискиваются Пётр Петрович и Софья Григорьевна. Не раздеваясь, останавливаются и смотрят на происходящее.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Пока жив — я хозяин. Сказано им вон убираться — и выгоню, и всё тряпьё их выброшу.

С т а р у х а (плачет).

С о й к и н. Помилуйте, Прокопий Романович.

Я ш к а (трясёт кулаком). Раскаешься… помяни моё слово!..

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (кричит). Грозить! Вон!.. Паранька — дворника!..

С и м а (за столом, очень громко). Уж это подлость. (Отчеканивает каждое слово.)Такой бумаги я переписывать не стану.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (оборачивается). Ты чего?

С и м а. Маменька никогда на это не согласится, и я переписывать не намерен.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Очумел, что ли?

С и м а (зло). Знаю я вас: хотите потихоньку маменьке подсунуть.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Симка!

С и м а (вскакивает). Не будет же по-вашему!.. Вот вам! Вот вам!.. (Рвёт бумагу, быстро поворачивается к двери.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (хватает его за руку). Не уйдёшь!.. Постой… В тюрьму его… в тюрьму…

С и м а (хочет вырвать руку). Пустите.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Не пущу… В тюрьму… В тюрьму… В Сибирь… Грабёж…

С и м а (выдёргивает руку). Руки коротки. Не боюсь я вас. Что раскричались? (Хочет идти.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Молчать!

С и м а (трясясь от гнева). Не замолчу. Всем скажу… Подкупить меня хотел… Аннушку подослал… Чтобы за его гроши продал и мать, и брата, и всех… Да не удалось… Гадина вы!.. Ненавижу я вас!..

О л я. Господи… я не могу… (кричит) Андрюша!.. Андрюша!..

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка… Симочка… что такое…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Так вот ты как… на улицу его… Голодом заморю… В ногах валяться будешь… Вон, разбойник… Вон!.. Задушу!.. (Хочет броситься на Симу. Задыхается от кашля, останавливается.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Успокойтесь, дядюшка!.. Ах ты, Господи… Ведь эдакое несчастье.

Сима уходит.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Щенок… Вчера деньги украл… Завтра в собственном доме ножом зарежет. Чтобы глаз не показывал больше. Пусть под забором издыхает.

Жильцы  уходят. Клавдия Антоновна плачет.

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка, вы простите его… Он сам не понимает, что говорит… молод он, дядюшка…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. И вещи все его на улицу выбросить прикажу. (Идёт к двери. К Клавдии Антоновне.) Только и знаешь, хнычешь…

А н д р е й И в а н о в и ч (идёт за Прокопием Романовичем). Он у вас, дядюшка, прощение попросит. Всё обойдётся, дядюшка… Всё по-хорошему будет.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (за дверью). И слышать не хочу… Всякий щенок…

Андрей Иванович уходит за дядюшкой. Клавдия Антоновна тихо плачет, Оля обнимает её — обе проходят в правую дверь.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Какой ужас! Что это у них опять вышло?..

П ё т р П е т р о в и ч. Ничего особенного. Старик, по-видимому, состряпал доверенность, а Сима изорвал её.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Какой ужас!.. Ух!.. Я в себя придти не могу, какие лица у них были…

П ё т р П е т р о в и ч. Да. Добром не кончится.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Бежать из этого проклятого дома без оглядки… Ух!..(Садится и снимает шляпу.)

П ё т р П е т р о в и ч. А разве можете? По-моему, бежать поздно.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Как же быть? Когда же конец?..

П ё т р П е т р о в и ч. Ведь вы знаете, что я вам на это отвечу.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Вы всё шутите — а тут слишком серьёзно.

П ё т р П е т р о в и ч. Вовсе не шучу, я тоже говорю совершенно серьёзно.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Не надо об этом, прошу вас.

П ё т р П е т р о в и ч (пожимает плечами). Как угодно. Только поверьте: рано ли, поздно ли, вы сами придёте к такому же выводу.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (тихо, точно сама с собой). Какой ужас… Какой ужас.

П ё т р П е т р о в и ч. Подумайте, Софья Григорьевна, о Симочке, серьёзно подумайте. Почему не ускорить то, что сделается само собой?..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Замолчите же. Я вам запретила об этом говорить.

П ё т р П е т р о в и ч. Не понимаю я вас.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (зло). А если я скажу Оленьке… всем скажу… Вы знаете, как ваш проект называется?..

П ё т р П е т р о в и ч (спокойно). Знаю. А то, что сейчас происходит в этом доме, не преступление? И разве вы видите какой-нибудь другой выход?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (решительно). Если вы не перестанете, я уйду…

П ё т р П е т р о в и ч. Я перестану. Только одно скажу ещё: вы потому так возмущаетесь, что в душе со мной согласны. И сами боитесь этого.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (встаёт). Ну это уж, кажется, чересчур. Вы слишком себе позволяете.

Входит Андрей Иванович.

А н д р е й И в а н о в и ч. Ах, это ты, Петя… Симочки нет тут? Куда он делся… Слышала, Соня, какое несчастье опять?

П ё т р П е т р о в и ч. Я ухожу, Андрюша, прощай.

А н д р е й И в а н о в и ч. Куда ты? Подожди, голубчик. Там Оленька наверху ждёт. Так все расстроены. Ты бы пошёл к ним, сказал бы, что дядюшка согласился простить.

П ё т р П е т р о в и ч. Нет, не могу сейчас. Занят.

Прощается только с Андреем Ивановичем.

А н д р е й И в а н о в и ч (провожает его до двери). А то посидел бы… поговорили бы…

П ё т р П е т р о в и ч. Нет. До завтра. (Уходит.)

Андрей Иванович возвращается. Садится на диван рядом с Софьей Григорьевной.

А н д р е й И в а н о в и ч (ласково наклоняется к ней). Расстроили они тебя, да? Ничего, Сонечка… Сейчас помирятся, и обойдётся всё… Я знаю, тяжело тебе, да как же быть-то? Я бы, кажется, всё отдал, чтобы хорошо всем было…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (точно очнувшись, быстро, страстно обнимает его). Милый ты мой, возьми меня к себе!.. Вот так… Ближе, ещё ближе… Вот так…

А н д р е й И в а н о в и ч. Вот и хорошо. Вот и пройдёт всё… Потерпи, Сонечка, всё будет хорошо… Я тебя очень люблю… Милая, хорошая ты моя. (Хочет поцеловать.)

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (неожиданно резко). Оставь!.. Оставь меня! Гадкая я, гадкая, скверная!.. (Рыдает.)

А н д р е й И в а н о в и ч (поражённый, растерянный). Соня… Сонечка… Христос с тобой… родная ты моя…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Прости меня… увези отсюда… Спаси меня, Андрюша!..(Обнимает его.)

Из правой двери входит Сима, на цыпочках, в пальто и с шляпой в руках.

А н д р е й И в а н о в и ч. Родная, успокойся… Всё обойдётся, помирятся, и всё хорошо будет. (Увидев Симочку.) А, Симочка!.. Где ты был?

С и м а (шёпотом). Тише… услышит… (Хочет идти дальше.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Постой, куда же ты?

С и м а. А чорт его знает куда! Сам не знаю…

А н д р е й И в а н о в и ч. Да постой ты… Ступай к дядюшке.

С и м а. Прощения просить? Ни за что!

А н д р е й И в а н о в и ч. Ах, Симочка, что ты, разве можно!.. Я уж сказал ему, что ты придёшь. Дядюшка простить обещал.

С и м а. Я его видеть не могу.

А н д р е й И в а н о в и ч. Симочка, я прошу тебя! Разве трудно тебе? Хоть ты-то не упрямься…

С и м а. В чём я буду просить прощения — не понимаю?

О л я (за сценой). Андрюша!

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка, верно, зовёт. Ах ты, Господи. Хоть ты, Сонечка, уговори его. (Уходит.)

С и м а (садится на стул). История!..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Как же мне вас уговаривать?

С и м а. Очень я вам нужен. Воображаю!

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Очень. И потому извольте снять ваше пальто и отправляйтесь на поклон к дядюшке.

С и м а (молча смотрит на неё).

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (улыбается). Что вы так мрачно смотрите?

С и м а. Не люблю я, Софья Григорьевна, когда вы со мной таким тоном разговариваете.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Как же я должна с вами разговаривать?

С и м а. Я, кажется, не маленький мальчик. Слава Богу.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Полно, Симочка, дуться-то… Будьте умницей. Ведь вы дядюшку не переупрямите, ведь нет? Чего же хорошего? И так у Андрея столько неприятностей.

С и м а. Почему у Андрея? Кажется, у всех одинаково. Впрочем, до остальных вам дела нет.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Эдакая злюка! Нехороший вы, Симочка, сегодня. С вами по-дружески говоришь, а вы придираетесь.

С и м а. Такой уж…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Пойдите сюда ко мне.

Сима покорно встаёт и пересаживается на диван.

С и м а. Что дальше будет?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. А дальше будет то, что вы станете хорошим, послушным, перестанете злиться, снимете пальто…

С и м а. Да, вы правы, всё будет именно так… Разве это хорошо?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. А разве плохо? (Смеётся.) Какой вы смешной, Симочка… Печальный такой, а самому смеяться хочется…

С улицы слышен шум. В окна падает красноватый свет. Софья Григорьевна и Сима не замечают этого.

С и м а. Я смешон — это верно. И вы всегда надо мной смеётесь. Вам весело, что вы со мной всё можете сделать.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (испуганно). Сима, перестаньте!

С и м а. Не перестану! Вы отлично знаете…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ради Бога, перестаньте!

С и м а. Вы отлично знаете, что стоит вам сказать «Бросься вот в это окно»…(показывает на окно рукой) Что это!.. (Вскакивает и бежит к окну.) Пожар!..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Скорее… бегите наверх…

С и м а (бежит). Это жильцы… Яшка… Ай да молодцы!.. (За сценой.) Андрюша… пожар!..

