Существовал ли когда-нибудь св. пророк Даниил? Есть ли он историческая личность? Если же да, то когда он жил, – действительно ли в эпоху плена вавилонского, как говорят об этом богодухновенные книги священного писания, – или же, может быть, в какой-либо другой период истории иудейского народа? Как ни странными могут показаться на первый взгляд такого рода вопросы (в виду положительного ответа на это слова Божия), тем не менее, надлежащий ответ на них дать необходимо, так как многие из видных представителей протестантской богословской науки не только стремятся подорвать в корне авторитет, подлинность и значение книги пророка Даниила, главного и, можно сказать, единственного источника для изложения жизни и деятельности этого великого пророка, но и отрицают исторический характер самой личности Даниила или же переносят её в какую-либо другую эпоху ветхозаветной истории, предполагая в нашей библейской книге Даниила произведение совершенно стороннего лица, жившего в позднейшую сравнительно эпоху ветхозаветной истории и имевшего в виду свои особые интересы. Попытаемся разобрать такого рода своеобразные взгляды на характер личности или на время жизни и деятельности великого пророка, попробуем доказать их неосновательность, чтобы тем ярче и рельефнее выставить на вид истину библейского повествования. Заметим, притом, что доказать историческое существование пророка Даниила вообще или существование его в эпоху именно плена вавилонского – доказать это исключительно априорным путем едва-ли возможно: ведь это не математическая теорема, где одно с необходимостью вытекает из другого и где путем длинного ряда самых разнообразных аксиом, силлогизмов и выводов можно доказать самое, так сказать, отдаленное предположение. О существовании пророка Даниила (как и всякой вообще исторической личности) мы знаем исключительно из свидетельств историков (главным образом – современных известной личности); в частности о св. Данииле, как историческом лице, мы знаем, прежде всего, из богодухновенной библейской книги, известной под его именем, подлинность и авторитет которой представители указываемых нами взглядов отрицают. Если же, таким образом, хотят подорвать значение основного исторического свидетельства о личности, жизни и деятельности пророка Даниила, то понятно, что восстановить это значение библейского свидетельства и обосновать его достоверность можно не иначе, как только путем разбора коренных основ, а по мере возможности – и всех частностей той или другой рационалистической теории, с целью показать её шаткость и неосновательность. Этим-то именно путем постараемся выполнить свою задачу и мы.

Все отрицательные теории, которые нам предстоит здесь рассмотреть, несмотря на их частнейшие разветвления, можно свести к нескольким однородным группам. Представители одного рода взглядов совершенно отрицают св. Даниила, как историческую личность, а видят в нем только мистического героя разнообразных саг и легенд, лишенных всякой вообще исторической подкладки. Другие, хотя и считают Даниила историческим лицом, но время его жизни и деятельности относят не к плену вавилонскому, а к периоду послепотопному, допатриархальному. Третьи, на основании своих соображений, признают Даниила пророком и жившим именно в плену, но плену не вавилонском, а ассирийском (израильском). Наконец, еще иные отожествляют нашего пророка Даниила с Даниилом – священником, современником Ездры и Неемии. Обратимся к более частному изложению указанного рода теорий.

В ряду самых крайних отрицательных взглядов на исторический характер личности Даниила первое место, кажется, нужно отвести теории Гитцига. Хотя теория эта в своем окончательном выводе проводит одну общую для всех относящихся к этой группе теорий мысль, – что пророк Даниил, о котором говорит известная под его именем священная книга, есть только мистическая личность, сказочный герой, – тем не менее, в своем постепенном ходе раскрытия, в своих частностях представляет собою гипотезу довольно оригинальную и своеобразную. О Данииле, рассуждает Гитциг, кроме известной под его именем книги, упоминает еще пророк Иезекииль, который изображает его, с одной стороны, необыкновенным мудрецом3, с другой – идеалом праведности и благочестия4. Не случайно он и назвал этого идеального мудреца-праведника именно Даниилом: имя это значит «Бог есть мой судья» или «Божественный судья»5; а мудрость и справедливость и служат отличительными признаками идеального судьи6. Кто же таков этот упоминаемый у Иезекииля идеальный мудрец-праведник? Иезекииль ставит его между Ноем и Иовом; следовательно, и Даниил, подобно этим двум лицам, есть один из древних патриархов. Но ведь Ной, собственно говоря, есть мистический герой, сказочный богатырь, с именем которого связывается одна из главнейших мировых катастроф7; а Иов – это просто поэтическая личность, созданная фантазией писателя его книги. Не к разряду ли этого рода легендарных личностей нужно отнести и Даниила? Правда, о нем нет никаких древних саг и легенд; даже имя его не встречается в древних генеалогиях иудейских родов и семейств; но в том-то и дело, что личность Даниила выводится в древних легендах и мифах под другим именем. Уже из слов Иезекииля8 видно, что Даниил был современником той катастрофы истребления городов Содома и Гоморры, о которой говорит ап. Петр9; из этой-то эпохи и является пред нами личность, под именем которой скрывается позднейший Даниил: – это Мелхиседек. Сами имена Даниила и Мелхиседека по своему значению сродны10; подобно Даниилу, происхождение которого почти неизвестно, и Мелхиседек не имеет ни рода, ни племени11; как священник же, и он, подобно Ною и Иову, приносит жертвы. Но Мелхиседек – это, несомненно, мистическая личность древних времен, воспроизведенная в сагах уже в позднейшее время; туже самую личность Мелхиседека, окруженную каким-то ореолом таинственности, позднейшие саги вывели при определенной обстановке и отнесли её к эпохе плена вавилонского: это-то и есть позднейший Даниил. Различие имен еще ничего не говорит: сам Даниил в Вавилоне носил кроме еврейского и другое, вавилонское имя; да и вообще древние патриархи у разных народов называются различными именами.

Вот в сущности взгляд Гитцига на личность пророка Даниила. Как же он объясняет происхождение самой книги Данииловой, – почему писателю её вздумалось отнести древнего мистического Мелхиседека-Даниила к эпохе именно плена вавилонского? И на этот вопрос Гитциг отвечает также своеобразно. Собственно говоря, рассуждает он, Даниил, упоминаемый у Иезекииля, и Даниил, о котором говорит книга его имени, – это два различные лица: первый – это один из древних патриархов, живший неизвестно где и когда; о нем можно сказать только то, что он был идеалом мудрости и благочестия; второй же Даниил – это определенное лицо, современник и сотрудник Иезекииля среди пленных иудеев в Вавилоне. Но при всем том признавать действительно двух Даниилов (древнейшего и позднейшего) мы не имеем оснований; нужно, поэтому, допустить, что позднейший, вавилонский Даниил есть тот же самый древний Даниил, о котором упоминает Иезекииль. У него-то позднейший писатель12 книги Данииловой и позаимствовал само имя своего Даниила и отличительные особенности этой личности и на основании только двух указанных у Иезекииля свойств легендарного Даниила (мудрости и праведности) создал пространную легенду про этого пророка плена вавилонского. Так как, притом, Иезекииль говорит о Данииле, как об известной ему личности, то всего естественнее было писателю книги Данииловой изобразить своего героя современником самого Иезекииля, жившим с ним же в Вавилоне среди пленных иудеев; а так как Иезекииль называет Даниила образцом мудрости и праведности и ставит его в пример своим соотечественникам, как прекрасно уже известного всем пленным иудеям мудреца-праведника, – то естественно было, поэтому, само переселение Даниила в Вавилон отнести ко времени более раннему, чем пленение самого Иезекииля (в третий месяц Иехонии13. Так именно смотрит Гитциг на личность пророка Даниила и на обстоятельства происхождения его книги.

С ним согласны некоторые и другие смелые представители рационалистической критики, с тем только различием, что, не входя в подробности и тонкости постепенного развития своих теорий, они ограничиваются в большинстве только общими фразами: в этом отношении теория Гитцига есть единственная в своем роде по своей последовательности, но вместе с тем и крайней искусственности.

Де-Ветте исходит из тех же оснований и приходит к тому же выводу, как и Гитциг. Так как пророк Иезекииль, рассуждает он, называет Даниила необыкновенным мудрецом-праведником, а сам Даниил, если верить рассказу его книги, был в это время еще очень молод, то гораздо вероятнее, что писатель книги Данииловой вывел в ней не современника Иезекииля, а древнего, мистического Даниила, причем за основу своего повествования принял отзыв Иезекииля, а сами имена Даниила и друзей его позаимствовал из книги Неемии14. Во всяком случае, историческое существование пророка Даниила весьма сомнительно: это только легендарный, мистический герой, поставленный писателем его книги, сообразно со своими целями и задачами, в самую фантастическую и привлекательную обстановку и выведенный им в качестве представителя богоизбранного народа в одну из самых тяжелых эпох его политической и религиозно-нравственной жизни15.

По Ренану, пророк Даниил – это один из мистических героев древних саг; наша же каноническая книга Даниилова есть произведение фантазии какого-то позднейшего иудея, – легенда, в целом своем составе и в своих частностях не только не вероятная, но даже и не правдоподобная16.

Наряду с только что указанными представителями отрицательной критики считаем возможным поставить и тех из них, которые не высказывают определенного суждения по поводу того, считают ли они пророка Даниила только мистическим лицом, или же, может быть, и историческим, но только древним патриархом, современником Ноя и Иова, хотя в тоже время скорее склоняются в пользу первого предположения. Таков, прежде всего, взгляд Ленгерке.

Хотя пророк Иезекииль, говорит он, упоминает о Данииле, как об известной его современникам личности, и даже прилагает к нему те же эпитеты, какие употребляются в книге Данииловой17, тем не менее считать этого Даниила современником самого Иезекииля, как передает нам книга Даниилова, нет оснований. Очевидно, Иезекииль имел в виду древнейшего Даниила, современника Ноя и Иова; об этом же древнем мудреце говорит и писатель книги Данииловой. По всей вероятности, среди пленных иудеев передавалась какая-нибудь легенда о Данииле (подобно тому, как существовали саги и об Иове, действительно исторической, только древнейшей по времени своей жизни личности); но эта легенда появилась именно не раньше плена вавилонского, – чем, конечно, объясняется и то, почему до Иезекииля никто из древних библейских писателей не упомянул о Данииле. Однако и после Иезекииля до времени самого писателя книги Данииловой18 о Данииле как-то никто не знал; по крайней мере Иисус, сын Сирахов, не упомянул даже его имени19. Что же касается характера самих легенд (одной или многих) о Данииле и эпохе плена вавилонского, послуживших основанием книги Данииловой, то исторического элемента в них весьма мало; только в 5-й главе этой книги писатель её воспроизвел сагу (да и то неправдоподобную во всяком случае) о завоевании Вавилона и о последнем царе вавилонском; все же прочее составляет собою подражание библейско-историческим рассказам, особенно истории Иосифа. И подражание это бывает иногда положительно рабским: напр., как Иосиф в Египте, так и Даниил в Вавилоне живут в качестве пленников20, оба воспитываются при царском дворе21, оба получают местные языческие имена22, оба находятся в дружественных отношениях с начальниками евнухов23; тот и другой объясняют царям сновидения, после того как все мудрецы и снотолкователи отказываются объяснить их24; тот и другой за это получают большие награды и почести, достигают высокого положения в государстве25 и т. д. Кроме библейско-исторических рассказов писатель книги Данииловой брал в основание своего повествования легенды и саги, заключающиеся то в гагаде иудейской, то у языческих писателей. Наряду же с подражанием заметна здесь не малая доля и вымысла. И замечательно, что все отдельные рассказы, передаваемые в книге Данииловой, слагаются из одних и тех же элементов и заканчиваются все совершенно одинаково – прославлением как Бога иудейского, так и самого Даниила; такого рода построения событий не бывает ни в истории, ни даже в исторических легендах и сагах. Что же касается частнейшей обрисовки передаваемых фактов, их дополнения и видоизменения, то все это, несомненно, принадлежит фантазии самого писателя книги Данииловой26.

Подобно Ленгерке, рассуждает и Блек. И он считает упоминаемого Иезекиилем мудреца Даниила отнюдь не современником его, а одним из древнейших патриархов, подобных Ною и Иову, и притом не историческою личностью, а скорее поэтическим типом, подобным Иову. Называя Даниила образцом мудрости и благочестия, Иезекииль, рассуждает Блек, имел в виду действительно идеальную личность и притом не в смысле только общего типа или отвлеченного идеала мудреца-праведника, но в смысле реальной, конкретной личности со всеми отличительными её качествами и особенностями, – словом, личность, по характеру своему близко подходящую к той, какая изображена в книге Данииловой. Вероятно, сам Иезекииль узнал об этом древнейшем мудреце из древней книги или легенды о нем, которая, однако, во время плена вавилонского затерялась, так что и писатель нашей канонической книги Данииловой не знал и не имел её под руками. Он мог воспользоваться только общим очерком личности Даниила, какой делает о ней пророк Иезекииль, и на основании только этих двух-трех слов составил нашу, легендарную, конечно, книгу Даниилову, наполнив её всю целиком вымыслами своей услужливой фантазии. Но почему же, спрашивается, он отнес этого древнейшего мудреца-праведника к эпохе именно плена вавилонского? А просто потому, что в это именно время, как нельзя более, был нужен такой муж веры, благочестия и мудрости, каким является Даниил у Иезекииля, – такой пророк, который бы в эту эпоху израильской истории, если не восстановлял, то защищал права угнетенного народа, свидетельствовал о величии Бога иудейского и вызывал уважение к поклонникам его. Да в это именно время27 и был среди иудеев какой-то Даниил-священник из потомства Ифамарова, возвратившийся с иудеями из плена28 и принимавший вместе с Ездрою и Неемией деятельное участие в устроении новой жизни иудейской колонии на развалинах прежнего отечества29. И замечательно, что, наряду с Даниилом-священником, среди иудеев, возвратившихся из плена, встречаются имена Анании, Азарии и Мисаила: двое первых принадлежали к числу священников или старейшин народных, подписавшихся в неуклонном исполнении закона Господня30, а Мисаил – один из окружавших Ездру при чтении им народу книги закона31. Может быть, конечно, это чисто случайное совпадение имен; тем не менее оно заслуживает внимания, так как Даниил и Мисаил – это имена, чрезвычайно редко встречающееся у евреев. Есть, поэтому, основание предположить, что позднейший писатель книги Данииловой позаимствовал имена своих героев от этих именно лиц. Знал ли он обстоятельства их жизни и деятельности в Вавилоне, – это, конечно, трудно сказать; но, во всяком случае, на первый план он выдвинул личность Даниила, взявши отличительные черты (схему) её из книги Иезекииля32.

Подобно Блеку, и Фатке высказывается в пользу заимствования писателем книги Данииловой имен и основных черт личностей своих героев, с одной стороны, из книги Иезекииля, с другой – Ездры и Неемии, считая саму книгу Даниилову произведением фантазии писателя её33.

Большое, часто даже буквальное сходство с гипотезами Ленгерке и Блека имеет теория Рима, который нашу каноническую книгу Даниилову считает только легендой, составленной на основании какой-то саги о древнем мудреце Данииле, легендарных преданий о падении вавилонской монархии, разукрашенных притом же вымыслами самого писателя книги Данииловой, и известных мест книг Ездры и Неемии, откуда заимствованы имена Даниила и друзей его34.

Такое же предположение высказывает Кампгаузен. В историческом существовании пророка Даниила он, во всяком случае, сильно сомневается; книгу же Даниилову считает, конечно, легендой, в основу которой легла та же сказочная сага о пленном уже Данииле с примесью разного рода других элементов и приемов авторского поэтического искусства, разграничить и указать которые Кампгаузен, однако, не решается35.

Корнил тоже считает пророка Даниила одним из древнейших патриархов, современником Ноя и Иова, но никак не вавилонским пророком, современным Иезекиилю, у которого писатель книги Данииловой только позаимствовал имя своего героя; что же касается всей вообще книги Данииловой, как цельного художественного рассказа, то, по мнению Корниля, писатель заимствовал его или из той же саги о Данииле, передававшейся по преданию, или просто сам выдумал36.

Взгляды названных нами критиков разделяет, в общем, и Сменд37.

Наконец, Бернштейн, останавливаясь на тех же словах Иезекииля, решительно не допускает, чтобы пророк с такою лестною похвалою мог отзываться о человеке, жившем рядом с ним же в плену, и потому или все эти места Иезекииля считает неподлинными, или, по крайней мере, упоминаемое здесь имя Даниила считает позднейшей вставкой38.

Все указанные нами гипотезы по существу тожественны между собою: различие только в частностях, основные же черты одни и те же. И на эти-то основные пункты мы должны обратить свое внимание, чтобы, доказавши их неосновательность, тем самым отнять прочность и твердость и у дальнейших выводов и построений из них. Только взгляд Бернштейна, направленный против самой подлинности известных мест Иезекииля, стоит в этом отношении совершенно особняком.

Что же в самом деле сказать о нем? Справедливо, во всяком случае, отзывается на его счет Генгстенберг: «указанные места Иезекииля, говорит он, представляют собою такое неопровержимое доказательство в пользу того что упоминаемые здесь Ной, Даниил и Иов суть действительно исторические лица (а не поэтические только образы), что ревностный противник этого исторического свидетельства Бернштейн, чувствуя как бы всю силу его, думает, наконец, освободиться от него тем, что признает его или вообще неподлинным, или же искаженным»39. Действительно, возражение Бернштейна само собою выдает свою неосновательность: сам Бернштейн не представляет в свою пользу решительно никаких не только доказательств, но и доводов; его гипотезу можно назвать только его личной догадкой или вернее – упорством и нежеланием согласиться с библейским свидетельством, всю силу которого он должен был чувствовать. Довольно заметить, что книга пророка Иезекииля принадлежит к числу немногих таких священных книг, подлинность и неповрежденность которых как в общем их составе, так и во всех частностях признается и всеми представителями отрицательной критики: по словам одного из наиболее видных ортодоксальных западных богословов-экзегетов, «не может быть никакого сомнения в том, что как сами пророчества книги Иезекиилевой, так и настоящая их редакция принадлежат самому же Иезекиилю»40. И в самом контексте речи указанные места Иезекииля сохраняют за собою свою полную силу, как оригинальные именно, а не вставочные слова. Речь, изложенная в 14 главе книги Иезекиилевой, произнесена в 6 год царствования Седекии41, когда он, надеясь на защиту и поддержку могущественного египетского фараона Хофры или Вафрия42, вздумал отложиться от вавилонского царя Навуходоносора, которому сам же дал клятву в верности; в виду-то этого имевшего совершиться клятвопреступления, пророк и развивает сначала общую мысль о вероломстве, за которое Господь наказывает мечем, голодом, лютыми зверями и моровою язвою, этими «четырьмя тяжкими казнями»43, а рядом с этим прибавляет: «и если бы нашлись в ней сии три мужа: Ной, Даниил и Иов, – то они праведностью своею спасли бы только свои души.... не спасли бы ни сыновей, ни дочерей, а они, только они спаслись бы»44, т. е. даже и такие праведники спасли бы только себя, но не своих вероломных соотечественников и современников; – или, по объяснению св.Ефрема Сирина, «ни Ной, который спас сыновей и жен их, ни Иов, который исходатайствовал помилование друзьям, ни Даниил, который в Вавилоне спас мудрецов и товарищей своих, если бы теперь ходатайствовали за грешников, то не были бы услышаны и не спасли бы ни сыновей, ни дочерей»45. Из этого объяснения ясно видно, с какою целью и почему пророк говорит об этих именно праведниках, а не о каких-либо других. Видеть здесь только позднейшую вставку едва-ли возможно; без этого свидетельства обличительная речь пророка Иезекииля потеряла бы на половину свою грозную силу и далеко не имела бы той выразительности и оригинальности, какую она имеет теперь. Да и на одно имя Даниила нельзя смотреть, как на позднейшую вставку, без него не было бы полного параллелизма речи: как Ной является представителем первобытных времен человечества, а, Иов – среднего периода, так и Даниил является образцом веры и праведности в позднейшую эпоху иудейской истории. Что касается второго места Иезекииля – в 28 главе его книги, то и здесь, судя по смыслу речи, едва-ли возможна позднейшая вставка. Речь обращена к царю тирскому в виду завоевания Тира Навуходоносором, как свидетельства гнева Божия за чрезмерную гордость и самообожание царя тирского: «пусть ты мудрее Даниила», говорит к нему пророк, – т. е., хотя ты и считаешь себя мудрее Даниила (который не только превзошел всех мудрецов халдейских, но и получил от Бога откровение о судьбе целых царств и народов), но... «говорит Господь Бог»... Такие образные речи весьма употребительны у священных писателей.

Дальнейшие возражения все целиком построяются на этих двух свидетельствах пророка Иезекииля. Мы не будем входить в подробный разбор каждой фразы, предлагаемой тою или другою теорией: для нас важно опровергнут общие положения, которые собственно и имеют отношение к нашему вопросу. Нет нужды говорить о предполагаемом Гитцигом соответствии между именем пророка Даниила и отличительными особенностями этого мудреца-праведника у Иезекииля, так как факты такого рода соответствия общеизвестны и указанное нами соображение Гитцига, понятно, не лишено основания. Справедливо и утверждение Блека, что пророк Иезекииль имел в виду не один только отвлеченный тип мудреца Даниила, а определенную, конкретную личность, так как тогда только он мог сопоставлять её с царем тирским или ставить наряду с Ноем и Иовом, вполне обрисованными и определенными лицами. Но можно ли, далее, предполагать, будто сам пророк Иезекииль узнал о Данииле только из какой-то легенды о нем, которая после Иезекииля куда-то затерялась – или навсегда уже, или только до времени писателя книги Данииловой, имевшего её под руками и положившего в основу своего произведения? Такое предположение Блека, Ленгерке, Кампгаузена и других, во всяком случае, весьма странно; особенно непонятно внезапное то исчезновение, то появление этой легенды о древнем или пленном мудреце Данииле (будь она составлена даже во времена самого Иезекииля). По-видимому, такого рода легенда предназначалась для народа и должна была быть известна современникам Иезекииля; а между тем, напр., пророки Иеремия и Варух, жившие и писавшие приблизительно в одно время с Иезекиилем, не знали, как видно, ни самой этой легенды, ни её легендарного героя. Кроме того, если бы даже пророк Иезекииль упомянул о Данииле на основании только этой легенды о нем, то и когда само упоминание это показывало бы, что пророк считал самого героя легенды за историческую именно личность; иначе было бы странно и недостойно его пророческого достоинства приводить в пример народу каких-то мистических лиц, устрашать грешников какими-то призраками или ставить известные исторические факты проявления гнева Божия над грешниками в параллель с мифами о каких-то баснословных героях.

Иезекииль, – говорят Гитциг, де-Ветте, Ленгерке, Блек и др., – в своем упоминании о пророке Данииле ставит его между Ноем и Иовом, – следовательно, видит в нем одного из древних патриархов, современных Ною и Иову. Не будем пока касаться такого рода своеобразных соображений, так как об этом вопросе придется говорить впоследствии. Для нас важны теперь дальнейшие слова Гитцига: но Ной, говорит он, это – мифическая личность, а Иов – поэтическое лицо, созданное фантазией писателя его книги46; следовательно, – такое же мифическое или поэтическое лицо есть и Даниил. В данном случае, очевидно, Гитциг не уклоняется от общего воззрения представителей так называемой мифической теории, превращающих чуть не половину Библии в сборник только мифов, лишенный какого бы то ни было исторического значения, – считающих не только древнейших допотопных патриархов, но и позднейших – Авраама, Исаака, Иакова, даже Моисея и др. мифическими только героями, подобными греческим Геркулесу, Одиссею и др.47. Понятно, такого рода гипотезы строятся только на одних предположениях или каких-то априорных соображениях, но не представляют в свою пользу никаких веских доводов. Так, напр., исходя из филологического значения имен древних патриархов, предполагают, что все это имена древнееврейских богов или полубогов; под эту же категорию имен подводят и имя Ноя. Между тем, по словам одного из авторитетных западных богословов-экзегетов, имя это толкуют настолько различно и противоречиво, что установить какое-либо определенное объяснение имени Ноя положительно невозможно48; и это вполне понятно, так как, по словам другого специального исследователя, филологическое значение этого имени так темно, что даже путем самых смелых комбинаций и гипотез едва ли возможно извлечь из него какие-либо признаки, указывающие на Ноя, как на одного из древнееврейских богов49. Или, напр., защитники мифической теории указывают на то, что библейский рассказ о первобытных временах есть якобы только один из национальных еврейских мифов, так как замечено, что каждый народ предваряет обыкновенно свою действительную историю мифами о так называемых доисторических временах; ту же мерку прилагают и к истории Ноя. Между тем в сущности эти же самые мифы различных народов и племен служат только подтверждением истины библейского рассказа. Так, в частности, историческое существование Ноя нельзя отрицать уже потому, что история этого патриарха неразрывно связана с историей всемирного потопа; а последняя (не только вообще, но даже и в частностях) до того запечатлелась в памяти человечества, что, по словам одного специального исследователя этого вопроса, «нет почти ни одного народа, который бы, наряду с другими воспоминаниями о первобытных временах, не сохранил и воспоминания о потопе; конечно, первоначальное предание в той или другой степени извращено, однако оно отражается у различных народов в самых разнообразных мифических представлениях, не лишенных, понятно, национальной окраски, среди которой, при всем том, ярко выступает на вид историческое зерно первоначального предания»50. Эта местная и национальная окраска, это «национализирование и локализация»51 преданий о потопе бывают, понятно, у различных народов весьма сильны: извращения, смешения, перестановки – все это здесь возможно; но основное зерно не теряется никогда и сохраняется сравнительно чистым у всех народов. Везде есть представление о нравственном развращении всего живущего на земле, как причине потопа, – о Ное или, лучше, о некотором благочестивом человеке (как бы он ни назывался), спасшемся от потопа вместе со своим семейством и избранными родами животных и птиц, – о ковчеге Ноевом и даже его форме, – о птицах, выпущенных из ковчега, – о горе, на которой остановился ковчег, и её географическом положении, – а во многих преданиях даже о жертве Ноевой после потопа, о масличной ветви, о радуге и т. д.52. Что это значит? А то, что эти основные элементы рассказа, глубоко запечатлевшиеся в памяти человечества и отражающиеся во всех самых разнородных и «национализированных» мифических представлениях о потопе, и составляют их историческое зерно, которое только подтверждает истину библейского повествования. Очевидно, история потопа, истребившего действительно все живущее на земле, произвела самое сильное впечатление на послепотопное человечество, глубоко внедрилась в памяти всех и каждого со всеми даже мельчайшими подробностями, которые и вошли в национальные предания различных народов и племен последующего времени, приняв только своеобразную окраску или, лучше выразиться, внешнюю оболочку. А если так, то понятно, что самого-то потопа не могло не быть; не мог не существовать и Ной, так как и его образ выступает решительно везде, где только говорится о потопе. И вот почему для самого предубежденного исследователя библейско-исторических фактов отрицать частнейшие показания Библии (напр., касательно лет жизни Ноя и т. п.) еще можно, потому что они не имеют в свою пользу другого доказательства, кроме авторитета Бытописателя; но отрицать крупные факты, – исторический характер потопа, существование самого Ноя, – считать все это за миф – это значит идти прямо против всеобщей веры, против общего невольного сознания и убеждения всего рода человеческого, против убеждения даже тех, которые не знают и не хотят знать Библии. Прибавим, что о потопе, как историческом событии, помимо высказанных уже нами соображений, говорят ассиро-вавилонские клинообразные надписи53 и древние языческие историки54; о Ное же, как историческом лице, упоминают и последующие библейские писатели: пр. Исаия55, апп. Петр56 и Павел57; а Спаситель даже ставит время Ноя, как историческое именно, в теснейшую параллельную связь со Своим будущим вторым пришествием58. Несомненно, следовательно, что Ной есть историческое (а не мифическое только) лицо, а потому и заключение Гитцига о мифическом характере личности упоминаемого у Иезекииля наряду с Ноем Даниила само собою падает.

Между тем Гитциг для обоснования того же положения настаивает еще на поэтическом, в сущности таком же сказочном якобы характере личности Иова59, но тоже безуспешно. В книге Иова личность этого святого мужа изображается такими чертами и при такой обстановке, которые гораздо более свойственны повествованию о лице, действительно существовавшем, чем легенде о придуманной только писателем личности: называется страна, где жил Иов, говорится о его семейной жизни и имуществе, его нравственных качествах и положении среди соотечественников и современников, о постигшей его болезни, которая всегда существовала на востоке и известна и теперь в Египте, о друзьях Иова, из которых каждый называется по имени, месте их жительства и т. д.; – все это служит достаточным ручательством в пользу исторического именно характера личности Иова, тем более, что древним народам вообще не была свойственна эпическая поэзия, а скорее чисто-историческое или описательное творчество60. Если историк иудейский Иосиф Флавий не упомянул об Иове, то это объясняется просто задачею его «Древностей», как истории или летописи собственно иудейской: как не иудей, Иов не представлял особого интереса для нации иудейской; но что книгу Иова Иосиф знал и включил её в число 22 канонических ветхозаветных книг61, – это несомненно; иначе не доставало бы одной книги для образования именно полного (из 22 книг) ветхозаветного канона. Нет недостатка и в положительных доказательствах в пользу исторического существования Иова. Так, ап. Иаков называет его образцом терпения для верующих62 и этим показывает, что Иов, конечно, историческое лицо, в чем, несомненно, были убеждены и читатели апостольского послания; иначе странно было бы апостолу призывать верующих к подражанию не действительному страдальцу, а какому-то призраку. Упоминается об Иове в постановлениях апостольских63, в писаниях отцов и учителей церковных64, в самых древнейших христианских месяцесловах65. Христианские пилигримы во времена Златоуста «от конца земли отправлялись в Аравию, чтобы видеть ту кучу навоза, на которой лежал Иов, и лобызать ту землю, на которой он страдал»66. Мало того: этого великого праведника чтут и мусульмане; о его благочестии и несчастной судьбе упоминает Коран67; арабские историки определяют местность, в которой он жил68; мусульманские пилигримы поклоняются находящимся на пути из Мекки в Дамаск «могиле Иова», его источнику, «купальне» и камню, к которому, по преданию, прислонялся праведник-страдалец69. Эти вещественные памятники, разнообразные предания как христиан, так и арабов-мусульман, благоговение к праведнику тех и других – все это, конечно, не может иметь в своем основании одну только легенду об Иове, в действительности никогда не существовавшем. Особенно знаменательны для нас арабские предания об Иове: они восходят к первым векам христианства и, естественно, заимствованы арабами от древних христиан – жителей Аврана (где жил некогда и Иов)70; но это доказывает только то, что арабы (даже сделавшись впоследствии мусульманами) не отвергли памяти Иова, почитаемого иудеями и христианскою церковью, напротив преклонялись пред ним, как величайшим праведником, и – несомненно – верили в его историческое существование. Нечего после этого и говорить, может ли иметь силу утверждение Гитцига и Блека о поэтическом якобы характере личности Иова, а отсюда такого же рода заключение их о Данииле.

Не ограничиваясь такого рода сопоставлением пророка Даниила с Ноем и Иовом, путем чего Гитциг безуспешно надеется доказать, что Даниил есть древнейшее и затем мифическое лицо, он (Гитциг), для обоснования того же своего предположения, строит дальнейшую хитросплетенную систему своих соображений. Желая доказать, что Даниил действительно упоминается в древних «сагах» и «легендах», т. е. в первой половине Библии – сборнике древних иудейских мифов, по представлению Гитцига, – он принужден искусственно подводить некоторые библейские имена под имя Даниила или отыскивать какую-либо аналогию между ним и кем-либо из древнейших библейских лиц, с которым можно было бы, хотя бы и с натяжкой, прямо отожествить пророка Даниила; но предварительно намечает определенную «библейско-мифическую» эпоху, где он думает искать своего Даниила: это – времена Авраама и Лота, в частности – страшного истребления городов Содома и Гоморры, современником которого представляет Даниила будто бы и сам Иезекииль. Что позволяет Гитцигу сделать последнее предположение, – неизвестно. Несколько раньше мы сделали общий анализ 14 главы книги прор. Иезекииля. Речь эта, как видно прямо из чтения её, имеет самое общее значение, говорить о вероломной стране вообще (а не о городах Содоме и Гоморре) и преимущественно имеет в виду царство Иудейское с Седекией во главе; это есть пророчество о страшном гневе Божием, имеющем поразить Иудейское царство в случай измены Седекии вавилонскому царю. Последнее-то случайное обстоятельство и вызвало грозную обличительную речь пророка Иезекииля, которая в противном случае была бы совершенно бесцельна. Почему же Гитциг видит здесь как бы указание на определенный факт – истребление городов Содома и Гоморры? Ведь эти города наказаны вовсе не за вероломство71, да и погибли они от серного и огненного дождя72, а не от «меча, голода, лютых зверей и моровой язвы», чем угрожает пророк вероломной стране73. Да если бы даже и так, то что дает Гитцигу право считать Даниила, а вместе с ним Ноя и Иова современниками содомской катастрофы? Иезекииль говорит только следующее: «если бы нашлись в ней сии три мужа: Ной, Даниил и Иов, – то они праведностью своею спасли бы только свои души»74. Здесь, конечно, условное выражение, а вовсе не то, что эти три праведника действительно существовали в то время, но только не были в вероломной стране; во всяком случае, Ной-то никоим образом не мог жить еще во времена Авраама.