Из кухни вбегает Паранька.

П а р а н ь к а. Пожар!.. ах страсти… ай батюшки…

В правой двери сталкивается с Андреем Ивановичем, за ним Сима, Оля, Клавдия Антоновна.

А н д р е й И в а н о в и ч. Где горит?

А н н а В а с и л ь е в н а (выходит из левой двери). Угловой дом… Жильцы подожгли. Это Яшка… его дело…

Паранька плачет.

Не реви! Беги за народом — вещи таскать!

Паранька уходит.

С и м а. Я на пожар!

К л а в д и я А н т о н о в н а. Симочка!.. Симочка!.. не ходи… Богом тебя прошу — не ходи! (Плачет.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Не плачьте, маменька… Пусть сходит. Надо узнать. Иди, Симочка… (Сима уходит.) Где же дядюшка… Аннушка, за Прокопием Романовичем скорей…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (у окна). Всё сгорит. Ветер прямо на нас.

О л я. Надо укладывать.

Левая и средняя двери отворяются, входит  народ. Шум усиливается.

Н а р о д. Скорей надо…

— Верёвки принести — так ничего не сделаешь…

— Что помельче — на простыню в окна бросать…

— Подводы бы заготовить.

— Народу мало. Зови народ!..

Быстро входят Прокопий Романович, за ним Анна Васильевна.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Кто впустил?!

Ж и л ь ц ы. Вещи выносить, Прокопий Романович.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Вон!.. Всех вон!.. Разбойники!..

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка, ветер сюда. Дом загореться может. Необходимо вытаскивать.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Что! Чтобы на улице всё растащили… разграбили?.. Вон отсюда!..

Народ  гурьбой идёт к дверям.

Все двери на запор!

К л а в д и я А н т о н о в н а (плачет). Что теперь будет… Господи, Господи!..

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка, что вы делаете… Ведь всё сгорит.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Никому не дам… Не пущу… Двери на запор!.. Пусть горит… Пусть всё горит!..

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Комната первого действия. Сима сидит за своим столом, но не работает. Софья Григорьевна стоит у окна.

С и м а. Не поймёшь вас, Софья Григорьевна: то сами на хутор гнали, то не пускаете.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. И понимать нечего… (Пауза. Напевает вполголоса.)

С и м а. Не поймёшь вас.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (отходит от окна). Впрочем, я вас не задерживаю. Если «хозяин» пустит — уезжайте.

С и м а (грустно). Смеётесь вы надо мной.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (тихо смеётся). Обидели!.. обидели!.. (Другим тоном.)Идёмте на диван.

Подходит к нему, берёт за руку и ведёт на диван. Сима покорно идёт за ней.

С и м а. Вы со мной говорите, точно с маленьким мальчиком…

Софья Григорьевна. Ну, ну, ну!..

С и м а. Или с младшим братцем… Хотя и в самом деле мы с вами скоро родственниками будем: вчера Андрюша говорил, что свадьба ваша в июне.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (быстро). Это неизвестно. Говорите о чём-нибудь другом.

С и м а. О чём же мне говорить?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. О чём хотите, только не о родстве.

Пауза.

С и м а. Тогда я знаю, о чём говорить.

Пауза.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ну?..

С и м а (молчит).

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (смеётся). О хуторе?

С и м а. Опять вы, Софья Григорьевна!

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Не буду, не буду. Я же ничего. Я только хотела сказать, что на вашем месте плюнула бы на всё и на всех и закатилась бы в деревню. Свобода, воздух, лес… Птицы поют. Кругом тишина, радость. Нет всей этой городской мерзости. Проклятых грязных мыслей, злых чувств, злых людей. Раз в лесу — можно думать о чём-нибудь преступном, жестоком… Уезжайте, Симочка… Уезжайте, право! Прокопий Романович поломается немного — и пустит. После пожара он, кажется, стал добрее.

С и м а. Я и сам ехать могу. Я такой же хозяин.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Вот видите. За чем же дело?

С и м а. Это вы на смех спрашиваете, да?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (улыбается). Опять злитесь?

С и м а. Нет, не злюсь — если хотите, я скажу, за чем дело.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. А не страшно?

С и м а. Смейтесь, смейтесь!

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Говорите. Ну!.. (Пауза.) Ну!

С и м а. Влюбился в вас — вот и всё…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (взволнованно, стараясь скрыть своё смущение). Фу! Какие глупости вы говорите.

С и м а. Нет, не глупости… Совсем даже не глупости…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (строго). Сима, перестаньте.

С и м а. Нет — не перестану!

Софья Григорьевна. Смешной вы.

С и м а. Ну и пусть… а всё-таки люблю вас… Люблю, люблю!.. Потому и ехать не могу никуда и ни за что не уеду… Гадкий я… Стыдно мне… Андрюше в глаза не могу смотреть… И всё-таки буду вас любить…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Да перестаньте же, перестаньте, глупый вы мальчик.

С и м а. Ни за что не перестану… Смейтесь сколько хотите… А я везде, как увижу вас, так и буду говорить вам: влюбился, влюбился, влюбился!..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (смеётся). Ну как на вас сердиться…

С и м а. На детей не сердятся, да?.. Так, по-вашему?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (смеётся). Конечно, не сердятся.

С и м а. Так я, по-вашему, ребёнок?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Хороший, смешной ребёнок.

С и м а (быстро берёт её за руку). А если я вам скажу, что я мужчина… что я с ума схожу… что я готов…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Пустите, Сима… Перестаньте же…

С и м а. Не пущу… вот вам…

С силой обнимает её и целует в губы. В это время в дверях появляется Анна Васильевна.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (вырываясь). Сумасшедший… могут войти…

С и м а. Простите, простите меня… я не буду… я уеду…

А н н а В а с и л ь е в н а (входит в комнату). Сима! К Прокопию Романовичу!

С и м а (быстро оборачивается). Что?.. Что такое?..

А н н а В а с и л ь е в н а (отчеканивая каждое слово). Пожалуйте наверх, к Прокопию Романовичу.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Сегодня на хутор, должно быть, опять не поедут… Я уйду сейчас… Если соберутся, пришлите за мной.

С и м а (робко). Вы придёте, Софья Григорьевна?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Сегодня едва ли…

Анна Васильевна пропускает вперёд Симу  и уходит вместе с ним. Остаётся одна Софья Григорьевна. Она проходит несколько раз по комнате. Берёт шляпу. Задумывается. Кладёт шляпу на прежнее место, идёт к дивану и в изнеможении опускается на него. Длинная пауза. Входит Оля. Софья Григорьевна не видит её.

О л я (радостно). Сонечка!

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (вскрикивает и хватается за голову).

О л я. Что ты?.. Сонечка?..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ох… Как ты меня испугала… (Нервно смеётся.) Точно застала на месте преступления… Ноги даже похолодели.

О л я. Какая же ты трусишка…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ваш дом виноват: жутко у вас.

О л я. Скоро уедем, только бы дядя согласился. Приезжай к нам.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Андрюша не пустит.

О л я. Ты и Андрюшу бери, он больше всех измучился… Приедешь?..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Не знаю… Не думаю.

О л я. Почему?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Так… дело есть… А Пётр Петрович едет?

О л я (грустно). Нет… Тоже, говорит, дело какое-то…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (резко смеётся). Значит, мы деловые люди… Оленька, тебе никогда не бывает страшно?

О л я. Бывает. Я тёмной комнаты боюсь.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Нет, не так… Без всякой причины. Средь бела дня. Как будто ужас какой-то надвигается со всех сторон. Случиться что-нибудь должно. Похолодеешь вся. Сама не своя. И чувствуешь, что нет у тебя ни силы, ни воли, делаешь всё машинально, точно не ты, а кто другой за тебя делает…

О л я (задумчиво). Нет, не бывает…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (тихо). А со мной… последнее время… часто. Я всего боюсь тогда. И себя боюсь. Одна оставаться не могу. Вот и сейчас, Оленька… жутко мне…

О л я. Полно, Сонечка, чего же бояться?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Не знаю… Сама не знаю… Всё путается. Страшный этот дом, Оленька…

О л я. Да, мрачный какой-то, я сама его не люблю.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Знаешь, пойдём ко мне сейчас?

О л я. Петя хотел придти…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (вздрагивает и отворачивается).

О л я. Что с тобой?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ничего… Значит, так надо — оставайся. Я одна.

О л я. Нет, нет… Я к тому, Сонечка, что, может быть, лучше подождать его. А если хочешь, так сейчас пойдём.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ты это правду говоришь?

О л я. Какая ты сегодня…

Софья Григорьевна. Какая?

О л я (хочет сказать).

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (испуганно). Не надо! Не надо! Пойдём отсюда… Ради Бога, скорей только… Душно здесь… (Надевает шляпу, торопится.) Скорей, Оленька… а то придёт кто-нибудь…

О л я (тоже торопится). Пойдём здесь, через кухню…

Уходят в левую дверь. Сцена некоторое время пуста. Из правой двери входят Андрей Иванович и Клавдия Антоновна. Оба осматриваются.

К л а в д и я А н т о н о в н а (тихо). Боюсь я, Андрюшенька, как бы братец-то снова не пришёл.

А н д р е й И в а н о в и ч (тоже тихо). Симочку позвал наверх — не придёт.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Сохрани Бог — опять чего не вышло бы…

А н д р е й И в а н о в и ч. Я вам, маменька, только одно сказать хочу: что бы ни было, что бы там ни случилось, как бы дядюшка ни стращал вас — бумаги подписывать нельзя. Всё вытерпеть надо… Пусть и драться будет — а на этом стойте.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Боюсь я, Андрюшенька, мочи моей нету — как увижу его, так и спутается всё в голове. Больше дедушки покойного боюсь. Отпусти ты меня, сделай милость. Как хотите тут. Ничего мне не надо.