Наметив путем такого рода соображений определенную эпоху, в которую будто бы существовал (только не фактически, а в народных мифах) древнейший Даниил, Гитциг ищет его среди известных нам библейских лиц и находит, наконец, в лице Мелхиседека. В подтверждение такого своего странного отожествления Гитциг ссылается прежде всего на филологическое сродство имен Даниила и Мелхиседека: Даниил, рассуждает он, значит «судья Божий», а Мелхиседек – «царь правды и мира»; – но каждый царь, говорит он, есть в тоже время и судья. Такого рода рассуждение, такая грубая подтасовка двух якобы однозначащих слов ясно говорит нам о том, насколько заботился Гитциг о точности и основательности своих выводов. Имя Даниил значит собственно «Бог есть (мой) судья» или «судил (меня) Бог»75, но едва ли можно переводить его через «судья Божий»76; Мелхиседек же значит «царь правды» или «царь мира», «царь салимский»77. Последнее имя обозначает просто нарицательное качество лица, носящего его (царь правды); между тем как имя Даниил указывает некоторым образом на отношение человека к Божеству; термин «судья» здесь относится вовсе не к человеку, а к Богу судящему. Мелхиседек сам по себе есть «царь», а Даниил вовсе не есть «судья», а «Бог есть его судья». Да и слова «судья» и «царь» – вовсе не синонимы, как хочет этого, по-видимому, Гитциг: царь, положим, есть судья, но судья никоим образом не есть царь; а между тем у Гитцига выходило бы именно так: если Мелхиседек есть Даниил, то и наоборот – Даниил должен быть Мелхиседеком. – Вторую черту сходства между Даниилом и Мелхиседеком Гитциг находит в происхождении того и другого: о происхождении Даниила, говорит он, мы почти ничего не знаем, – и Мелхиседек является человеком без рода и племени. Последнее совершенно справедливо: ап. Павел называет Мелхиседека человеком «без отца, без матери, без родословия»78; чисто житейские отношения его покрыты мраком неизвестности; между тем как личность пророка Даниила выступает пред нами в совершенно определенном свете: он происходит из колена иудова79, из царского или княжеского рода80, предание указывает как место его рождения, так и имя отца81 и т. д.; ореол таинственности, который окружает Мелхиседека, нисколько не простирается на Даниила. – Как священник же, продолжает Гитциг, Мелхиседек приносит жертвы и в этом отношении уподобляется Ною и Иову, которые тоже приносили жертвы. Кажется, Гитциг потому вдруг оборвал свои параллели между Даниилом и Мелхиседеком и сопоставил последнего с Ноем и Иовом, что нашел между ними действительно аналогичную черту, благодаря которой ему представилась возможность прямо заменить в известном изречении пророка Иезекииля имя Даниила именем Мелхиседека. Но и эта попытка Гитцига в данном случае совершенно бесполезна. Конечно, аналогия между Даниилом – с одной и Ноем и Иовом – с другой стороны есть, но аналогия-то именно существенная, аналогия жизни и судьбы этих трех праведников; искать же аналогии в чисто случайном признаке (принесении жертв) нет оснований; было бы еще естественнее поставить Мелхиседека в параллель с ветхозаветными священниками, так как священство – это все-таки нечто постоянное, а не случайное,– или наоборот – сопоставить Ноя и Иова с Аароном и другими священниками и патриархами, приносившими жертвы, а не с одним только Мелхиседеком. Очевидно, кроме странной и подчас даже курьезной подтасовки Гитцигом частнейших мыслей и выражений под общую точку зрения своей теории, у него нет ничего.

Как бы то ни было, однако, уверенный в удовлетворительности своего доказательства в пользу тожества Даниила и Мелхиседека, Гитциг делает дальнейший вывод: Мелхиседек, говорит он, есть, несомненно, мифическое лицо, – следовательно, такая же легендарная личность, в сущности, есть и Даниил. Очевидно, вся искусственная теория Гитцига касательно тожества Даниила и Мелхиседека была направлена только к тому, чтобы одною смелою фразою превратить пророка Даниила в мифическую личность и прибавить еще одно доказательство в пользу основной мысли своей гипотезы. Доказывать исторический характер личности Мелхиседека для нас излишне: довольно уже высказанных соображений против желаемого Гитцигом отожествления Даниила с Мелхиседеком. Понятно, что кто бы Мелхиседек ни был, – пророка Даниила это нисколько не касается, так как между тем и другим нет решительно ничего общего; подорвать исторический характер личности Даниила искусственные построения Гитцига не в силах.

Все разобранные нами доселе положения указанных выше теорий касаются исключительно известных нам мест Иезекииля, которые положены для них в основу всего вообще исследования о Данииле. Нельзя, однако, оставить без внимания и некоторых соображений представителей этих теорий на счет происхождения и характера самой книги Данииловой, так как этого рода соображения находятся в теснейшей связи с гипотезами их о личности самого пророка и даже пополняют и разъясняют последние. Положим, большого значения для нас они иметь не могут после того, что было уже нами сказано в пользу исторического характера личности пророка; тем не менее общие замечания о них дать необходимо для восполнения уже сказанного и для более обстоятельного разбора основных положений разбираемых теорий в их взаимной связи. Как, напр., смотрят представители этих теорий на пророка Даниила, о котором говорится в известной под его именем книге (до сих пор они говорилитолько о Данииле, упоминаемом у пророка Иезекииля)? Гитциг и Ленгерке совершенно справедливо отожествляют того и другого, несмотря на различную, как говорят они, обстановку, различные эпохи, к которым отнесены будто бы тот и другой; но так как (следует такого рода заключение!) Иезекииль говорит о мифическом Данииле, то и тот Даниил, о котором передает известная под его именем книга, есть такое же мифическое лицо; сама же книга его есть миф или легенда, ничего исторического в себе не заключающая. Отвечать на такого рода возражение теперь излишне; все, что нужно было, уже сказано нами раньше: Даниил Иезекииля есть историческое лицо; такая же историческая личность есть и Даниил, упоминаемый в его книге, которая в свою очередь не есть только миф, так как по меньшей мере говорит об историческом Данииле. Довольно важный вопрос: как смотрят представители разбираемых нами теорий на само составление книги Данииловой? Какие элементы вошли сюда, – откуда черпал писатель свой материал для нее? Такого рода элементов признают вообще несколько: имя Даниила, говорят, писатель взял у пророка Иезекииля, а еще вероятнее – у Неемии, где говорится и об Анании, Азарии и Мисаиле82; общую схему личности Даниила и основные черты её взял у того же Иезекииля83; затем, воспользовался передававшимися среди народа сагами о самом же Данииле, о падении Вавилона и о других современных плену событиях84; отдельные эпизоды заимствовал из гагады иудейской85, из сочинений как иудейских, так и языческих историков и поэтов86; некоторые эпизоды составил прямо по подражанию библейским рассказам, особенно истории Иосифа87; а то и прямо выдумал88. Такого рода соображение, естественно, предполагает присутствие в книге Данииловой самых разнородных элементов: с одной стороны, есть там не только доля исторической правды, но и прямо истины богооткровенного учения, заимствованного из Библии; с другой – есть исторические, вполне действительные факты; затем, – сюда вошли саги и предания (имеющие, предполагается, долю истины); наконец, свободное творчество, состоявшее или в воспроизведении плодов собственной фантазии, или в заимствовании таких же фантастических элементов, или же в подражании им. Нельзя, кажется, указать на другое какое-либо подобного рода произведение, где бы с такою легкостью мирились и богооткровенные истины и мифы, где бы все это незаметно слилось и составило одно целое. Да и в писателе самой книги это предполагало бы чрезвычайное искусство: он должен был заимствовать самые разнородные начала – и не только разнородные, но и прямо противоположные, а затем уметь соединить и слить их так искусно, чтобы нигде не заметно было следов перехода от одного к другому противоположному. Обратимся к частностям. Мог ли писатель книги Данииловой заимствовать имена упоминаемых им лиц из книги Неемии? Рассуждая безотносительно, – конечно, мог; но такой выбор имен был бы очень странен. Сами имена в книге Неемииной стоят в таком порядке и на таком расстоянии друг от друга, что соединение их в одном рассказе представляется крайне несообразным: так, в 10 главе книги Неемииной (ст. 2, 6, 23) упоминаются имена только Азарии, Даниила и Анании (Мисаила нет) и втаком именно порядке; притом между каждыми двумя из этих имен приведены целые десятки других имен, так что нужные нам имена совершенно теряются в этом длиннейшем перечне современников Неемии. Затем, Азария и Даниил здесь называются священниками; Анания же принадлежит к числу начальников народных. Мисаил упоминается совершенно при других обстоятельствах (гл. 8, ст. 4); наряду с ним называется только имя Анании, а несколько далее – Азарии, хотя и эти имена совершенно переплетаются со множеством других; Анания, притом, стоит по правую, а Мисаил – по левую сторону Ездры, – может быть, как представители двух различных партий. Естественно ли было бы со стороны писателя книги Данииловой вырвать три имени из разных глав Библии, не разбирая того, чьи это имена, какие люди каких направлений и положений носили их, – вырвать, соединить вместе судьбу четырех самых разнообразных лиц, представить их друзьями и т. д. и из всего этого составить цельную легенду? А не лучше ли было бы ему взять имена хоть четырех, напр., священников, стоящих рядом с Азарией, если уже для главного своего героя он удержал имя Даниила, упоминаемое Иезекиилем? Это было бы, конечно, сообразнее с достоинством писателя89. – Далее, главные черты характера своего героя писатель книги Данииловой, говорят, заимствовал из тех же известных нам мест Иезекииля. Но сами эти места настолько общи, черты Даниила, указанные в них, настолько, можно сказать, обычны и постоянны, что составить себе на основании их какое-либо определенное понятие об индивидуальной именно личности пророка Даниила довольно мудрено. Положим, указанные места пророка Иезекииля могли бы послужить темою или задачею для последующего автора «легенды» о Данииле – мудреце и праведнике; но раз Иезекииль, как мы говорили, имел в виду именно историческую личность, в таком случае и позднейшая «легенда» о Данииле была бы в роде исторического романа, в основе которого лежали бы исторические факты или лица, фантазии же принадлежала бы только обстановка. – Затем, частнейшим материалом для писателя книги Данииловой, по взгляду представителей разбираемых нами теорий, послужили саги о Данииле, о падении Вавилона и др., легенды, заключающиеся в гагаде иудейской, повествования иудейских и языческих историков и поэтов, а некоторые эпизоды составлены по подражанию известным библейским рассказам или просто выдуманы. Весь этот материал, взятый во всей совокупности своей90, заключает в себе, очевидно, не малую долю исторической правды: заимствования из древних историков (Геродота, Ксенофонта, Флавия, Бероза, Абидена и др.) сами по себе, конечно, должны сообщить книге Данииловой характер тоже исторического романа. Что же касается саг и легенд о Данииле, времени плена вавилонского и т. д., то, хотя под ними следовало бы разуметь чисто-мифические произведения народной литературы, тем не менее, напр., сам Ленгерке признает, что рассказ книги Данииловой о падении Вавилона заимствован из исторической именно саги об этом событии, а вообще главные пункты книги Данииловой в большей или меньшей степени основаны на исторических данных. Сравнительно долее останавливается Ленгерке на подражательности, как одном из предполагаемых им приемов писателя книги Данииловой. Наглядное доказательство этой подражательности он видит в том, что каждый отдельный эпизод из жизни пророка Даниила заканчивается всегда одинаково, – прославлением как Бога иудейского, так и самого пророка. Но в этом нет ничего удивительного: миссия Даниила, пророка плена вавилонского, поставленного Богом в совершенно исключительные условия и особые отношения к самим царям – победителям народа иудейского, имела, несомненно, громадное значение в истории царства Божия; весьма естественно, поэтому, если в книге Данииловой описана не будничная жизнь его, как пленника-иудея, а именно блестящие страницы её; нередко пропускаются здесь целые двадцатилетия, чтобы отметить один блестящий шаг, чтобы тем обнаружить пред язычниками силу Иеговы, Бога побежденных евреев, а вместе и возвеличить Его посланника-пророка. Если, затем, некоторые частные эпизоды из жизни пророка Даниила имеют видимое сходство с аналогичными им обстоятельствами жизни Иосифа в Египте, на что особенно указывает Ленгерке, то, наряду со сходством, те и другие имеют немало и различия. Конечно, можно бы объяснять происхождение книги («легенды») Данииловой подражанием именно истории Иосифа, но только тогда, если бы мы самого Даниила превратили в мифическое лицо; но раз мы допускаем его историческое существование, тогда что удивительного, если два посланника Иеговы (Иосиф и Даниил), поставленные в аналогичные условия жизни среди избранного народа с одной – и языческого населения с другой стороны и направлявшие свою деятельность к одной и той же цели, встречали в своей жизни и отдельные аналогичные случаи или отвечали на них оба аналогичным образом? О последнем приеме при составлении книги Данииловой, – фантазии её писателя, на что указывают некоторые из представителей разбираемых нами теорий, – нет нужды и говорить, раз мы признаем пророка Даниила историческою личностью.

Усиливаясь во что бы то ни стало превратить саму книгу Даниилову только в миф, Гитциг, де-Ветте и Блек пытаются решить и частные вопросы о том, почему именно «мифический» Даниил отнесен писателем его книги к эпохе плена вавилонского, почему он представлен современником пророка Иезекииля и почему пленение его отнесено к более раннему времени, чем пленение самого Иезекииля, – и отвечают на эти вопросы таким образом: отнесен к эпохе плена вавилонского потому, что тогда нужен был такой религиозно-политический деятель; представлен современником пророка Иезекииля потому, что Иезекииль-то и упоминает о нем; взят в плен раньше Иезекииля потому, что изображается у последнего, как личность уже известная всем и (предполагается) прославившаяся уже своими подвигами. Само собою разумеется, что такое объяснение представляет собою только подтасовку отдельных фраз с целью оправдать общую идею сторонников разбираемой нами теории. Странно, напр., ссылаться на то, что в эпоху плена вавилонского был нужен человек, подобный пророку Даниилу. А разве, напр., во время египетского рабства был менее нужен такой вдохновенный муж, которого, однако, не было, так как Иосиф умер сравнительно скоро, а вслед за смертно его иудеи очутились в положении несравненно худшем, чем в каком впоследствии были в Вавилоне91? С другой стороны, и в Вавилоне разве не было пророка Иезекииля и разве не мог бы он один быть представителем и руководителем избранного народа, если бы так предназначено было Промыслом? Ясно, что не потому пророк Даниил изображается современником Иезекииля и плена вавилонского, что тогда именно он был особенно нужен, а потому, что в это время он действительно существовал; только отрицание этой именно истины и заставляет представителей разбираемых нами теорий прибегать к разного рода уловкам, чтобы объяснить происхождение самой книги Данииловой, подорвать каноническое достоинство которой они, однако, не в силах.

Мы кончили разбор первой группы отрицательных теорий, направленных против исторического характера личности пророка, Даниила и его книги, у которой они стремятся отнять всякую вообще историческую подкладку. Разграничить взгляды этих мыслителей на саму личность Даниила и предположения их о книге этого пророка мы не сочли удобным в виду той тесной связи, какая существует, напр., между мифом (со стороны его содержания) и самим мифическим героем. Затем, разбирая основные положения указанных теорий, мы стремились не к тому, чтобы доказать исторический характер книги Данииловой во всех её частях и подробностях92, а имели в виду провести только ту мысль, что в основе её лежит нечто историческое, – именно личность св. мужа, с именем которого и известна книга, – что книга эта, следовательно, говорит об историческом Данииле, а не о мифическом. В виду важности этого рода вопроса, основательное решение которого должно служить краеугольным камнем для дальнейших наших выводов, мы и поставили разобранные нами теории на первом месте своего исследования и остановились на них сравнительно долго. Дальнейшие возражения относительно личности пророка Даниила касаются вопроса о том, в какое именно время жил этот пророк, и решают его, большею частью, на основании тех же разобранных нами библейских мест. Наша задача, поэтому, определится сама собою.

Переходим ко второго рода гипотезе. Сущность её можно выразить в немногих словах, – до того она проста и безыскусственна по своему содержанию. Вся целиком она построяется на тех же 14-ой и 28-ой главах Иезекииля, в которых пророк упоминает о Данииле, и касается только вопроса о том, к какому времени нужно отнести упоминаемых здесь Ноя, Даниила и Иова, судя по характеру и внутреннему содержанию самого свидетельства о них пророка Иезекииля, причем историческое существование трех этих лиц предполагается здесь само собою. Представители этой гипотезы – Граф93, Рейс94, Гавсрат95 и Мейер96, признавая тожество мудреца-праведника Даниила, упоминаемого Иезекиилем, с Даниилом, о котором говорит известная под его именем библейская книга, в тоже время считают невозможным допустить, чтобы Иезекииль в указанных местах имел в виду своего современника, 20—30—тилетнего юношу Даниила, чтобы его именно он сопоставлял с Ноем и Иовом или называл мудрейшим царя тирского, а потому считают Даниила древнейшим мудрецом-праведником, жившим действительно во времена Ноя и Иова, в так называемые патриархальные времена. Порядок же самих имен (Ной, Даниил и Иов) в книге пророка Иезекииля указывает, говорят, и на хронологическую последовательность жизни упоминаемых здесь личностей: Даниил, по этому представлению, жил между Ноем и Иовом, сравнительно близко будто бы отстоящими друг от друга.

К названным нами представителям такого рода теории примыкает еще Кнобель, который, признавая в Данииле, упоминаемом пророком Иезекиилем, древнейшего мудреца-праведника, современного Ною и Иову, вместе с тем допускает и существование другого Даниила, о котором говорит книга его имени, и таким образом предполагает двух Даниилов, как он выражается, «допленного» и «пленного»97.

Наша задача при разборе этого рода теории ясна. Так как указанные нами представители её исходят из того, что пророк Иезекииль, как предполагают они, в известных местах своей книги не мог говорить о своем современнике Данииле, а имел в виду древнейшего мудреца, жившего во времена между Ноем и Иовом, то нам нужно ответить на следующие вопросы: мог ли пророк Иезекииль с таким уважением отзываться о своем современнике Данииле? его ли именно он имел в виду или, может быть, какого-нибудь древнейшего Даниила? можно ли из порядка имен упоминаемых у Иезекииля лиц выводить и последовательный хронологический порядок времени их жизни и на этом основании относить Даниила ко времени между Ноем и Иовом?

Отзыв о Данииле пророка Иезекииля, действительно, такого рода, что невольно наводит на раздумье, – неужели Иезекииль своего современника, 20—30—тилетнего юношу, за его праведность и благочестие ставит наряду с Ноем и Иовом, называя его в тоже время таким мудрецом, слава которого дошла даже до царя тирского. Подобного рода недоумение, как мы видели, смущало уже Ленгерке, который, раздумывая над этим вопросом, нашел более естественным признать Даниила прямо мифическим лицом98. На самом же деле, невероятного в этом отзыве пророка Иезекииля ничего нет. Первая речь Иезекииля (14 гл.) произнесена им в 6 год царствования Седекии99, вторая же (28 гл.) – пятью годами позже, в 11 год того же Седекии100; следовательно, со дня пленения пророка Даниила до первой речи Иезекииля прошло 13–14 лет101, а до второй – 18–19 лет. Посмотрим теперь, что говорит о Данииле известная под его именем богодухновенная книга. Уже во второй год царствования Навуходоносора пророк Даниил выдвигается в среду высшего языческого общества; сам он сознает в себе присутствие «мудрости и силы»102, которая делает его «мудрее всех живущих»103 и за которую он был поставлен главным начальником над всеми мудрецами вавилонскими104; а несколько раньше он успел прославиться своею мудростью и среди живших в Вавилоне своих соплеменников105. Между тем это было на 11–12 лет раньше первой указанной нами речи Иезекииля106. Если, затем, обратим внимание на то, что необычайная мудрость пророка Даниила была плодом не обыкновенного человеческого развития его, не результатом изучения им «книг и языка халдейского»107, а по преимуществу сверхъестественным даром Божиим, что открыто признавали и язычники108, тогда примем за несомненное, что эти чрезвычайные качества пророка, ставившие его выше всех мудрецов языческих, должны были привлекать к нему уважение и почтение со стороны его современников и разносить славу о нем даже за пределы вавилонского государства. Возможно, поэтому, что пророк Даниил был известен по слухам и самому царю тирскому, мудрость которого пророк Иезекииль (гл. 28) сопоставляет с мудростью Даниила; хотя, с другой стороны, речь Иезекииля против Тира имела своими слушателями иудеев (а не самого царя тирского) и потому вполне могла относиться к Даниилу, как мудрейшему из всех людей, так как за такового он был известен среди современного ему общества – как языческого (вавилонского), так и иудейского. Помимо мудрости, и нравственные качества пророка Даниила не могли не привлекать к нему глубокого уважения и искренней симпатии среди его пленных соотечественников. Его ревность по вере отечественной, строгое исполнение обрядового закона, проявившееся еще на первых порах жизни в Вавилоне109 и, конечно, только усилившееся в последующее время, несмотря на козни и угрозы его врагов110, приобретали ему тем большее уважение со стороны живших в Вавилоне иудеев, что они видели в нем одного из знатнейших сановников, всем своим положением обязанного языческим государям, но при всем том, где дело касалось интересов веры, ставившего свое законное благочестие выше самой жизни. На него они смотрели, как на ревностнейшего поклонника Иеговы, а на само его возвышение, как на начало прославления имени Божия среди язычников, которые до того времени с пренебрежением относились к «национальному», как выражались они, Богу иудейскому, измеряя силу Его могуществом и независимостью признававшего Его народа; теперь в Данииле иудеи видели залог своего будущего освобождения. Несомненно, и сам пророк старался облегчать положение своих соплеменников, выпрашивал для них правителей из их же среды111, ходатайствовал за них пред языческими властями и т. п. Почему же бы Иезекииль, спустя уже 11–12 лет после того, как Даниил положил начало своему возвышению и всеобщей известности среди как язычников, так и иудеев, не мог говорить о нем с глубоким уважением я даже ставить его наряду с Ноем и Иовом в качестве заступника и ходатая пред Богом за грешное человечество? Если Ленгерке решительно не допускает этого, то только потому, что не хочет признать в Данииле сверхъестественных даров Божиих, направлявших жизнь и деятельность его к прославлению имени Иеговы среди как язычников, так и самих же иудеев, и возвышавших его самого, как истинного пророка и посланника Бога иудейского. Но если не извращать и не отрицать книги Данииловой, как истинной истории жизни и деятельности этого пророка, и сообразно с этим совершенно естественно смотреть на сам ход его жизни и деятельности, тогда едва ли можно будет поднять вопрос, какой поднимают Ленгерке, а вместе с ним и все представители разбираемой нами теории.

Мы провели только что ту мысль, что пророк Иезекииль в известных нам своих речах мог говорить о своем современнике Данииле. Но его ли именно он имел в виду, или, может быть, какого-нибудь древнейшего Даниила, на существовании которого настаивают вообще представители разбираемой нами теории, а особенно упорно Кнобель? Поставленный нами вопрос сводится в сущности к тому, существовал ли в древнейшие времена какой-либо мудрец-праведник Даниил, соответствовавший по своим умственным и нравственным чертам отзыву о нем пророка Иезекииля? На это можно ответить только отрицательно. Древнейшие библейские книги не только не говорят о таком древнем Данииле, но не упоминают даже этого имени. Единственные книги, где говорится о Данииле – и именно о мудреце и праведнике Данииле – это книги пророка Иезекииля и самого же Даниила. Позже вавилонского пророка Даниила упоминается какой-то священник Даниил, современник Ездры и Неемии112; но это, с одной стороны, позднейшая личность, с другой – ничем не замечательная. Ясно, что или вообще, кроме двух позднейших Даниилов, других лиц с этим именем не было в более древние времена израильской истории, – или же, если и были, то личности ничем не замечательные, терявшиеся в массе народа, так что и случай не мог выдвинуть их на страницы истории. Тем более нет оснований предположить существование древнего мудреца-праведника Даниила. Ведь пророк Иезекииль говорит о «знаменитом» и известном всем его слушателям и читателям праведнике; почему же не упомянул о нем никто из библейских писателей, если это есть древнейший мудрец, известный, предполагается, еще издавна? Библия передает нам массу имен, приводит рассказы даже о недостойных членах избранного народа, упоминает о мелочных фактах, имевших то или другое значение для характеристики данной эпохи или известного направления, выставляет родословные, хронологические данные и т. п., – словом, все, что только имело интерес и занимало ум и нравственно-религиозное чувство первоначальных её читателей. Едва ли можно, поэтому, допустит, чтобы в тех же священных книгах ни слова не было сказано об известном всем древнейшем мудреце-праведнике? Могли ли библейские писатели, пространно сообщающие нам о судьбе, напр., Агари, Измаила, Исава, умолчать не только о жизни, но даже об имени древнейшего праведника, который по своему благочестию поставлен наряду с Ноем и Иовом, а мудрости превосходит всех живущих на земле? Если история Ноя и Иова в подробности передается в других библейских книгах, читателям которых вполне понятен и отзыв о них пророка Иезекииля, то почему же нигде не говорится о древнем Данииле? Не значит ли это, что до Иезекииля никто о Данииле не знал, потому что до того времени такого мудреца-праведника и не существовало? А если так, то и пророк Иезекииль имел в виду того же самого Даниила, который с ним вместе жил в вавилонском плену, как передает известная под его именем богодухновенная книга, который и был этот всем известный мудрец-праведник, подобный Ною и Иову.

Помимо указанных уже соображений, защитники «древнейшего» Даниила приводят еще одно основание, которое, по их мнению, не только говорит вообще о существовании Даниила в древнейшие времена, но и определяет приблизительно время этого существования: это – тоже самое место в 14-ой главе книги пророка Иезекииля, где упоминается о Ное, Данииле и Иове (в таком именно порядке); порядок имен, говорят, указывает и на последовательный хронологический порядок времени жизни упомянутых здесь лиц. Так ли это? Мы знаем, что Ной жил в так называемые «первобытные» или «патриархальные» времена, до и после потопа, хронологическая дата которого не может подлежать никакому сомнению. Иова же, благодаря отсутствию в его книге хронологических и исторических данных и неопределенности частнейших показаний, древние и новейшие писатели-экзегеты относили одни ко временам Авраама, другие – Моисея, третьи – судей, четвертые – Давида и Соломона, а некоторые – даже плена вавилонского113. Все это, впрочем, частные мнения, не имеющие общепринятого значения в церкви и науке. Вообще же большинство богословов-историков114 ограничивают приблизительно время жизни Иова, с одной стороны, временем Авраама, с другой – египетского рабства или Моисея. Как видим, пророк Даниил никоим образом не мог быть современником Ноя и Иова, а тем более предшественником последнего. Чем же объяснить порядок имен этих мужей в книге пророка Иезекииля? Конечно, не стремлением к исторической и хронологической точности, а некоторыми теоретическими соображениями, желанием подтвердить основную мысль доказательствами и примерами и притом в порядке наиболее удобном для большей выразительности и силы речи115. Указывают и частнее соображения и мотивы, по которым пророк Иезекииль расположил имена упоминаемых им мужей в том, а не ином порядке116. Генгстенберг, напр., называет Иова «менее пригодным» для данного случая примером, чем Ной и Даниил: последние жили среди порочного народа и сами были проповедниками и обличителями его, подобно пророку Иезекиилю; между тем о религиозно-нравственных убеждениях чужеземного племени, среди которого жил Иов, нельзя сказать ничего определенного; да и сам Иов никогда не был проповедником или миссионером. Если пророк Иезекииль и упоминает о нем, то только как об идеальном праведнике, ходатайство которого имеет большую цену пред Богом117. Циндель, находя такое объяснение недостаточным, строит свое предположение: по нему, Даниил занимает «центральное и универсальное положение» среди своих соотечественников, в силу которого он, как посредник между Богом и народом избранным, подобно Ною и Иову, приносит свою праведность в жертву Богу за грехи этого народа118. Объяснение это, само по себе темное и искусственное, кажется, гораздо менее дает ответа на занимающий нас вопрос, чем предположение Генгстенберга. Гораздо более состоятельна разделяемая большинством толковников довольно интересная гипотеза о постепенности, так сказать, религиозно-общественных заслуг упоминаемых пророком Иезекиилем лиц. Ной, говорят, своею праведностью спас от потопа своих детей, а чрез них, таким образом, и весь род человеческий, происшедший от них впоследствии119; Даниил избавил от смерти вавилонских мудрецов, на которых обрушился гнев царский, а вместе с ними и своих друзей, подвергавшихся тому же наказанию120; с другой стороны, облегчал положение народа иудейского в плену и спасал его от преждевременного нравственного истощения и гибели; Иов же спас от гнева Божия только своих друзей121, но не мог спасти даже собственных детей122. Такого рода постепенность религиозно-общественных заслуг трех этих лиц и послужила, по мнению Геферника123, Филлера124, Клифота125, Кранихфельда126, Кейля127 и других, основанием для расположения имен их у Иезекииля в таком, а не ином порядке. Соображение, не чуждое, конечно, некоторого рода натянутости, но при всем том более других отвечающее своей цели. Цоклер еще указывает на созвучие имен Ноя, Даниила и Иова, или лучше, сказать, на метрические законы ветхозаветной поэзии128, в силу которых для благозвучия нужно было поставить указанные имена в таком именно порядке, в каком они действительно стоят в книге пророка Иезекииля129, – и в доказательство представляет подобного рода примеры «эвфонического» порядка имен в Библии: порядок имен сыновей Ноя – Сим, Хам и Иафет130, из которых однако Хам был моложе своих братьев131, – порядок имен дочерей Иова132 и т.п.133. Предположение это, несомненно, имеет свою цену: рифм и метр играют большую роль в священной еврейской поэзии и письменности вообще; и если законы благозвучия соблюдаются даже в чисто прозаических (исторических) произведениях ветхозаветной письменности, тем естественнее, конечно, видеть выражение их в поэтических отделах Библии, – в пророческих речах. И это доказывает только то, что часто вообще естественный порядок выражения мыслей уступает свое место особым законам литературного творчества; с этой стороны нужно смотреть и на расположение имен упоминаемых у Иезекииля лиц. А что порядок имен в Библии далеко не всегда бывает хронологическим, за это говорят не только представленные Цоклером примеры. Так, в перечне имен знаменитых мужей у Сираха, вслед за именами Иосии, Иеремии, Иезекииля, 12 пророков, Зоровавеля, Иисуса, сына Иоседекова, и Неемии, следуют имена Эноха, Иосифа, Сима, Сифа, Адама134; в перечне ветхозаветных мужей веры у ап. Павла стоит такой ряд имен: Гедеон, Варак, Сампсон, Иеффай, Давид, Самуил135; Спасителя, по словам апостолов, народ отожествлял то с Иоанном Крестителем, то с Илией, то с Иеремией136. Насколько указанные примеры отступают от хронологического порядка, в каком стоят упомянутые здесь лица в истории, это очевидно само собою.

Вообще, только что разобранная нами гипотеза основана на неправильном понимании известных мест из книги пророка Иезекииля, которые, на самом деле, как мы видели, не дают права делать предположения и выводы, какие делают названные нами представители этой гипотезы.

Те же самые места Иезекииля служат исходным пунктом и для следующей теории, представителями которой являются Эвальд, Христиан Карл Бунзен, Кюнен и Вебер, признающие пророка Даниила историческим лицом и относящее его ко времени плена, но плена не вавилонского, a ассирийского (израильского).