А н д р е й И в а н о в и ч. Я бы, маменька, всей душой рад. Господи Боже мой, разве я хоть один день задержал бы вас? Да как же я без дядюшки могу… Сами подумайте.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Не сердись, Андрюшенька, я всё думаю, не подписать ли?

А н д р е й И в а н о в и ч. Ну что вы говорите, маменька, поймите же: нельзя этого. Кабы я один был, а то ведь Оленька, Симочка — все жить хотят… Вы бумагу подпишете — я тогда против него один останусь. Он со мной всё сделать может. Вы же знаете, маменька, какой я… Я и говорить-то с ним не умею. Хуже нищих заставит жить. А подозревать да браниться всё равно не перестанет… Вы это, маменька, и из головы выкиньте и бумаг никаких не подписывайте… Христом Богом вас прошу!

Входит Прокопий Романович со счётами и книгами, в очках. Сзади него идёт Сима.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (смеясь). Я и не гоню тебя, что выдумал. Оставайся, ты мне по дому нужен!

Андрей Иванович и Клавдия Антоновна, увидав Прокопия Романовича, встают.

А! Сестрица! Сказали, дома тебя нет. Уж не от меня ли прячешься?.. О чём вы тут?

А н д р е й И в а н о в и ч. Мы, дядюшка, ничего… мы так… разговаривали…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Знаю я разговоры ваши…

Усаживается с Симой за стол. Клавдия Антоновна хочет идти.

Куда ты?

К л а в д и я А н т о н о в н а. Я пойду… к Олиньке…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Успеешь. Посиди тут… Слышишь, сестра, Симочка не хочет с тобой ехать-то. Скучно, говорит. Что я там, говорит, со старухами делать буду.(Смеётся.)

К л а в д и я А н т о н о в н а. Вы, братец, отпустите нас с Олинькой… пожалуйста, прошу вас…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Я не хозяин, как я тебя отпускать буду. Вот у него просись. (Показывает на Андрея Ивановича.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Я, дядюшка, всей душой рад, об этом только и прошу вас. Они бы отдохнули там, успокоились.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Слышь — хозяин отпускает. (Смеётся.) Взяли бы да ехали…

А н д р е й И в а н о в и ч. Как угодно, дядюшка, вы, конечно, смеяться можете, только нехорошо так.

Быстро идёт к двери.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ишь его! Куда ты?

Андрей Иванович, не поворачиваясь, уходит. Клавдия Антоновна робко встаёт и тоже незаметно хочет уйти за ним.

Подожди, сестра, мне с тобой поговорить надо… (К Симе.) Вот подбери пока что да подсчитай по номеру одиннадцатому. Потом сюда впиши их… (Снимает очки и идёт к Клавдии Антоновне.) Не любишь ты меня, сестрица, с Андрюшей всё шепчешься — чем со мной-то поговорить бы как должно. Шептанье до добра не доведёт — так и заметь себе…

К л а в д и я А н т о н о в н а. Что вы, братец, я ничего…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ну ладно, ладно… Ты вот что скажи: очень в Красный Яр-то поехать хочется?

К л а в д и я А н т о н о в н а. Ни к чему я здесь, братец, и Олинька тоже. Мы ваших дел не касаемся. Вы лучше нас знаете всё… Уж будьте такой добрый… пустите, братец…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Отчего не пустить. Пустить можно. (Кашляет.) И денег, чай, надо на дорогу вам.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Много ли нам надо… Мы привычны. Только согласие-то ваше дайте.

Прокопий Романович. А если не дам?

К л а в д и я А н т о н о в н а. Воля ваша, братец, — куда ж нам деваться…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Может, у меня на дорогу денег нет. Теперь все хозяева стали — все тащут.

Сима прислушивается к разговору.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Кто же хозяин — вы один хозяин.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Не прикидывайся, сестра. Кабы за хозяина меня почитала — бумагу подписала бы.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Я ничего не знаю… боюсь я, братец… Отпустите меня, ради Христа…

Прокопий Романович. А если не отпущу?

К л а в д и я А н т о н о в н а (начинает плакать). Воля ваша, братец…

Сима резко отодвигает стул. Вскакивает из-за стола.

С и м а. Сил моих нет! Маменька, очнитесь! (Прокопию Романовичу.) Я не позволю издеваться над матерью, не позволю!

Прокопий Романович. Симка, опять!

С и м а. Это с ума можно сойти… Видеть я вас не могу… Хуже зверя вы… Я уйду, я уйду… я не могу!..

Убегает из комнаты. Клавдия Антоновна и Прокопий Романович встают.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Слушай, сестра, будет нам людей-то морочить. Слушай и понимай! Не дурочка ты, слава Богу… Вот ты сказала: я хозяин. Я и есть. И никому не уступлю. На нож пойду — а своего не отдам, так и знай. Теперь отвечай мне: сладко тебе живётся?

К л а в д и я А н т о н о в н а (робея). Н-нет…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. При дедушке лучше было?

К л а в д и я А н т о н о в н а. Лучше.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Это потому так, что никто теперь одного хозяина признать не хочет. Все в хозяева лезут. Я тебе сколько раз говорил: «Подпиши бумагу». Подпишешь — тогда все одного хозяина признают. Ты думаешь, я грабить хочу — это Андрюшка тебе напел. Начто мне грабить? Сама подумай. Разве я мотун какой-нибудь? Одного я хочу, чтобы всё в одних руках было. Всё по-прежнему останется, только ссор да воровства не будет, да тебя в Красный Яр пущу… Поняла?..

К л а в д и я А н т о н о в н а. Поняла…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (вынимает бумагу). А коли поняла, так иди и подписывай.

К л а в д и я А н т о н о в н а (испуганно). Братец, отпустите вы меня… Я ничего не знаю… Позовите Андрюшу…

Прокопий Романович идёт к столу, Клавдия Антоновна идёт за ним.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. И знать тут нечего. Я как есть хозяин, так и останусь — ты только в этом и распишись.

К л а в д и я А н т о н о в н а (подходит к столу). Боюсь я, братец… Не вышло бы чего…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (торопит). Подписывай, подписывай. Ничего плохого не будет.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Ради Бога, братец, чтобы не вышло чего…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Говорю, хорошо будет… (подаёт ей перо) Ну!..

К л а в д и я А н т о н о в н а (подписывает).

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (быстро свёртывает бумагу). Завтра же с Олинькой можешь ехать в Красный Яр. И деньги получишь, и всё…

К л а в д и я А н т о н о в н а. Да неужто! Ах, братец!.. Ах, спасибо вам!.. Да вы шутите, может?

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Верно говорю. Ступай — скажи всем. А мне Васильевну пришли.

Клавдия Антоновна быстро уходит. Прокопий Романович вынимает бумагу, читает её. Медленно свёртывает и снова кладёт в карман. Из левой двери с шумом входитПаранька.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Паранька!.. (Она с грохотом устанавливает посуду и не слышит.) Слышь, что ли?.. Паранька!..

Подходит к ней и дёргает сзади за платок.

П а р а н ь к а. Ну что тебе?.. (Поправляет платок.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Серёжки купить?

П а р а н ь к а (фыркает и хочет идти).

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Говори — дура!

П а р а н ь к а (снова фыркает и хочет идти).

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ишь, какая красавица! (Смеётся.) Купить, что ли, на радостях… Для такой не жалко… Чего молчишь?..

П а р а н ь к а. А чего сказывать?

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ишь, деревенщина. (Смеётся.) Замуж пойдёшь за меня?..

П а р а н ь к а (фыркает).

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. По рукам, что ли?

П а р а н ь к а. Больно страшный ты… да старый…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ты не смотри, что старый… Старик-то лучше: дома сидит.

П а р а н ь к а Нужен ты мне. (Хочет идти.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (расставляет руки). Не пущу… вот и попалась!(Смеётся.) Что?.. что?.. (Смеётся.)

П а р а н ь к а. Ан пустишь!

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ну-ка!

П а р а н ь к а (быстро отталкивает его и убегает).

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (смотрит ей вслед). Деревенщина!..

Входит Анна Васильевна.

А н н а В а с и л ь е в н а. Звали, Прокопий Романович?

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ну, Васильевна, — я хозяин теперь.

А н н а В а с и л ь е в н а. Подписали?.. Вот и слава Богу.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Завтра в Красный Яр отправлю их. Насчёт Симочки с тобой поговорить хотел. Надо бы и его ненадолго отправить, пока с Андреем покончу.

А н н а В а с и л ь е в н а (неожиданно начинает плакать).

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ты постой хныкать-то. Не навсегда ведь.

А н н а В а с и л ь е в н а (плача). Не о том я, Прокопий Романович. Несчастная я… Сама хотела об этом просить вас…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Да ты что? Не пойму что-то, сказывай толком.

А н н а В а с и л ь е в н а (быстро перестаёт плакать). А то, Прокопий Романович, что лучше пускай, коли так, в деревне живёт, чем срам такой делать.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Толком сказывай.

А н н а В а с и л ь е в н а. С Сонькой спутался он — вот что!

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (в изумлении). С Андрюшкиной невестой?

А н н а В а с и л ь е в н а. С ней.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ты в уме, Васильевна?

А н н а В а с и л ь е в н а. Видела… сама видела… (Плачет.)

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (разражается хохотом). Сама, говоришь… видела…(Хохочет и кашляет.)

А н н а В а с и л ь е в н а. Не хочу я, чтобы он здесь жил… видеть я их вместе не могу…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Так, так… Завтра же с ними отправлю… А ты бы Андрюшке шепнула. Понимаешь? Пусть их погрызутся… (Смеётся.) Дела!.. (Собирает на столе книги и уходит.)

Длинная пауза. Анна Васильевна сидит в прежнем положении и плачет. ВходитАндрей Иванович.

А н д р е й И в а н о в и ч. Васильевна… где Симочка? Ты слышала, Васильевна?.. Господи, что же это теперь…

А н н а В а с и л ь е в н а (оправляясь). Или опять случилось что?