Сопоставляя указанные места Иезекииля с повествованиями книги Данииловой, Эвальд справедливо заключает, что те и другие говорят об одном и том же мудреце-праведнике, действительно существовавшем некогда и известном всем вавилонским иудеям. Сам же Иезекииль, продолжает он, узнал о Данииле из какой-то книги или легенды о нем, подобно тому, как о Ное и Иове он прочитал в известных нам библейских книгах. Какая же это книга о Данииле, которою пользовался пророк Иезекииль? Несомненно, не наша каноническая книга Данилова, составленная гораздо позже самого Иезекииля и относящая своего Даниила ко времени плева вавилонского; последнее составляет всецело плод фантазии писателя её. Впрочем, за исключением хронологических и топографических дат, основная идея этой книги в общем верна: Даниил жил действительно в плену вместе со своими соплеменниками и действовал среди языческого населения. Но это было не в Вавилоне, а в более раннее время, как предполагает, очевидно, и сам Иезекииль. Упоминаемый им Даниил был один из передовых людей израильского десятиколенного царства, был взят в плен при разрушении Самарии ассириянами137, жил в Ниневии при дворе ассирийских государей и здесь достиг широкой известности среди языческого населения. Здесь же в Ниневии явилась первоначально и сага о нем, которая вскоре же была записана и в виде книги переходила из рук в руки, так что имя и деяния мудреца-праведника Даниила вскоре стали известны всем его соплеменникам; а 100 слишком лет спустя, когда вблизи тех же мест поселились вавилонские пленники-иудеи, та же книга о Данииле перешла и к ним; её-то и имел в руках пророк Иезекииль и из нее-то он и узнал о существовании ассирийского Даниила. Что передавалось в этой древней «книге» о Данииле, – сказать определенно, конечно, нельзя; но можно думать, что она в точности передавала отдельные факты и события из жизни этого мудреца-праведника (на основании которых составил свой отзыв и сам пророк Иезекииль), в частности говорила о деятельности его среди высших классов языческого общества и при дворе ассирийских государей, воспроизводила видения и пророчества Даниила о политической смене и преемстве языческих государств и т. д.; но были ли здесь топографические и хронологические даты, – трудно сказать. Во всяком случай, по мнению Эвальда, «книга» эта легла в основу и послужила прекрасным материалом для нашей канонической книги Данииловой; на это последняя и указывает, когда говорит о каких-то «видениях», записанных уже раньше и бывших под рукою у писателя её138. Писатель этот, какой-то иудей позднейшего времени, представил Даниила при той же обстановке, при какой он изображается в древней «книге» о нем; изобразил его в плену, при дворе языческих государей, вложил ему в уста те же заимствованные из древней «книги» пророчества и видения и т. д., но вместе с этими историческими данными перенес в другое место и в другую эпоху, – в эпоху вавилонского плена и ко двору вавилонских государей, определив деятельность Даниила хронологически, – с одной стороны, 3 годом Иакима139, с другой – 1-м и даже 3-м годом Кира140. На это он имел свои причины: современники его не знали в частности ни одного ассирийского государя, – между тем о Навуходоносоре, завоевателе Иудейского царства, имели подробные сведения уже из того, что передают о нем библейские книги Царств и Паралипоменон и пророческие книги Иеремии и Иезекииля; вероятно, существовали и какие-либо предания, воспоминания и легенды о нем. И вот, естественно, писатель книги Данииловой вместо того, чтобы придумывать историко-политическую подкладку для главной идеи своего рассказа, взял её целиком из готового уже исторического материала, приурочив Даниила ко времени Навуходоносора и следовавших за ним вавилонских и мидо-персидских государей. Подтверждением такого произвола со стороны писателя этой книги служат содержащиеся в ней пророчества о четырех преемственных друг после друга языческих царствах, по смыслу самих пророчеств, – совершенно отличных друг от друга по своему племенному составу, по своей исторической судьбе и т. д. Обыкновенно разумеют под этими царствами вавилонское, мидийское, персидское и греческое; между тем на самом деле разъединять мидийское и персидское царства нельзя: в 8 главе книги Данииловой оба они представлены, как одно царство, под образом двурогого барана; да и вавилонское царство, по историческим данным, было покорено не одним мидийским, а мидо-персидским царем Киром. Вероятно, поэтому, что в древней «книге» о Данииле, которую имел под руками писатель нашей канонической книги Данииловой, те же четыре царства были ассирийское, вавилонское, мидо-персидское и греческое; сам же писатель, перенеся Даниила в эпоху вавилонского плена, должен был, естественно, начать счет тоже с вавилонского царства, но вслед затем, чтобы удержать идею четверичного числа царств, – разбить одно мидо-персидское царство на два самостоятельные – мидийское и персидское. Может быть, впрочем, продолжает Эвальд, писатель начал именно с вавилонского царства и неумышленно, – вследствие или незнания древней истории или неточного разграничения царств ассирийского и вавилонского, так как в позднейших произведениях библейской письменности более назидательного, чем исторического характера события и личности ассирийского и вавилонского царства часто смешиваются между собою; напр., в книге Иудифь Навуходоносор называется царем ассирийским, царствовавшим в Ниневии, и т. д. И в нашей книге Данииловой доверять её историческим подробностям нельзя: она преследует дидактическую и нравоучительную, а вовсе не историческую цель141.

Очень сходна с этой теорией Эвальда и теория Христиана Карла Бунзена, его ученика и последователя. Исходя из того положения, что Иезекииль в известных местах своей книги говорит не о своем современнике, а о древнем сравнительно мудреце Данииле, о котором он сам узнал из существовавшей в его время книги или легенды о нем, Бунзен пытается определить в точности не только время жизни Даниила, но и время его пленения... Фулом (которого Бунзен отожествляет, с Сарданапалом клинообразных надписей), царем ассирийским: это было, говорит он, 22-мя годами раньше завоевания Ниневии Саргоном и основания новой ассирийской династии (в конце VIII в. до Р. Хр.). Что это так, что Даниил был взят в плен царем ассирийским и жил и пророчествовал в Ниневии, – на это, говорит Бунзен, указывают некоторые частности. Так, одно видение Даниил имел на берегу «большой реки» Тигра142 – ассирийского; в Ассирии же, следовательно, а не в Вавилоне, Даниил и жил. Или – по книге Данииловой, Вавилон был завоеван не Киром, а «Дарием Мидянином»; название «мидянин» указывает здесь на тех мидян, которые, под предводительством своего царя Киаксара, вместе с вавилонским царем Набопалассаром, участвовали в завоевании Ассирии; имя же Дарий ошибочно поставлено вместо имени того же Киаксара. Или – первое место в ряду мировых монархий ассирийского Даниила занимала, несомненно, Ассирия, которую сам же он изображает под символом крылатого льва (символ исключительно только Ассирии); второе же место занимает уже Вавилон, изображенный под символом всесокрушающего медведя. Если же позднейший писатель книги Данииловой перенес этого пророка в Вавилон и сообразно с этим изменил все частности своего рассказа применительно к Вавилону, то это потому, что Вавилон очень скоро заступил место Ассирии. Отсюда вытекает только то, что наша книга Даниилова не может иметь строго-исторического характера; а некоторые эпизоды её прямо придуманы по аналогии с другими историческими фактами. Так, того же Дария Мидянина писатель поставил, может быть, вместо Дария Гистаспа, разрушившего в позднейшее время Вавилон; равным образом, в жестоком и безбожном повелении Навуходоносора поклониться воздвигнутой им статуе видна, кажется, своеобразная вариация рассказа позднейшихисториков о введении Артаксерксом в пределах своего государства чужеземного языческого культа143.

Кюнен, высказывая свой взгляд на время жизни пророка Даниила и характер его книги, в большинстве только повторяет мысли Эвальда и Бунзена. Подобно тому и другому, он считает Даниила одним из пленников израильского царства, всю деятельность его сосредоточивает в Ниневии, при дворе ассирийских государей, предполагает существование разнообразных саг и преданий об этом мудреце, которые постепенно перешли из Ассирии в Вавилон и Палестину, переходили из рода в род, причем, конечно, видоизменялись и разукрашались, так что в конце концов превратили обыкновенного пророка-законника в какого-то исключительного мудреца-чудотворца, и в таком виде дошли до писателя нашей канонической книги Данииловой. Отсюда, впрочем, предполагает Кюнен, писатель взял только нравственный облик личности пророка и сухую схему рассказа; все же хронологические и топографические даты, все частнейшие эпизоды об испытаниях четырех друзей, их твердости в вере, о сознании язычников в ничтожестве своих богов и т. п. – все это сам выдумал. Перенес же писатель своего Даниила в Вавилон потому, что, как видно из книг Ездры и Неемии, в плену вавилонском действительно существовал какой-то Даниил, а вместе с ним Анания, Азария и Мисаил; возможно, что из этих именно книг писатель взял имена друзей Данииловых. Но это еще не доказывает исторического существования последних: если Даниил, несомненно, существовал, то о друзьях его мы знаем слишком мало, чтобы сказать тоже в положительном смысле и о них144.

Более или менее развитой теории Вебера о том же предмете мы не имеем. Он ограничивается только общими фразами: пророк Даниил, говорит он, жил в ассирийском плену; книга же его составлена в позднейшее время на основании преданий и народных саг о жизни и деятельности этого мудреца-праведника145.

Как видно, исходным пунктом указанных нами теорий служат известные нам места книги пророка Иезекииля. Не считая возможным признать упоминаемого здесь Даниила современником самого Иезекииля, представители этих теорий принуждены отнести его к более ранним временам; только если Граф, Рейс, Гавсрат, Мейер и Кнобель, как мы видели, отодвигают его к временам Ноя и Иова, то Эвальд, Бунзен, Кюнен и Вебер считают его пророком ассирийского плена, не решаясь, очевидно, отказать книге Данииловой в её историческом характере в отношении, по крайней мере, к её общей идее и основному направлению. Книга эта, по их словам, имеет не столько историческую, сколько дидактическую цель: пророк Даниил, о котором она говорит, действительно был взят в плен при нашествии иноземного языческого царя на Палестину, воспитывался при царском дворе, достиг великой славы среди язычников за свою мудрость, а среди своих же соотечественников за благочестие и т. д.; но это было не в Вавилоне и не в эпоху плена вавилонского: хронологические и топографические даты, имена царей, пожалуй, мелочные подробности книги Данииловой придуманы или привнесены сюда уже позднейшим писателем её. Даниил на самом деле жил в Ниневии и был взят в плен, по определению Бунзена, при нашествии Фула или Сарданапала146, царя ассирийского, на Палестину, 22-мя годами раньше завоевания Ниневии Саргоном и основания новой ассирийской династии. Кажется, в этом указании Бунзен хочет быть согласным с повествованием книги Данииловой о пленении Даниила тоже во время одного частного нашествия на Иудею, гораздо раньше общего пленения народа иудейского и переселения его в Вавилон. В доказательство же ассирийского именно существования пророка Даниила Бунзен ссылается, напр., на то, что последнее видение было Даниилу на берегу реки Тигра147, откуда будто бы видно, что пророк и жил там же, в пределах ассирийского царства и даже в эпоху самостоятельности и величия его. Насколько логичен и правдоподобен такой вывод Бунзена, – очевидно само собою. Конечно, сам Бунзен не решится утверждать, будто его ассирийский Даниил жил именно на берегу Тигра, а не в Ниневии, при дворе ассирийских государей; на каком же основании он хочет нашего вавилонского Даниила как бы приковать к Вавилону, не желая сообразить того, что этот пророк, занимавший при дворе высшие административные должности, уже по делам службы мог и должен был не только посещать, но и проживать временами в различных местах, более или менее отдаленных от Вавилона, тем более, конечно, в 3 год царствования Кира148 над громадной объединенной под его державою ассиро-вавилоно-мидо-персидскою монархией, в состав которой входили и лежащие на Тигре области. Тем естественнее было уединение пророка на пустынный берег реки149, что целью его было, как видно, желание провести некоторое время в посте, молитве и плаче150 о бедствиях своего народа и покинутого отечества, для чего пленные иудеи обыкновенно отправлялись на берега «рек вавилонских», где «сидели и плакали», вспоминая о «Сионе»151. Резко бросается в глаза в данном случае и странность самого Бунзена. На каком основании, спрашивается, он верит здесь топографической дате в Дан. 10:4, когда в тоже время отвергает, как недостоверные и вымышленные, не только все хронологические и топографические даты книги Данииловой, но в частности, конечно, и дату «третьего года Кира», помещенную несколькими словами раньше в той же главе152? Объяснить такую непоследовательность Бунзена крайне трудно.

Другое подобного рода доказательство в пользу ассирийского существования своего Даниила Бунзен находит в личности упоминаемого в книге Данииловой Дария Мидянина. Писатель этой книги, по его соображению, допустил здесь большую историческую неточность: изображая жизнь и деятельность Даниила в связи с историей Вавилона, он в одном месте (вероятно, по нечаянности) перенес его в его настоящую сферу, в Ниневию, и заговорил о Киаксаре, царе мидийском,осаждавшем и завоевавшем некогда (вместе с Набопалассаром, царем вавилонским) Ниневию; но затем спохватился, что он пишет историю Вавилона, а не Ассирии, и вот вместо Киаксара ставит имя Дария (Гистаспа), действительно когда-то разрушившего Вавилон, – но название «мидянин» почему-то удерживает и тем заставляет читателя недоумевать, кто такой «Дарий Мидянин». Возможно ли, на основании соображений Бунзена, обвинять писателя книги Данииловой в такой забывчивости, непоследовательности, когда в других частях своего рассказа он, несомненно, обнаруживает умение превосходно пользоваться историческими материалом и представлять ход дела так, как об этом говорят другие историки? Сами подробности рассказа о пире Валтасара и соединенном с ним падении Вавилона ясно указывают на то, что здесь идет речь о завоевании именно Вавилона, а не Ниневии: беспечность царя, пир осажденных в последнюю ночь пред катастрофой – все это имело место, по свидетельству историков, при завоевании Вавилона; взятие же Ниневии Киаксаром и Набопалассаром произошло при других обстоятельствах. Ясно, что писатель книги Данииловой и думал и писал именно о завоевании Вавилона, а не Ниневии; не мог он, следовательно, говорить и о Киаксаре Мидийском, которого будто бы подразумевал под именем Дария Мидянина. Равным образом, не мог он назвать так и Дария Гистаспа, позднейшего завоевателя Вавилона: последний царствовал гораздо позже Кира, между тем как Дарий Мидянин был, как видно, предшественником его; видеть же в рассказах книги Данииловой об этих государях какую-либо перестановку или крупную историческую погрешность нельзя, так как общий ход истории Вавилона от Навуходоносора до Кира, проведенный в этой книге, вполне согласен со свидетельствами других историков. Валтасар, о котором говорит книга Даниилова, известен нам из клинообразных надписей; Кир же – это вполне определенная историческая личность; зачем бы писатель книги Данииловой поставил между ними никому неизвестную и какую-то даже фантастическую личность Дария Мидянина, о котором история вообще умалчивает? Мало того: непонятно даже, зачем нужен был писателю этот Дарий Мидянин, когда завоевание Вавилона приписывают прямо Киру; не лучше ли было бы от Валтасара перейти именно к Киру и его назвать первым государем объединенной вавилоно-мидо-персидской монархии, как и делают некоторые историки? Между тем, рассказ книги Данииловой о Дарие Мидянине имеет для нас весьма важное значение: он восполняет свидетельства других историков и проливает свет на некоторые данные, на которые эти делают только намеки. Личность Дария Мидянина, действительно, темна и имя его в истории не встречается; но считать его на этом только основании лицом вымышленным нельзя. По свидетельству Флавия, Дарий, который вместе с родственником своим Киром разрушил царство вавилонское, «был сын Астиага и у греков назывался другим именем»153; это – Киаксар II, царь мидийский. Подробно о личности этого Киаксара – Дария мы будем говорить впоследствии; в настоящем же случае хотели только указать на несообразность и непоследовательность возражений Бунзена, весьма искусственно и странно направленных на подтасовку тех или иных данных под общую точку зрения его теории.

Выставляют представители разбираемых нами теорий и другие основания в пользу своего ассирийского Даниила. Так, Эвальд указывает на проведенную в книге Даниловой идею четырех совершенно отличных друг от друга и самостоятельных по своему политическому существованию царств или мировых монархий, в которых сосредоточивалась, главным образом, жизнь языческого мира до пришествия Мессии. Понимая под ними вавилонское, мидийское, персидское и греческое царства, которые изображаются под символами четырех частей громадного истукана с одной – и четырех животных с другой стороны, Эвальд приходит к выводу, что в подлинных видениях самого пророка Даниила на первом месте стояло ассирийское царство, а затем вавилонское, мидо-персидское и греческое, так как история мидийского и персидского царства тесно связана между собою: Вавилон, напр., был взят Киром, а не каким-либо мидийским царем (самостоятельно), да и в самой книге Данииловой оба эти царства представлены под одним образом – двурогого барана154; а если так, то конечно, делает заключение Эвальд, Даниил и жил-то в ассирийском царстве, задолго до Навуходоносора и преемников его. Рассуждение Эвальда о тесной связи истории мидийского и персидского царства, в силу которой считать их не только отличными и самостоятельными, но и взаимно враждебными и исключающими друг друга (что явно вытекает из характера самих видений Данииловых) царствами нельзя, совершенно справедливо; но при этом Эвальд впадает в другую крайность. Он почему-то считает общепринятым и как будто единственно возможным свое толкование идеи четырех царств, под которыми понимает вавилонское, мидийское, персидское и греческое царства. Такое толкование составляет лишь один из частных видов объяснения великих пророчеств Данииловых о четырех царствах; наряду с ним некоторые экзегеты понимают под ними вавилонское, мидо-персидское, греко-македонское (Александра В.) и царство преемников Александра – Селевкидов; но вместе с тем громадное большинство древнеиудейских экзегетов и историков, древнейших отцов и учителей христианской церкви, а также новейших представителей современной богословской науки не только ортодоксального, но и отрицательного направления155 – считают под Данииловыми царствами вавилонское, мидо-персидское, греческое и римское царства. Последнее толкование, которое скорее всего можно бы назвать общепринятым, оправдывается вполне самим текстом книги Данииловой: золотая голова истукана156 и лев с орлиными крыльями157, по объяснению самого пророка Даниила158, изображают вавилонское царство; серебряные грудь и руки истукана159 и параллельные им символы медведя160 и двурогого барана161указывают, по объяснению архангела пророку162, на мидо-персидскую монархию; медное туловище истукана163, барс с четырьмя крыльями164 и козел165 – эти символы ангел относит к греческому царству166; наконец, ноги истукана167 и страшный зверь с 10 рогами168 указывают, естественно, на последнее пред явлением мессианского царство, которое при помощи своей всесокрушающей силы, своих «железных зубов»169 уничтожит и сокрушит все другие царства и само действительно сделается «страшным зверем» для всей земли. Не трудно понять, что таково именно было царство римское. На каком же основании Эвальд считает этим всепожирающим и всевластным царством греко-македонское, которое, правда, при Александре В. отличалось громадною политическою силою и могуществом, но за то при преемниках его совершенно распалось и в свою очередь было поглощено римскою державою? По какому праву Эвальд исключает из таблицы Данииловой царство римское, действительно последнее пред явлением мессианского царства, и ставит вместо него ассирийское (только на первом месте, переставляя и все другие царства одно на место другого)? Нечего и прибавлять, говорит ли такое предположение Эвальда в пользу его «ассирийского» Даниила.

Нечто подобное говорит в свою очередь и Бунзен. Он считает первым в ряду мировых Данииловых царств ассирийское на том основании, что первое царство в книге Данииловой изображено под символом льва с крыльями; а изваяния крылатых львов, как говорит он, были обыкновенным украшением ассирийских дворцов; второй же символ – медведя – указывает будто бы на царство вавилонское. Между тем, на самом деле, изваяния крылатых львов встречаются и на памятниках древнего Вавилона170, а не только Ассирии. А что в данном случае на первом месте в ряду Данииловых мировых монархий нужно поставить именно Вавилон, – на это, кажется, прямо указывают слова архангела Гавриила пророку о том, что будет «в последние дни гнева», в «конце времени», «определенного времени»171, – очевидно, того бедственного для иудеев времени, которое началось для них пленом вавилонским, так как этот «конец времени» начинается историей мидо-персидского, а затем греческого царства172, сменивших собою постепенно вавилонское. Таким образом, своеобразные таблицы царств Эвальда и Бунзена, все возражения их, направленные против существования «вавилонского» Даниила, теряют всякое значение.

С целью подорвать еще более историческую достоверность книги Данииловой, в частности отдельные эпизоды её, чтобы тем дать косвенное основание к отрицанию «вавилонского» Даниила, Бунзен силится, напр., доказать, что рассказ о повелении Навуходоносора поклониться воздвигнутому им золотому истукану есть своеобразное воспроизведение рассказа позднейших историков о введении Артаксерксом в пределах своего государства чужеземного языческого культа. Оправдать свое предположение какими-либо вескими доводами не в состоянии, конечно, и сам Бунзен. Он не скажет, чтобы в рассказа об Артаксерксе шла речь о громадной статуе, о музыке и празднествах, сопровождавших открытие её, о ввержении трех отроков еврейских в раскаленную печь и т. д.; если же смотреть только на одну общую идею, на внешнее сходство золотого истукана с языческим идолом, тогда мало ли можно найти сходства между самыми разнородными предметами? – мало ли какой языческий царь или герой воздвигал разного рода статуй, монументов, идолов и т. д.? Между тем внутреннее, характерное различие обоих рассказов несомненно. Навуходоносор вовсе не имел в виду вводить новый языческий культ; истукан его едва ли по существу был идолом, а скорее памятником славы и величия самого Навуходоносора; поклонение же ему имело не столько религиозный, сколько политический и общественный характер. Это ясно видно из слов друзей Данииловых: «богам твоим мы не служим и золотому истукану, который ты поставил, не покланяемся»173; очевидно, при открытии истукана приносили жертвы и бесам174, но сам-то истукан не был, кажется, богом. Зачем, новых богов естественно было поставить в храмах, которые у вавилонян, несомненно, были175, или на площадях среди города, а не на поле Деире176, как бы для временного, однократного только чествования177. Далее, Навуходоносор ставит один только истукан; очевидно, это не «боги», не «культ». Наконец, само торжество открытия и поклонения воздвигнутому истукану служит в книге Данииловой только обстановкой или фоном для главного события, – спасения отроков в печи. Есть ли, поэтому, основание искать существенного сходства между этим рассказом книги Данииловой и рассказом об Артаксерксе, к чему сильно стремится Бунзен? И не настолько же ли правы другие подобные ему критики, когда считают тот же рассказ книги Данииловой подражанием совершенно иному факту, – поставлению Антиохом Епифаном жертвенника на алтаре Иерусалимского храма с целью осквернить его?

Доказавши на основании подобного рода соображений, – удовлетворительно, конечно, со своей точки зрения, – ассирийское существование пророка Даниила, Эвальд, Бунзен и Кюнен переходят к дальнейшему развитию своих теорий. В Ниневии же, месте деятельности пророка Даниила, говорят они, явилась первоначально и сага о нем, передававшая различные обстоятельства его жизни, его видения и пророчества; сага эта была записана и постепенно переходила из рода в род, – от ассирийских пленников к вавилонским, от тех в свою очередь к палестинским послепленным иудеям и т. д. В Вавилоне же с нею познакомился пророк Иезекииль, откуда и узнал о существовании мудреца-праведника Даниила, подобно тому, как о Ное и Иове, о которых упоминает наряду с Даниилом, он узнал из известных нам библейских книг. В последнем предположении Эвальда нет вовсе нужды. Неужели пророк Иезекииль узнал о существовании Ноя и Иова только из библейских книг? Почему он не мог узнать о них на основании устного предания, вытекающего, положим, из ветхозаветных писаний, но тем не менее самостоятельного по своей идее, так как под него подводится все, что исходит из времен патриархальных и что основано и проникнуто живою верою в обетования, данные древним патриархам? Тем заметнее выдвигается здесь в народном сознании личность Ноя, родоначальника нового, послепотопного человечества; немаловажное значение придавалось и Иову, как живому доказательству того, что Иегова есть не узко-национальный, а всеобщий и, следовательно, единый истинный Бог. Немыслимо, поэтому, чтобы Иезекииль, пророк и священник178, не знал Ноя и Иова помимо библейских книг. Откуда же он узнал о Данииле, имел ли он в руках какую-то сагу о нем, – об этом нам пришлось говорить выше.

Та же сага о Данииле, но взгляду Эвальда, была и у писателя нашей канонической книги Данииловой, который и положил её в основу своего произведения. Доказательство этого Эвальд находит в Дан. 11:14, где указывается на будущие политические события, в которых должно «исполниться видение», т. е., по Эвальду, то «видение», которое было записано в древней саге и которое, как видно, оттуда только что прочел писатель канонической книги Данииловой179. Но стоит только понять, о каком «видении» идет в этом месте речь, чтобы видеть всю предвзятость соображений Эвальда. Речь здесь идет о партии иудеев, которая, после столетнего подчинения египетскому царю, вступила в союз с Антихом Великим, царем сирийским, с целью свергнуть с себя египетское иго. Воспользовавшись походом Антиоха на Египет, эти «мятежные из сынов народа иудейского» присоединились к войскам сирийского царя и помогли ему занять некоторые египетские укрепления. Указанное событие и было исполнением «видения», т. е. того же видения, содержащегося в 11 главе книги пророка Даниила. Предполагать в этом месте какой-либо намек на существование древней саги о Данииле, которою пользовался писатель нашей книги Данииловой, совершенно излишне, тем более что других следов этой саги и Эвальд не мог найти никаких.

Будучи, однако, уверен в справедливости своего предположения, Эвальд развивает свой взгляд на характер и сущность книги Данииловой. Положивши в основу своего произведения древнюю сагу о Данииле, писатель этой книги, говорит Эвальд, воспользовался сагой, однако, очень свободно: он взял оттуда частные эпизоды, видения и пророчества, записанные там, но все это перефразировал и видоизменил по своему, Даниила перенес в эпоху плена вавилонского, изменивши соответственным образом все хронологические и топографические даты применительно к Вавилону и времени царствования Навуходоносора и преемников его до Кира включительно; изменил в тех же видах и сами пророчества; подробности, а то и некоторые эпизоды, может быть, и сам выдумал и т. д.

Почему же, спрашивается, он изменил древнюю сагу о Данииле? Почему перенес этого пророка в Вавилон, ко двору Навуходоносора и других государей вавилонских и мидо-персидских, когда он на самом деле жил, положим, в Ниневии, при дворе Фула, Салманассара V, Саргона и других ассирийских государей, совершенно в другое время, в другом месте и при других условиях? А просто потому, отвечает Эвальд, что позднейшие иудеи, современные писателю нашей канонической книги Данииловой, не знали ни одного ассирийского государя, между тем как Навуходоносор был им прекрасно известен из исторических и пророческих библейских книг, а может быть существовали и легенды о нем; притом, замечает Бунзен, Вавилон все равно скоро заступил место Ассирии. Такого рода доказательства, понятно, не поведут ни к чему. Как могли иудеи не знать ни одного ассирийского государя, когда на основании одной четвертой книги Царств можно сделать полный перечень ассирийских царей чуть не за 70 лет вперед со времени Фула, которому Бунзен приписывает пленение пророка Даниила? Мало того: ассирийская история воспроизводится в Библии нередко с мелочными подробностями, касающимися даже политических отношений и перемен, и, несомненно, известна из Библии гораздо лучше, чем история Вавилона. Так, напр., здесь с точностью передается о походах Фула и Феглаффелласара180 на израильтян и переселении массы пленников израильских в различные области ассирийского государства181; идет речь о следующем государе Салманассаре V, его походах и осаде Самарии182; упоминается о преемнике его Саргоне, окончательно разрушившем царство израильское183, и его походах против других языческих государей184; подробно говорится о сыне и преемнике его Сеннахириме, его знаменитом походе на Иудею в царствование Езекии, об убийстве его собственными сыновьями, междоусобиях последних из-за престола и воцарении Асардана185 и т. п. Если же сложить вместе годы царствования отмеченных нами государей, тогда выйдет именно около 70 лет, т. е. такое время, к которому весьма удобно можно было бы приурочить жизнь и деятельность пророка Даниила, если бы он действительно жил в Ассирии и во времена ассирийского плена. Посмотрим, с другой стороны, что говорит намБиблия о царях вавилонских, имевших отношение к пророку Даниилу, по изображению его книги. О Навуходоносоре, правда, она говорит пространно, но только о военных подвигах его186; о внутреннем же управлении, об отношении к пленникам и т. д. решительно ничего187. О преемнике Навуходоносора Евильмеродахе сообщается только один факт, знаменательный для истории иудейского народа188. О следующих государях – Нериглиссоре, Лаборосоардахе и Набонниде – не говорится ни слова, не упоминается и этих имен189; упоминается, затем, одно только имя Валтасара рядом с именем Навуходоносора, «отца» его190; о Дарии Мидянине опять ни слова; из царствования же Кира упоминается об указе его относительно пленных иудеев191. Только, следовательно, книга Даниилова дает нам прекрасную картину внутреннего состояния вавилонского царства при Навуходоносоре и преемниках его: она рельефно выставляет пред нами характер Навуходоносора, блеск и величие его царствования (только не с внешней, а с внутренней стороны), основные черты истории богоизбранного народа за время семидесятилетнего плена (тоже с внутренней стороны), говорит о характере Валтасара, Дария Мидянина и Кира, отношении их к Иегове и служению Ему и т. д. Не говоря ни слова о том, что передают о Навуходоносоре и преемниках его другие библейские книги, книга эта прекрасно дополняет то, чего в них нет, и в кратких, но выразительных чертах изображает пред нами ту среду, в какой очутились иудеи, потерявши свою политическую независимость. На каком же основании Эвальд ставит её в зависимость от других библейских книг, в которых говорится только о военных подвигах Навуходоносора? и по какому праву, с другой стороны, утверждает, что иудеи не знали ни одного ассирийского государя, когда библейские книги говорят нам совершенно не то? Положим, Эвальд прибавляет, что, вероятно, были среди позднейших иудеев какие-либо саги о Навуходоносоре, которые дополнили собою исторический материал, бывший в руках писателя книги Данииловой. Но разве не могло быть разного рода саг и легенд об ассирийских царях, о взятии Самарии, о походе Сеннахирима и т. п. и разве ими не мог бы воспользоваться тот же писатель, чтобы вывести Даниила в его настоящей сфере, в Ассирии? Отрицать это мы не имеем права. Бунзен, впрочем, хочет оправдаться еще тем, что Вавилон, как говорит он, все равно скоро заступил место Ассирии. Но приводить подобного рода основание слишком несправедливо: разве тот же Вавилон в свою очередь не уступил своего места царству мидо-персидскому, а это – греко-македонскому и т. д., – но имеем ли мы право события одного времени, одного места переносить в другую эпоху, в другое государство, как сделал, по представлению Эвальда и сторонников его, писатель книги Данииловой? При таком извращении исторических фактов можно было бы даже сомневаться, существовал ли в действительности и сам пророк Даниил и не есть ли сама личность его такой же вымысел, как и та внешняя обстановка, какою окружил её писатель его книги, – чего, однако, Эвальд не допускает.

Как бы в подтверждение, однако, того, что Вавилон скоро заступил место Ассирии и что можно-де на этом основании исторические факты из общественно-политической жизни одного государства переносить в другое, Эвальд указывает на книгу Иудифь, где Навуходоносор назван царем ассирийским, царствовавшим в Ниневии192, вероятно в силу смешения Ассирии с Вавилоном и неточного разграничения событий древней истории, так как никакого Навуходоносора ассирийского история не знает. Против такого аргумента можно бы сказать многое. Прежде всего, книга Иудифь есть произведение позднейшего времени ветхозаветной письменности193 и притом книга неканоническая, которая никогда не может претендовать на богодухновенность и полнейшую непогрешимость; а отказать в каноническом достоинстве и книге Данииловой и тем поставить её на одну доску с неканоническими книгами едва ли решится и сам Эвальд. Главным же образом для нас важен вопрос, имеет ли книга Иудифь чисто-исторический характер и можно ли под упоминаемым в ней Навуходоносором ассирийским разуметь известного Навуходоносора вавилонского. По отзыву одного специального исследователя этого вопроса, книга Иудифь не есть ни чисто-историческое, на чисто-поэтическое произведение. Главным основанием её послужили исторические события из царствования Антиоха III Великого, царя сирийского, – именно походы его самого или кого-либо из его выдающихся полководцев против западно-азиатских народов и в частности иудеев; но, при воспроизведении этих исторических событий, писатель книги с особою целью употреблял аллегорические приемы, изменял собственные (исторические) имена и т. д. Так, в частности, Ассирией он назвал Сирию («новый Ассур»), бывшую, подобно древней Ассирии, жестоким врагом Иудеи; а под именем Навуходоносора вывел того же страшного для иудеев завоевателя Антиоха III, которого боялся назвать его собственным именем и потому умышленно назвал именем аллегорическим, именем такого же ненавистного и такого же грозного для иудеев врага их Навуходоносора; причем, назвавши этого Навуходоносора царем ассирийским, писатель ясно дал понять, что он разумел под ним не известного исторического вавилонского Навуходоносора, а какого-то другого, аллегорического «Навуходоносора», – именно царя «ассирийского», ново-ассирийского, царство которого (Сирия) сходно с древней Ассирией не по имени только, но и по характеру194. Между тем, такой аллегоризации исторических фактов и имен никогда нельзя найти в чисто-исторических и, притом, канонических библейских книгах и местах, к числу которых и сам Эвальд не отказывается отнести первую половину книги Данииловой; и он в ней видит не аллегорическое воспроизведение жизни исторического Даниила, а только искажение исторических фактов; а между искажением и аллегоризацией – громадная разница. Понятно, отсюда, что пример из книги Иудифь, на котором Эвальд основывает одно из главных своих положений, здесь вовсе не идет к делу, так как книга эта отличается совершенно иным характером, чем книги Царств, Паралипоменон, исторические места книг Иеремии, Даниила и др., в которых цари ассирийские и вавилонские резко отличаются друг от друга и называются каждый принадлежащим ему именем195. В частности книга Даниилова носит на себе всецело исторический характер: каждый сообщаемый в книге факт, как будем не раз видеть впоследствии, имеет под собою историческую основу и достоверность его подтверждается новейшими историческими памятниками и историческими свидетельствами. Нельзя, поэтому, видеть в ней и только нравственно-дидактическое, а не чисто историческое произведение, так как внутренняя связь этой книги, с одной стороны, с книгами Царств и Паралипоменон, с другой – с книгами Ездры и Неемии несомненна; отрицая эту историческую связь, мы тем самым лишим себя не только главного, но и единственного источника для истории иудеев в эпоху вавилонского плена.