А н д р е й И в а н о в и ч. Маменька подписала… Понимаешь ты, Васильевна… Теперь я с Прокопием один должен… Я же не могу, Васильевна… Ах, Господи… куда ж это Сима ушёл?

А н н а В а с и л ь е в н а. Вы не расстраивайтесь, Андрюшенька. Всё обойдётся. Из чего вам расстраиваться?

А н д р е й И в а н о в и ч (бессильно опускается на диван).

А н н а В а с и л ь е в н а. И теперь Прокопий Романович всё равно за хозяина.

А н д р е й И в а н о в и ч. Не понимаешь ты, Васильевна, — всё теперь погибнет…

А н н а В а с и л ь е в н а. Зря расстраиваете себя.

А н д р е й И в а н о в и ч. Я думал, всё по-хорошему устроится. Дядюшка уступит… а теперь всё в его руки. Ты знаешь, Васильевна, он хуже дедушки. Дедушка в рабстве нас держал — сам зато крепкий был, большой был человек. Я всё же любил его, хотя и боялся при нём слово сказать… Прокопий всем жизнь отравил. Всех измучает… Проклятые это деньги, Аннушка. Всё равно что нет их… а бежать не дают. Разве мы свободные люди? Хуже арестантов!..

А н н а В а с и л ь е в н а. Послушайте моего слова, Андрюшенька: привыкнете, и всё пойдёт, как при дедушке.

А н д р е й И в а н о в и ч. Нет, Аннушка, больше этому я не верю. Миру не бывать. Одно осталось теперь: пробовать нам с Симой дядюшку одолеть. Без моего согласия он ещё не хозяин.

А н н а В а с и л ь е в н а (быстро). Сима завтра уезжает.

А н д р е й И в а н о в и ч. Куда?..

А н н а В а с и л ь е в н а. В Красный Яр. Прокопий Романович посылает.

А н д р е й И в а н о в и ч (в отчаянии). Ни за что! Не пущу я… Не могу я один здесь остаться.

А н н а В а с и л ь е в н а. Одному-то лучше, Андрей Иванович.

А н д р е й И в а н о в и ч. Я с Прокопием не могу… Пусть Сима. Я лучше руки на себя наложу — а один не останусь здесь.

А н н а В а с и л ь е в н а. Ну нет, Андрей Иванович, Сима завтра уедет.

А н д р е й И в а н о в и ч (поражённый). Да ты что, Аннушка?

А н н а В а с и л ь е в н а. Уедет, и всё тут.

А н д р е й И в а н о в и ч. Я ему скажу. Я ему всё скажу. Он поймёт и не поедет. Не может же Прокопий Романович силой заставить.

А н н а В а с и л ь е в н а. Уедет. Нельзя ему тут остаться.

А н д р е й И в а н о в и ч. Почему? Господь с тобой!

Анна Васильевна молчит. Пауза.

Говори же, Аннушка, что ещё тут случилось?.. Господи, главное — силы нет! Эх! кабы другой кто на моём месте…

А н н а В а с и л ь е в н а. Коли так, Андрей Иванович, и вы хотите по-своему сделать, Симу здесь оставить…

А н д р е й И в а н о в и ч. Обязательно!

А н н а В а с и л ь е в н а. Лучше я вам тогда всё скажу…

А н д р е й И в а н о в и ч. Конечно, скажи, Аннушка…

А н н а В а с и л ь е в н а. Вы хоть убейте меня за это — а скажу. Не хотела вас расстраивать. Жалко мне вас. Вы как родные мне.

А н д р е й И в а н о в и ч. Говори, Аннушка, не мучай… Господи, неужели ещё что-нибудь!..

А н н а В а с и л ь е в н а. Сима нехорошо делает. Он с вашей невестой… Софьей Григорьевной… любовью занимается…

А н д р е й И в а н о в и ч. Что?.. что?..

А н н а В а с и л ь е в н а. Обманывает вас Софья Григорьевна с Симочкой… вот что!

А н д р е й И в а н о в и ч (кричит). Молчать! Вон!.. (Вне себя бросается к Анне Васильевне, она в ужасе жмётся к стене.) Вон из моего дома… Вон!.. Вон!..

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

Комната Симы наверху. Такая же низкая и мрачная, как комната первого действия, только гораздо меньше. На полу верёвки, оборванная бумага, несколько уложенных вещей. На столе охотничьи принадлежности: ружья, револьвер, нож, ягдташ. Паранька и Анна Васильевна завязывают корзину.

П а р а н ь к а. И что это за мода вышла, Анна Васильевна: на голове ляпушка, а тут рога… Смотреть нехорошо.

А н н а В а с и л ь е в н а. Завязывай, завязывай, после расскажешь.

П а р а н ь к а (завязывает). А то ещё на бульваре вчерась. Вот смех-то! Барыня, видать, богатая: чисто одета. Идти-то нельзя ей — так она по капельке щепетит, (показывает руками) так вот и щепетит, и щепетит…

А н н а В а с и л ь е в н а. Меньше бы ты по бульварам бегала — лучше было бы.

П а р а н ь к а (обиженно). Что уж вы, Анна Васильевна, разве я какая-нибудь мигульница? На Троицу-то, чай, всякий на бульвар выходит.

А н н а В а с и л ь е в н а. Сбоку-то, сбоку подтяни… Вот так. Ну, теперь хорошо. Давай вниз снесём, просторнее будет.

П а р а н ь к а (показывает на ружья). А эту страсть-то укладывать?

А н н а В а с и л ь е в н а. Нет, не надо. Пусть сам укладывает… Под низ подымай… вот так.

Уносят корзину. Пауза. Быстро входит Пётр Петрович, за ним Софья Григорьевна.

П ё т р П е т р о в и ч. Здесь не помешают.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Уйдёмте лучше… Я боюсь говорить здесь…

П ё т р П е т р о в и ч. У нас времени нет. Необходимо сейчас же всё решить.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Я, кажется, ни на что не способна… решайте сами…

П ё т р П е т р о в и ч. Я давно решил… А вы?..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Не знаю… ничего не знаю… Всё у меня спуталось… я точно во сне или в бреду…

П ё т р П е т р о в и ч. Вы успокойтесь. Рассуждайте хладнокровно. Сегодня Прокопий всех отсылает в деревню для того, чтобы остаться с Андреем вдвоём. Вы знаете Андрюшу лучше меня. Прокопий в два дня заставит его согласиться на всё. Ведь так?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Да, заставит.

П ё т р П е т р о в и ч. Вы понимаете, что это значит?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Да… кажется…

П ё т р П е т р о в и ч. Это значит — всему конец. Нищенство, унижение, выпрашивание подачек от Прокопия, который будет издеваться над нами.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Боже мой, но что же делать?

П ё т р П е т р о в и ч. Постойте. Скажите сначала прямо: хватит ли у вас силы примириться с этим и от всего отказаться?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Нет… Кажется, нет…

П ё т р П е т р о в и ч. А если так — выход нам с вами один.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Жутко… Даже думать об этом жутко… Я всё понимаю, со всем соглашаюсь, но, как доходит до этого… всё путается, расплывается… И я чувствую, что нет у меня ни мысли, ни воли… Кошмар какой-то…

П ё т р П е т р о в и ч. Не надо волноваться. Надо решать хладнокровно. Всё ясно и просто. В грех вы не верите. На вашей дороге стоит Прокопий — надо или перешагнуть через него и получить богатство, или уступить дорогу и превратиться в жалких нищих. Разве не ясно?

Пауза.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Неужели же, неужели никакого выхода?..

П ё т р П е т р о в и ч. Я другого не знаю…

Пауза.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Голова кругом идёт… Но как же, как всё это будет?..

П ё т р П е т р о в и ч. Вы должны сделать одно: заставить Симу отказаться наотрез ехать в деревню и остаться здесь. Я знаю, вы можете сделать это.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. А потом?

П ё т р П е т р о в и ч. Остальное сделаю я.

Пауза.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ужасно всё это… ужасно…

П ё т р П е т р о в и ч. Надо решать, Софья Григорьевна. Если согласны, я пойду и пришлю Симу сюда… (Пауза.) Надо решать.

Пауза.

Софья Григорьевна. Зовите.

Пётр Петрович спокойно поворачивается и уходит. Софья Григорьевна закрывает лицо руками и сидит неподвижно. В дверях показывается Оля.

О л я. Симочка здесь?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (вздрагивает). Господи!.. как я испугалась… Что ты?

О л я (улыбается). Постоянно я тебя пугаю…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ты зачем пришла? Что тебе нужно?

О л я. Симочку дядя зовет.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Видишь, нет его.

О л я (подходит к ней). Что с тобой, Сонечка, ты расстроена?.. Какая ты бледная…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Ничего… так… Вот уезжаете все…

О л я. А ты бы уговорила Андрея и ехала с нами. Дядюшка пустит.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (обнимает Олю и сажает её около себя). Хорошая ты, Оленька, как ребёнок… Всё у тебя так легко, просто… Завидую я тебе… (Отворачивается.)

О л я (заметив на глазах её слёзы). Сонечка, о чём ты?.. Знаешь: поедем с нами. Право, поедем. Петя обещал через несколько дней приехать, как только дела свои кончит. Бери Андрюшу, и приезжайте все. Господи, как бы хорошо-то было!..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (смотрит на неё). А Прокопий?

О л я. Бог с ним. Пускай живёт здесь, если ему нравится.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Разве это так легко, Оленька?

О л я. А что же?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Впрочем, может быть… Почему, в самом деле, не уехать… Сел и уехал. И ничего не случится, и всё будет хорошо. Оленька, мы это не во сне с тобой разговариваем?.. (Смеётся.) Может быть, во сне… Мы, Оленька, проснёмся, и ничего не случится… Всё это нам кажется… да?.. Почему ты можешь ехать, а я нет?.. И я могу. Возьму и уеду. Так свободно, легко, счастливо. И Андрюшу возьму, непременно возьму… Он на тебя похож… Робкий, тихий, как маленький… Вот и поедем все… хорошо, Оленька?..