Нельзя оставить без внимания еще одного соображения Кюнена. Признавая историческое существование самого пророка Даниила несомненным, он в тоже время сомневается в действительном существовании трех друзей его на том будто бы основании, что о них слишком мало говорится в книге Данииловой. К такому заключению привело Кюнена предположение, будто писатель этой книги перенес исторического ассирийского Даниила в Вавилон именно потому, что здесь в эпоху плена вавилонского действительно существовал какой-то Даниил, как это видно из книг Ездры и Неемии, где упоминается и об Анании, Азарии и Мисаиле, и будто этих-то трех лиц он по аналогии назвал друзьями и своего Даниила, совершенно вопреки исторической действительности. Такого рода соображения, понятно, крайне натянуты. Неужели в плену вавилонском, на протяжении свыше 70 лет, в целом народе-племени, кроме пророка Даниила и его друзей, не могли существовать еще четыре лица с теми же именами, которые, притом, как мы упоминали, вовсе не редки? Да и не странно ли было бы со стороны писателя книги Данииловой переносить этого пророка в другое место, в другую эпоху только потому, что где-то и когда-то существовал еще один человек с именем Даниила, если писатель убежден, что его Даниил жил в Ассирии и в эпоху плена ассирийского? Такого рода извращение исторической правды не только непонятно, но и совершенно неразумно. И что дает право Кюнену отрицать историческое существование друзей Данииловых? Прежде всего, о них говорится не так уже мало: третья глава книги Данииловой (самая обширная в греческой и славянской Библии) вся целиком посвящена рассказу об этих именно лицах, так как о самом пророке Данииле она не говорит ни слова; да и в других местах книги196 друзья действуют сообща с Даниилом, преследуют вместе те или другие религиозно-нравственные интересы. Если же пророк Даниил является среди них передовым лицом, то неужели отсюда следует, что он один только действительно существовал? Разве все вообще писатели о существующих лицах и вещах говорят непременно много, а о вымышленных мало? Кюнен, положим, объясняет само появление в книге Данииловой друзей пророка заимствованием имен их из книг Ездры и Неемии; но невозможность или, по крайней мере, странность такого явления для нас очевидна уже из того, что было сказано по этому поводу раньше. Переходим, наконец, к последней своеобразной теории касательно личности и времени жизни пророка Даниила, представителями которой являются Эрнест Бунзен, Нольдеке и Кёниг, отожествляющие пророка Даниила с Даниилом-священником, современником Ездры и Неемии.

Для Эрнеста Бунзена исходной точкой его рассуждений служит личность упоминаемого в книге Данииловой Дария Мидянина. Царя с таким именем, говорит он, история не знает, а отожествлять его с Киром тоже нельзя; вероятно, поэтому, писатель назвал так знаменитого Дария Гистаспа, царствовавшего гораздо позже Кира. Но в таком случае Даниил не мог жить еще при Дарии Гистаспе, если он был взят в плен, как говорит книга его имени в 3 год царствования Иоакима: если бы тогда ему было даже 1–3 года, то при вступлении на престол Дария Гистаспа он был бы уже 78-летним старцем. Естественнее, поэтому, предположить, что пророк Даниил жил действительно еще при Дарии Гистаспе, что он вместе с Ездрою возвратился из Вавилона в Палестину и есть тот самый Даниил-священник, о котором говорят Ездра и Неемия197; вероятно, он был и из числа судей народа иудейского, какие существовали в плену вавилонском, как видно из истории Сусанны; по преданию, он же был и членом великой синагоги, основанной Ездрою, но никак не пророком вавилонского плена, чего доказать во всяком случае нельзя198.

Нольдеке предполагает, что имя пророка Даниила писатель его книги заимствовал у пророка Иезекииля; но так как о каком-то Данииле, а вместе с ним и об Анании, Азарии и Мисаиле говорится в книгах Ездры и Неемии, то есть основание предположить, что писатель книги Данииловой вывел именно этих четырех современников Ездры, только отнес их почему-то к более раннему времени, – эпохе плена вавилонского199.

За современников же Ездры и Неемии, упоминаемых ими в своих книгах, считает пророка Даниила и друзей его и Кёниг, не отрицая, конечно, того, что друзья эти жили уже в плену вавилонском, откуда возвратились в отечество вместе со своими соплеменниками200.

Возражения эти для нас уже далеко не новы: решительно все частные элементы их были уже нами рассмотрены. Мог ли писатель книги Данииловой заимствовать имя пророка Даниила из книги пророка Иезекииля, – это мы видели при разборе теории Гитцига и Корниля; а говорит ли он о тех четырех мужах, которые упоминаются в книгах Ездры и Неемии, – об этом сказали по поводу гипотез де-Ветте, Блека, Фатке и Рима. Разница между взглядом последних и предположением Нольдеке и Кёнига состоит только в том, что де-Ветте, Блек, Фатке и Рим говорят исключительно об именах Даниила и друзей его, под которыми будто бы писатель книги Данииловой вывел каких-то фантастических лиц; по Нольдеке же и Кёнигу, писатель этот говорит именно об указанных современниках Ездры и Неемии, т. е. об исторических лицах, но историю их жизни передает не исторически, потому что относит их к другому времени и другой обстановке. Что же побудило писателя намеренно извратить историческую действительность, – об этом Нольдеке и Кёниг не говорят ни слова. В виду такого характера их теории, для которой и сами представители её не могут или не хотят высказать каких-либо достаточных хотя с их точки зрения оснований, трудно даже высказать суждение о каком-либо её достоинстве.

Для Эрнеста же Бунзена камнем преткновения служит личность Дария Мидянина, в котором он, подобно Христиану Карлу Бунзену, видит Дария Гистаспа, сходного с ним по имени, да притом же еще действительно завоевавшего некогда Вавилон, что приписывается в книге Данииловой Дарию Мидянину. О неосновательности подобного отожествления мы уже говорили при разборе теории Христиана Карла Бунзена. Дарий Мидянин и Дарий Гистасп – это совершенно различные лица; последний не был и не может быть назван «мидянином», так как к Мидии он не имеет решительно никакого отношения; а первый есть действительно историческое лицо, мидийский государь, предшественник Кира но управлению вавилонским государством, как это увидим впоследствии. В виду этого и главное положение теории Эрнеста Бунзена не имеет для нас никакой цены. Даниил жил не при Дарии Гистаспе, а при Дарии Мидянине, как и говорит о том известная под его именем библейская книга; – был пророк вавилонского плена, а не послепленный уже священник, да кроме того судья и член великой синагоги, как говорит о нем Бунзен. Одно тожество имен обоих исторических Даниилов еще ничего не говорит; а различие общественного положения, сравнительных заслуг, условий деятельности того и другого – само собою говорит и о различии самих лиц.

Мы покончили с вопросом об историческом существовании пророка Даниила и времени его жизни. Путем анализа и критического разбора главнейших оснований относящихся сюда теорий, мы дали посильное доказательство того, что теории эти вообще неосновательны и недоказательны и даже для самих представителей их иногда не восходят далее простой вероятности; очевидно, поэтому, что они не в силах подорвать исторического достоинства книги Данииловой. Но этим только не исчерпывается подготовительная часть нашей работы. Положим, мы доказали, что пророк Даниил есть историческое лицо, что он жил именно в вавилонском плену, – не раньше и непозже; но действительно ли вся жизнь его сложилась так, как изображает её книга Даниилова? Действительно ли все частные эпизоды её носят на себе такую же печать исторической достоверности, какую имеет, судя по доказанному нами, общая идея этой книги? Нечего и говорить, насколько важен этот вопрос сам по себе. Ведь книга Даниилова есть единственный источник для жизнеописания этого пророка; между тем, несмотря на её богодухновенность и всеми признаваемое каноническое достоинство, многие не верят этой книге, а если и верят, то только общей идее её, считая все частности только вымыслами писателя, не имеющими в себе исторической достоверности. Так смотрят, конечно, все представители разобранных нами теорий, которые, то отрицая безусловно историческое существование пророка Даниила, то перенося его во время раннейшее или позднейшее вавилонского плена, по необходимости должны отвергнуть историческую достоверность книги Данииловой, по крайней мере, её частнейших эпизодов, всех хронологических и топографических дат. Даже один из них – Кнобель, который, как мы видели, допускает существование и «пленного» Даниила (наряду с «допленным»), и тот доверяет только общей идее книги Данииловой, на которой, как исторической основе, впоследствии, по его взгляду, возник сказочный, легендарный рассказ, наполненный разного рода преувеличениями, наростами, вымыслами досужей фантазией писателя и т. п., и образовал, в конце концов, такую смесь исторического и мифического элемента, что разъединить то и другое решительно невозможно201. Совершенно так же смотрят на книгу Даниилову, называя её то историческим романом, то фантастической легендой, Корроди202, Бертольд203, Кирмс204, Фирст205, Тиле206 и др., которые, правда, не высказывают определенного взгляда на характер самой личности пророка Даниила, но, нужно думать, и не отрицают вообще его исторического существования и именно в эпоху вавилонского плена. При таком однако воззрении на сущность книги Данииловой, понятно, нельзя сказать ничего определенного об обстоятельствах жизни и деятельности самого Даниила: он представляется только пророком вавилонского плена, пожалуй (по суждениям более умеренных критиков) воспитанным при дворе и достигшим высокого государственного положения; но как все это случилось, какими следствиями это сопровождалось, – остается неизвестным; от цельного образа светлой личности Даниила остается только скелет, а вся жизненность и весь интерес её пропадают. Вот почему на исторический характер книги Данииловой (в полном её составе) необходимо обратить должное внимание, чтобы иметь затем полное право видеть в ней в собственном смысле источник для жизнеописания пророка Даниила и на основании этого источника нарисовать как вообще среду, в которой жил и действовал этот пророк, так в частности деятельность Даниила и его значение в истории богоизбранного народа.

Что же в сущности дает основание указанным нами в предшествующей главе представителям западной богословской науки отрицать достоверность книги пророка Даниила то в целом её объеме, то только в её частнейших фактах и эпизодах?

Главным образом, конечно, особенность содержания этой книги, преимущественно обилие чудесного элемента в ней, обусловленные, в свою очередь, исключительным характером деятельности самого пророка Даниила. В самом деле, с чисто внешней стороны пророк этот резко обособляется от всех других пророков, каких обыкновенно привыкли видеть иудеи, каким был, напр., и Иезекииль, живший одновременно с Даниилом же в вавилонском плену. Обыкновенно пророки иудейские жили среди своих же соплеменников; их они непосредственно учили, среди них были то священниками, то руководителями, то вообще вестниками воли Божией, посредниками между Иеговою и Его народом; во время же общественных бедствий, в рассеянии, в плену пророки являлись сильным объединяющим звеном, по крайней мере, лучшей части Израиля, центром, от которого исходило или вокруг которого вращалось и народное учительство, и религиозные проявления, и общественное управление. Такое значение имела деятельность и пророка Иезекииля среди вавилонских пленников-иудеев. Между тем, деятельность Даниила в том же Вавилоне идет совершенно другим путем: он – один из первых сановников языческих государей, живет во дворце, изучает «мудрость халдейскую», занимается вавилонскими государственными делами и т. д. Другие пророки говорят вообще об Израиле, Иерусалиме, храме, жертвах; судьбы же языческих народов они касаются лишь постольку, поскольку она связана с судьбой народа Божия. Между тем, религиозно-политический кругозор пророка Даниила несравненно шире: указывая в своих пророчествах на постепенное приближение мессианского царства, как царства, притом, вечного и всеобщего, он изображает политическую судьбу мировых языческих монархий, как средоточия общественной жизни домессианского человечества, и говорит о постепенной смене их, заканчиваемой наступлением и господством Мессианского царства207.Вот почему насколько другие пророки были иудейскими в собственном смысле этого слова, настолько же Даниил был пророком всего современного ему человечества и даже преимущественно языческого. Но не потому ли талмуд отрицает даже пророческое достоинство Даниила208? Не потому ли и указанные нами западные богословы хотят превратить историю жизни пророка Даниила в легенду или роман, навязывают писателю его книги разного рода политические тенденции, а в каждом историческом её рассказе видят аллегорическое или символическое изображение позднейших событий, пример чего мы уже видели в теории Христиана Карла Бунзена? На распространение такого рода воззрения на книгу Даниилову имел особенно влияние своеобразный взгляд большинства протестантских богословов на время составления этой книги. Из сказанного нами в предшествующей главе можно было видеть, что само появление книги представители разобранных там теорий относят ко времени далеко позднейшему вавилонского плена: писатель её, воспользовавшийся будто бы то отзывом о Данииле Иезекииля, то устным преданием о Данииле, то какой-то «сагой» о нем, переходившей из уст в уста, от поколения к поколению, должен был жить и писать свою книгу гораздо позже и вавилонского плена, и самого Иезекииля. Таким временем, к которому можно будто бы приурочить происхождение книги Данииловой, признают время Маккавеев, приблизительно за полтора века до Р. Хр.; писателем же её считают, конечно, не Даниила, а какого-то иудея, жившего в эту эпоху. При таком воззрении на время происхождения и личность писателя книги Данииловой, естественно, является самый широкий простор для каких угодно суждений и относительно самих описываемых в ней лиц и событий; в самом деле, если книга написана спустя 400 лет после плена, о котором она говорит, – написана каким-то иудеем, который неизвестен даже по имени209, а тем более по своим религиозно-нравственным качествам (хотя и определяют его словом «какой-то благочестивый иудей»), по своему общественному положению, по своему значению в истории народа Божия, – то почему не может зарониться в нас сомнение, правду ли сообщает этот писатель, действительно ли он передает историю того, что было с евреями в Вавилоне, действительно ли даже существовал сам пророк Даниил, по крайней мере, в это время? Если даже писатель книги излагает обстоятельства жизни исторического Даниила вполне согласно с дошедшим до него преданием или, допустим, «сагою» об этом пророке, то не превратилось ли само предание, в течение 400 лет своего существования среди родов и поколений иудейского народа, в легенду, далеко отстоящую по своей правдоподобности от действительной истории жизни и деятельности пророка, хорошо известной, конечно, пленникам вавилонским? Все эти вопросы весьма естественны, – между тем решение их существенно важно для нас; и решение это зависит всецело от такой или иной постановки вопроса о времени составления и писателе книги Данииловой. Вопросом о времени составления книги мы и должны пока занять наше внимание; решение его поведет к более или менее определенному суждению о писателе книги Данииловой, а отсюда уже достаточно будет видна и историческая достоверность её.

В решении вопроса о времени происхождения книги Данииловой мы встречаемся с двумя противоположными взглядами: по одному, книга эта написана в плену вавилонском, при жизни самого пророка Даниила; по другому – в Палестине, во время Антиоха Епифана и Маккавеев, между 170 и 164 г. до Р. Хр.210. Последний взгляд весьма распространен особенно среди представителей протестантского богословия и с каждым годом приобретает себе все более и более сторонников211. Других суждений по тому же вопросу не видно. Выбор, следовательно, остается только между двумя указанными взглядами, – положительным и отрицательным: книга пророка Даниила написана или при жизни самого пророка, или же 400 лет спустя, в эпоху маккавейскую. Мы достигнем, конечно, своей цели, если наметим основания, которые бы неопровержимо говорили в пользу вавилонского именно происхождения книги Данииловой, и представим возражения против доводов, приводимых защитниками маккавейского происхождения её.

Совершенно естественно начать с последнего. Что, в самом деле, дает основание сторонникам маккавейского происхождения книги Данииловой относить её к этой именно эпохе, а не ко времени плена вавилонского? Прежде всего, место книги Даниловой в иудейском каноне, где она помещается не среди пророческих книг, а в третьем отделе канона, в ряду так называемых «писаний» (ketubim)212 или агиографов, да и среди них занимает одно из последних мест213. Это указывает, говорят, на происхождение книги уже в позднейшее время, когда ряд пророческих книг был закончен и образовал особую часть канона. На само возникновение ветхозаветного канона защитники такого воззрения – Бертольд214, де-Ветте215, Рейс216 и др. – смотрят слишком уже механически; в первую часть канона собиратели его, говорят они, внесли Пятикнижие Моисеево; во вторую – писания пророческие, откуда и вся эта часть канона получила название «пророков»; к «пророкам» же отнесли книги И. Навина, Судей и Царств, потому что третьей части канона еще не существовало; по появлении же позднейших книг составили из них третью часть канона – «писания», куда, как позднейшая, вошла и книга Даниилова. Проводить такой взгляд на происхождение ветхозаветного канона нет никаких оснований. Почему, в самом деле, можно было внести в разряд «пророков» книги И. Навина, Судей и Царств, а несколько позже нельзя было уже присоединить к ним чисто-пророческую книгу Даниилову? Чем ограждена была вторая часть канона от привнесения в нее новых книг? Как будто не оказалось места для книги Данииловой? Вероятно, не это, а что-нибудь другое послужило причиной такого явления. Да и ничем нельзя доказать, что агиографы – это позднейшие произведения священной письменности. Само слово ketubim (כְּתוּבִים) от (כָּתַב), значит именно «писания», известный род письменности, отличный от «закона» или «пророков». В новом завете эти «писания» называются «псалмами»217. Не значит ли это, что псалмы были в «писаниях» центром, вокруг которого группировались другие привнесенные сюда священные произведения, точно так, как и пророческие книги дали название второй части канона – «пророкам». Но ни откуда не видно, чтобы священные книги, входящие в разряд «писаний», были именно позднейшими по времени происхождения книгами: книга Руфь, напр., и Псалтирь сравнительно раннего происхождения; Плач Иеремиин, конечно, современен самой книге Иеремииной, а между тем последняя внесена в разряд «пророков», в то время как Плач – в «писания». Чем это объяснить? Не указывает ли последний пример на то, что Плач не по времени происхождения, а по чему-то другому отличен от пророческой книги Иеремииной и не мог быть внесен в разряд «пророков»? Не в силу ли особых внутренних побуждений присоединили к «писаниям» (а не «пророкам») и книгу Даниилову? Нельзя не прибавить здесь, что привнесение или, лучше, перенесение этой книги в разряд «писаний» принадлежит, кажется, только позднейшему времени, – позднейшему самого принятия этой книги в канон. Ведь в александрийском переводе LXX (а отсюда – и в нашем славянском) книга Даниилова помещается в ряду пророческих книг, после книги Иезекииля. Так же помещает её Иосиф Флавий, когда определяет число входивших в канон священных книг и разделяет их на три группы: пять книг Моисеевых, тринадцать пророческих, содержащих историю народа Божия от кончины Моисея до правленияАртаксеркса, царя персидского, и четыре остальные книги, содержащие священные песни Богу и наставления для жизни людям218; во второй разряд книг он включает, несомненно, и книгу пророка Даниила, которого называет «одним из великих пророков»219, потому что в разряд четырех книг «писаний», о которых Флавий говорит, включить эту книгу никоим образом нельзя. Не указывает ли это обстоятельство на то, что и у евреев книга Даниилова помещалась некогда среди пророческих книг, а в разряд «писаний» перенесена талмудистами позже? Ведь талмуд, как мы упоминали, не считает Даниила даже пророком, а его книгу, следовательно, пророческою в собственном смысле этого слова. Действительно, не говоря уже об исключительном характере деятельности Даниила, и пророчества его значительно разнятся от пророчеств других пророков: они облечены в форму возвышенных видений, смысл которых высок и глубок и для непосредственного сознания мало доступен; объяснение их должно было быть «запечатано до последнего времени»220. У других пророков этого не видно. Совершенно естественно было выделить книгу Даниилову из ряда собственно-пророческих книг и поместить её наряду, напр., с Псалмами, Притчами, Песнию Песней, произведениями благочестивых мужей, – пророков по духу, чего, конечно, талмудисты не отрицали и в Данииле. Не имело ли при этом косвенного влияния и то обстоятельство, что часть книги Данииловой написана на арамейском языке? Талмудисты при своих исключительных воззрениях могли на этом основании поместить её наряду с книгой Ездры, некоторые отрывки которой написаны тоже по арамейски. Не имеет, поэтому, значения ссылка указанных нами западных богословов на место книги Данииловой в ряду агиографов, так как оно нисколько не говорит в пользу позднейшего, маккавейского происхождения этой книги: если стать на своеобразную точку зрения этих критиков и признать какой-то хронологический порядок священных книг ветхозаветного канона, тогда придется отнести к маккавейскому же, а пожалуй и еще позднейшему времени книги Есфирь, Ездры и Паралипоменон, что, конечно, немыслимо.

Затем, против домаккавейского существования книги Данииловой указывают на то, что Сирах в своем пространном перечне знаменитых мужей древности совершенно не упоминает о пророке Данииле221; а это будто бы свидетельствует о том, что при составлении книги Сираховой222 Данииловой книги еще не существовало223. Делать такой вывод, во всяком случае, слишком поспешно. Если обратим внимание на сам ряд имен прославляемых Сирахом (гл. 44–49) праведников, то увидим, что здесь превозносятся преимущественно мужи, действовавшие непосредственно среди народа Божия, его национальные деятели. Но это не все. Замечательно, что Сирах ни слова не говорит, напр., о царе Иосафате, Ездре, Мардохее и др., между тем как превозносит похвалами Иосию, Зоровавеля, Иисуса, сына Иоседекова, и Неемию; пропуск Ездры (конечно, более знаменитого в истории народа израильского, чем Зоровавель), да еще наряду с восторженною речью о Неемии – особенно непонятен; а между тем книга Ездры в то время, несомненно, существовала, так же, как и книга Неемии, – и объяснять этот пропуск незнанием или отсутствием книги Ездры нельзя. Какие в частности мотивы этого пропуска, – трудно сказать, но они-то, конечно, не случайны, как не случаен пропуск и имени Даниила. Но выводить отсюда, что книги Данииловой во время Сираха еще не существовало, – логически невозможно. Собственно говоря, молчание это могло бы говорить не против существования книги Данииловой, а против существования самого Даниила (а вместе с ним и Ездры, Мардохея и др.); но такое заключение, конечно, немыслимо. Между тем, что книга Даниилова во время Иисуса, сына Сирахова, уже существовала, – мало того, – что он имел её под руками и пользовался ею, – на это есть ясный намек: учение его о «вождях» каждого народа224 предполагает собою знакомство с местами книги Данииловой об ангелах или «князьях» царств и народов225; замечание о преемственной смене мировых монархий226 напоминает пророчество Даниила о том же227.

Несостоятельно также и возражение, будто у послепленных пророков (Аггея, Захарии и Малахии) не видно никаких следов знакомства их с книгой Даниила, – иначе оно имело бы сильное влияние на их мессианские воззрения. Следы этого знакомства есть в книге пророка Захарии: некоторые места его настолько темны, что объясняются только при сопоставлении их с соответствующими пророчествами книги Данииловой, которые, очевидно, они предполагают, как уже известные, и на которые делают тонкие намеки. Таково, напр., видение Захарии о 4 рогах228 означающих собою те «роги, которые разбросали Иуду, Израиля и Иерусалим», и еще яснее – роги народов, поднявших рог свой против земли Иуды, чтобы рассеять её»229. Не трудно усмотреть здесь те же 4 царства, владычествовавшие преемственно над иудеями, о которых говорит пророк Даниил230. Но еще яснее видна связь пророчеств Захарии и Даниила о том же предмете из другого видения пророка Захарии – о 4 колесницах с различными в каждой конями: в первой – рыжими, во второй – вороными, в третьей – белыми и в четвертой – пегими231. Эти четыре колесницы, параллельные четырем ветрам небесным232, указывают на те же 4 царства Данииловы. Сами цвета коней представляют собою некоторую аналогию с теми образами, в которых изображает свои царства пророк Даниил: рыжий цвет коней первой колесницы своим золотистым оттенком указывает на первое, «золотое» царство Даниила233; вороной и белый цвета коней второй и третьей колесницы своею полною цветовою противоположностью параллельны противоположным символам второго и третьего царств у Даниила: малоподвижному медведю и быстрому барсу234 или овну и козлу235; кони четвертой колесницы своим пегим или пестрым цветом указывают на четвертое царство Даниилово, – царство разделенное само в себе двухсоставное236; кони эти стремятся пройти всю землю и действительно проходят её237; это – символ четвертого царства, которое будет попирать и разрушать всю землю238. Аналогия между пророчествами Даниила и Захарии естественная; но зависимость должна быть приписана, во всяком случае, последнему: видения Даниила более связаны с обстоятельствами его жизни и деятельности, чем у Захарии; сами в себе они иногда содержат и объяснение своих таинственных символов; у Захарии же более отвлеченности и темноты, предполагающей в читателях знакомство с прежними, Данииловыми пророчествами, в связи с которыми и сами они делаются более удобопонятными. Замечательно еще то, что пророк Захария в том же видении о 4 колесницах, наметивши четыре символа четырех царств, вслед затем символ первого царства оставляет без внимания, а указывает пути, по которым идут кони вороные, белые и пегие, как будто рыжиекони закончили уже свое течение и не могут более служить предметом пророчества. Не потому ли это, что вавилонское царство, которое для Даниила было настоящим, а пожалуй и будущим и входило в круг его пророчеств, во времена Захарии отошло уже в область прошедшего, так что пророчество о нем было бы совершенно неуместно? При таком понимании легко объясняются и другие пророчества Захарии о трех уже царствах, которые он выводит под образами то коней различных цветов239, то трех пастырей, истребляемых в один месяц240. Едва ли вообще может быть сомнение в том, что пророк Захария пользовался книгой Даниила и прикровенно указывал на содержащиеся в ней пророчества.

Если разобранные нами возражения против домаккавейского происхождения книги Данииловой не вполне основательны, то, с другой стороны, нет недостатка и в положительных доказательствах в пользу вавилонского именно происхождения этой книги. О нем говорит, прежде всего, принятие её в канон ветхозаветных книг, так как канон этот сложился сравнительно рано, еще задолго до времен Маккавеев. Вопрос о происхождении канона, правда, довольно сложный и при решении его трудно избежать некоторых недоумений. Иудейская синагога и древняя христианская церковь относят возникновение и окончательное заключение канона ко времени Ездры и Неемии, вождей и руководителей народа иудейского в начальные годы его послепленной истории, и пророков Аггея, Захарии и Малахии; главное участие в деле составления и заключения канона свящ. книг принимал, нужно думать, сам Ездра, священник и книжник, «сведущий в законе Моисеевом»241. Впрочем, некоторые из протестантских богословов, не отрицая того, что начало составления канона принадлежит времени Ездры и Неемии, сам процесс этого составления растягивают на весьма продолжительное время. С такого рода теорией (Бертольда, де-Ветте и Рейса) мы имели уже случай познакомиться. Это гипотеза так называемого постепенного образования канона, думающая найти для себя оправдание в самом делении канона на три части, в основе которого будто бы лежит хронологически-постепенное привнесете или присоединение к каноническому сборнику позднейших книг. Окончательное же завершение ветхозаветного канона де-Ветте относит, напр., к маккавейским временам (приблизительно к 150 г.г. до Р. Хр242., а Гильгенфельд243, Делич244, Ширер245, Буль246, Вильдебоер247 – даже ко времени Иосифа Флавия (I в. по Р. Хр.). Такого рода соображения защитников теории постепенного образования канона, как мы уже видели, лишены серьезных оснований. Против них говорит само разделение канона на «закон», «пророков» и «писания», которое обусловливается вовсе не каким-то хронологическим распределением ветхозаветных книг по трем эпохам, на чем зиждется, собственно говоря, и сама теория, а троякого рода содержанием и значением священных книг; это очевидно уже из того, что некоторые книги, составленные в одно и то же время, даже принадлежащие одному и тому же писателю, но разнородные по содержанию (наприм., книга пророка Иеремии и Плач Иеремиин) отнесены к различным частям канона. Основания, приводимые защитниками позднейшего происхождения ветхозаветного канона, тоже не говорят в их пользу. Ссылка их на 8–10 главы книги Неемии, где Ездра читает народу закон Моисеев и вместе с соотечественниками дает клятву в исполнении его, вовсе не говорит о том, что другие свящ. книги в то время еще не были соединены с Пятикнижием в один сборник, потому что и пророки призывают народ к исполнению именно закона,как основы теократии248, а сами только объясняют его, – и в эпоху маккавейскую говорят об исполнении именно закона249, хотя этим не исключается существование наряду с законом и богодухновенных пророческих книг. Все это говорит только об исключительном значении закона Моисеева в религиозно-нравственной жизни иудейского общества, в силу чего закон и выделен был в особую часть канона. Если бы Ездра счел необходимым прочитать народу существовавшие в его время исторические и пророческие книги Ветхого завета, на богодухновенность которых указывает как он сам, так и современные ему свящ. писатели250, он, конечно, прочел бы их, независимо от того, были ли эти книги фактически приняты в канон свящ. книг или еще нет. Равным образом, замечание 2 книги Маккавейской, что Неемия «для составления библиотеки собрал сказания о царях и пророках и о Давиде и письма царей о священных приношениях»251, говорит только в пользу того, что составление канона принадлежит если не самому Неемии, то во всяком случае его времени: сам Неемия был занят преимущественно постройками и упорядочением внешнего благосостояния народа иудейского252, так что особенно выдающегося участия в деле составления канона, как и вообще в удовлетворении духовно-нравственных потребностей народа, он принимать не мог; тем не менее, в силу известного нам стремления его обосновать гражданский быт народа на общих теократических началах253, отрицать возможность факта составления им «библиотеки» из свящ. книг нет оснований. «Библиотека» эта не была, конечно, «каноном»: она содержала в себе «сказания о царях (книги Царств и Паралипоменон) и пророках (пророческие книги) и о Давиде (вероятно, Псалтирь) и письма царей о священных приношениях (послания персидских царей от Кира до Артаксеркса о приношениях в пользу иудейского храма, содержащиеся и в книгах Ездры и Неемии)». Пятикнижие Моисеево и некоторые другие священные книги, как видно, не входили в этот сборник; но выводить отсюда, что они и к канону были присоединены уже впоследствии, – положительно несправедливо: если что, то именно Пятикнижие должно было стать краеугольным камнем канона, как по времени своего происхождения, так и по своему общественному значению; иначе необъяснимо отношение к закону Ездры, сподвижника Неемии, и его современников, о чем мы недавно говорили. Можно думать, что сама «библиотека» Неемии имела характер частного собрания, пролагавшего, однако, путь к составлению и завершению сборника богодухновенных книг или «канона».

Мы не лишены, притом, возможности на основании фактических положительных данных наметить известный исторический пункт, после которого существование канона представлялось бы делом несомненным. Обратим внимание, прежде всего, на свидетельство Иосифа Флавия: «у нас не десятки тысяч книг, несогласных между собою и противоречащих одна другой, а только двадцать две книги, содержащие запись всего времени, по справедливости признаваемые божественными: и из них пять Моисеевых, которые содержат в себе законы и предание о человеческом роде с начала до кончины Моисея. Сие время немного меньше трех тысяч лет; от кончины же Моисея до правления Артаксеркса, преемника Ксерксова, царя персидского, пророки, бывшие после Моисея, описали совершившееся в их время в тринадцати книгах; остальные же четыре содержат песни Богу и наставления для жизни людям. От Артаксеркса же до нашего времени хотя каждое событие было записано, но не одинаковой веры удостоилось в сравнении с прежними писаниями, поскольку не стало постоянного преемства пророков. Из самого дела ясно, как мы верим нашим писаниям: ибо, тогда как уже столько времени прошло, никто не дерзнул ни приложить что-либо к ним, ни отнять от них, ни переменить в них»254 . Это место Флавия говорит само за себя. Здесь автор проводит резкую границу между свящ. книгами, написанными до царствования Артаксеркса, и произведениями позднейшего времени. Первые он называет «божественными»: это – 22 книги, содержащие «запись всего времени» от начала мира до Артаксеркса255; вторые содержат в себе тоже подробную историю позднейших событий, но, сравнительно с «божественными» писаниями, они не имеют уже свойства богодухновенности, потому что тогда уже не было постоянного преемства пророков, сообщавших неизгладимую печать богодухновенности своим писаниям. Какой вывод следует из такого умозаключения Флавия – очевидно: только первые писания и богодухновенны, только они и могут составить «канон»священных книг, потому что позднейшие произведения не священны, не богодухновенны; а отсюда следует, что и сам канон должен был быть заключен в правление Артаксеркса, чтобы окончательно установить число и порядок свящ. книг и оградить их от привнесения книг позднейших, не богодухновенных. Так действительно и было, как видно из заключительного вывода Флавия: «изсамого дела ясно, как мы верим нашим писаниям (т. е. священным писаниям, о которых Флавий говорил подробно раньше, – тем 22 книгам, которые составили канон): ибо, тогда как уже столько времени прошло (от Артаксеркса и прекращения преемства пророков), никто не дерзнул ни приложить что-либо к ним, ни отнять от них, ни переменить в них»; следовательно, тогда же, при Артаксерксе, канон был и огражден от всяких изменений, привнесений и опущений. Как видим, Иосиф намечает два пункта, определявших время окончательного заключения ветхозаветного канона: с одной стороны, чисто-хронологическая дата – правление Артаксеркса, с другой – историческая причина – прекращение пророков. Смерть Артаксеркса Лонгимана относится к 425 году до Р. Хр.256, на два с половиною века раньше Антиоха Епифана и Маккавеев. Пророки же прекратились вообще со смертью последних послепленных пророков Аггея, Захарии и Малахии, так что в маккавейские времена о пророчестве говорили, как о давно минувшем уже времени, ждали появления нового истинного пророка257. Указанные две даты дают нам полное право отнести окончательное заключение канона к V в. до Р. Хр. Замечательны в этом отношении те же две даты Флавия. При своей видимой неопределенности, они отличаются в тоже время возможною точностью. С одной стороны, правление Артаксеркса вообще, без частнейшего определения не только года его царствования, но даже начала или конца его, потому что в это царствование внесена в канон книга Есфирь; с другой стороны, прекращение ряда пророков, но без упоминания, что это прекращение произошло именно со смертью Ездры, Неемии и послепленных пророков, в виду того же присоединения к священным книгам книги Есфирь. Заметим, что такое соображение Флавий выдает не за свой личный взгляд, а проводит его, как мнение современного ему иудейского общества: «у нас не десятки тысяч книг... ясно, как мы верим нашим писаниям»... Видеть в этом воззрение всей ветхозаветной церкви – совершенно справедливо.