О л я. Уж как хорошо-то!.. Ещё бы — такая радость…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Это мы во сне, Оленька. (Смеётся.) Теперь я знаю, что во сне…

Входит Сима.

О л я. Вот и Симочка.

С и м а. Звали?

О л я. Да. Дядюшка ищет тебя зачем-то.

С и м а (с недоумением). Дядюшка?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (быстро). Ты, Оленька, пойди поскорей и скажи, что Симочка сейчас придёт.

О л я. Ладно. А ты расскажи Симочке, как мы решили ехать. Вот хорошо-то. Я маменьке пойду скажу.

Уходит.

С и м а. Пётр Петрович сказал, что вы меня звали. Правда это?

Софья Григорьевна. Да, звала.

С и м а. Зачем?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Как вы сразу, Симочка. Сядьте. Надо поговорить.

С и м а (садится). О чём говорить? Не понимаю!

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Вы всё ещё дуетесь, Симочка?

С и м а. Нисколько. Насильно мил не будешь. Туда мне и дорога.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Почему вы говорите со мной таким тоном?

С и м а. А как же прикажете?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Перестаньте, Симочка.

С и м а. Я положительно вас не понимаю, Софья Григорьевна: вы знаете, что я люблю вас. Вам кажется это глупым и смешным. И сам я не дурак — отлично понимаю, что это величайшее несчастье. О чём же нам разговаривать?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Всё это не то, Симочка…

С и м а (машет рукой). Именно то… Вы меня звали, Софья Григорьевна, у вас, очевидно, дело какое-нибудь. Говорите скорей, а то мне укладываться надо…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (резко меняет тон). Хорошо — я скажу. Вы меня любите?

С и м а. Ну, дальше что?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Нет, отвечайте: любите?

С и м а. Вы же знаете.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (с силой). Отвечайте, я вам говорю.

С и м а. Люблю.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. В таком случае вы останетесь здесь.

С и м а. То есть как?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Останетесь здесь.

С и м а. Какой вздор! Ничего не понимаю!..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Вы в деревню не поедете и останетесь здесь.

С и м а (возмущённо). Вы, кажется, опять шутить изволите, Софья Григорьевна?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Молчите. Вы сейчас же пойдёте к Прокопию Романовичу и скажете, что вы остаётесь.

С и м а. Нет, вы, кажется, того… с ума сошли.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Боитесь ослушаться?

С и м а. Вы прекрасно знаете, что я ничего не боюсь. Уезжаю я от вас. А вы опять! Нет, или вы шутите, тогда это…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Да перестаньте же, Сима! Я вам говорю, что вы должны остаться.

С и м а. Ну зачем же?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Я хочу так.

С и м а (пожимает плечами). Ничего не понимаю!

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. А говорите ещё, что вы мужчина. Кабы любили, понимали бы… Разве так любят!

С и м а. Софья Григорьевна, не говорите так. Бога ради, так не говорите. Больше, чем я люблю вас, любить нельзя. Поверьте мне. Вот вы позволяете мне говорить о любви — и я уже счастлив и готов на всё… Не знаю, зачем я вам? Может быть, смеяться хотите? Всё равно — смейтесь. Я согласен. Только не гоните от себя… Мне жить теперь с Андрюшей в одном доме — мука!.. Но я на всё пойду… всё вынесу…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Вы не судите меня, Симочка, я гадкая, скверная, но вы меня простите… за всё…

С и м а. Это безумие, я знаю… Но если бы вы могли полюбить… Нет, я не то… Вздор всё это!

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (в сильном волнении). Может быть, вам уехать лучше?.. Всё путается… Опять как во сне…

С и м а. Почему не я, почему?.. Почему он?..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Симочка, вы не слушайте меня… вы уезжайте.

С и м а. Уехать?..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Да, да… Бога ради… Я прошу вас… Уезжайте сейчас же…

С и м а. Уехать теперь?

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Уезжайте… бегите… я на колени перед вами встану.

С и м а. Теперь? Никогда, ни за что… я люблю вас…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Господи, что же делать!..

Сима обнимает её. Она слабо вскрикивает, но не сопротивляется. Сима целует ей руки, лицо, голову.

С и м а. Люблю… милая… бесценная… люблю… люблю, люблю…

Входит Андрей Иванович. Софья Григорьевна видит его, вырывается от Симы. Андрей Иванович делает несколько быстрых шагов и бессильно опускается на стул. Софья Григорьевна стоит неподвижно. Сима медленно поднимается с дивана. Пауза.

С и м а. Я не хотел, чтобы ты знал… Теперь всё равно… Убей меня, если хочешь… Теперь всё равно…

А н д р е й И в а н о в и ч (тихо). Уйди…

Сима уходит. Пауза. Софья Григорьевна, точно очнувшись, бросается к Андрею Ивановичу.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Прости, прости, прости!..

А н д р е й И в а н о в и ч. Оставь… Не надо…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Андрюша, выслушай, ради Бога тебя прошу!

А н д р е й И в а н о в и ч. Не могу я сейчас, Сонечка, я пойду…

Хочет встать. Софья Григорьевна удерживает его.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Я всё тебе скажу. Ты поймёшь. Ты поверишь мне…

А н д р е й И в а н о в и ч. Я не сужу тебя, Сонечка. Только почему сразу не сказала… по-хорошему…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Андрюша, родной мой, ты думаешь, я разлюбила тебя, да? Полюбила Симу, да?..

А н д р е й И в а н о в и ч. Оставь же! Не надо!.. Ах, Боже мой!..

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Неправда это. Клянусь тебе… Я гадкая, преступная, безумная… Но тебя не обманывала. Клянусь тебе. Тут совсем не то… Совсем не то… Проклятые деньги… Андрюша… Но постой, ты должен выслушать, я расскажу тебе всё… сейчас же… Пока не пришли…

А н д р е й И в а н о в и ч. Только успокойся, Сонечка, успокойся, Бога ради.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Я буду спокойна. Я всё скажу… Помнишь, Андрюша, когда был жив дед, как мы мечтали с тобой жить?.. О богатстве не думали. Мы знали, что жизнь будет тяжёлая, бедная. И нисколько не боялись. Помнишь?.. Когда умер дедушка, всё изменилось… Весь дом. Точно придавило всех… Дедушка строгий был, но мы жили сами по себе… Потихоньку от него — всё же были счастливы. А тут с нами самими случилось что-то… В каком ужасе прошли эти три недели — ты лучше меня знаешь… Ты больше всех мучился. Но со стороны, Андрюша, видней было, чем всё должно кончиться. И кто виноват во всём: Прокопий Романович… Я не оправдываюсь… Я хочу, чтобы ты знал… У нас явилась мысль… Если нельзя добром — силой тогда… Подожди, подожди, Андрюша. Я хочу, чтобы ты знал всё… Чтобы ты знал, какая я… Да, явилась мысль… уничтожить Прокопия… Не знаю, как бы это случилось. Я не могла думать об этом. Знаю, что хотели… заставить Симу… Я знала, что Сима любит меня, он говорил… раньше… Постой, постой… Я должна была уговорить его остаться здесь. Остальное бы сделал Пётр Петрович… Вот теперь ты всё знаешь.

А н д р е й И в а н о в и ч (в ужасе). Ты… Сонечка… Нет, Господи… что же это такое?.. нет же, нет… не может быть этого… Сонечка…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Теперь ты всё знаешь. Прощай… Я уйду…

Пауза. Порывисто бросается и обнимает его.

А н д р е й И в а н о в и ч (плачет). Сонечка… Сонечка… Милая ты моя… милая ты моя…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (отрывается от него). Прощай… Совсем прощай…

Быстро уходит.

А н д р е й И в а н о в и ч (один). Как же теперь?.. Один… Лучше конец… Всё равно…

Осматривает комнату. Идёт к столу, берёт револьвер, заряжает. В это время входитКлавдия Антоновна. Андрей Иванович быстро кладёт револьвер в карман.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Андрюша, ты здесь? А где Симочка? Ехать пора. Куда он ушёл?

А н д р е й И в а н о в и ч. Он ушёл… давно.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Андрюшенька, болит моё сердце. Не так я сделала, верно. Сердишься ты?

А н д р е й И в а н о в и ч. Христос с вами, маменька.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Ты прости меня, Андрюша… Измучилась я. И он: подпиши да подпиши, всё равно я хозяин — вот и подписала. Теперь душа не на месте.

А н д р е й И в а н о в и ч. Не надо об этом, маменька. Всё прошло. Господь с ним.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Только бы ты не сердился.

А н д р е й И в а н о в и ч. Маменька… милая… (Обнимает её и плачет.) Какие мы все несчастные…

К л а в д и я А н т о н о в н а (тоже плачет и утирает слёзы). Терпеть надо, Андрюшенька.

А н д р е й И в а н о в и ч. Всё бросить бы и уехать… далеко…

К л а в д и я А н т о н о в н а. Едем с нами, Андрюшенька. Дядюшка пустит.

А н д р е й И в а н о в и ч. С вами… в деревню?..

К л а в д и я А н т о н о в н а. И Симочка собирается, мне Олинька сейчас сказывала… Едем?

Тихо входит Прокопий Романович.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Опять вы тут… опять шепчетесь…

А н д р е й И в а н о в и ч (сильно вздрагивает). Дядюшка!.. Господи…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Али не ждал?.. Ты у меня теперь не мути… Знаю я… Сбиваешь, чтобы в Красный Яр не ехали. Симка-то уж пропал куда-то. По всему дому ищу. Уж не твои ли штуки? Смотри, я теперь и силой заставлю…

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка, да что вы?

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. А то, что все непорядки в доме от тебя. Как в крепости живу. Всех против меня поставил.

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка, Бога ради прошу вас, оставьте меня сегодня.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Правду говорю — и слушай… Месяца не прошло, как ты в хозяйство путаешься. Всё в расстройство привёл. Все тащут, всё валится. И Симку воровать научил.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Братец!..

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Ты оставь. Я правду говорю. Нечего ему здесь делать.

А н д р е й И в а н о в и ч. Господи, да куда же мне деться-то?

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Подпиши доверенность и в Красный Яр уезжай. Я и один справлюсь.

К л а в д и я А н т о н о в н а. Я, братец, тоже его зову.

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Путаешься тут, сам не знаешь для чего, да кляузы разводишь. Подзуживаешь всех.

А н д р е й И в а н о в и ч. Дядюшка, прошу вас… оставьте меня сегодня… Сил моих нет…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч. Уезжай отсюда и невесту захватывай, да смотри за ней хорошенько. (Смеётся.)

А н д р е й И в а н о в и ч (едва сдерживаясь). Дядюшка, оставьте… Уйдите…

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (смеётся). А то, смотри, отобьёт Симка-то.

А н д р е й И в а н о в и ч (срываясь с места, кричит). Не смейте! Не смейте!..

П р о к о п и й Р о м а н о в и ч (в дверях). Эвона! Да ты в уме? Чего орёшь? Чай, все знают, что с Симкой путается… (Уходит.)

А н д р е й И в а н о в и ч. Так вот же тебе!..

Выбегает за ним. Клавдия Антоновна хватается за голову и не может двинуться с места. Слышен выстрел. Сильный шум. Пауза. Входит Андрей Иванович, опускается на стул.

А н д р е й И в а н о в и ч. Что я сделал… Что я сделал… маменька… (Рыдает.)

Вбегает Софья Григорьевна, за ней Пётр Петрович и Оля.

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а (кидается к Андрею Ивановичу). Это я… я… пусть меня возьмут!..

П ё т р П е т р о в и ч. Перестаньте…

С о ф ь я Г р и г о р ь е в н а. Я всё скажу!

П ё т р П е т р о в и ч (Оле). Уведите её.

Софья Григорьевна истерически плачет. Оля подходит и уводит её в сторону. Дверь отворяется. Видно Анну Васильевну, Параньку, несколько квартирантов. Они поднимают Прокопия Романовича, чтобы внести его в комнату.

А н д р е й И в а н о в и ч. Маменька… маменька… что… я сделал…

ПАСТОР РЕЛЛИНГ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Пастор Арнольд Реллинг, 35 лет.

Тора, его жена.

Лия, 26 лет.

Молодая прихожанка.

Терезита, горничная, пожилая.

Вильтон.

Два молодых человека.

Представители Комитета чествований.

Гинг, дурачок.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Вечер. Уютный кабинет пастора. За круглым столом сидит Тора, маленькая, худенькая блондинка, с круглым детским лицом, большими голубыми глазами, и Лия, тоже блондинка, но высокая, стройная, очень красивая. Тора шьёт детскую рубашечку; Лия сидит в качалке.

Тора (не переставая шить). Маленький Торик — удивительный ребёнок. Право. Не думайте, что во мне говорит чувство матери. Прямо необыкновенный. Няня тоже говорит, что никогда таких не видала.

Лия. Ваша няня!.. Терпеть я её не могу: такая подхалима…

Тора. Да, это правда. Немножко.

Пауза.

Торик совсем не плачет. А ей всего десять месяцев. И такая кроткая-кроткая. Даже совестно перед ней как-то… (Смеётся.) Право. Такая послушная. И главное, всё понимает: вчера взяла со стола апельсиновую корку, поднесла к носу и понюхала. Ну совершенно, совершенно как большая. Мы прямо умерли со смеху.

Часы бьют восемь.

Терезита! Терезита!..

Терезита (из другой комнаты). Сейчас.

Тора. Приготовь пастору ужинать, он скоро должен прийти.

Пауза.

Лия. Какая тишина у вас.

Тора. За садом — шум не долетает.

Пауза.

Лия. Пастор сегодня говорил.

Тора (оживляясь). Да, я знаю. И такая досада, не могла быть в церкви.

Лия. Удивительное у него лицо. Восковое, светится всё. А глаза тёмные-тёмные… Знаете, я почти никогда не помню, что он говорит. Сегодня помню: он говорил про высокую гору.

Тора перестаёт шить.

…Бог обитает на высокой горе… Выше чёрных скал… Выше синих снегов… Застывшего льда.

Нет, я всё путаю… Только, право, он никогда не говорил ещё с такой силой. Вы заметили, что на кафедре он всегда с опущенными глазами? Заметили?

Тора (тихо улыбается). Да… Он говорит, что всё равно ничего не видит перед собой.

Лия. У пастора нечиста совесть.

Тора (смеётся). Скажите ему об этом.

Лия. Вам не кажется странным, что я так говорю о вашем муже?

Тора. Нет… нисколько.

Лия. И вообще… что я легкомысленная барыня… львица… ну, и что я вожусь с вашим пастором?

Тора. Я вас очень люблю. Право.

Лия (подходит и целует её щеку). Вы совсем маленькая девочка.

Тора (радостно). Это Арнольд делает меня такой. Я совершенно беспомощная. Без него ничего не могу. Он всё за меня думает, думает… И живёт за меня. Право. Я так только… Даже говорить совсем разучилась: он понимает меня с одного слова.

Лия подходит к окну и долго смотрит в него. Пауза.

У Торочки лоб и нос совсем как у Арнольда. Он говорит, что Торик будет «академиком». (Смеётся.)

Лия (оборачиваясь). Я была на Альпах. Горы давят меня. Я чувствую себя счастливой только на берегу моря.

Тора. Моя мечта — съездить на Альпы. Когда Торик подрастёт, мы обязательно поедем.

Лия. Втроем?

Тора. Да. Только не знаю, поедет ли Торик с Арнольдом: у них очень натянутые отношения.

Лия (быстро). Пастор не любит Торочку?

Тора. Нет, Торик его не признаёт. Она решительно не может смотреть ему в глаза.

Лия (с повышенным интересом). Она пугается глаз пастора?

Тора. Да. Торик вообще не любит, когда на неё пристально смотрят. Вот уж несколько дней я нарочно приучаю её к Арнольду.

Лия. Приучили?

Тора. Да… не совсем. Торик смотрит на Арнольда не мигая и не сводя глаз, как прикованная. Право. Даже странно. И потом вдруг начинает плакать… плакать… Насилу её успокоишь.

Лия (усмехаясь). У пастора нечиста совесть.

Тора (смеётся). Он и сам вчера то же сказал: «Торик видит меня насквозь и приходит в ужас от того, что видит в моей душе: детские глаза — ангельские глаза».

Лия. Да… у пастора тяжёлый взгляд. Я уверена, что он всякого может загипнотизировать. Впрочем, всё это неважно… А вы сами никогда не боитесь своего мужа?

Тора. Что вы, Лия!..

Лия. Вы ему совсем-совсем верите? Вы убеждены, что у него всё благополучно в душе?.. Я говорю глупости. Простите меня, ради Бога. У меня сегодня лихорадка. Даже озноб, кажется.

Тора. Почему же вы раньше не сказали?! Возьмите мой тёплый платок. (Снимает и подаёт ей.)

Лия. Нет-нет. Это пройдёт. Я сейчас уйду.

Тора. Мне же совсем тепло. Право.

Лия (возбуждённо). Всё это пустяки. (Подходит к Торе, страстно целует её.) Милая, милая, милая…

Тора. Ну возьмите же платок. Дайте, я на вас надену.

Лия (быстро отстраняясь). Нет-нет. Я сама. Благодарю вас.

Тора (ласково). Посидите у нас. Затопим камин. Право. Вы согреетесь. Сейчас придёт Арнольд. Он, наверное, совсем измучился. Ушёл в восемь часов утра. Мы будем за ним ухаживать, как за больным. Право. На улице сейчас так сыро.

Лия. У меня есть билет в оперу.

Тора. Что вы, больной нельзя в театр. Вам нужно выпить чего-нибудь горячего. (Лия, слушая, ходит по комнате.) Останетесь?

Лия (машинально). Да… хорошо…

Тора. Сейчас я велю затопить камин.

Уходит и скоро возвращается.

Лия. Хорошо у вас. Просто, тихо, уютно… Пастор всё-таки странный человек… Странный.

Тора. Вы говорите — странный?

Лия. Я не понимаю его проповедей. Я никогда не слушала умных. Но ведь это же совсем неважно. А вы всё понимаете, что он говорит?

Тора. Да… всё. Душой понимаю. Право.

Лия. Да. Это так… Можно мне что-нибудь пошить?

Тора. Пошить?

Лия (быстро). Вы думаете, я не умею? Вы думаете, я всегда была такая белоручка?

Тора. Нет. Это я так.

Лия. Дайте мне рубашечку. Я дошью.

Тора. Вот Арнольд будет удивлён!

Лия. Он никогда ничему не удивляется, я заметила это.

Тора (смеётся). Да-да, он действительно никогда ничему не удивляется.

Лия. Мне кажется, он всегда ждёт самого невозможного.

Тора (серьёзно). Он говорит, что ждёт чуда.

Лия (возбуждённо). Да, а если оно свершится, он нисколько не будет поражён.

Входит Терезита. Затапливает камин. Пауза.

Тора. Года три тому назад был такой случай. Горел дом, угловой, против церкви. Ночью. Жильцы выбежали на улицу, даже не успев одеться. Дом деревянный. Понимаете, загорелось в нижнем этаже. Минут через десять в огне был весь дом. Вдруг страшный крик: мать ребёнка забыла. В кроватке. Кинулась к огню, исступлённая, насилу её оттащили. Не успели опомниться, к дому бросился Арнольд. Через минуту вынес на руках мальчика. Живого. Весь сюртук, все волосы себе опалил. Право. Ужасно был смешной.

Лия. Это чудо.

Тора. Что он не погиб? Да. Это было совершенно необыкновенно. И вот когда пожар кончился, на следующий день мы с Арнольдом пошли посмотреть на сгоревший дом. Так странно: не сгорела почему-то лестница, по которой шёл Арнольд, и часть стены. Один из пожарных узнал пастора и говорит: лестница должна была упасть, и вам бы не выбраться. Тогда Арнольд спокойно толкнул её рукой, и она действительно обвалилась.