Место Флавия наводит нас и на чисто-теоретические соображения в пользу составления ветхозаветного канона во время именно Ездры и Неемии и завершения его вскоре после их смерти. Плен вавилонский был причиною сильного возбуждения в иудеях религиозного чувства. Этот религиозный подъем, как нельзя лучше, заметен в жизни и настроении современников Ездры и Неемии: жертвоприношения258 и торжественное совершение праздников259, посты260, сокрушение о грехах261, наконец, всенародное чтение «книги закона» и торжественная клятва в исполнении его262 – все это достаточно характеризует внутреннее состояние тогдашнего иудейства. Неудивительно, если это чтение закона, эти клятвы в исполнении его сопровождались стремлением определить и обособить все, что дал Господь Своему народу в письменах Своих посланников. Сильным побуждением к этому служило еще то, что пророчество в народе Божием видимо прекращалось и в своей деятельности он был предоставлен уже руководству того, что было написано пророками раньше. Сохранение-то этих священных письмен и обособление их от позднейших не пророческих привнесений было естественным влечением религиозного чувства. С другой стороны, сама деятельность по собиранию и сохранению священных книг скорее всего должна была принадлежать последним богодухновенным мужам, как завершение видимой деятельности Духа Божия среди избранного народа. И эти мужи определили число священных книг, так что позднейшие произведения, хотя и благочестивых мужей (кн. Сирахова, Маккавейские и др.) не вошли уже в канон.

В пользу того же сравнительно раннего происхождения ветхозаветного канона говорит еще предисловие263 к древнейшей неканонической книге – Иисуса, сына Сирахова, составленное греческим переводчиком её уже после заключения канона и даже после перевода канонических ветхозаветных книг264; по крайней мере, на существование перевода LXX здесь прямо делается намек: «не равную силу имут та в себе, яже еврейски глаголема суть, егда преведутся на иный язык». В этом предисловии обращает на себя внимание место: «дед мой Иисус (писатель книги Сираховой) множайше себе вдав в чтение закона же и пророков и иных отеческих книг...»; следовательно, во времена переводчика существовало уже разделение канона на «закон», «пророки» и «писания»265, а тем более существовал и сам канон.

Но если так, то, несомненно, в число канонических, книг при заключении канона была внесена и книга Даниилова. Иосиф Флавий в приведенном выше месте помещает книгу Даниилову в ряду 22 признаваемых им каноническими книг. Правда, он определяет только число этих книг, не перечисляя их по заглавиям, но вместе с тем распределяет их по трем группам: 5 книг «закона»; 13 – «пророческих» и 4 книги, относящиеся к разряду «писаний», причем книгу Даниилову, несомненно, относит к числу пророческих книг, потому что самого Даниила называет «одним из великих пророков»266, «истинным пророком и мужем божественным»267, предсказывавшим «о самодержавии римлян и о том разорении, какое они причинили народу» израильскому268, о бедствиях евреев при Антиохе Епафане269, – говорит, что предсказания его действительно сбылись на деле270, что они-то и записаны в книге этого пророка271 и что эти-то книги, написанные самим Даниилом, иудеи «читали, веруя, что пророк этот имел собеседование с Богом»272. Выраженный Флавием в этих словах взгляд иудейской церкви на пророческое служение Даниила и каноническое достоинство его книги очевиден сам собою. Если же книга эта принята была в канон ветхозаветных книг, – следовательно, при заключении канона, еще за два с половиною века до маккавейского времени, она уже существовала и происхождение её, естественно, относится ко времени плена вавилонского. Попытка доказать, будто книга Даниилова составлена уже после заключения цельного кодекса священных книг273, на том основании, что писатель якобы точно цитирует книгу Иеремии и даже говорит, что он читал в писаниях274, – конечно, ничего не говорит: пророк Даниил имел в руках книгу Иеремиину, содержащую прочитанное им пророчество, которая в то время уже была написана, а не полный кодекс канонических книг, пользование которым ничем нельзя доказать. А что вообще после заключения канона книга Даниилова не могла быть внесена в тот же канон, – это несомненно. Если она, положим, произошла в маккавейское (а не вавилонское) время, тогда в это же время была присоединена и к канону; но такое важное дело, как признание богодухновенности вновь появившейся книги, в то смутное время, когда живо чувствовалось отсутствие вдохновенных мужей, когда даже самые мелочные обрядовые вопросы оставляли для решения будущему пророку275, было фактически невозможно; немыслимо и предположить, что книга Даниилова, благодаря стремлениям нескольких лиц, действовавших из-за своих интересов, могла быть хитростью присоединена к канону, потому что и в то время было не мало «книжников»276, занятых религиозными вопросами, а синагога иудейская, в силу ревности к закону предков, едва ли бы приняла в число священных книг книгу новейшего происхождения. Только при предположении вавилонского происхождения книги Данииловой и является вполне понятным и естественным факт принятия этой книги в канон священных книг, – принятие первоначального, а не «присоединения», оснований для которого не могло быть никаких: приведенное место Флавия, жившего уже после маккавейских времен и являющегося в данном случае представителем всего ветхозаветного иудейства, дает прекрасный ответ по этому вопросу.

Обратим, затем, внимание на одно место (в книге Маккавейской) из речи умирающего Маттафии к своим сыновьям. Он приводит ряд мужей веры и благочестия, о которых говорится в Пятикнижии, в книгах И. Навина и Царств, а затем переходит к чудесам веры, совершенным над пророком Даниилом и его друзьями, которые называются здесь поименно277. Припомним, что смертьМаттафии относится еще к самому началу маккавейской истории; а это говорит о том, что в маккавейские времена книга Даниилова уже существовала. Правда, Бертольд высказывает соображение, будто Маттафия почерпнул свои сведения о Данииле не из нашей канонической книги (которой, по его мнению, в то время еще или совсем не существовало, или же существовали только разрозненные отрывки её, составленные в разное время), а узнал о нем из предания278; но такое мнение довольно произвольно. Маттафия берет примеры для своей речи из священных иудейских книг и книг именно канонических, так как целью его речи было воодушевить своих сыновей-патриотов ревностно бороться за веру отеческую; в противном же случае, речь эта не имела бы такой убедительности и, пожалуй, не достигла бы цели. Обращает на себя внимание сам порядок чудес в речи Маттафии: «Анания, Азария, Мисаил верою спаслись от пламени. Даниил за свою невинность избавлен от челюстей львов». Порядок тот же, какой сохраняется в книге пророка Даниила (гл. 3 и 6), несмотря на то, что личность самого пророка, конечно, важнее личностей друзей его. Это обстоятельство может служит доказательством того, что сами примеры из жизни пророка Даниила и друзей его Маттафия взял из книги пророка, а не почерпнул их из устного предания. И другие места из той же речи Маттафии указывают, что он читал книгу Даниилову и сыновьям своим намекал на исполнение техгорестных для иудеев событий, которые были предсказаны только пророком Даниилом279. Отсюда видно, что видения, пророчества и обстоятельства жизни Даниила в то время были уже записаны, но записаны, конечно, в самой же книге Данииловой, а не в какой-либо саге о нем, предполагать существование которой нет никаких данных. Во всяком случае, речь Маттафии служит несомненным доказательством как достоверности книги Данииловой, так и её сравнительно раннего происхождения. Хотя книги Маккавейские не считаются у нас каноническими книгами, однако исторический характер их не подлежит сомнению: писались они в самую позднюю эпоху израильской истории и излагали события последних моментов жизни ветхозаветного иудейства, – события почти современные писателям их; это – ничто иное, как летописи народа иудейского, которые сейчас же были обнародываемы пред очевидцами; какая бы то ни было порча или искажение здесь были едва ли возможны. Вот почему нельзя согласиться с предположением некоторых критиков280, будто сама речь Маттафии, в которой находится указанное нами место, составлена самим писателем книги Маккавейской. Книга эта передает такой обстоятельный и цельный рассказ, дышит такою простотой и правдивостью, что даже критики библейских книг не возражают против её достоверности, а считают её одним из главнейших источников позднейшей истории иудейства281. Сама по себе речь Маттафии вовсе не похожа на те речи, которые классические писатели влагают в уста своим героям. Да если бы даже речь эта была произведением самого писателя книги, то и тогда она не теряет для нас своего значения: так или иначе, а она доказывает, что в маккавейские времена книга Даниилова уже существовала.

Далее, важное значение для нашей цели имеет рассказ Иосифа Флавия об Александре Великом. Когда Александр, передает он, по завоевании Тира и Газы, двинулся на Иерусалим, то первосвященник иудейский встретил его с дарами, сам же Александр «вошел в храм, принес Богу жертву с показанными от первосвященника обрядами и оказал великую честь священникам и начальнику их. Они показали ему книгу Даниилову, в которой содержалось пророчество, что некто из греков опровергнет персидское царство; а Александр, думая, что он был тот самый грек, великую изъявил о том радость»282. Нечего и говорить, насколько важно это свидетельство: оно показывает, что уже в конце IV века до Р. Хр. книга Даниилова существовала и всеми признавалась за истинно-пророческую книгу. Правда, де-Ветте283, Блек284 и Рейс285 считают сам рассказ Флавия по существу сомнительным и недостоверным, потому что, по их словам, о походе Александра на Иерусалим не говорят другие историки, которые только передают, что из Газы Александр пошел в Египет, не заворачивая к Иерусалиму, как выходит по Флавию. Возражение это в общем верное, но оно не дает повода сомневаться в исторической действительности похода Александра В. на Иерусалим. В данном случае Иосиф Флавий должен служить для нас таким же историческим авторитетом, как и другие древние историки: он описал историю своего же народа и для своих современников; вполне естественно, если он, в виду специального характера своих «Древностей», отмечал в них все более или менее выдающееся из истории своего народа, если выдвигал наряду с крупным историческим фактом подробность, для других историков незначительную и проходимую часто молчанием, но для историка иудейского народа характерную и по существу своему важную. Тем более не мог он пройти молчаньем похода Александра на Иерусалим, в то время, как языческие историки не разграничивают точно обстоятельств великих завоеваний Александра. При всем этом исторические указания на завоевание Иерусалима Александром В. встречаются и у других историков. Так, Арриан, согласно с Флавием, передает, что Иудея уступила не силе Александра, а сдалась ему добровольно286; благосклонность Александра к иудеям, так резко оттененная в рассказе Флавия о принесении им жертвы Богу иудейскому и об уважении его к иудейским священникам, находит себе место в исторических свидетельствах о религиозной и национальной свободе иудеев в Александрии и других местах обширной монархии Александра Великого287. В частности, сама возможность принесения Александром жертвы Богу иудейскому по указанию первосвященника вполне подтверждается, напр., рассказом Арриана о жертвоприношениях этого государя Вилу в Вавилоне под руководством языческого жреца288; а уважение его к иудейским священникам вполне объясняется тем, что они вышли ему на встречу в священных одеждах, а первосвященник и в кидаре; аналогичный этому случай представляет собою почтение Александра к восточным царям, вышедшим ему на встречу, когда он отправлялся в Сирию289. Доверие его к пророчеству Данилову объясняется, конечно, тою верою, какую питали древние языческие государи к разного рода прорицателям и волхвам, бывшим часто неизменными их спутниками; такого же рода прорицателей держал вокруг себя и Александр290. Наконец, сам поход его на Иерусалим вполне объясняется политическими его соображениями, – желанием обезопасить себя с тылу, что было весьма важно при нашествии на Египет, особенно в виду не совсем удачного завоевания Газы. Все эти частности служат прекрасным подтверждением рассказа Иосифа Флавия о походе Александра в Иерусалим, отвергать который на основании только молчания о нем некоторых историков нет данных.

Наконец, о домаккавейском происхождении книги Данииловой говорят некоторые места из третьей книги сивиллы эрифрейской, давно обращавшие на себя внимание исследователей в силу буквального сходства своего с соответствующими стихами книги Данииловой. Указывают, напр., на 396– 400 ст. сивиллиной книги, где идет речь в пророческом смысле о роге, выросшем среди десяти рогов и господствующем над всем291. Такого рода пророческие символы и образы есть у Даниила292, буквальным воспроизведением которых, несомненно, является указанное место сивиллиной книги. Стихи 608–617 этой книги говорят о великом царе из Азии, войско которого покроет всю землю и который будет все разрушать и везде причинять несчастия293; это – воспроизведение пророчества Даниилова о четвертом царстве, которое будет «пожирать всю землю, попирать и сокрушать её»294. В стихах 653–663 книги сивиллиной идет речь о царе, которого «пошлет Бог от солнца, который прекратит на земле войну, умертвив одних и примирив других; все это он сделает не по собственному произволу, но по поручению великого Бога; народ же Его наградит большим богатством, – золотом, серебром и пурпуровыми одеждами»295. Сильно заметно здесь отображение пророчества Даниилова о «о Сыне человеческом, идущем с облаками небесными» и получившем от Бога «власть, славу и царство», и вместе» с тем о суде над миром и убиении страшного зверя296. В указанных местах книги сивиллиной, несомненно, заключается пророчество или, по крайней мере, речи придан пророческий характер: с этим согласны все исследователи. Вопрос только в том, к какому времени отнести происхождение этой книги. Сама сивилла, от имени которой исходят изложенные в книге пророчества, относит себя к глубокой древности, ко времени еще потопа; на самом же деле, историческое существование личности этой сивиллы ничем нельзя доказать, тем более, что она окружена каким-то таинственным мраком и невольно выдает свой легендарный характер. Книга же её носит на себе явные следы своего позднейшего происхождения, – во времена именно маккавейские. Так, ст. 35–746 этой книги (среди которых заключаются и отмеченные нами места сивиллиных пророчеств), но соображению Блека297, Гфререра298, Ликке299, Александра300 и Фридлиба301, написаны каким-то александрийским иудеем времен Маккавеев около 160 г. до Р. Хр.; Гильгенфельд302 же, Циндель303 и Ширер304 относят эти стихи ко времени не раннейшему 137 г. до Р. Хр. Так или иначе, но приблизительно время происхождения этих стихов определяется 160–140 г.г. до Р. Хр.; и в это время, заметим, книга Даниилова уже служит предметом подражания для авторов разного рода апокрифических пророчеств, которые, конечно, верили в священный пророческий авторитет этой книги, так как в противном случае само подражание ей с целью составления целого ряда более или менее правдоподобных пророчеств от имени какой-то неведомой древней сивиллы было бы совершенно неуместно. Следовательно, сама-то книга Даниилова в это время уже существовала, – лучше сказать, давно существовала, потому что гораздо логичнее было для автора сивиллиных пророчеств принять за источник для себя книгу более раннего происхождения, несомненно пророческую и каноническую, чем произведение неизвестного писателя, только что явившееся в свет, составленное на основании каких-либо воспоминаний или даже записанной саги о Данииле и потому не имеющее за собою всеми признанной достоверности. Против такого вывода, свидетельствующего о существовании книги Данииловой еще задолго до времен Маккавеев, Блек выступает с совершенно своеобразным предположением: он объясняет сходство отмеченных нами мест сивиллиной книги с соответствующими стихами книги Данииловой вовсе не подражанием, а просто тем, что, по его соображению, обе эти книги составлены хотя двумя различными писателями (автором сивиллиной книги – в Египте, а писателем Данииловой – в Палестине), но в одно и то же время (маккавейское, – около 160 г. до Р. Хр.) и на основании одних и тех же источников, откуда оба они черпали одни и те же понятия, образы и т. п.305. Такое соображение Блека слишком натянуто. Не говоря уже о том, что указать какие-либо источники (устные или письменные) для книги Данииловой, как мы в свое время говорили, решительно невозможно, – но и третья книга сивиллина представляет из себя в сущности, как легко можно видеть из самого содержания её, компиляцию внешним образом сгруппированных и нагроможденных друг на друга мыслей и понятий, взятых из библейских пророческих книг и произведений греческих классиков: встречаются в ней места, представляющие буквальное сходство с некоторыми стихами книг пророков Исаии, Иеремии, Иезекииля, Захарии306; а сходство с понятиями древних классиков видно из представления этой книги о Божестве, все производящем, но безразличном Само в Себе, об единой всемирной религии (каковою, впрочем, автор книги считает иудейскую) и т. п. В силу такого, в общем компилятивного характера книги сивиллиной, совершенно естественно с нашей стороны указание на Даниилову книгу, как на один из источников книги сивиллиной, наряду с другими библейскими пророческими книгами; а отсюда совершенно ясно вытекает сделанное уже нами заключение о существовании книги Данииловой еще задолго до маккавейских времен.

Как видим, внешние признаки указывают на происхождение книги Данииловой, как произведения священной библейской письменности, в вавилонское, а отнюдь не в маккавейское время. Обратимся теперь к внутреннему характеру, содержанию и изложению этой книги. Что здесь дает основание защитникам маккавейского происхождения её относить эту книгу к такому позднему периоду ветхозаветной истории? Прежде всего, греческие слова, встречающиеся в книге Данииловой и свидетельствующие будто бы о составлении её уже в эпоху всемирного владычества Александра Великого и распространения на Востоке греческого языка вместе с греческой культурой и цивилизацией, т. е. не раньше III в. до Р. Хр. Таких греческих слов во всей книге Данииловой Бертольд насчитывает десять307; другие исследователи308 находят возможным значительно ограничить это число и, наконец, признают за несомненно греческие слова названия четырех музыкальных инструментов, упоминаемых в Дан. 3:5, 10: кифара или цитра (κίθαρις) – (קִיתָרֹס); самвика или цевница (σαμβύκη) – (סַבְּכָא); псалтирь или гусли (ψαλτήριον) – (פְסֲנתֵרִין) и симфония (συμφωνία) – (סוּמְפֹנְיָה). Предполагается, конечно, что и сами эти четыре инструмента при Навуходоносоре еще не были известны в Вавилоне, а занесены сюда только с распространением греческой культуры по всему Востоку. Слабость такого основания в пользу маккавейского происхождения книги Данииловой сама собою очевидна. Неужели четыре греческих слова на всю книгу Даниилову могут быть достаточным поводом к тому, чтобы приписывать ей позднейшее происхождение? Если бы дело шло о греческой конструкции всей книги или некоторых отделов её, о так называемых «грецизмах», пересыпающих речь писателя книги, о греческом колорите передаваемых событий, – тогда это, конечно, служило бы веским доводом в пользу маккавейского происхождения этой книги. Но четыре греческих слова слишком слабы для этого; да и существование их в книге Данииловой объясняется совершенно естественно, так как инструменты, названия которых они представляют собою, несомненно, были известны вавилонянам еще до Навуходоносора. Так, что касается самвики, то этот инструмент получил свое начало на Востоке: Атеней местом происхождения его считает Сирию309, а Страбон называет его «варварским» инструментом310; отсюда же, с Востока, он уже перешел в Грецию, а не наоборот. Что касается трех других инструментов – кифары, псалтири и симфонии, – то названия их, несомненно, греческого происхождения; но это не значит, что сами инструменты во время Навуходоносора еще не были известны вавилонянам. Есть данные предполагать, что эти инструменты были изобретены первоначально на Востоке, – может быть, самими ассириянами и вавилонянами, а затем перешли в Грецию и здесь были усовершенствованы или видоизменены, после чего возвратились опять на Восток уже со своими греческими названиями. Это, напр., нужно сказать о цитре или кифаре, которая, вероятно, была изобретена вавилонянами же или персами311, а в Греции была только усовершенствована и в таком именно усовершенствованном виде встречается на позднейших ассирийских памятниках312. Но если бы даже сами инструменты эти были чисто-греческого происхождения, то и тогда нет решительно никаких данных утверждать, будто они могли перейти к вавилонянам только после Александра В., с распространением греческого языка на Востоке. Взаимные сношения между вавилонянами и греками существовали еще задолго не только до Александра, но и до Навуходоносора. Так, еще во время пророка Исаии и царя иудейского Езекии современный им ассирийский царь Саргон, как видно из одной его надписи, знал ионян и называл часть Средиземного моря около о. Кипра Ионийским морем313; в числе же данников его был и о. Кипр (Jatnan)314. Сеннахирим, царь ассирийский, в Киликии одержал победу над греками и в знак этого поставил даже памятник; в своей армии он имел уже и греческий отряд315. Цари Асаргаддон и Ассурбанипал нередко воевали с Финикией, бывшей в деятельных сношениях с Грецией316; они же покорили себе и сделали своими данниками греческих царей островов Кипра, Пафоса, Куриума и др. и некоторых греческих городов317. При Навуходоносоре же вавилоняне вступали в сношения чуть не со всеми народами тогдашнего мира318; а по свидетельству Страбона, во время войны греков с вавилонянами брат греческого поэта Алкея, некто Антименид, бывший, вероятно, предводителем греческого отряда, оказал большую помощь вавилонянам319. Во время плена вавилонского греки были уже отлично знакомы с Востоком, так что Анаксимандр, современник этого плена, составил даже карту древнего мира320. Нет, поэтому, ничего удивительного, если еще задолго до Навуходоносора греческие инструменты стали известны вавилонянам и вошли у них в употребление под своими же греческими именами. Мы положительно утверждаем это. Ассиро-вавилоняне были большие любители музыки. Как свидетельствуют клинообразные надписи ассирийских, царей, они в качестве военной добычи, после победы над чужеземными царями и народами, забирали, между прочим, и музыкантов321, а вместе, конечно, и музыкальные инструменты; с полученной добычей торжественно вступали в столицу своего государства при пении и звуках оркестра из многочисленных певцов и музыкантов322; религиозные и общественные торжества сопровождались непременно музыкой323 и т. п. Почему же мы не можем допустить, что аналогичные случаи пленения греческих музыкантов вместе с их национальными инструментами324 могли быть при победе над греками царей Саргона, Сеннахирима, Асаргаддона и Ассурбанипала? Заметим еще, что псалтирь, напр., изображается уже на барельефе Ассурбанипала325, – и кифара в своем усовершенствованном виде – на памятниках из времен последних ассирийских царей326; конечно в это время греческие инструменты, о которых у нас идет речь, были уже знакомы вавилонянам и употреблялись ими в оркестрах. Имеет ли, поэтому, силу разбираемое нами возражение защитников маккавейского происхождения книги Данииловой о составлении её уже после Александра В., на основании упоминаемых в ней греческих названий четырех музыкальных инструментов?

Ссылаются327, далее, на слишком развитое уже учение книги Данииловой по некоторым догматическим и нравственно-практическим вопросам, которое будто бы в такой именно степени своего развития и в такой своеобразной форме могло существовать только в позднейший период иудейской истории, – в эпоху маккавейскую. Так, указывают на учение о Боге328, о Мессии – Сыне человеческом329 и вечном царстве Его330, об ангелах высших и низших331 и о сонме сил небесных, окружающих престол Божий332, о воскресении мертвых333, об обычае три раза в день молиться, обращаясь, притом, лицом к Иерусалиму334, о посте, сетовании и воздержании от роскошной пищи335, каковой «аскетизм» возможен был будто бы только в век Маккавеев336, о милосердии к бедным337 и т. д. Возражение это потеряет для нас всякую цену, если обратимся к учению о тех же предметах предшествующих библейских писателей. Так, образ Иеговы почти теми же чертами определяется и у Иезекииля338; о Мессии не менее ясно говорят Исаия и другие допленные пророки; есть учение о царстве мессианском, вечном, праведном и мирном339. Учение об ангелах составляет один из существенных пунктов ветхозаветной догматики. Различие их между собою по степени своего достоинства, по нравственному приближению к Богу, по роду предназначенной им Творцом миссии или служения Богу и людям – все это заметно проглядывает в различных местах допленых библейских книг, где говорится, напр., о серафимах340, об архистратигах и воинстве небесном341, об ангелах народов и племен342, об ангелах-хранителях частных лиц343 и т. д. Представление о сонмах сил небесных, окружающих престол Иеговы, присуще древнейшим пророкам и другим священным писателям344. Не чуждо было им и учение о воскресении мертвых345. Обычай три раза в день возносить молитвы Богу существовал еще задолго до плена346; а обращение при этом лицом к Иерусалиму, – частнее к святилищу, – вошло в обыкновение со времени самого устроения его там347. Как общественные жертвы и молитвы должны были возноситься только в храме348, так и частные молитвы израильтянина должны были направляться к храму же349, как месту особенного присутствия Иеговы; сюда, к своему отечеству, к священному Иерусалиму и храму должны были направлять свои молитвенные помыслы и плененные иудеи350. Хотя Иерусалим при Дарии Мидянине был в разрушении и храм был сожжен, хотя и слава Господня «поднялась» из храма и разрушенного города351, но само место святилища было свято для благочестивого израильтянина352; сам Сион был дорог и сердцу Иеговы353, потому что «спасение – от Сиона»354. Вот почему молитва по направлению к Иерусалиму была заветом и пленных иудеев, – заветом не новым, но коренящимся на основании закона и пророков. Затем, пост, соединенный с сетованием и молитвою355, был с древнейших времен всеобщим явлением в жизни народа Божия: многочисленные примеры его видим в жизни посланников Иеговы, пророков, законодателей, священников, всего народа и частных лиц; а «аскетизм», состоявший в воздержании от роскошной пищи, приготовляемой руками язычников, и имевший целью предохранение себя от осквернения запрещенными для иудея яствами356, был совершенно естественным, но никак не исключительным для того времени, стремлением благочестивых юношей – Даниила и друзей его: пророки и раньше предсказывали об осквернении иудеев пищей в Вавилоне357; а пророк Иезекииль сам особенно заботился о сохранении себя от осквернения пищей358. Наконец, учение о милосердии к бедным, исходящее из уст пророка Даниила, тоже не составляет чего-либо нового: об этом говорили и допленные пророки359. Совершенно напрасно, таким образом, стремление навязывать пророку Даниилу то, чего у него нет, ставить учение его и предшествовавших ему священных писателей чуть не на двух противоположных полюсах, приписывая первому крайнюю степень развития догматико-этических начал, а последним, наоборот, какую-то неразвитость этих начал. Говорит ли здесь что-нибудь о принадлежности учения пророка Даниила лишь маккавейской эпохи, – ясно из только что сказанного нами.

Указывают, затем, как на доказательство маккавейского происхождения книги Данииловой, на характер и содержание заключающихся в ней пророчеств, которые будто бы доходят только до времени Антиоха Епифана, а затем касаются прямо царства Мессии и даже воскресения мертвых – и тем свидетельствуют, что книга Даниилова написана при Антиохе или вскоре после смерти его, так как, в сущности, писатель её изложил в пророческой форме минувшие уже события, о дальнейшем же после Антиоха, не имея пророческого дара («вследствие незнания им будущего»), не мог ничего сказать. Возражение это, высказанное впервые неоплатоником Порфирием360, повторяется одним за другим всеми защитниками её маккавейского происхождения. Коренится оно на своеобразном толковании этих пророчеств, – напр., пророчеств о четырех мировых монархиях361, под которыми разумеют вавилонскую, мидо-персидскую, греческую и македонскую(Александра В. и преемников его), – пророчества, содержащегося в Дан. 11: 21–45 и гл. 12, где говорится будто бы только об Антиохе Епифане, его царствовании и отношении к иудеям. Крайняя предвзятость таких суждений сама собою видна. Ведь, по прямому смыслу пророчеств Данииловых, царство «вечное», мессианское настанет вслед за разрушением четвертой мировой монархии362(какую бы под ней ни подразумевали); уже это одно показывает, что в сущности нет оснований проводить какую-либо резкую границу между Антиохом Епифаном и его царством (если только оно относится к четвертой мировой монархии) и царством мессианским; с полным правом можно сказать, что пророчества Данииловы доходят не до Антиоха, а до мессианского царства включительно, тем более что царство это охарактеризовано не менее яркими чертами, чем каждая из четырех мировых монархий, что, в свою очередь, доказывает в писателе вовсе не безусловное «незнание» событий после Антиоха, а совершенно противное. Но это еще не все: само объяснение пророчества о четырех мировых монархиях, какое высказывают защитники разбираемого нами возражения, возбуждает сомнение. Общую точку зрения на идею четырех Данииловых царств мы уже провели при разборе теории Эвальда. Первое царство, изображенное под символами золотой головы363 и крылатого льва364, по объяснению самого пророка, есть вавилонское царство365; второе – под образами серебряных груди и рук366, медведя367 и двурогого барана368 – есть, по объяснению ангела, двухсоставное царство мидо-персидское369; третье, символами которого являются медное туловище370, барс371 и козел372, есть царство «Греции»373; большой рог между глазами козла означает первого царя этого «греческого» царства374, – очевидно, Александра Македонского, ставшего всемирным владыкой древнего мира после знаменитых персидских царей; четыре других рога, выросших у козла вместо первого, – это четыре царства, следовавшие за первым царствованием, но значительно уступавшие ему в силе375; несомненно, это – четыре царства, образовавшиеся из громадной монархии Александра В. после его смерти; от одного-то из этих царств и вышел небольшой рог, «вознесшийся» до воинства небесного и Вождя его, надругавшийся над жертвою Его и местом святыни Его, с успехом извращавший и попиравший истину на земле376, – царь наглый, коварный, враг истины и Владыки владык377. Этот-то царь (Антиох Епифан) вышел, следовательно, из третьего мирового царства, которое в действительности было не «греческим» только, а греко-македонским, причисляя к нему и преемников Александра В.; иначе что разуметь под «греческим» (третьим) царством, если даже и Александра В. причислить уже к четвертому царству, когда каждое царство должно преемственно следовать одно за другим, когда – мало того – тоже третье царство только после окончательного разрушения второго царства приобрело всемирное господство378? Между же этим третьим царством (а следовательно и Антиохом) и царством вечным, мессианским следует еще четвертое мировое царство, которое уничтожило и сокрушило все другие царства, царство «страшное, ужасное и весьма сильное»379, – очевидно, судя по историческим данным, царство римское; из него вышел небольшой рог, – враг «Всевышнего» и Его закона, гонитель «святых»380, – отличный, однако, от коварного царя третьего царства (Антиоха), хотя и подобный ему по своему коварству, жестокости и вражде против Бога и народа Его, – точно так же, как и десятирогий страшный зверь381 (символ четвертого царства) отличен от однорогого козла382 (символа третьего царства); различие обоих царей видно уже из времени царствования того и другого: владычество царя третьего царства продолжается 2300 «вечеров и утр»383 или 1290 дней384, а деятельность царя четвертого царства – «время, времена и полвремени»385. Об этих же двух врагах религии Бога истинного говорят иДан. 11:21–45 и гл. 12, – места, относимые приверженцами разбираемого нами взгляда исключительно к Антиоху; к последнему без натяжки и согласно с историческою действительностью можно отнести только Дан. 11:21–45; 12:11–12; а 12:1–3, 6–7 говорят уже о царе четвертого царства. Это-то отличие последнего от Антиоха Епифана, строгое разграничение между третьим (греко-македонским) и четвертым (римским) царством, как нельзя лучше, доказывает, что пророчества Даниила заходят далеко за время Антиоха, так как они касаются и римского царства, конец которого граничит с наступлением царства мессианского; о маккавейском происхождении книги Данииловой это нисколько не говорит.

Что книга Даниилова будто бы содержит в себе, как говорит Порфирий386 , а за ним и все противники подлинности её, не столько пророчества Данииловы о будущем, сколько изложенную в маккавейские времена писателем этой книги историю уже минувшего, – доказательством этого считают точные исторические подробности этих пророчеств, возможные будто бы только в исторических повествованиях, но никак не в пророчествах о будущем. Искусственность такого возражения ясно видна каждому, более или менее знакомому с главнейшими ветхозаветными пророчествами. Есть среди них очень подробные и точные пророчества. Так, пророчество Иеремии о завоевании Вавилона387 содержит в себе такие подробности и точные исторические указания, более которых не дает нам и история об этом событии: оно говорит о завоевании Вавилона «великим народом от севера»388, именно «царями мидийскими»389 в союзе с другими царями390 «великих народов от земли северной»391, об отсутствии в то время царя в столице392, об отводе осаждавшими реки Евфрата в особые каналы с целью проникнуть в город чрез прежнее русло реки393, о пиршестве, бывшем тогда в Вавилоне, в котором принимали участие как начальники города, так и войска394, – об избиении проникшими в город неприятелями городской стражи и всех попадавшихся на встречу, опьяненных и потому бессильных, «как женщины»395, – об освобождении иудеев из плена вскоре после завоевания Вавилона396, о постепенном, затем, разрушении и окончательном запустении знаменитого некогда Вавилона397 и т. д. В книге Исаии тоже содержится пророчество о завоевании Вавилона мидянами398, во время всеобщего пиршества399, и об освобождении, затем, иудеев из плена400. Пророк Захария с необыкновенною точностью предсказал о завоеваниях Александра Великого401, – во время которых Сирия и Финикия были покорены знаменитым завоевателем402, Тир был сожжен403, Газа потеряла своего царя404, Аскалон сделался необитаем405, Азот после потери своих жителей был населен «чужим племенем»406. – Иерусалим же был спасен от руки врагов407. Все эти исторические подробности вполне подтверждаются показаниями древних писателей – историков этих событий. Неужели же на основании такой ясности и исторической точности пророчеств (хотя бы только что указанных нами) мы вправе оспаривать их достоинство, предполагать в них не пророчество, а позднейшую историю указываемых в них событий? Это значило бы требовать от пророчества только какого-то общего описания, чуждого всяких определенных указаний на будущие события, а тем более точных подробностей. Вспомним кстати пророчества о новозаветных событиях, наполненные ясными указаниями на разного рода обстоятельства рождения, жизни, чудес, учения, страданий, смерти, воскресения Спасителя, – тогда увидим, что пророчества вообще отличаются определенностью и точностью, да и должны отличаться ими по своему особенному характеру и назначению. Справедливо ли поэтому, оспаривать достоинство пророчеств Данииловых, вообще определенных и точных, как и другие наиболее подробные ветхозаветные пророчества? Впрочем, против Данииловых пророчеств находят еще одно возражение: говорят, что они представляют судьбу таких царств и народов, которые во время самого пророка еще и не существовали, что опять будто бы доказывает их не пророческий, а исторический характер. Блестящим опровержением этого возражения служит пророчество Валаама о том, что «корабли Киттима» некогда «смирят Ассура и Евера»408, – пророчество омакедонянах (Киттим)409, историческое существование которых было для Валаама делом далекого будущего; при Александре В. пророчество это действительно исполнилось. Таковы же по существу пророчества Исаии410 и Михея411 о завоевании Иерусалима и других городов Иудеи вавилонянами и об отведении завоевателями покоренных иудеев в плен, сказанные в то время, когда сам Вавилон был только ассирийской провинцией. Как видно, и судьба царств и народов, будущих по самому существованию своему, может быть и бывает предметом пророчества; следовательно, и с этой стороны достоинство пророчеств Данииловых не может быть оспариваемо, а предположение о составлении их уже после совершения предсказанных в них событий ничем не доказывается.