Лия. Да… У него такое лицо, что, я думаю, он и дьявола не испугался бы.

Тора (смеётся).

Лия. Серьёзно, не испугался бы. А смотрел бы на него… с любопытством.

Тора. И ждал бы, что будет.

Лия. И потом бы сказал: ничего особенного.

Пауза.

Тора. Как долго. Уж девятый час.

Лия (закинув руки за голову, смотрит вверх). Вам, наверное, никогда не хочется чего-нибудь самого дикого. Самого невозможного.

Тора (смеётся). Никогда.

Лия. Да… Всё это я не о том… Вы верите, что я вас люблю?

Тора. Какая вы, право.

Лия. Я вас очень, очень люблю. И никогда не сделаю вам зла. Слышите: никогда.(Подаёт ей платок.) Я согрелась. Спасибо.

Тора. Мне совсем тепло.

Лия. Нет, спасибо. Я пойду. Мне надо лечь.

Тора. Ложитесь у меня в спальной. Право. Ночуйте у нас.

Лия. Нет-нет.

Тора. Смотрите, как темно. Дождь, наверное.

Лия. Пусть. Всё равно.

Поворачивается, чтобы идти. В боковой двери показывается пастор. Лия останавливается. Тора быстро идёт ему навстречу.

Тора. Как же ты без звонка?

Пастор. Я прошёл чёрным ходом. Здравствуйте.

Лия. Я вас видела сегодня в церкви.

Пастор. Да… я вас тоже видел.

Лия (удивлённо). Видели?

Пастор. На улице такое ненастье. Вы могли бы остаться ночевать у нас в доме.

Тора. Я предлагала ей уступить свою спальню. Она упрямится. Уговори её. Право. Главное — больна.

Лия. Нет, я иду. Прощайте. (Целует Тору и идёт к двери.)

Пастор (идёт за ней). Остались бы.

Лия. Мне недалеко. Я привыкла: на Альпах была.

Пастор. На Альпах?

Лия. Да. На высоких-высоких горах. Прощайте. (Уходит.)

Тора. Ты будешь ужинать?

Пастор. Нет… Я очень устал, не хочется. Что делал сегодня мой маленький дружочек?

Обнимает её, и вместе идут по комнате.

Тора (смеётся). Шила.

Пастор. Ну, рассказывай.

Тора. Кончила Торику рубашку. Завтра новую начну. Синенькую, с белой каёмочкой. Стригла ей ногти. Она хохотала всё время. Страшно любит. Право.

Садятся на диван.

Пастор. Гуляли?

Тора. Нет: очень плохая погода.

Пастор. Долго у тебя сидела Лия?

Тора. Да. Она пришла часов в шесть. Ей очень нездоровится. Я боюсь, что она сляжет.

Пастор. Ну, маленькая, ещё что случилось?

Тора. Привезли кровать. Только очень низкую сетку сделали. Придётся, пожалуй, отдать переделать.

Пастор. Может быть, обойдётся?

Тора. Сейчас-то, конечно, ничего; да я боюсь, когда Торик научится стоять — вывалиться может.

Пастор. Какая ты у меня умная!

Тора. Не смейся.

Пастор. Право, умная.

Тора (подвигается ближе к пастору). Приласкай.

Пастор (гладя её по голове). Маленькая моя… девочка… (Улыбается.) Будет?

Тора. Ещё немножко.

Пастор (снова гладит по голове). Бедный мой… беззащитный мой…

Тора (ласкаясь). Вот ты говоришь так, и я в самом деле становлюсь совсем маленькой. Жалеть себя начинаю. Хочется прижаться к тебе и плакать, плакать.

Пастор. Ну, полно, голубчик. О чём же плакать?

Тора. Не знаю. Так, хорошо уж очень. Ты такой милый-милый… знаешь, что?

Пастор. Ну?

Тора. Я не понимаю, почему тебя многие ужасно боятся.

Пастор. То есть как, боятся?

Тора. Так. Боятся к тебе подойти. Заговорить с тобой. Считают тебя каким-то необыкновенным. Вот даже Лия.

Пастор. Она считает меня необыкновенным?

Тора. Да. Ведь ты такой простой-простой. Совсем милый. Ты не сердишься?

Пастор. Что ты, родная. На что же сердиться?

Тора. Да вот, что я так говорю. Ты не думай, что я не признаю твоих талантов. Я знаю, ты у меня гений! Но я тебя больше люблю дома. Ты там делаешься такой большой… на кафедре. Как-то голова кружится. Жутко смотреть на тебя бывает. А здесь… я могу ласкать тебя. Брать тебя за руки, за лицо. Тут ты мой. Весь мой. Ну, приласкай!

Пастор. Ах ты, избалованная девочка. Вот возьму и выдеру тебя за уши.

Тора (смеётся). И я уверена, что никто из твоих поклонников не знает, какой ты дома. Какой ты милый. Какой простой. Как умеешь смеяться, ласкать. Ты для них пророк. Ты их в храм приводишь. Нет, право, почему ты так меняешься?

Пастор. Не знаю.

Тора. У тебя даже фигура другая делается. Лицо, глаза, голос. Всё-всё. Совсем другое. Я часто смотрю на тебя в церкви и не могу представить тебя дома, за ужином или в детской. Точно ты — не ты. Каких-то два совсем разных человека.

Пастор. Страшные вещи ты говоришь.

Тора. Совсем нет. Ведь ты же милый, самый-самый хороший.

Пастор (серьёзно). Люби меня вот таким, каким я бываю дома. Хорошо?

Тора. Хорошо. Потом, ты часто сидишь целыми часами молча. На этом кресле. Я совершенно не знаю, о чём ты думаешь. (Смеясь.) А если б и знала, ничего, наверное, не поняла бы. Но мне так хорошо бывает. Точно и я с тобой думаю. Только ведь я знаю, что я совсем-совсем перед тобой маленькая.

Пастор (с чувством). Ты бесконечно больше меня.

Тора. Что ты нашёл во мне хорошего: я просто пылинка какая-то по сравнению с тобой.

Пастор. Без тебя я погибну. Ты никогда не должна меня бросать. Слышишь?

Тора. Что ты! Молчи… (Зажимает ему рукой рот.) Ты с ума сошёл. Я без тебя не проживу дня. Ну, возьми меня к себе. Расскажи что-нибудь.

Пастор. Сказку?

Тора. Ну, сказку. Ты знаешь, Лия правда была на Альпах. Когда Торик подрастёт, мы поедем. Хорошо?

Пастор. Поедем.

Тора. Как хорошо будет!

Пастор. Я очень устаю на горах.

Тора. Я совсем-совсем не видала гор. Торик не будет нам мешать. У неё удивительный характер.

Пастор. Она в тебя. Ты самая-самая кроткая девушка.

Тора. Ты меня хвалишь. Я зазнаюсь.

Пастор. Самая-самая кроткая. И самая правдивая. В тебе нет никакой лжи.

Тора. Сказку расскажи.

Пастор. Какую сказку?

Тора. Какую хочешь. Только не очень страшную.

Пауза.

Пастор. Ну, слушай…

В глухом-глухом лесу, на берегу глубокого, холодного озера живёт Горбун…

Тора. Не страшная?

Пастор. А вот слушай… Живёт Горбун. Руки у него длинные, как лапки у паука. Целые дни ходит Горбун по берегу, плетёт паутину. Всё плетёт. Всё плетёт. Ночью прячется в нору глубоко, под землю. Никто не приходит к озеру: крепкой стеной сплелась лесная чаща. Вот однажды на утренней заре ветер принёс радостную весть: маленькая Гаяне нашла тропинку к холодному озеру. Затрясся от радости хитрый Горбун. Сложил длинные лапки на груди. Бросился в воду, поплыл белым лебедем. Охорашивается, машет пушистыми крыльями. Только смотрит: стоит на берегу маленькая Гаяне, боится шевельнуться. Не знает, куда ей идти. Подплывает к ней Лебедь-Горбун: «Садись ко мне на спину, я переплыву с тобой озеро». — «А там?» — спрашивает Гаяне. — «Там снова будет тропа. Ты пойдёшь дальше». — «Одна?» — «Я полечу над тобой». Улыбнулась маленькая Гаяне: «С тобой я ничего не боюсь, чистый Лебедь». И встала на пушистые белые перья. Обняла рукой лебединую шею. Плывёт Горбун, ластится, на небо хитрыми глазами посматривает. Доплыли до средины. Зашумели волны. Чёрные, злые — бьют, хлещут со всех сторон. Раздвинулись далеко волшебные берега. Тёмный лес лентой едва виднеется. Прижалась маленькая Гаяне к Лебедю и говорит: «Не бойся… уж немного…» И вдруг взмахнул Горбун-Лебедь широкими крыльями. Поднялся над чёрными волнами и стряхнул Гаяне в воду. Упала маленькая Гаяне в холодное озеро. Белой пеной покрылась и вынырнула белою лебедью. Бросилась назад к берегу. Хлопает по воде испуганными крыльями. Приплыла. Берег навис отвесной скалой. Бьётся бедная у берега. Стонет жалобно. Подняться не может. «Ты превратишься в туман, — говорит Горбун, — и тяжёлыми каплями упадёшь в озеро. Ночью белою тенью будешь носиться над холодной водой». И поднялась Лебедь-Гаяне белым туманом и тяжёлыми каплями упала в тёмную воду. Снова пошёл по берегу Горбун. Снова плетёт паутину длинными лапами. И думает Горбун: «Вот ещё три таких лебедя, и я буду бессмертен».

Тора (тихо). Почему ещё три лебеди — и будет бессмертен?

Пастор (задумчиво). Не знаю… Так сказка сказывается.

Тора. Знаешь… Это очень страшная сказка.

Пастор. Разве?

Тора. Очень… Приласкай меня!

Пастор. Ах ты, маленькая трусишка.

Тора. Закрой мне ноги платком.

Пастор. Чтобы не было страшно?

Тора. Да… Мне всегда больше всего ногам страшно.

Пастор. Какая же ты маленькая. Совсем-совсем девочка.

Тора. Мне ещё потому так страшно, что я сегодня сон видела. Вспомнился. Про тебя. Хочешь, расскажу?

Пастор (серьёзно). Обязательно расскажи.

Тора. Вот слушай… Звонок!..

Пастор. Кто это… так поздно…

Тора. Это, должно быть, от Комитета… Я тебе вчера говорила.

Пастор (волнуясь). Ты думаешь?

Тора. Я им вчера сказала, что тебя можно застать после девяти.

Терезита. Пастора желают видеть двое, вчера которые были.

Пастор. Попроси их сюда. Ну, ты лучше уйди, милая.

Тора. Прощай. (Целует его и уходит.)

Входят два представителя Комитета чествования, первый — маленький старичок в золотых очках, второй — плотный господин средних лет. Оба в чёрных сюртуках. Робко подходят к пастору. Пастор совершенно меняется. Приподнимает плечи. Делается сутулым. Лицо принимает утомлённое, страдальческое выражение. Голос тихий, напряжённый.

Пастор. Садитесь, господа.

Первый представитель. Мы к вам с очень большой просьбой, пастор…

Пастор. Садитесь же, пожалуйста.

Садятся.

Первый представитель. Вы, вероятно, знаете, что в субботу предполагается народный праздник по случаю столетия со дня рождения Геринга?

Пастор. Да. Я немного слышал об этом.

Первый представитель. Комитет поручил нам просить вас принять участие в этом чествовании.

Пастор. Признаюсь, я принимаю это приглашение с большой радостью. У меня есть душевная потребность отдать Герингу дань уважения.

Второй представитель. А мы так боялись получить отказ. На вашей речи сосредоточивается главнейший интерес праздника. Мы уже получили запросы из других городов, будете ли вы участвовать.

Пастор. Обо мне знают в других городах? Я не думал этого.

Второй представитель. Мы не знаем, как и благодарить вас.

Первый представитель. Простите, пастор, но мы должны побеспокоить вас ещё одной просьбой. Видите ли, в празднике примут участие и профессора, и писатели, всего человек до десяти. Чтобы не было совпадения в темах, желательно заранее знать…

Второй представитель. Конечно, в самых общих чертах…

Первый представитель. Содержание предполагаемых речей. Может быть, вы не отказались бы передать нам…

Второй представитель. В нескольких словах…

Первый представитель. Программу вашей речи.

Пастор. Мне это очень трудно. Я никогда заранее не обдумываю плана.

Первый представитель (почтительно). Хотя бы тему. Ведь Геринг был столь разносторонен. О нём можно говорить и как о мыслителе, и как о художнике, богослове, публицисте, наконец, человеке…

Пастор встаёт. Молча проходит по комнате. Пауза.

Пастор (останавливаясь). Я буду говорить о нём как о пророке свободной правды и обличителе всякой лжи. (Говорит стоя. Голос постепенно меняется: из тихого, напряжённого переходит в металлический, властный.) В Геринге больше всего меня поражает сила его правдивости. Преклониться перед этой силой мне прежде всего хотелось бы.

Видите ли, о нём говорить труднее и легче, чем о ком-либо другом. Труднее потому, что чем человек выше, тем труднее лгать перед ним. А публичная речь всегда наполовину ложь. Мы все изолгались. Лжёт наш голос, наши жесты, наши слёзы. Лгут ораторы, слушатели. Лжёт всё и внутри нас, и вокруг нас. Я знаю: многие задыхаются от этой лжи. Готовы кричать в исступлении, чтобы прорвать это мёртвое кольцо лживости. Но сил нет. Не может одинокая душа преодолеть лживость, накопившуюся веками. И вот перед лицом выразителя мировой совести, каким я считаю Геринга, мучительно думать, что в похвалах и восторгах, которые будут расточаться в честь его памяти, эта подлая ложь будет осквернять наши уста. И хочется прежде всего призвать людей к правдивости. Именем великого человека, мирового гения, страдальца и праведника. Сказать им, что пора сбросить маски; пора показать лицо своё. Быть простыми, правдивыми. Не стыдиться того, что все мы грешные, маленькие, слабые. Все мы братья — нужно наконец понять это. Должен же прийти конец притворству, обману, лицемерию. Пусть перестанут стыдиться своих страданий, своих слёз, своего смеха. Мне хочется громко сказать — на кафедре разрыдаться не стыдно. (В волнении проходит по комнате. Тихим и утомлённым голосом.)

Но, с другой стороны, о Геринге говорить легко, потому что он слишком вдохновляет на правдивость. Он поднимает в душе всё самое светлое. Не нужно быть святым, чтобы правдиво говорить о нём.

Моя тема — обличение лжи. Из всех пороков ложь — самый ненавистный. Мёртвою рукою душит она человека. Начинает с мелочей, с повседневных пустяков, незаметно впивается в самую глубь души. Всюду несёт опустошение. Всюду смрадным дыханием отравляет жизнь…

Геринг, как сказочный богатырь, сорвал подлую маску с изолгавшихся людей.

Нищие духом, они попрятались в пятиэтажные дома. Спасаются от призрака совести на автомобилях, на экспрессах. Непроглядный мрак своих до основания прогнивших душ хотят рассеять электрическим блеском. Оглушить, одурманить мозг — грохотом машин. И он сказал им: вы лжёте. Вы нищие. Ваша культура бессильная, гнилая… Вы жалкие рабы бессмысленных страстей. Опомнитесь! Перестаньте лгать.

Люди зарылись от истины в груды печатной бумаги. Глупость, невежество своё хотят скрыть учёною пылью. Не зная самого главного: зачем жить и как жить, хотят притвориться знающими какие-то великие научные истины. И он сказал им: лжёте! Вы ничего не знаете. Как не знали и много тысяч лет назад. Ваша наука ни на шаг не приблизила человека к истинному знанию. Груда фактов — не истина. А вы, кроме факта, ничего не знаете. Перестаньте обманывать. Себя и других. Не делайте важных физиономий, оставьте самодовольный, научный тон. Будьте простыми, как дети. Они ближе к истине, потому что они правдивы.

Вы воспели любовь. Усыпали цветами брачное ложе. Не лгите, не лгите, не лгите! Ваш брак — тот же разврат. Ваша любовь — гнусная похоть. Вы не видите в женщине человека. Вы втоптали в грязь её душу. И жена для вас — та же самка, та же любовница. Не усыпляйте вашу совесть поэзией. Не называйте утоление чувственности браком. Не говорите о равноправии, покуда не перестали как звери смотреть на женщину.

И что бы он ни говорил, что бы ни писал, хотя это было десятки лет тому назад, из его могилы, как властный удар колокола, несётся один великий завет: не лгите, не лгите, не лгите…(Садится в изнеможении на диван. Пауза. Приходя в себя.)

Вот в нескольких словах… Это, конечно, не программа… Но сейчас я больше не могу.

Первый представитель (почти шёпотом). Мы не смеем больше задерживать пастора.

Пастор. Посидите, я устал, но это ничего. У меня сегодня очень много дел было. А скажите, где будет происходить праздник?

Второй представитель. В городском доме.

Пастор. Я не хотел бы говорить первым, но не хотел бы и в конце: я слишком устаю. У меня от усталости пропадает голос.

Первый представитель. Как только программа праздника определится, мы вам пришлём её. Не смеем задерживать. Там вас кто-то ещё дожидается.

Пастор. Где?

Второй представитель. В прихожей.

Пастор провожает их до дверей и смотрит в прихожую. Оттуда выходит Гинг, грязный, в лохмотьях, безобразной наружности.

Пастор. Ты опять здесь!

Гинг. Я уже несколько часов дожидаюсь пастора. Мок на дожде. Обо мне забыли.

Пастор. Ты всегда приходишь перед несчастьем. Как чёрный ворон.

Гинг (тихо смеётся). Я пришёл видеть пастора. Пастор меня не любит.

Пастор (холодно). Я тебе не верю.

Гинг. Я дурачок.

Пастор. Что тебе нужно?

Гинг. У меня важное дело.

Пастор. Какое дело?

Гинг Я что-то знаю про пастора.

Пастор. Это меня не касается. Можешь идти.

Гинг. За что меня не любит пастор?

Пастор. Говори, наконец, прямо. Что тебе от меня нужно?

Гинг. Пастор спасает человеческие души…

Пастор. Сейчас же уходи из моего дома.

Гинг. Я хочу, чтобы он спас старуху Берту.

Пастор (с отвращением). Что ты бормочешь?

Гинг. Старуха Берта умирает. Умирает. У неё все лицо сгнило. Я давно уже заметил. Нос отвалился. Губа отвалилась. Нижняя. Ухо отгнило. Я был у старухи Берты. Она велела пойти к пастору. Заживо гнить никому не приятно.

Пастор (хватает его за плечо). Зачем ты ходишь ко мне, зачем ты ходишь ко мне?! Отвечай сию же минуту!

Гинг. Я уйду… что я, ворон, что ли… уйду. Мне что…

Пастор (почти шёпотом). А что, если я тебя свяжу и буду бить тебя? По лицу. Чтобы всё в кровавую массу… И глаза, и рот. Всё в мокрый комок… Будешь ходить тогда… будешь…(Спокойно и холодно.) К старухе Берте я сейчас пошлю. Ступай.

Гинг низко кланяется. Уходит.

Тора (отворяет дверь). Ушли?

Пастор. Ушли, слава Богу.

Тора. Но тебе, кажется, приятно было их приглашение.

Пастор. Да… Приятно… Только меня бесконечно утомляют всякие эти разговоры. Ну, пойди ко мне сюда.

Тора. Сядем опять на диван. У тебя ещё кто-то был?