Наконец, маккавейское происхождение книги Данииловой думают412обосновать еще одним своеобразным предположением, будто историческое повествование этой книги есть аллегорическое или легендарное воспроизведение истории Антиоха Епифана и маккавейских времен, – будто под Навуходоносором, Валтасаром и Дарием Мидянином выведен тот же Антиох в различных обнаружениях его ненависти к иудейству, а под Даниилом и его друзьями – преследуемые Антиохом иудеи. Мы имели уже случай встретиться с аналогичным этому взглядом – в теории Христиана Карла Бунзена, предполагающего под Навуходоносором в одном из сообщаемых о нем в книге Данииловой фактов, однако, не Антиоха, а Артаксеркса. Как там, так и здесь параллель между сообщаемым в книге Данииловой и разного рода фактами из времени Антиоха Епифана слишком неестественна, да по существу едва ли и возможна. Справедливо ли отожествлять, напр., похищение свящ. сосудов из храма Иерусалимского Навуходоносором и Антиохом? Первый не мог руководиться исключительно корыстными целями, а тем более преследовать какие-либо религиозные интересы, вроде уничтожения служения Иегове; свящ. сосуды были для него общим победным трофеем, к которому он относится с вниманием и уважением413.Антиох же оскверняет свящ. сосуды и самое святилище, задавшись целью уничтожить иудейскую религию и обрядность, и с надменностью и жестокостью похищает из святилища сосуды, храмовые принадлежности и сокровища с корыстною целью414. Возьмем повествование книги Данииловой о громадном истукане Навуходоносора, которое считают воспроизведением истории о поставлении Антиохом жертвенника на алтаре Иерусалимского храма. Что здесь мы видим при сопоставлении обоих рассказов? Навуходоносор ставит истукан415, а Антиох – жертвенник416; первый – на поле417, второй – на алтаре иерусалимского храма418; истукан – громадный по величине, в 60 локтей высоты и 6 локтей ширины419, жертвенник же Антиоха настолько небольших размеров, что мог поместиться на алтаре храма420; Навуходоносор ставит только один истукан в одном месте421, а Антиох – жертвенники во многих городах иудейских422; открытие истукана сопровождается всенародным торжеством, музыкой423; о чем-либо подобном при поставлении жертвенника ничего неизвестно; поклонение и чествование истукана имело кратковременный характер и сопровождалось, можно думать, только жертвоприношениями424; напротив, жертвенник Антиоха был поставлен не для однократного только жертвоприношения, да и служение намеченной Антиохом цели должно было сопровождаться всякого рода распутством и другими языческими мерзостями425; Навуходоносор, говоря о чествовании и поклонении поставленному им истукану, не имеет в виду преследовать ни иудейской, ни какой-либо другой национальной религии: он не требует отречения от Иеговы, не думает уничтожать и служение Ему; он требует только однократного поклонения поставленному истукану426; по языческим воззрениям, это можно было сделать каждому, не оскорбляя тем своего национального бога (или богов); напротив, Антиох задался целью уничтожить в конец иудейскую религию, задумал составить из всех подвластных ему племен один народ с одного общей религией, – именно языческой,– и с этой целью ставит в Иудее языческие жертвенники, требуя от всех принесения на них языческих жертв, отречения от иудейской обрядности, обрезания, праздников и т. п. и воздвигая жестокое гонение на верных служителей Иеговы427; наконец, ослушников царского повеления Навуходоносор предает прямо смерти428; Антиох же – предварительно страшным пыткам и мучениям429. Много ли, спрашивается, можно найти сходства между тем и другим рассказом? Далее, есть ли основание отожествлять наказание Богом Навуходоносора и суд Иеговы над Антиохом? Навуходоносор был наказан Богом, но не за какие-либо гонения на иудеев, а за свою гордость и тщеславие430; Антиох же признает над собою суд Божий за грехи своего фанатизма и необыкновенной ярости431; Навуходоносор приходит к сознанию своей вины и вторично вступает на царство432; болезнь же Антиоха оканчивается для него самою жалкою смертью433. В чем еще сходство между Валтасаром и Антиохом? Первый не преследует ни иудеев, ни в частности Даниила; мало того: выслушивает страшное для себя предсказание пророка и его же еще награждает434; Антиох же не знал меры в своей ярости против иудеев; Валтасара постигает суд Божий за осквернение им свящ. сосудов и прославление «богов серебряных и золотых, медных, железных, деревянных и каменных», а не Бога живого435; Антиох же грешит гораздо большим; Валтасар был убит436; Антиох же умирает естественною смертью, хотя от ужасной болезни; царство Валтасара переходит к мидянам и персам437, царство же Антиоха получает сын его438. А Дарий Мидянин похож ли сколько-нибудь на Антиоха Епифана? Указ Дария не имеет в виду преследования иудеев, потому что после 30 дней каждый подданный его мог по-прежнему молиться своему богу439; гонение же Антиоха на иудеев и издававшиеся им для этого распоряжения имели безусловное значение; указ Дария был хитро вынужден у него врагами Даниила с целью погубить пророка440; Антиох же со свойственною ему жестокостью всячески преследует иудеев, являясь сам главною пружиною затеянного им гонения; Дарий, после обвинения пророка Даниила в нарушении царского указа, сильно скорбит о своем любимце, до самого вечера всячески старается оправдать или извинить его, чтобы спасти от смерти, с горечью уступает только законному основанию, напутствует пророка пожеланием спасения ему силою Божией, сам от скорби не может ни вкушать пищи, ни спать, ранним утром спешит ко рву львиному осведомиться о Данииле, несказанно радуется его спасению, осуждает на смертьврагов пророка441; есть ли здесь хоть одна черта, напоминающая свирепого и жестокого Антиоха, ненавидящего и Бога иудейского и народ Его? Вавилонские и мидийские цари, познавшие силу Иеговы, прославляют чудеса Его всеведения, всемогущества, правосудия442, призывают всех к благоговению пред Ним443, угрожая за хуление Его смертною казнью444; пророка Даниила и друзей его награждают всякого рода почестями и дарами, возвышают на первые места в государстве445. Мыслимо ли приравнивать к этому отношение Антиоха Епифана к Богу иудейскому, Его религии и Его народу? А в чем, наконец, сходство между положением пророка Даниила и друзей его в Вавилоне и иудеев в маккавейские времена? Даниил с друзьями воспитывается при царском дворе, окружается почестями, иногда, впрочем, живет в отдалении от дел правления446; маккавейские же иудеи были, напротив, целью гонений Антиоха и сами должны были стать на защиту свою с оружием в руках; Даниил был другом почитавших его царей, относился к ним с уважением и сочувствием447; Маккавеи же называют Антиоха «изобретателем всех зол, нечестивым и преступнейшим из всех людей», предвозвещают ему страшный гнев Божий448. Разумно ли, поэтому, называть историю пророка Даниила аллегорическим воспроизведением истории маккавейских времен, а отсюда делать заключение о маккавейском происхождении самой книги Данииловой? Очевидно само собою.

Что же служит доказательством в пользу именно вавилонского происхождения этой книги? Прежде всего, язык её. Книга Даниилова написана на двух языках: гл. 1–2, 4 и гл. 8–12 на еврейском, а гл. 2, 4 до конца 7 гл. на арамейском. Очевидно, вавилонский писатель книги знал оба эти языка: как иудей (каковым нужно, несомненно, считать его), он не мог не знать своего родного, еврейского языка; а как житель Вавилона (что также очевидно), он должен был знать и общенародный в Вавилоне арамейский язык. Такое же знакомство с обоими языками он предполагал и в читателях своей книги – иудеях; а когда евреи (не избранные только, конечно, а общая масса их) могли читать на арамейском языке, как не в Вавилоне во время плена? До него они говорили на родном еврейском языке, хотя более образованные евреи были знакомы и с ассиро-вавилонским, арамейским языком449; но, замечательно, в плену общеупотребительный в Вавилоне арамейский язык стал брать перевес над еврейским языком среди иудейского населения, постепенно вытеснял его собою, так что скоро после плена, при Ездре и Неемии, хотя иудеи знали еще родной язык, так как послепленные библейские писатели писали, по весьма понятной причине, на священном языке, но с течением времени стали забывать его450: арамейский язык до того укрепился, что возврат к прежнему библейскому языку оказался невозможным; сам Ездра пишет некоторые отрывки своей книги уже по арамейски. С течением времени еврейский язык подвергался все большему и большему забвению, а во времена Маккавеев уже давно прекратил свое существование и заменился сиро-халдейским или арамейским; древнебиблейский еврейский язык стал достоянием только ученых (как это мы видим и у современных нам евреев). С какою же целью писатель книги Данииловой (если он жил в маккавейское время) стал бы писать свою в высшей степени интересную книгу на непонятном для народа еврейском языке, когда для египетских иудеев гораздо раньше этого времени был сделан перевод свящ. книг (LXX) именно потому, что евреи не понимали уже древнебиблейского языка и не могли, поэтому, читать библейских книг в подлиннике? Уж не для того, во всяком случае, чтобы своею книгою представить нечто подобное произведениям прежних библейских писателей451 – Иеремии и Ездры; если в их времена соединение двух языков в одном произведении было естественно, то для маккавейских читателей это казалось бы совершенно бесцельным: писатель должен был пользоваться или народным, арамейским языком, или же одним священным, еврейским, а не делать средину священной книги достоянием народа, покрывая в тоже время начало и конец её непроницаемою для него тайною. Частнейшее рассмотрение свойств языка книги Данииловой говорит только в пользу вавилонского происхождения её. Еврейское наречие этой книги по своим особенностям имеет близкое сходство с языком книги Иезекииля452. Подобно последнему, и первое далеко не отличается правильностью и чистотой, что, конечно, вполне понятно. Если Аггей, Захария, Ездра и Неемия, жившие и писавшие в Палестине, где еврейский язык хотя вымирал, но, как язык науки и литературы, еще был в употреблении, не отличаются чистотой и правильностью языка своих священных произведений, если книга пророка Иезекииля, жившего уже в Вавилоне, хотя и среди колонии своих соплеменников, нередко изобилует всякого рода халдеизмами, которых в ней несравненно больше, чем в книге современного Иезекиилю пророка Иеремии, – тем большей порчи родного еврейского языка нужно ждать от писателя книги Данииловой, стоявшего, как видно непосредственно из нее же, в близких отношениях ко двору Навуходоносора, к классу вавилонских мудрецов-халдеев и т. п., где еврейский язык был совершенно неведом. Что касается арамейского наречия книги Данииловой, то оно сродно с арамейским языком книги Ездры, сравнительно с которым имеет признаки более раннего происхождения, и значительно отличается от языка позднейших таргумов453, относящихся, по достоверным о них исследованиям, ко времени не раннейшему второй половины I в. до Р. Хр. Так называемые «персизмы» или арийские слова, пересыпающие иногда речь книги Данииловой454, встречаются не только у позднейших свящ. писателей – Ездры и Неемии, но и у современника Даниила – Иезекииля и говорят только о той порче, какой стал подвергаться в вавилонском плену древнееврейский литературный язык. Появление их в книге Данииловой не может возбуждать никаких сомнений: из клинообразных надписей ассирийских царей, особенно Саргона, Сеннахирима и Асаргаддона, мы знаем, что они неоднократно подчиняли себе мидийские области, налагали на них дань и т. п.455; почему же еще в то время некоторые арийские слова не могли войти в ассиро-вавилонский арамейский язык? Навуходоносор же даже женился на дочери мидийского царя; его государство было разнородно и разноплеменно; указы свои он рассылал всем «народам, племенам и языкам, живущим по всей земле»456; если же в числе этих «народов, племен и языков» были племена персидские или мидийские, то что удивительного, если некоторые арийские слова попали в общенародный язык? Не говорим уже о том, что писатель книги Данииловой, доводящей историю жизни пророка до 3-го года Кира персидского, если не написал, то закончил свою книгу не раньше царствования Кира же, т. е. персидского господства в Вавилоне. Не служат ли указанные нами свойства языка этой книги несомненным доказательством не только вообще домаккавейского, но и именно вавилонского происхождения её?

В пользу последнего убедительно говорят также характер изложения и внутренняя мысль, которая сквозит в каждом слове книги Данииловой. Знакомство писателя книги с историей времени вавилонского плена видно, как нельзя лучше; хронологические и топографические даты говорят о том же; иногда писатель делает только намеки на главнейшие события того времени, предполагая, конечно, что они хорошо известны его первоначальным читателям-современникам. Ставят в вину писателю книги разного рода исторические ошибки, в которых он, говорят, обнаружил будто бы совершенное незнание истории вавилонского времени, что вместе с тем свидетельствует о позднейшем как существовании самого писателя, так и составлении им книги Данииловой. Мы не будем теперь касаться сущности этого возражения и говорить что-либо о его несостоятельности. Об исторических ошибках или, вернее, спорных вопросах и недоумениях в книге Данииловой нам придется говорить при самом изложении обстоятельств жизни и деятельности пророка Даниила, причем нужно будет дать надлежащее решение или объяснение их. Тогда мы увидим, что «ошибки» эти, как называют их, только кажущиеся, а их видимое противоречие не только светской (общегражданской), но и библейской исторической литературе (если только существует это, хотя бы и видимое, противоречие) говорит именно в пользу того, что писатель книги Данииловой как изучал историю вавилонского времени не по литературным памятникам, а сам был очевидцем изображаемых им событий, – так и излагал её сам по себе, не подчиняясь чужим авторитетам, а тем более не на основании готовых данных истории457. Тот же писатель, как увидим впоследствии, превосходно знает вавилонские и мидо-персидские обычаи и учреждения, существование именно в описываемое им время: он говорит об именах458, должностях459, одеждах460, музыкальных инструментах461, об обычаях во время религиозных и общественных празднеств462, на пирах463, о характере государственного управления464 в Вавилоне и Мидии и т. д.; все указания его вполне подтверждаются, свидетельствами других древних авторов и открытыми в последнее время историческими памятниками, так называемыми клинообразными надписями. У писателя, далее, заметна своеобразная окраска передаваемых им событий; литературный вкус его, разного рода описания, халдейский колорит изображаемых действий и предметов, символы зверей, встречающихся на дошедших до нас памятниках из этой эпохи, и т. п. – все напоминает в нем жителя Вавилона и очевидца изображаемых им событий, а не позднейшего палестинского иудея. Такого рода исторических сведений, знания вавилонских обычаев и учреждений, своеобразной окраски передаваемых событий – не мог, конечно, писатель книги почерпнуть ни из прежней библейской письменности, ни из дошедшего до него предания о современных вавилонскому плену событиях, ни из личного посещения Вавилона в позднейшее уже время465. Рассказ его указывает на прекрасного знатока государственной и общественной жизни Вавилона. Писатель должен был быть близок к классу вавилонских мудрецов, потому что в противном случае не мог бы знать их степеней и чинов, родов их занятий и проч. Известно, как изолированы были от народа в древнее время жрецы и маги: не только их тайны, но даже просто организация их института была в точности известна только для посвященных. Как же бы мог знать это иудей маккавейской эпохи, если бы он даже и посетил Вавилон? Откуда он взял собственные имена вавилонских придворных? Какие библейские книги, какое предание говорит о них? Мог ли, наконец, иудей маккавейской эпохи написать книгу в таком духе, какова в сущности книга Даниилова? Тогда ненависть к языческим царям, преимущественно, конечно, к Антиоху Епифану, жесточайшему гонителю и врагу всего иудейского, проникала все существо иудея и делалась невольно основным мотивом всей его деятельности; а отсюда развивался крайний ригоризм и жесточайшая ненависть ко всему языческому. Возможно ли ожидать, поэтому, от иудея такого склада мыслей и чувств (а таково было громадное большинство иудеев – современников Антиохова гонения, а тем более «благочестивый» иудей, как называют писателя книги Данииловой) составления книги где бы говорилось, что пророк Даниил, строгий ревнитель закона Иеговы, вместе с друзьями своими воспитывался и жил при дворе языческого царя, изучал у халдеев всю мудрость языческую, что он и трое отроков получили языческие имена и сделались потом правителями языческих провинций, а Даниил даже начальником халдеев, что он был близок к языческим государям, относился к ним с уважением и симпатией и т. д. «Благочестивый» иудей маккавейской эпохи, можно с уверенностью сказать, не написал бы такой истории великого пророка: если бы она была даже точным воспроизведением обстоятельств жизни и деятельности пророка Даниила, то и тогда, естественно, писатель постарался бы хоть несколько смягчить или совсем опустить такие места, придавши самой книге характер более соответствующий общему настроении преследуемой Антиохом иудейской массы. С другой стороны, если бы книга Даниилова была написана для утешения иудеев среди гонений, как говорят защитники маккавейского происхождения её, то достигла ли бы она своей цели? Какое утешение могли извлечь из нее верные сыны Иеговы? Надежду на помощь Божию, столь явно ниспосланную некогда трем отрокам в печи и Даниилу во рву львином? Но основная идея обоих рассказов была противоположна убеждению и стремлению маккавейских иудеев: как отроки, так и пророк Даниил не защищаются в виду ожидающей их казни, а спокойно отдают себя в руки языческих властей. То ли было в маккавейское время? Иудеи пылали мщением и ненавистью к своим мучителям, призывали друг друга к оружию и т. п. Предложить им для утешения рассказ об отроках в печи или Данииле во рву львином – значило бы убеждать оставить оружие, отказаться от защиты и мести, спокойно терпеть преследования, мучения и казни в ожидании чудесной помощи Божией. Едва ли бы этим «утешились» маккавейские иудеи. А какое утешение они могли почерпнуть из рассказов о воспитании пророка Даниила, о толковании им сна Навуходоносору и объяснении таинственной надписи Валтасару? Естественно ли вообще навязывать книге Данииловой какие-то политические тенденции и наряду с этим доказывать её маккавейское происхождение? После всего сказанного нами по этому вопросу – очевидно само собою.

Все, что мы говорили до сих пор о времени происхождения книги Данииловой, относится вообще к канонической книге Данииловой, вавилонское происхождение которой становится несомненным. Мы не упоминали еще, что в числе 14 глав этой книги, из которых она состоит в наших славянской и русской Библиях, есть неканонические отрывки, подлежащее особому суждению: это – история Сусанны, изложенная в 13-ой главе книги, затем, стихи 24–90 третьей главы (по греческому и нашему славянскому тексту), содержащие в себе молитву Азарии в раскаленной печи (ст. 24–45), рассказ о схождении ангела в печь к отрокам (ст. 46–50) и хвалебную песнь трех отроков (ст. 51– 90), – и, наконец, два самостоятельных рассказа, содержащиеся в 14-ой главе книги Данииловой, – рассказ о Виле (ст. 1–22) и о драконе (ст. 23–42)466. В еврейско-арамейском подлинном тексте книги этих отрывков вовсе нет: книга Даниилова состоит только из наших 12 первых глав, а в 3-ей главе после 23 стиха следует непосредственно наш 91. Но есть они во всех переводах книги Данииловой: в подлинном переводе LXX, обнародованном по древнейшему списку, найденному в Риме и изданному там же Simon'ом de Magistris в 1772 г. под заглавием: «Daniel secundum septuaginta ex tetraplis Origenis»467, в переводах Феодотиона, помещаемом обыкновенно в греческих текстах Библии468, Акилы и Симмаха, в древнеиталийском переводе, в переводе бл. Иеронима (Вульгате) и во всех переводах восточных – сирских, коптском, эфиопском, армянском, арабском и др. В греческом тексте они стоят не на тех местах, как в нашей славянской Библии: песнь трех отроков помещена в Псалтири после 151 псалма; история Сусанны составляет первую главу книги Данииловой или, правильнее, вступление к ней, – а наша 14-я глава присоединяется к последней канонической (12-й), но с особым счетом стихов. В греческих рукописях история Сусанны помещается первой главой (или «visio prima»), наша 1-я глава стоит 2-ою и т. д. по порядку469. То же самое расположение глав замечается в греческом издании Вульгаты и синопсисе Афанасия470, в древних славянских рукописях471 и даже печатной славянской Библии 1663 г.472 Такого рода обстоятельства легко могут навести непредубежденного исследователя на столь же своеобразное (и в общем невыгодное) заключение о характере и происхождении неканонических отрывков книги Данииловой; отсутствие же их в подлинном еврейско-арамейском тексте книги, на что указывал еще бл. Иероним со слов Евсевия и Аполлинария473, по-видимому, дает основание предполагать, что и первоначально в нем их не было, а появились они на свет впервые только в переводах LXX и Феодотиона. Предположение это могло бы перейти в уверенность в силу довода, высказанного еще Порфирием, который, по словам бл. Иеронима, считал всю книгу Даниилову составленною на греческом языке в позднейшее время на том основании, что в истории Сусанны, в греческом её тексте, замечается игра слов: «ἀπὸ τοῦ σχίνου σχίσαι καὶ ἀπὸ τοῦ πρίνου πρίσαι», – более свойственная греческому языку, чем еврейскому474. Тоже замечает Юлий Африкан, что такая игра слов возможна только в греческом тексте, так как еврейские слова, соответствующие греческимσχῖνος и σχίζω или πρῖνος и πρίζω совершенно различны475, что, естественно, указывает на греческий текст книги, как на подлинник, а не перевод. Евсевий и Аполлинарий, по словам бл. Иеронима, отрицая существование неканонических отрывков книги Данииловой в еврейском её тексте, приписывали составление их пророку Аввакуму, сыну Иисусову, из колена левиина476. Из позднейших исследователей и комментаторов Корнелий а Ляпиде считает писателем их какого-то иудея, составлявшего в плену вавилонском или после него летописи царей мидийских и персидских477; Перерий478 и Аккерман479 – одного иудея греческой уже эпохи иудейской истории. Из русских – в пользу позднейшего происхождения неканонических отрывков, явившихся первоначально у греческих переводчиков книги Данииловой, высказывается Бухарев480 и др. Созвучие словσχῖνος и σχίζω и πρῖνος и πρίζω (по греческому тексту истории о Сусанне), служащее поводом к такого рода воззрениям, в сущности слишком мало дает нам права утверждать, будто сам греческий текст есть подлинный оригинал, а не перевод: еще Ориген в своем послании к Африкану указывал на то, что и в еврейском языке, в частности на языке священного писания, встречаются подобного рода созвучия, так как ветхозаветная священная поэзия была вообще достаточно развита в этом отношении481. Замечание Оригена далеко не лишено своей цены. Не будет с нашей стороны ошибкой, если мы предположим, что в еврейском или арамейском подлинном тексте истории о Сусанне могли стоять названия других деревьев, с соблюдением соответствующей игры слов; греческий же переводчик, с целью сохранить это созвучие, применительно к глаголам σχίζω и πρίζω, употребил слова σχῖνος и σχῖνος. В еврейском словаре можно найти несколько соответствующих нашему предположению слов; (קְצִיעָה) –кассия и (קָצַע) – срубать; (פַקֻעָה) – дикий огурец и (פָקַע) – разбивать, рассекать; (אְגֶוז) – орех и (גָזַז) – срезывать и т. под. С другой стороны, натянуто утверждение, будто игра слов может быть только в оригинальном тексте; что она бывает и в переводах (напр., греческом и латинском), – лучшим доказательством этого служит Mф. 16:18: «ты Петр (Пέτρος, Petrus), и на сем камне (πέτρᾳ, petram)....» Не дают ли основания такого рода соображения заключить, что греческий переводчик истории о Сусанне перевел этот рассказ с еврейского или арамейского оригинала, не дошедшего, конечно, до нас, но не сам выдумал или записал его? Поэтические же созвучия в этом переводе говорят лишь о том, что переводчик этот с намерением подобрал такие греческие слова (параллельные еврейским подлинника), которые бы придавали его переводу легкий поэтический оттенок, представляющий для читателя гораздо больший интерес и занимательность482. Что касается в частности неканонического рассказа о пребывании трех отроков в печи, то он, как с вероятностью можно сказать, написан первоначально именно на еврейском (а не арамейском и, конечно, не на греческом) языке, хотя и стоит среди арамейского отдела книги Данииловой; доказательством этого служат еврейские имена трех отроков, встречающиеся также и в 1-ой главе книги, в то время как во 2-ой (арамейской) и в той же 3-ей главе друзья называются своими вавилонскими именами; характер языка неканонического отрывка тоже указывает на сходство его с еврейским и отличие от арамейского языка канонической книги Данииловой. Предполагают, будто писатель канонической (a вместе и неканонических отрывков) книги потому возобновил еврейскую речь, прервавши вдруг арамейский язык, что в неканоническом рассказе 3-ей главы содержатся почти исключительно величественные гимны еврейских мужей, имевшие значение только для евреев, между тем как целью вообще исторических глав книги Данииловой было изложить чудесные знамения всемогущества Божия, явленные над язычниками или же для них. Главным же доказательством в пользу того, что в подлинном еврейско-арамейском тексте книги Данииловой неканонические отрывки её первоначально существовали, несмотря на отсутствие их в дошедшем до нас оригинальном тексте книги, служит присутствие их в переводах этой книги, особенно переводе Феодотиона. Последний переводил буквально прямо с еврейского; следовательно, только оттуда он мог взять и неканонические отрывки книги Данииловой. Присутствие их в переводе LXX не имеет для нас доказательной силы: последний сильно разнится от оригинального текста книги Данииловой, представляя собою только самый вольный перевод с еврейско-арамейского, разукрашенный разного рода прибавками, вариациями и т. п. Параллельное сопоставление подлинного текста книги с обоими переводами – LXX и Феодотиона – докажет это, как нельзя лучше. Перевод LXX значительно отступает как от подлинного текста канонической книги Данииловой, так и от перевода Феодотиона: более или менее существенные изменения слов и мыслей, частые то прибавления, то опущения, то перестановки, то своеобразные оттенки частностей рассказа – все это отличает перевод LXX. С другой стороны, Феодотион буквально переводит оригинальный текст: где LXX более или менее точно придерживаются буквы подлинника, там замечается конечно, и сходство LXX с Феодотионом; где же LXX значительно отступают от оригинала, там резко видна и разница между этим переводом и Феодотиона; последний в тоже время выделяется обилием гебраизмов, еврейской конструкцией речи, и притом там, где у LXX заметны греческие обороты. Все это указывает на полную самостоятельность перевода Феодотиона, который никогда не решился бы привнести что-либо новое, если бы не имел этого в бывшем у него под руками еврейско-арамейском подлинном тексте Библии. Нельзя отрицать, что и неканонические части книги Данииловой он позаимствовал только из оригинала, с которого переводил. Последнее подтверждается и сличением неканонических отрывков книги по переводам LXX и Феодотиона. Первые, обращаясь свободно с текстом канонических глав книги, не изменяют себе и в неканонических отрывках её: в предисловии рассказа о Виле и драконе ставят надписание, относящее рассказ этот к «пророчеству Аввакума, сына Иисусова, из колена левиина»; Даниила в том же рассказе называют «священником»; о нем говорится, как о неизвестном лице: «был некий человек, священник, по имени Даниил, сын Авдии...», – об Аввакуме же, как об известном всем пророке. У Феодотиона этих странных вариаций вовсе нет, конечно, благодаря его буквальному переводу с подлинного текста, значительно измененного LXX. Неканонические части книги Данииловой у него органически связаны с каноническими главами и стихами; рассказ идет последовательно и естественно, не возбуждая каких-либо недоразумений со стороны подробностей текста; тоже самое и в наших славянской и русской Библиях. Если бы, допустим, Феодотион только изменил перевод LXX, то почему же, напр., в том же рассказе о Виле и драконе он опустил надписание его, почему выбросил вступление, которое только проясняло рассказ («был некий человек, священник...»), почему «царя вавилонского» (по LXX), при котором произошло это событие, назвал именно Киром483 и т. д.? Видно, задачею своею Феодотион поставил не изменение перевода LXX, а подобно Симмаху и Акиле, новый буквальный перевод с оригинального текста, который бы мог заменить собою испорченный перевод LXX. Между тем, как в этих переводах, так и во многих других, неканонические отрывки книги Данииловой существуют. Откуда же они взяты, как не из подлинного текста? О существовании их в последнем говорит и сопоставление еврейских 23 и 24 (славянских 23 и 91) стихов 3-ей главы. В еврейском контексте бросается в глаза странный пропуск: «Седрах, Мисах и Авденого упали в раскаленную огнем печь связанные. Навуходоносор царь изумился и поспешно встал и сказал вельможам своим: не троих ли мужей бросили мы... вот я вижу четырех...» Как бы ни объясняли этот пропуск, какие бы примеры из других глав той же книги ни приводили в пользу такого же будто бы характера изложения писателя её, но подобный переход между еврейскими 23 и 24 стихами 3-ей главы представляется весьма странным и вовсе не обычным у писателя книги Данииловой. Между тем, в греческом и нашем славянском тексте этот очевидный пропуск прекрасно восполняется неканоническими 21–90 стихами той же главы, где идет речь о спасении брошенных в печь огненную, об ангеле, сошедшем к ним в пламень, об их пении и хождении посреди огня; и вот после того царь, увидевши их живыми, заметив еще четвертого вместе с ними, «изумился...» и т. д. (еврейский 24, славянский 91 стих). Нельзя не согласиться, что греческий или славянский контекст речи гораздо логичнее и естественнее того, какой мы находим в еврейской Библии. Очевидный здесь пропуск предполагает существование более пространной редакции еврейско-арамейского текста книги Данииловой, с которой переводили LXX, Феодотион и другие. Чем же объяснить намеренный или случайный пропуск неканонических отрывков этой книги? Оригенвысказывает свое соображение по поводу истории о Сусанне: рассказ этот, говорит он, был просто выброшен еврейскими переписчиками книги, так как в нем с самой невыгодной стороны изображаются уважаемые старейшины народа484. Может быть, потому же они выбросили истории Вила и дракона, которую нашли излишнею в силу сходства её по содержанию с 6-ю главою книги Данииловой. Корнели думает, что история Сусанны была опущена самим писателем книги Данииловой, при окончательном редактировании её, так как история эта не соответствовала основной задаче исторической части книги485; в тех же видах, предполагают, сам писатель опустил и 24–90 стихи 3-й главы книги, хотя в тоже время оставил их в особом списке, как бы в полной редакции своей книги, доставшейся, затем, LXX и Феодотиону486. Какими бы кому ни показались такого рода объяснения касательно неканонических частей книги Данииловой, тем не менее, в виду сказанного нами по этому поводу, нет оснований обособлять их от всей канонической книги Данииловой. Близкая связь их с последней говорит о единстве как писателя тех и другой, так и о вавилонском их происхождении, – неразрывно, в виде одной книги Данииловой.

Но представляет ли эта книга, в её полном составе и настоящей редакции, единое цельное произведение одного писателя? Считают книгу Даниилову только сборником отдельных отрывков, составленных в разное время разными писателями и только подогнанных один под другой самими ли писателями их или окончательным редактором книги. Михаэлис насчитывает 8 таких отрывков (вканонической книге Данииловой) и следовательно 8 первоначальных писателей487; Бертольд – 9488, а Эйхгорн даже 10489. Как на сборник отдельных отрывочных рассказов о Данииле, смотрит на книгу пророка и Ганеберг490. Другие строго обособляют в канонической книге Данииловой только две части, приписывая их двум различным писателям. Различают историческую (гл. 1–6) и пророческую (гл. 7–12) часть книги, как два самостоятельных литературных произведения, обособленных характером не только содержания, но и языка и слововыражения. Такого взгляда держатся Закк491, Гербст492, Шпейль493, Кёлер494, тот же Эйхгорн в другом месте495 и др. Спиноза496 же иНьютон497 почему-то разделяют книгу Даниилову на семь первых и пять последних (8–12) глав, приписывая обе эти части разным писателям. Основанием для отрицания единства книги, – точнее – единства писателя её, – служат встречающиеся в ней некоторые хронологические недоумения или кажущиеся противоречия, некоторая своеобразность исторического рассказа, употребление в книге двух языков – еврейского и арамейского, название пророка Даниила то в 1-м, то в 3-м лице и т. п.498. Все эти указания в смысле фактических данных настолько слабы, что говорить против единства книги никоим образом не могут. Несмотря на видимое, чисто-внешнее разъединение исторической и пророческой части книги, внутренняя, существенная связь отдельных эпизодов, глав и стихов, частностей и оттенков, с одной стороны, исторической, с другой – пророческой части, а равно и обеих этих частей между собою – несомненна. Характер языка везде один и тот же: каких-либо субъективных оттенков, лексических особенностей, указывающих на работу двух или нескольких писателей, нельзя заметить нигде; напротив, употребление одних и тех же слов, выражений и их сочетаний в разных местах исторической и пророческой части книги (и притом совершенно естественно, а не в виде какой-либо искусственной подтасовки) говорит отнюдь не о продолжении одного писателя за другим, не о подражании одного другому в языке, а совершенно об ином. Безусловное единство книги заметно и при рассмотрении содержания её в целом. Общая мысль проникает всю книгу, а логическая связь соединяет отдельные места её одно за другим. Первая глава, напр., служа началом исторического рассказа, вместе с тем в логическом отношении составляет некоторого рода введение к последующим главам: она говорит о друзьях пророка Даниила, воспитавшихся с ним в Вавилоне499, о которых идет впоследствии речь, как о сподвижниках пророка, поднявшихся вместе с ним же до высших ступеней вавилонской иерархии500; говорит о строгом законном благочестии друзей501, так заметно проявившемся впоследствии при поклонении воздвигнутому истукану502, – о полученном Даниилом от Бога особом даре разумения и толкования видений и снов503, проявившемся у пророка в последующее время504, – о священных сосудах, взятых Навуходоносором из храма Иерусалимского505, о которых идет затем речь в истории Валтасара506 и т. д. 2-я глава по характеру содержащегося в ней символического пророческого видения параллельна 7-й главе507. Некоторые, изложенные в последней, частности пророческого видения шире и рельефнее раскрываются в следующей 8-й и 12-й главе508; содержание 8-й главы послужило материалом для пророчества 11-й главы и т. д. Такая связь тоже едва ли допускает вероятность предположения о составлении книги Данииловой из нескольких отрывков, хотя бы даже искусственно и подогнанных один под другой. Но, может быть, книга Даниилова состоит только из двух частей? И этого ничем нельзя доказать. Существование в ней двух языков – еврейского и арамейского – уже потому не говорит о двух писателях её, что оба языка сменяют друг друга среди исторического рассказа, разделяя две фразы одного логического периода509. Притом же 1-я глава книги Данииловой, глава еврейская, как мы упоминали, имеет тесную связь с последующими арамейскими главами, точно так же, как и 7-я, арамейская, связана с дальнейшими еврейскими. Основательнее другое разделение канонической книги Данииловой на историческую и пророческую часть, хотя и оно не дает права заключать о составлении той и другой части двумя различными писателями. По характеру содержания между обеими частями нельзя полагать никакого различия, так как, с одной стороны, в исторических главах есть символические пророческие элементы, с другой – в пророческих нередки чисто-исторические указания, характеристики и т. п.;а соединение исторического и пророческого материала присуще вообще библейским пророческим книгам. Обе части (историческую и пророческую) проникает одна общая идея: в исторических рассказах проводится мысль о всемогуществе Иеговы, бесконечно превышеного над всеми тварями, о милосердии Его к Своим верным рабам, сохраняемым и спасаемым Им в испытаниях и несчастьях; тоже возвещение бесконечного всемогущества верховного Царя, держащего в Своей промыслительной власти все царства земные, но преимущественно промышляющего о судьбе Своего избранного народа, – выступает и в пророчествах Даниила. В обеих частях его книги заметна связь в языке и выражениях510. Разница только в том, что в исторической части о пророке Данииле говорится в 3-м лице, как о лице постороннем, напротив, в пророческой – в 1-м, как о лице, говорящем само о себе. Но и это можно сказать только относительно: на самом деле выходит совсем не то. В пророческой части только там Даниил называется в 1-м лице, где излагается какое-либо пророческое видение его; напротив, где указывается хронологическая или топографическая дата, какой-либо исторический факт, – там и в «пророческих» главах, как и в «исторических», о пророке говорится в 3-м лице511 . Совершенно такой же способ выражения общеупотребителен и у других пророков: в одних и тех же пророческих главах они говорят о себе то в 3-м лице, если пишут исторический рассказ о себе, то в 1-м, когда излагают бывшие им видения512; и это заметно не у одних пророков, а вообще у библейских писателей513; явление настолько обычное в свящ. письменности, что считать его основанием для предположения о составлении мест того и другого рода различными писателями никто и не думает. Объясняется такой способ выражения, с одной стороны, стремлением писателей свящ. книг к объективности, к большей определенности исторического рассказа, с другой – совершенно естественным желанием их по возможности отодвинуть собственную личность на задний план, чтобы заметнее выставить сверхъестественные элементы божественного откровения; в видениях же, в силу их драматического характера, 1-е лицо для живости изображения гораздо уместнее 3-го. Основательно ли, таким образом, доводить обособление исторической и пророческой части книги Данииловой до того, чтобы приписывать ту и другую часть двум различным писателям? Ничто не дает нам права утверждать это. Насколько благоприятствуют противникам единства книги встречающиеся в ней мнимые хронологические недоумения и противоречия, некоторые частности исторического рассказа и т. п., – видно будет из дальнейшего содержания настоящего исследования.

Кто же писатель книги Данииловой? Книга эта составлена во время самих описываемых в ней исторических событий; писатель её передает события, очевидцем которых, несомненно, был он сам; непосредственно после плена вавилонского книга эта делается известною иудейскому народу и скоро после того вносится в канон свящ. книг, как книга богодухновенная и историческая; понятно, писателем её нужно считать пророка Даниила или кого-либо из близко стоящих к нему его современников. Всего естественнее, конечно, видеть писателя этого в лице самого же пророка. Писатель книги есть, несомненно, «благочестивый» иудей, как говорят даже защитники маккавейского происхождения её; все данные указывают, что он был сам очевидцем описываемых им событий, большинство которых происходило при дворе Навуходоносора и его преемников. Что же мешает нам признать писателем книги самого пророка Даниила? Видения пророка, напр., излагаются обстоятельно и подробно; описывается даже впечатление, произведенное тем или другим необычайным явлением на Даниила514; естественно, кто мог писать так, кроме того, который сам же и имел видения? Но мы имеем и положительные основания в пользу признания писателем книги самого пророка Даниила, помимо одних предположений. Писатель сам называет себя своим собственным именем: «я Даниил»515; говорит, что и другие называли его Даниилом516, что он сам записал свой сон517, который вслед затем и излагает, – что он даже получил повеление записывать бывшие ему видения518 и т. п. Места, хотя относящиеся только к пророческой части книги, но указывающие, в силу сказанного нами раньше, на составление всей книги Данииловой самим же пророком. Само название «я Даниил» показывает, что видел видения и записал их тот самый Даниил, о котором говорится в исторической части книги, который носил и другое имя Валтасара519. Предполагать, будто кто-либо другой писал от имени пророка Даниила с целью придать своему произведению больший авторитет, нет никаких оснований, после того как мы знаем, что книга относится, во всяком случае, ко времени жизни самого пророка.

Бертольд520 и де-Ветте521 находят, однако, возражение против составления книги пророком Даниилом. В книге его, говорят, есть столько чрезмерных похвал Даниилу, что сам пророк никоим образом не мог так писать о себе522. Но стоит только посмотреть, какого рода эти похвалы, чтобы видеть всю неосновательность представленного возражения. В одних местах Даниил только приводит отзывы о себе посторонних лиц523; в других – если и указывает на свои достоинства, то только там и настолько, где и насколько это необходимо для точности рассказа или для того, чтобы указать причину и повод дальнейших событий524. В указаниях этих нет, конечно, и тени самохвальства. Мало того: сам пророк все свои достоинства приписывает единственно милости Божией, всю честь свою относит только к Богу: милость Божия сделала то, что пророк Даниил понравился начальнику евнухов525; Бог (а не собственная мудрость пророка) открывал ему высшие тайны526; Бог даровал четырем друзьям «знание и разумение всякой книги и мудрости», а Даниилу, сверх того, – разумение «видений и снов»527; дух Божий возвысил Даниила при Дарии Мидянине528; присутствие в пророке этого «духа Божия» признают Навуходоносор и царица вавилонская – язычники529 и проч. Притом, указания на свои личные достоинства со стороны человека добродетельного и действительно сознающего свое превосходство пред другими едва ли предосудительны; вспомним, что с похвалою относятся к себе прор. Моисей530 и ап. Павел531; мог, следовательно, говорить так о себе и прор. Даниил. Это нисколько не ослабляет его скромности и других добродетелей, так как наряду с похвалами себе он говорит и о своих грехах, в которых каялся532, о своих умственных и нравственных слабостях533, подобно тоже ап. Павлу534, и т. д. Можно ли, после этого, отрицать составление книги Данииловой самим же пророком на основании встречающихся в ней похвал ему? О Данииле, как писателе известной под его именем книги, говорить все, что мы упоминали о внутреннем характере этой книги. На него указывает употребление в книге двух языков – еврейского и арамейского: очевидно, писатель знал оба эти языка, – еврейский, как иудей, – арамейский, как придворный чиновник вавилонский; на том и другом языке он мог и писать с легкостью. Еврейский язык его книги нечист и наполнен «персизмами» (арийскими словами): со стороны писателя, уведенного в чужую страну еще «отроком» и воспитанного в Вавилоне, где он был посвящен в тайны не родного языка и священной письменности, а «книг и языка халдейского»535, – это, конечно, вполне естественно. На пророка, как писателя его книги, указывает несомненное точное знание как истории современных ему событий, так особенно вавилонских обычаев и учреждений. В самом деле, кто другой, – из числа вавилонских иудеев, разумеется, – кроме Даниила, воспитанного при дворе, придворного чиновника и вельможи, главного начальника над всеми мудрецами вавилонскими, мог знать с такою точностью придворные вавилонские обычаи, различные степени немалочисленной чиновничьей и сановной иерархии вавилонской, организацию, состав и классы мудрецов-халдеев и т. п.? Заметим, наконец, что о смерти пророка Даниила в его книге не говорится ни слова, хотя рассказ доведен почти до нее, как видно из последнего видения пророка536. Последнее обстоятельство мы вправе считать очевидным доказательством принадлежности книги самому Даниилу, написавшему её в настоящей её редакции незадолго пред кончиной.

Помимо указанных внутренних оснований в пользу принадлежности книги именно Даниилу, мы имеем и внешние свидетельства. Что ветхозаветная церковьпризнавала этим писателем самого пророка, в пользу этого достаточно привести свидетельство Иосифа Флавия: «написанные им (Даниилом) книги, говорит он, мы и до нынешнего дня читаем, несомненно веруя, что Даниил имел собеседование с Богом...; в оставленных им писаниях есть такие истины, которые неоспоримо доказывают, что все предсказания его верны»537. Флавий, как историк и лучший человек своего времени, является в данном случае представителем современного ему иудейского общества; а он прямо говорит о «написанных Даниилом книгах», об «оставленных им писаниях», в подлинность которых верили и все древние иудеи. Нельзя, впрочем, умолчать здесь об одном месте талмуда, имеющем отношение к нашему вопросу: «мужи великой синагоги, говорится там, написали Иезекииля, двенадцать малых пророков, Даниила и Есфирь»538. На каком основании составление книги Данииловой приписывается здесь «мужам великой синагоги», начавшей свое существование после плена вавилонского539? На это, прежде всего, заметим, что в состав членов этой великой синагоги включали, между прочим, и пророка Даниила540; а в таком случае понятно, что книга Даниилова могла быть составлена одним из членов этой синагоги, т. е. самим Даниилом. Затем, великой синагоге талмуд, как мы видели, приписывает и составление книг Иезекииля и двенадцати малых пророков; а это уже совсем неверно, потому что многие из так называемых малых пророков, подлинность книг которых оспаривать невозможно, жили задолго до плена вавилонского; да и сам Иезекииль не мог быть членом этой синагоги. Ясно, что талмуд далеко не всегда точно выражает верования ветхозаветной церкви и что, поэтому, отзывом его о происхождении книги Данииловой можно, конечно, пренебречь, так как столь же ошибочно он говорит и о происхождении книг Иезекииля и малых пророков. Присмотревшись же ближе, мы не найдем здесь, на самом деле, и ошибки: члены великой синагоги, говорится, «написали» (а не «составили») означенные книги; задачею же их деятельности, по талмудическому преданию, были, между прочим, пересмотр, очищение и разделение свящ. книг541, т. е. постепенное составление канона, разделение его на три составные части («закон», «пророков» и «писания»), – словом, окончательное образование того порядка и состава ветхозаветных свящ. книг, какой существует и теперь в еврейской Библии. Вероятно, и в означенном месте талмуда речь идет не о составлении книг Даниила, Иезекииля и других пророков, а только о переписке и включении («вписании», «написании») этих свящ. книг в канон542, после предварительного пересмотра их, а если книга Даниилова около того же времени была включена в канон, – то это ясный знак, что иудеи видели в ней произведение самого же Даниила, а не подложную только книгу, написанную от лица пророка.

Наиболее важное для нас свидетельство в пользу составления книги Данииловой самим пророком есть, конечно, свидетельство Господа Иисуса Христа: Он прямо ссылается на пророчество «Даниила» о «мерзости запустения»543, причем само собою предполагается, что не только изрек, но и записал это пророчество сам Даниил. Кюнен, желая ослабить силу этого свидетельства, высказывает, что это слова не Господа, а самого евангелиста; и притом, говорит он, они вовсе не имели в виду, так сказать, канонизовать книгу Даниилову544. На самом же деле, слова Господа о принадлежности пророчества Даниилу принадлежат именно Ему, а не евангелисту, который едва ли бы решился привнести нечто свое в речь Спасителя; да и если бы даже это были слова только евангелиста, – они показывали бы то, что непосредственные ученики Господа – апостолы, несомненно, верили в принадлежность пророчества и всей книги Данииловой самому же Даниилу. С другой стороны, конечно, слова Господа, как говорит Кюнен, не имели в виду канонизовать книгу Даниилову, так как Господь, несомненно, знал и пользовался этой книгой, как уже общеизвестной и канонической. Возражение де-Ветте, направленное против того же важного свидетельства Спасителя, будто Христос вообще не желал, да и не мог быть критическим авторитетом545, отзывается, как видно, самым крайним либерализмом, доходящим чуть не до богохульства. Что Господь, затем, знал подлинную книгу Даниилову, – в этом убеждают нас слова евангельские: столь любимое Им название Себя «Сыном человеческим» встречается в применении к Нему еще у Даниила546; учение И. Христа о воскресении мертвых и вечном блаженстве святых почти буквально предвозвещается ранее в книге Данииловой547. Апостолы не только указывали на исторические события, передаваемые в книге Данииловой548, но и весьма близко были знакомы с самим текстом этой книги: встречающееся у них разного рода пророчества, определения, объяснения, эпитеты и т. п., относящиеся преимущественно к будущим событиям и лицам, до буквальности сходны с соответствующими им местами из книги Данииловой549. Неужели бы Господь и св. апостолы пользовались в такой мере этой книгой, если бы видели в ней произведение не пророка Даниила, а какого-либо обыкновенного писателя? Наконец, из отцов и учителей древней вселенской церкви, всегда признававшей книгу Даниилову подлинным произведением пророка Даниила, укажем, как на более ясные, на слова бл. Иеронима: «против пророка Даниила, говорит он, написал двенадцатую книгу Порфирий, утверждая, что книга эта написана не тем, именем коего надписывается...; ему весьма умно отвечали Евсевий...» и т. д.550; – слова, как нельзя лучше показывающие, что думал о писателе книги Данииловой сам Иероним и опровергавшие Порфирия церковные учителя. Блаженный Феодорит, другой известный комментатор книги Данииловой, начиная толкование пророческой части книги, говорит: «до сих пор блаженный Даниил писал пророчество в историческом более порядке. Ибо сперва, и в самом начале, показал, что происходило с ними отведенными в плен...; потом пересказал... (и т. д.). Пересказав сие как бы исторически, начинает, наконец, передавать пророчества...»551; – ясное свидетельство о принадлежности всей книги в полном её составе пророку Даниилу. Так же верили и учили и другие учителя церкви, которым приходилось почему-либо затрагивать вопрос о подлинности книги Данииловой. Возможно ли, поэтому, допускать какое-либо сомнение в составлении этой книги пророком, именем которого она надписывается? Неопровержимые основания в самой книге, голос церкви как ветхозаветной, так и новозаветной решительно говорят против этого.

Если же книгу Даниилову написал сам Даниил, богодухновенный пророк израильский, то мы не имеем никакого права сомневаться, что он писал в ней только чистую истину, самую верную и точную историю своей жизни и своего времени. Допущение в нее не только вымысла вообще, но даже ненамеренных и неважных ошибок и уклонений от исторической правды было бы весьма несообразно с достоинством Даниила, как пророка, и со свойством богодухновенности его книги. При всем обилии чудесного элемента в книге, последняя ничем не обнаруживает своего легендарного, баснословного характера, какой хотят навязать ей, как мы упоминали в конце 1-й главы, некоторые представители западной богословско-исторической науки. Нельзя не согласиться, что чудеса, передаваемые в книге Данииловой, – спасение отроков в раскаленной печи, Даниила во рву львином, явление пишущей на стене кисти руки, перенесение ангелом пророка Аввакума из Иудеи в Вавилон и т. п. – эти чудеса ничем не «чудеснее» бывших при Моисее, Илии, Елисея и др., напр., чудесного перехода через Чермное море при Моисее552 и чрез Иордан при Иисусе Навине553, столпа облачного и огненного554, начертания скрижалей перстом Божиим555, поглощения Надава и Авиуда «огнем от Господа»556 и попаление огнем с неба пятидесятиначальника с его отрядом пред Илией557, доставления для Илии пищи чрез воронов558, взятие пророка Илии на небо559, воскрешение Елисеем умерших560, чудесного насыщения им толпы народа561 и проч. Если эти чудеса признают достоверными, то на каком основании можно сомневаться в достоверности чудес книги Данииловой? Баснословный характер как этих чудес, так вместе и всей богодухновенной книги пророка Даниила ничем не доказывается. На книгу эту, в силу её богодухновенности и пророческого достоинства писателя её, мы не вправе смотреть даже, как на правдоподобную только, а естественно должны видеть в ней книгу историческую в полном смысле этого слова. Всецело исторический характер, присущий вообще всей книге, произведению пр. Даниила, должен принадлежать в частности и неканоническим отрывкам её, составляющим, как замечено было нами выше, вместе с канонической книгой одно нераздельное произведение пророка Даниила. Хотя Ян562 и Эйхгорн563 считают эти отрывки только притчами, Циндель смотрит на них, как на легендарные, фантастические рассказы564, Цоклер565, Кейль566 и Фрицше567 отрицают правдоподобность этих историй, последние двое, называя историю о Виле и драконе чудовищной, даже преосвященный Филарет сильно сомневается в исторической действительности рассказа о Сусанне568, тем не менее, ни в содержании, ни в идее этих отрывков нет ровно ничего чуждого исторической истине. По главной своей мысли, как и по частностям рассказа, истории о Сусанне, трех отроках в печи, Виле и драконе вполне правдоподобны и вместе с тем соответствуют содержанию и идее канонической книги Данииловой: в одной из них Даниил своею мудростью и пророческим ведением делается известным среди пленного иудейского народа, как и по канонической книге возвышается при дворе; по другой – исповедует силу Иеговы пред Киром, о котором говорится и в канонической книге, как, и раньше исповедал её пред Навуходоносором, Валтасаром, Дарием Мидянином.. Правдоподобность частностей неканонических отрывков будет видна при самом изложении передаваемых в них событий569. В силу же тесной связи неканонических частей с канонической книгой Даниила, в силу пророческого достоинства и богодухновенности одного общего писателя тех и другой, мы не вправе отрицать исторический характер всей книги Данииловой как в общем, так и во всех частностях её и подробностях. И такой взгляд на нее с нашей стороны опирается не на одних несомненных для нас априорных основаниях, но и на имеющихся в наших руках тоже неоспоримых фактических данных. Несмотря на скудость посторонних сведений о той эпохе, к которой относятся события, передаваемые в книге пророка Даниила, многое из сообщаемого в ней подтверждается свидетельствами других историков; иные факты, если и не подтверждаются, то представляются весьма вероятными при сличении содержания книги Данииловой с другими историческими памятниками570. Но этого мало. Громадную заслугу в деле исследования вопроса об исторической достоверности книги Данииловой оказывают нам новооткрытые памятники клинообразного письма, которыми со дня на день все более и более обогащается библейская наука. Результаты раскопок, сделанных учеными на почве ассирийской и вавилонской, оказываются необыкновенными; пункты, остававшиеся доселе темными, освещаются; в пользу же достоверности вообще священных книг открытие клинообразных надписей сопровождается такими изумительными результатами и дает такое блестящее подтверждение мельчайших пунктов Библии, что один из известных знатоков восточной древности готов даже нынешнее чтение клинообразных текстов признать неправильным на том только основании, что ученые вычитали в них весьма много совершенно согласного с Библией и подтверждающего только достоверность её571. Что касается в частности книги Данииловой, то вот какими поразительными результатами в её пользу обогатилась новейшая наука по беспристрастному и чистосердечному отзыву одного известного знатока и исследователя в области древней истории и археологии – Ленормана: «я должен сознаться, говорит он, что некоторые возражения, сделанные против книги Данииловой Корроди, Эйхгорном, Яном, Гезениусом, де-Ветте, Ленгерке, Эвальдом и Гитцигом, мне долго казались неопровержимыми. Я и сам держался их взгляда и в таком роде даже выпустил в печать свое суждение о книге Данииловой572... Единственно только научные основания заставили меня изменить свое убеждение... Мой новый взгляд возник одновременно с изучением мною клинообразных надписей, благодаря показаниям которых прежнее суждение о книге Данииловой, как мне кажется, должно быть теперь изменено; а свидетельства этих надписей идут рядом с самим откровением их... Теперь чем больше я читаю и перечитываю книгу Даниила, сравнивая её с данными клинообразных надписей, тем все более и более изумляюсь верности той картины, какую рисуют пред нами шесть первых глав этой книги относительно двора вавилонского и основных идей и понятий времени Навуходоносора; тем все более и более проникаюсь убеждением, что эти главы написаны в самом Вавилоне и во время еще близкое к изложенным в них событиям... Думаю, что и вторую половину книги Данииловой можно так же хорошо защитить и оправдать, как и первую»573. Отзыв, заслуживающий, во всяком случае, полнейшего внимания, как отзыв ученого не только не пристрастного, но даже настроенного сначала враждебно против книги Данииловой и потом, на основании одних научных данных, радикально изменившего свой прежний взгляд; пример же самого Ленормана, как нельзя лучше, показывает, какими важными открытиями обогатилась в последнее время библейско-историческая наука и как много эти открытия говорят в пользу достоверности книги Данииловой. О точности и достоверности содержания этой книги, как исторического литературного памятника, говорят и другие светские историки574. Сомневаться в этом теперь, при настоящей разработке вопроса о соответствии новооткрытых исторических памятников данным Библии – невозможно. Если же книга Даниилова есть в собственном смысле исторический памятник, то понятно, что она должна служить для нас первоисточником при изложении как жизни и деятельности самого пророка Даниила, так и его эпохи.

Пользуясь книгой Данииловой, как главным и единственным источником при изложении жизни и деятельности пророка Даниила, обращаясь, кроме нее, и к другим каноническим ветхозаветным книгам при воспроизведении исторических условий и обстоятельств вавилонского плена, мы не вправе в тоже время оставить без внимания все то, что служит подтверждением, а, может быть, в некоторых местах и прояснением библейского рассказа. Таковы, прежде всего, опубликованные в последнее время драгоценные и незаменимые для библейской науки ассиро-вавилонские клинообразные надписи, относящееся приблизительно к VIII-VI в. до Р. Хр. Важность этих надписей, как исторических документов, несомненна: как записи не историков только, а самих же исторических героев той эпохи, в какую жил пророк Даниил, или сравнительно близких к нему времен, они, несмотря на свой отрывочный характер, служат несомненным подтверждением полнейшей правдоподобности библейского рассказа, которую настойчиво отрицают указанные нами раньше представители западно-богословской науки критического направления. Затем, сравнительно меньшее, но, во всяком случае, несомненно важное (в смысле фактического материала) значение для нас имеют сочинения древних историков и географов, или живших во время сравнительно близкое к вавилонскому плену, или имевших возможность пользоваться как произведениями современников этого плена, так и сравнительно чистым народным преданием об этой эпохе, – сочинения авторов, оставивших нам сведения о жизни древних народов, преимущественно иудеев, ассиро-вавилонян, мидян и персов (Иосифа Флавия, Геродота, Ксенофонта, Диодора Сицилийского, Страбона, Курция, Бриссония,   Евсевия Кесарийского и др.). Несмотря на встречающиеся у тех или других из них исторические ошибки и неточности, в общем они, конечно, верно воспроизводят историю жизни, нравы и обычаи древних вавилонян, мидян и персов; а мы должны заняться не историей Вавилона и Персии, для чего нужна была бы критическая оценка и древних историков, – а историей только пророка Даниила, которая не записана нигде, кроме его же книги; из общеисторических источников мы должны позаимствовать только некоторые черты в пользу подтверждения именно той же правдоподобности рассказа книги Данииловой; в виду этого для нас имеет больше цены внутренняя, чем внешняя история Вавилона и Персии; а в этом отношении сочинениями древних авторов можно пользоваться, не подвергая их строго-критической оценке, особенно при взаимном согласии двух-трех из них. Разного рода саги и легенды талмудистов, восточных писателей, апокрифических произведений и других авторов, хотя не могут, конечно, претендовать на достоверность, но, как предания, могут заключать в себе некоторую долю вероятности; по меньшей мере, в смысле фактического материала, они не лишены некоторого интереса в библейско-историческом исследовании, как предания и воззрения народные на склад характера лиц и событий.

В заключение наметим еще крайние пределы, на которые падает жизнь и деятельность пророка Даниила. Самый ранний факт из жизни пророка, отмеченный в его книге, – это пленение его Навуходоносором вместе с другими иудейскими отроками575, при первом нашествии этого государя на Иудею в царствование иудейского царя Иоакима576. В то время пророк Даниил был «отроком», но отроком уже «понятливым для всякой науки, разумеющим науки, смышленым», способным изучать чужой язык и литературу577, – следовательно, развитым уже как по летам, так и по умственным способностям; после трехлетнего приготовления он вместе со своими сверстниками должен был уже вступить на службу при дворе578. Как видно, во время переселения в Вавилон пророку могло быть приблизительно 14–17 лет; время рождения его, следовательно, падает на вторую половину царствования Иосии, царя иудейского, потому что предшественник Иоакима Иоахаз царствовал только 3 месяца579. С первого нашествия Навуходоносора на Иудею при Иоакиме и начинается время 70-тялетнего плена вавилонского580, все продолжение которого пророк Даниил прожил в Вавилоне, выполняя назначенную ему свыше миссию. Последний факт из жизни пророка, отмеченный его книгой, – это видение в 3 год царствования Кира581, уже по освобождении иудеев из плена вавилонского582, незадолго до смерти самого пророка583. Таким образом, крайние пределы жизни Даниила падают, с одной стороны, на вторую половину царствования Иосии (в Иудее), с другой – на первую половину царствования Кира над соединенным вавилоно-мидо-персидским государством; деятельность же его падает всецело на все время вавилонского плена от начала его до конца. В этих пределах и следует наметить во второй части настоящего исследования исторические условия времени деятельности пророка Даниила, а равно и особенности нравственно-политической почвы, на которой проходила эта деятельность.

Пророк Даниил, как видно из книги его имени, был в числе отроков царского и княжеского рода, взятых в плен Навуходоносором в первое нашествие его на Иудею при Иоакиме732, – в частности, был «из сынов иудиных»733. Такие указания говорят за то, что пророк происходил из колена иудина и принадлежал если не к царскому, то к княжескому знатному роду. Происхождение пророка из колена иудина, во всяком случае, несомненно: помимо библейского текста, о том же говорит талмуд734 и все христианское предание735. Но другой вопрос трудно решить, – принадлежал ли Даниил к царскому роду или только к знати иудейской. Иосиф Флавий говорит, что пророк был родственник царя Седекии736, – очевидно, того Седекии, который был последним царем иудейским; следовательно, вообще принадлежал к царскому роду737. Предположение это, конечно, вполне возможно, но за отсутствием точных данных (так как Флавий сам по себе не чужд иногда исторических ошибок и своеобразного толкованияисторических фактов) высказаться положительно в пользу его нет оснований. Может быть, сам Иосиф отнес Даниила к царскому роду именно потому, что видел и хотел показать в истории жизни его в Вавилоне исполнение пророчества Исаии о том, что «сыновья Езекии» будут служить при дворе царя вавилонского738. Христианское предание тоже решает этот вопрос различно: с одной стороны, относит пророка Даниила к царскому роду Давидову739, с другой – причисляет его к самой знатной фамилии вельмож иерусалимских, занимавшей первое место в Иудее740. Во всяком случае, пророк был очень высокого происхождения. Предание указывает по имени и отца его: это – некто Саваан741; но что это за личность и какую роль она играла в истории последних царей иудейских, – неизвестно и нет данных строить о ней какие-либо догадки742.

Называет предание и место рождения пророка Даниила; это – Бефевор или Бефорон верхний, вблизи Иерусалима743. Город этот лежал в колене ефремовом, на расстоянии 10–12 миль к северо-западу от Иерусалима и принадлежал к числу левитских городов744. И это предание о месте рождения пророка, пожалуй, правдоподобно, хотя согласиться с ним вполне трудно: Даниил был из колена иудина; едва ли, поэтому, родители его могли жить в Бефеворе, который принадлежал колену ефремову и был, притом, городом, назначенным специально для левитов. Скорее можно предположить, что пророк родился и прожил свое детство в Иерусалиме: родители его принадлежали к самой знатной фамилии иудейской, сам пророк уведен был в плен именно из Иерусалима745; следовательно, если даже он родился в Бефеворе или другом каком-либо городке, то детство свое провел в Иерусалиме746.

Нельзя определить точно и года рождения пророка Даниила, так как исторических данных для решения этого вопроса у нас нет. Ограничимся только предположением. Мы говорили, что первый исторический факт из жизни пророка Даниила, известный нам более или менее точно, это – пленение его в первое нашествие Навуходоносора на Иерусалим при Иоакиме, вслед за битвой при Кархемише; в то время пророку, судя по библейским данным, могло быть 14–17 лет; следовательно, если битва при Кархемише была в 605 г., то годом рождения Даниила будет приблизительно 622–619 г. до Р. Хр., или 18–21 год царствования Иосии.

Вот все, что можно сказать о первых годах жизни пророка до переселения его в Вавилон. Конечно, эти 14– 17 лет небогаты были какими бы то ни было приключениями и прошли так, как обыкновенно проходили годы детства иудейских отроков того времени. Как сын богатых и знатных родителей, пророк Даниил, естественно, был окружен в родительском доме всем, что можно назвать лучшим для его религиозно-нравственного воспитания; а что это религиозно-нравственное воспитание действительно было наилучшим, – в этом сомневаться нельзя: высокое благочестие, строгая точность и верность в исполнении всех предписаний закона, обнаружившаяся в самые первые годы его жизни в Вавилоне, несомненно, были заложены еще в родительском доме и настолько, притом, твердо и крепко, что их он предпочитал даже самой своей жизни. Родители пророка, несомненно, принадлежали к числу истинных ревнителей благочестия и были, может быть, сотрудниками царя Иосии в его великой религиозной реформе. Открытие «книги закона», торжественное празднование пасхи (о чем мы говорили в свое время) оказывали влияние на весь иудейский народ, как и на самого Иосию; тем сильнее должно было быть это влияние на более впечатлительных людей того времени, которые искренно желали восстановления благочестия и деятельно помогали Иосии в его планах; для таких людей торжественный завет царя и народа исполнять в точности все предписания закона – был, так сказать, главным принципом, проникавшим всю их жизнь; буквальное выполнение всех предписаний закона Иеговы сделалось правилом их жизни; несомненно, в этом духе они воспитывали и молодое поколение, стараясь сделать его представителем истинного благочестия. К этому-то благоприятному вообще времени относится детство пророка Даниила. Воспитанный под непосредственным надзором родителей, имевший, может быть, в числе воспитателей благочестивых священников времен Иосии, бывший, вероятно, под благодетельным влиянием пророка Иеремии747, Даниил-отрок обрядовый и нравственный закон Иеговы положил в основу своей жизни; и благодаря особенно счастливо сложившимся обстоятельствам еще родительский дом заложил в душе его такую религиозную основу, какая особенно нужна была ему в языческой стране, при дворе языческих государей, куда он переселился в самом юном возрасте и где сразу же попал под влияние представителей язычества – мудрецов-магов и жрецов.

Первый исторический факт из жизни пророка, какой передает нам Библия, – это отведение его в плен в Вавилон: Навуходоносор, говорится в Дан. 1:1–6, пришел к Иерусалиму, осадил, а затем и взял его, забрал с собою часть сосудов из храма Иерусалимского и не мало пленников, из которых велел выбрать знатных отроков для воспитания при царском дворе; в числе этих отроков был и пророк Даниил с тремя своими друзьями. Событие это помечается третьим годом царствования Иоакима, царя иудейского748. Такая хронологическая дата, как замечает Рейнке749, определяется решительно во всех древних переводах книги Данииловой; тем не менее, мы должны обратить на нее особенное внимание в виду разного рода затруднений, соединенных с этим вопросом библейской истории. Дело в том, что дата книги Данииловой, по-видимому, противоречит другим местам библейских книг. Пророк Даниил говорит, что в 3-й год Иоакима Навуходоносор, царь вавилонский, осадил и взял Иерусалим750;между тем, пророк Иеремия в четвертый год того же Иоакима только предсказывает народу семидесятилетнее пленение вавилонское, говоря о нашествии Навуходоносора, как о будущем еще событии751, – следовательно, до того времени Навуходоносор никак не мог быть в Иерусалиме, а тем более взять его. Говорит Иеремия, затем, о битве при Кархемише, когда Навуходоносор разбил фараона Нехао и завладел всеми подвластными ему землями (в том числе и Палестиной); и эта битва была тоже в 4-й год Иоакима752; до этого же времени Навуходоносор не был и не мог быть в Иерусалиме, так как в виду именно битвы пророк Иеремия и говорит о 70-летнем плене вавилонском, считая совершенно естественным и необходимым то обстоятельство, что, после поражения фараона, Иудея, как подвластная ему, перейдет в руки вавилонян. Год спустя (в пятый год Иоакима) был назначен в Иерусалиме общенародный пост с целью, по-видимому, умолить Господа и чрез то отвратить бедствие, предсказанное пророками, – разрушение Иерусалима и храма и опустошение всей Иудеи753; следовательно, даже и в 5-й год Иоакима Навуходоносор видимо еще не коснулся Палестины. Как же, после этого, смотреть на дату книги Данииловой, по которой уже в 3-й год Иоакима Иерусалим был взят вавилонянами? Необходимо обратить особенное внимание на этого рода обстоятельство и решить так или иначе кажущееся противоречие. В общем мы коснулись уже царствования Иоакима и событий, соединенных с битвой при Кархемише; теперь займемся частностями.

О нашествии Навуходоносора в царствование Иоакима на Палестину передают и книги Царств и Паралипоменон. По четвертой книге Царств, Навуходоносор покорил Иоакима и тот был верен ему три года, а потом отложился от него; тогда Господь наслал на Иоакима полчища халдеев, сирийцев, моавитян и аммонитян, которые должны были «погубить Иуду». «Погубили» ли они или нет, – об этом не говорится; но упоминается о смерти Иоакима; следующее, затем, нашествие Навуходоносора на Иудею относится уже к царствованию преемника Иоакима Иехонии754. Во второй книги Паралипоменон делается еще прибавка, что Навуходоносор, при завоевании Иерусалима, заключил Иоакима в оковы, чтобы отвести его в Вавилон, – причем забрал с собою и часть сосудов из храма иерусалимского755. Когда это было, – трудно определить, но, по всей вероятности, указанные частности относятся к первому нашествию Навуходоносора при Иоакиме, потому что другого нашествия собственно и не было: во второй раз Иоакима тревожили только полчища подвластных Вавилону народов; сам же Навуходоносор явился к Иерусалиму только в третий месяц Иехонии. Что это так, – можно видеть из следующего: Иоаким, по свидетельству книги Царств, умер в Иерусалиме и погребен «с отцами своими»756; между тем, указанное место книги Паралипоменон говорит о намерении Навуходоносора отвести Иоакима в Вавилон; ясно, что Иоаким или не был отведен в действительности, или должен был вернуться с пути, а может быть уже и из Вавилона, и затем снова сделался царем в Иерусалиме, где потом и умер. Очевидно, указанное обстоятельство было в первое нашествие Навуходоносора, когда Иоаким был заключен в оковы, но после изъявления своей покорности пред Навуходоносором был возвращен на царство, причем должен был дать клятву в верности; это-то и значит, что, вслед за тем, Иоаким 3 года был верен Навуходоносору, а потом отложился от него757. Если обратим внимание, теперь, на первые стихи книги Данииловой, то увидим, что обстоятельства похода Навуходоносора по Даниилу сходны с теми подробностями, какие передает нам книга Паралипоменон: и там и здесь говорится о покорении Иоакима, о пленении священных сосудов (не всех, а части их); разница только в том, что, по книге Данииловой, сосуды были переданы в храм, «в дом бога», частнее – «в сокровищницу бога» языческого758, а по книге Паралипоменон, – они были оставлены «в капище» (слав. «в храме царя»), т. е. в царском дворце в Вавилоне759. Предпочтение в данном случае нужно отдать книге Данииловой, так как её показание подтверждается вполне свидетельствами других библейских мест760; впрочем, и показание книги Паралипоменон, что сосуды были отданы во дворец, не противоречить истине: объясняется оно просто тем, что, по свидетельству даже клинообразных надписей, дворец Набопалассара и Навуходоносора был выстроен вблизи храма или как бы вокруг его761. Таким образом, и книга Даниилова передает о том же первом нашествии Навуходоносора при Иоакиме, о каком говорится и в книге Паралипоменон; нашествие же это, по книге Иеремииной, не могло быть раньше 4-го года Иоакима. Итак, на основании библейских данных получаем такую комбинацию фактов: в 4-й год Иоакима (который был и 1-м годом Навуходоносора) последний пошел войною против фараона Нехао и разбил его при Кархемише762; скоро после того Навуходоносор двинулся на Иудею, взял Иерусалим, причем заключил Иоакима в оковы, но, удовлетворившись, вероятно, покорностью его, возвратил его на царство, а сам захватил сосуды из храма и пленников763. Иоаким был верен Навуходоносору 3 года, потом отложился от него, терпел тревожные нападения со стороны соседних мелких народцев и среди этих превратностей судьбы умер, не испытав на себе вторичного нападения Навуходоносора. Теперь вопрос в том, как расположить эти события по годам царствования Иоакима, – когда Навуходоносор первый раз овладел Иерусалимом, откуда считать три года верности Иоакима.

Обратимся за помощью к светским историкам, так как у библейских писателей касательно этого хронологических дат вовсе нет, а с показанием книги Данииловой, относящей первое нападение Навуходоносора к 3-му году Иоакима, согласиться пока нельзя, в виду противоречия его данным книги Иеремииной.

Иосиф Флавий передает нам об этих событиях таким образом. В четвертый год царствования Иоакима, говорит он, Навуходоносор, получив самодержавную власть в Вавилоне, отправился с войском к Кархемишу, чтобы вступить в битву с фараоном Нехао; здесь (при Кархемише) фараон был совершенно разбит, а Навуходоносор (двигаясь, очевидно, за ним) завоевал всю Сирию до Пелузиума (в Египте), кроме одной только Иудеи; к Иерусалиму же он подступил в восьмой год Иоакима (или в четвертый год самого Навуходоносора) и потребовал от него дани; Иоаким, действительно, заплатил дань и клятвенно обязался быть верным Навуходоносору; три года он исполнял свое обязательство, но потом нарушил клятву и отказал в дани вавилонскому царю, надеясь на поддержку себе со стороны египтян; надежда его обманула, а между тем Навуходоносор подступил к Иерусалиму, взял город, многих жителей умертвил, приказал убить и самого Иоакима, на престол Иудейский возвел Иехонию, а три тысячи знатных граждан взял с собою в качестве пленников764. Тот же Флавий передает нам следующий рассказ халдейского историка Бероза (конца IV и начала III в. до Р. Хр.). Когда Набопалассар, отец Навуходоносора, услышал, что составленный им в Египте, Келесирии и Финикии наместник отложился от него, то, будучи не в состоянии, по причине старости, лично двинуться против него, послал с войском сына своего Навуходоносора; последний победил отложившегося наместника и снова подчинил Вавилону все прежние области (т. е. Египет, Сирию и Финикию, наместник которых думал было сделаться независимым). Между тем, Набопалассар заболел и умер; а Навуходоносор, узнавши о смерти отца, поспешил окончить свои дела в Египте и других отвоеванных странах, поручил своим верным полководцам отправляться в Вавилон со всею добычею, с войском и пленниками из иудеев, финикиян, сирийцев и египтян, а сам с небольшим отрядом поспешил в Вавилон кратчайшим путем чрез пустыню и, прибыв в свою столицу, формально вступил на престол765. Теперь вопрос в том, об одном и том же ли событии говорят Флавий и Бероз, или нет? Правда, Бероз не упоминает о Кархемише, где, по Иосифу, была битва между Навуходоносором и фараоном Нехао, но он не называет и другого какого-либо места, а только говорит, что Навуходоносор пошел против отложившегося «наместника», вступил с ним в битву и победил его; в этом отношении молчание о самом месте сражения решительно ничего не доказывает. Далее, – кто это за «наместник», с которым, по Берозу, Навуходоносор воевал по поручению своего отца? Бероз говорит, будто этот «наместник» был поставлен Набопалассаром для управления Египтом, Сирией и Финикией и что он будто изменил Вавилону. Несколько раньше мы изложили ход событий этого времени на основании преимущественно библейских исторических данных и можем судить, что было тогда в Египте, Сирии и Финикии. Фараон Нехао, славившийся своими военными подвигами, покорял одну страну за другою и двигался постепенно к северо-востоку, к пределам Вавилона. Начав морским путем, он высадился в северной части Палестины, здесь разбил войско Иосии при Мегиддоне, прошел всю северную Палестину, которую совершенно подчинил своей власти, затем, покорил Финикию и Сирию и направился к берегам северного Евфрата; весь этот путь от Египта до Кархемиша продолжался целых четыре года (609–605). Насколько Нехао успел подчинить себе завоеванные им области, – это прекрасно видно из того, как самовольно-деспотически он обращался с иудейскими царями Иоахазом и Иоакимом. Очевидно, Египет, Сирия и Финикия в то время вовсе не были подчинены Набопалассару, который не мог и назначить туда своего наместника; напротив, все это принадлежало фараону, который не только был вполне независимым государем, но двинулся против самого Набопалассара766 с целью завоевать и у него северные части его владений. Бероз, в данном случае, допустил историческую неточность, назвавши фараона «наместником» вавилонского царя; может быть, это была даже умышленная ошибка, допущенная халдейским историком из чувства национальной гордости и пристрастия к великому монарху, каким был Навуходоносор. Что этот «наместник» есть именно Нехао и что здесь разумеется та же самая битва при Кархемише, – это видно и из самих частностей обоих рассказов Иосифа и Бероза. По Иосифу, Нехао еще раньше овладел «всею Сирией»; это, конечно, общее название, так как здесь же говорится, что Навуходоносор отнял у него всю «Сирию от Евфрата до Пелузиума»; как видно, в состав этой Сирии входила и Палестина, и Финикия, и Келесирия (нижняя Сирия) и т. д. Бероз говорит частнее, что «наместнику» Вавилона принадлежали Египет (собственное владение фараона), Келесирия, Финикия и Иудея (потому что Навуходоносор взял в плен и иудеев); конечно, области одни и те же. Далее, по Иосифу, Навуходоносор, после поражения фараона, переправился чрез Евфрат, т. е. перешел границы своих владений, и покорил «всю Сирию даже до Пелузиума», кроме только одной Иудеи; по Берозу же, Навуходоносор отвоевал все «отложившиеся» от него области, т. е. Египет, Келесирию и Финикию; в числе же пленников его, кроме египтян, сирийцев а финикиян, мы видим и иудеев; – следовательно, был Навуходоносор и в Иудее и её тоже подчинил своей власти. Завоеванные области у Иосифа и Бероза указаны одни и те же; разница только в Иудее: по Берозу, Навуходоносор был и там, а по Иосифу, покорил все, кроме Иудеи, куда он предпринял особый поход чрез 4 года (в восьмой год Иоакима). Об этой разнице мы скажем несколько впереди; пока же считаем себя вправе признать, что поход, описываемый у Бероза, есть тот же самый поход, о каком говорит Иосиф Флавий, так как исторически известен только один такой грандиозный поход Навуходоносора против Египта, Сирии, Финикии и Палестины вместе, – именно поход, следовавший за битвой при Кархемише. Выходит, таким образом, что поход этот Навуходоносор начал при жизни своего отца, когда сам не был еще царем, а уже в Египте, куда он направился следом за фараоном, получил известие о смерти отца и, закончив свои дела, поспешно возвратился в Вавилон, где и занял престол. Так передает Бероз. Не противоречит ему и рассказ Флавия: он относит битву при Кархемише к 4-му году Иоакима и в тоже время говорит, что особый поход на Иудею был в 8-й год Иоакима, или, что тоже, четвертый год самого Навуходоносора; значит, битва при Кархемише (в четвертый год Иоакима) была или в начале первого года Навуходоносора, или даже незадолго до вступления его на престол, т. е. при жизни еще Набопалассара, как и говорит Бероз. Навуходоносор, говорит Иосиф, при отправлении в поход «получил самодержавную власть в Вавилоне»; очень возможно, что здесь разумеется полномочие, данное ему отцом, в виде полнейшей, самодержавной власти над войском и побежденными областями, так как сам-то Набопалассар был стар и болени хотел еще при жизни сделать сына своим соправителем. Рассказ Флавия почти буквально подтверждает библейские показания: по Флавию и по Библии, битва при Кархемише была в четвертый год Иоакима; Флавий говорит, что Навуходоносор покорил все, кроме Иудеи, которая была подчинена Вавилону только в 8-й год Иоакима; и по книге Иеремии, как мы видели, выходит, что не только в 4-й, но даже и в 5-й год Иоакима Иерусалим еще не был завоеван вавилонянами, – следовательно, нашествие Навуходоносора нужно отнести, по-видимому, к более позднему времени (может быть, и к 8-му году Иоакима). На этом рассказе Флавия можно было бы и остановиться, приняв его за вполне точный и достоверный исторический рассказ, если бы вообще показаниям Флавия можно было вполне доверять. Между тем, в этом же самом рассказе Флавий допускает такие погрешности, которые явно противоречат библейским свидетельствам. Так, о конце жизни Иоакима он говорит, что Навуходоносор в 11-й год этого государя взял Иерусалим, умертвил знатных жителей его, предал самого Иоакима смерти, а тело его велел выбросить без погребения за город, на престол возвел Иехонию, а три тысячи человек отвел в плен в Вавилон. Но последние события, по книге Царств767, были уже в третий месяц Иехонии, между тем при Иоакиме в 11-й год его царствования Навуходоносор вовсе не был в Иерусалиме, только соседние народцы делали тревожные набеги на Иудею; а уже в царствование Иехонии Навуходоносор прибыл под Иерусалим, когда его войско осаждало город, и тогда-то взял его и забрал с собою, кроме самого Иехонии, десять тысяч пленников768. Очевидно, сам Флавий смешал два факта. Собственно говоря, он воспроизводил историю своего народа на основании библейских книг, причем, конечно, как историк, сопоставлял различные библейские места и располагал их в связном историческом рассказе. Так и здесь: вероятно, он вычитал у Иеремии769пророчество о том, что Иоаким будет погребен «ослиным» погребением, а рассказ книги Царств о полчищах халдеев, сирийцев, моаватян и аммонитян, тревоживших Иудею, навел его на мысль, что под халдеями разумеется сам Навуходоносор, который пришел к Иерусалиму, взял его и сам лично предал Иоакима смерти и «ослиному» погребению; но так как о таком нападении Навуходоносора в 11-й год Иоакима Библия ничего не говорит, то Флавий присоединил сюда же рассказ о пленении народа при Иехонии (по книге Иеремииной), а затем вторично передает (по книге Царств)770 об отведении в плен самого Иехонии с семейством и 10 000 народа. Такого же рода ошибку он допустил и в рассказе о первом нашествии Навуходоносора при Иоакиме: из показания книги Царств о том, что Иоаким был верен Навуходоносору три года, а потом отложился от него, – Иосиф вывел, что это были три последние года царствования Иоакима, закончившиеся смертью его, а следовательно, первое нашествие Навуходоносора на Иерусалим было в 8-м году Иоакима; в этих видах Флавий и прибавляет, что Навуходоносор, после битвы при Кархемише, покорил все до Пелузиума, кроме Иудеи, куда он предпринял особый поход чрез четыре года после того. Между тем, на основании даже чисто-теоретических соображений, легко видеть, что такого рода действия Навуходоносора были бы как-то странны. В самом деле, почему он не коснулся Иудеи, если покорил «всю Сирию до Пелузиума»? Ведь Навуходоносор шел следом за фараоном, который, естественно, спешил в свои наследственные владения; во время этого-то преследования вавилонский царь покорял постепенно те области, чрез которые проходил и которые прежде были подвластны фараону; только в этих-то завоеваниях и могла состоять цель того большого похода, который последовал за битвой при Кархемише. И Навуходоносор, действительно, завоевал не только Сирию, Финикию и другие соседние области, но коснулся и египетских владений; странно, во всяком случае, что он не затронул Иудеи, если верить Иосифу. Сама Иудея, после поражения фараона, очутилась совершенно в таком же положении, в каком и соседние ей государства; путь в нее был открыт; почему же Навуходоносор покорил Сирию, Финикию, филистимские города, области моавитян, аммонитян, Идумею, северную Аравию и даже небольшую северо-восточную часть Египта, а одну только Иудею оставил в покое? Если проследить по карте путь, какой должен был избрать Навуходоносор, тогда будет ясно, мог ли и должен ли он был пройти сквозь Палестину. В этом-то отношении местоположение Кархемиша, которое мы с точностью определили, имеет для нас существенное значение. Если бы Кархемиш лежал на месте Цирцезиума, при впадении Ховара в Евфрат, тогда направление пути Навуходоносора было бы совершенно иное: тогда он прошел бы заиорданскою страною, завоевал бы моавитян, аммонитян, филистимлян, идумеев, аравитян и дошел бы до Египта, не касаясь владений Иоакима. Но если Кархемиш лежал гораздо севернее, на месте нынешнего Джерабис-Европос, тогда направление пути должно значительно измениться. Заметим, что фараон Нехао, после поражения при Кархемише, «бежал не оглядываясь», как выражается пророк Иеремия771; естественно, путь он должен был избрать самый близкий, чтобы поскорее добраться до Египта, где, конечно, чувствовал бы себя безопаснее; между тем, Иудея-то именно и лежала на пути в Египет и миновать её было довольно мудрено, если имелось в виду, разумеется, идти ближайшим и самым удобным путем. Конечно, и Навуходоносор тоже не медлил, а преследовал фараона шаг за шагом, чтобы не дать ему возможности получать подкрепления, а поскорее загнать в Египет; может быть, подвластные фараону народы, чрез области которых Навуходоносор шел, оказывали ему сопротивление, следствием чего было завоевание и этих земель. Должен был Навуходоносор пройти и чрез Иудею и покорить её своей власти, так как – мало того, что она лежала на пути, но и едва ли в его интересах было оставить фараону хоть одно подвластное государство, тогда как всего естественнее было совершенно обессилить фараона, чтобы отнять у него возможность вредить Вавилону и на дальнейшее время. Если даже Навуходоносор на этот раз не тронул Иудеи, то чего он приходил сюда чрез 4 года? Неужели, после поражения фараона, после завоевания Сирии, Финикии, областей моавитян, аммонитян, идумеев, аравитян и т. д., Иудея, данница Египта, могла представлять для вавилонского монарха такой интерес, что ради нее он стал бы снаряжать новый поход из Вавилона? Последнее, во всяком случае, несколько странно; между тем как нет ничего естественнее предположить, что и Иудея вместе с соседними ей землями была завоевана вслед за битвой при Кархемише, а не потом уже и совершенно отдельно. Вот почему мы безусловно отдаем предпочтение Берозу, по рассказу которого Навуходоносор, проходя вслед за фараоном Сирию и Финикию был и в Палестине и завоевал Иудейское царство (главным образом, вероятно, Иерусалим), потому что забрал оттуда пленников и притом гораздо больше, чем, напр., из Сирии, Финикии или Египта772. Рассказ Бероза, следовательно, есть воспроизведение того похода Навуходоносора, о каком говорит, по-видимому, и писатель 4-ой книги Царств773, что царь вавилонский отнял у фараона все области «от потока египетского до реки Евфрата». Этот же поход, по Иеремии774, Флавию и Берозу, был после битвы при Кархемише, в четвертый год царствования Иоакима775. Как же согласить с этим свидетельство книги Данииловой776, что уже в 3-й год Иоакима Иерусалим был взят Навуходоносором? Видимое здесь затруднение довольно легко сгладить путем филологического объяснения текста. Место книги Данииловой читается так: «в третий год царствования Иоакима, царя иудейского, пришел Навуходоносор, царь вавилонский, к Иерусалиму и осадил его»; «пришел» (בָּא) – (греч.– ἦλθε, лат.-venit). Глагол (בּוֹא), употребленный здесь, прежде всего значит «приходить, входить» (ἔρχεσθαι, venire); но имеет и другое значение – просто «идти, отправляться, собираться» (πορεύεσθαι, βαδίζειν), хотя, правда, в этом последнем смысле употребляется гораздо реже777. Если предположить в греческой, латинской и наших (славянской и русской) Библиях некоторую неточность перевода слова (בָּא) и принять его в смысле не «пришел», а «отправился, выступил», – тогда смысл данного места книги Данииловой значительно изменится, в пользу именно установленных нами доселе хронологических дат; тогда Дан. 1нужно будет перевести так: «в третий год царствования Иоакима... выступил (отправился, т. е. из Вавилона) Навуходоносор к Иерусалиму (не прямо к Иерусалиму, потому что поход был направлен собственно против фараона Нехао) и осадил его» (не сейчас, конечно, потому что путь, которым шел Навуходоносор от Вавилона до Иерусалима был далеко не близкий). Само собою понятно, что Навуходоносор мог отправиться к Кархемишу еще в 3-м году царствования Иоакима, а дойти до него и вступить в битву с фараоном уже в 4-м году Иоакима (в начале его), так как и до Кархемиша от Вавилона расстояние было не незначительно. А если пророк Даниил не говорит ни о Кархемише, ни о фараоне, ни о покорении Навуходоносором других народов, то и это весьма естественно: пророку нужно было отметить только один факт, имевший значение для иудейского народа, а в частности и для него – Даниила, одного из первых по времени пленников иудейских, – известный поход Навуходоносора, сопровождавшийся, между прочим, осадою и взятием Иерусалима, – чтобы вслед затем перейти к внутренней жизни Вавилона; о военных подвигах и завоеваниях Навуходоносора он вообще ни слова не говорит; поэтому, он и выражается так, как будто поход Навуходоносора был направлен прямо на Иудею. Можно думать, что в книге Данииловой отмечено именно начало похода на Иерусалим (а не результаты его) и это потому, что писатель книги был лицо, жившее в Вавилоне и писавшее там же: на все, естественно, он мог и даже должен был смотреть с точки зрения вавилонского жителя; и вот почему он отмечает именно выступление Навуходоносора из Вавилона, хотя хронологически определяет его по палестинской эре; последнее объясняется просто тем, что дело касалось собственно Палестины; притом же сам Навуходоносор в то время еще не вступил и на престол и не имел, так сказать, своей эры. А что слово (בּוֹא) действительно употребляется в некоторых местах ветхого завета в смысле именно «отправляться, выступать», – об этом лучше всего говорит следующий пример: пророк Иона прибыл в Иоппию и нашел здесь корабль, «отправлявшийся» (снаряженный) (בָּאָה) – (βαδίζον, abeuntem) в Фарсис778. Возможно, что в этом же смысле употреблено слово (בָּא) и в Дан. 1:1; а в таком случае, всякое противоречие между показаниями пророка Даниила и другими библейскими историческими свидетельствами, конечно, исчезает779. Может, пожалуй, возбудить сомнение еще то, что пророк Даниил называет Навуходоносора «царем вавилонским» по отношению еще к 3-му году царствования Иоакима. Но ведь и пророк Иеремия называет его «царем», говоря о битве при Кархемише, бывшей в 4 году того же Иоакима780, когда он (Навуходоносор), если верить Берозу (а не верить ему нет оснований), еще не вступил на престол. Конечно, и пророк Даниил называет Навуходоносора «царем вавилонским» именно потому, что его читатели только и знали Навуходоносора, как царя: тот самый Навуходоносор, который был царем вавилонским, разбил фараона при Кархемише, – вот что это значит, – а вовсе не то, что Навуходоносор победил, именно как царь вавилонский. Так вообще выражаются и на литературном языке: император Петр Великий родился там-то, в детстве занимался тем-то и т. д., хотя, конечно, при рождении или в детстве он не был еще императором. Замечательно же, что Иосиф Флавий в указанном нами рассказе своем о битве при Кархемише выражается таким образом: «некто по имени Навуходоносор, получив самодержавную власть в Вавилоне..., пошел против египетского царя Нехао», – а уже после битвы при Кархемише называет его «царем вавилонским»; на наш взгляд, это служить только подтверждением рассказа Бероза, что пред битвой при Кархемише Навуходоносор еще не был царем, а только «получил самодержавную власть» или важные полномочия от отца и уже после битвы (когда отец его умер) стал действительным царем.

Проследим теперь весь путь Навуходоносора параллельно с историей Иоакима, чтобы свести к одному сделанные нами выводы.

В третий год Иоакима (именно в конце этого года) Навуходоносор, по поручению отца, выступил с войском из Вавилона к Кархемишу, куда направлялся и фараон Нехао. Чтобы дойти до Кархемиша, Навуходоносору требовалось приблизительно месяца два781; эти два месяца приходились на самый конец 3-го и, пожалуй, начало 4-го года Иоакима, так что прибыл к Кархемишу и вступил в битву с фараоном Навуходоносор уже в начале четвертого года Иоакима; так говорит и пророк Иеремия782, который, затем, обличает иудеев в нечестии и грозит им и окрестным народам подчинением новому завоевателю, указывая и саму продолжительность вавилонского плена783. Как долго продолжалась битва при Кархемише, – трудно сказать, но, во всяком случае, она не могла быть продолжительною. Это не была правильная война, которую бы вели, напр., два государства на границе своих владений: Нехао сделал решительный натиск, Навуходоносору приходилось отразить его и первая битва должна была окончить все; о каких-либо частых нападениях и отступлениях историки ничего не говорят; по всей вероятности, одною только грандиозною битвою дело и ограничилось. Перевес оказался на стороне Навуходоносора и фараон, потеряв не мало войска, должен был поспешно отступить назад и двигаться к пределам своего государства, тем более что Навуходоносор преследовал его по пятам, задавшись целью отнять у него завоеванные им раньше области. Вслед за фараоном он прошел Сирию, Финикию, Иудею, области соседних с иудеями народов – филистимлян, моавитян, аммонитян, идумеев и др. и подошел к Египту. Сколько времени продолжался этот поход? Определить хотя бы приблизительно, конечно, нельзя, но можно думать, что чрез 4–5 месяцев он был окончен784. В Египте Навуходоносор узнал о смерти отца и поспешно (чрез пустыню) возвратился в Вавилон, как сообщает Бероз. Когда это было? Нужно заметить, что для определения хронологии данного периода, кроме известного птоломеевского канона785, большое значение имеют недавно открытые контрактовые таблички или нотариальные документы, помеченные точными датами царствования вавилонских государей; табличек этих довольно много, так что время царствования каждого государя можно определить с приблизительною точностью786. На этих табличках самая ранняя помеченная дата из царствования Навуходоносора есть 20 тисри 605 года, года его вступления на престол787. Тисри соответствует нашему концу сентября и началу октября788; следовательно, Навуходоносор вступил на престол не позже начала октября (по нашему счету) 605 года. Библейские данные дают возможность определить время того же события еще точнее. Иерусалим впоследствии был взят в 4-й месяц в 9-ый день месяца 11-го года Седекии, – в 18-ый год царствования Навуходоносора789, а 5-й месяц 7-й (10-й) день месяца того же 11-го года Седекии был уже не 18-м, а 19-м годом Навуходоносора790; следовательно, конец одного и начало другого года его царствования, равным образом и вступление его на престол приходились между 10-м днем 4-го месяца (июнь – июль) и 7-м (10-м) днем 5-го месяца (июль – август), – по нашему счету, между июнем и августом 605 года. Набопалассар же умер, нужно думать, тремя-четырьмя месяцами раньше791. Таким образом, выходит, что битва при Кархемише была в начале 4-го года Иоакима, а во вторую половину того же 4-го года Навуходоносор успел побывать в Иерусалиме, дойти до Египта и формально вступить на престол по смерти отца; четвертый год Иоакима был первым годом Навуходоносора, как и говорит пророк Иеремия792, но не совпадал с ним вполне, потому что первый год Навуходоносора начался уже в конце 4-го года Иоакима и продолжался, затем в первую половину 5-го его года793.

Против нашего вывода, – что уже в четвертый год царствования Иоакима Навуходоносор был в Иерусалиме и завоевал его, – говорит, по-видимому, одно обстоятельство, имевшее место в 5-м году Иоакима; это – общенародный пост, назначенный, очевидно, с целью умолить Господа в виду угрожающей опасности нашествия Навуходоносора. Обстоятельства дела таковы. В 4-й год Иоакима Бог велел пророку Иеремии записать все речи, сказанные им со времени еще Иосии (в течение 23 лет), все угрожающие пророчества о разрушении Иудейского царства и Иерусалима царем вавилонским; эти речи пророк должен был прочесть публично пред народом, чтобы напомнить ему, чем Иегова угрожает нечестивцам, и побудить его к нравственному исправлению, раскаянию и молитве о спасении царства, Иерусалима и храма. По поручению пророка, записал и прочел народу эти речи ученик Иеремии – Варух. Он воспользовался большим стечением народа по случаю назначенного в девятый месяц 5-го года Иоакима общенародного поста и прочел свой свиток сначала народу, потом особо князьям; те ужаснулись, что такие грозные предсказания были прочтены публично, так как за это на Иеремию и Варуха царь мог воздвигнуть сильное гонение. Действительно, когда потом и царю читали тот же свиток, он отрезывал от него по куску и бросал в огонь, пока не сжег всего свитка; Иеремию же и Варуха велел схватить, но они скрылись. Тогда пророк Иеремия, по повелению Господа, пишет другой свиток, где повторяет прежние речи и присоединяет еще новые; Иоакиму же предсказывает наказание ему лично и те бедствия, какими угрожает Бог Иерусалиму и всему царству794. По-видимому, эти обстоятельства говорят, что в то время (в 5-ый год Иоакима) Иудея еще не испытала нашествия Навуходоносора795, так как все здесь (пост, речи пророка Иеремии) было направлено именно к тому, чтобы побудить народ, так сказать, отвратить наступающее бедствие. Но вот вопрос, – по какому случаю в девятый месяц пятого года Иоакима был назначен этот пост? В книге Иеремииной об этом не говорится ни слова; нет даже данных сделать по этому поводу какие-либо определенные выводы; здесь только передается, что был назначен пост и что Варух, воспользовавшись большим стечением народа, прочитал публично речи Иеремии. Во всяком случае, думать, будто этим постом народ хотел умолить Господа и тем отвратить нашествие Навуходоносора796, – едва ли возможно. Довольно обратить внимание на характер Иоакима и повеление его в то время, чтобы понять это. Иоаким был особенно нечестивым царем797; не в его духе было назначать пост с религиозною целью и умолять Господа о прощении; если даже не он лично назначил пост, то, во всяком случае, без его разрешения и ведома не могло быть ни самого поста, ни такого стечения народа в Иерусалиме, какое имело место при этом случае798. Если бы, в самом деле, пост был назначен с целью раскаяния и молитвы к Богу, – разве Иоаким велел бы схватить Иеремию и Варуха, разве он пришел бы в такой гнев, что изрезал весь свиток пророка Иеремии только потому, что в нем было написано о нашествии Навуходоносора? Тогда, кажется, нужно было не только не раздражаться и не преследовать пророка, а напротив усугубить свои молитвы и просить самого Иеремию умолять Господа о прощении. Или чего, напр., ужаснулись князья, когда узнали о содержании прочитанного Варухом свитка? Того же, от чего рассердился и Иоаким: так как здесь было написано, что придет непременно царь вавилонский, разорит Иудею и истребит в ней людей и скот799. Правда, лжепророки постоянно твердили: «мир, мир, не будет у вас ни меча, ни голода»800; но в тоже время народ, по меньшей мере, не мог забыть и о нашествии вавилонян, так как не только и раньше истинные пророки говорили об этом, но, – что особенно важно, – сам Иеремия год тому назад очень ясно и определенно говорил как о Навуходоносоре вообще, так и о продолжительности вавилонского плена801. Очевидно, не это пророчество само по себе, я что-то другое привело в ужас князей и в гнев Иоакима и подвергло опасности Иеремию и Варуха. И если предположим, что одно нападение Навуходоносора уже было, тогда дело вполне выяснится: Навуходоносор за год пред тем уже был в Иерусалиме, забрал часть сосудов и пленников; но как это нападение отразилось на иудеях вообще, – это видно: чрез 3 года Иоаким уже отложился от Вавилона, чувствуя себя в силах (хоть с помощью Египта) отразить самого Навуходоносора, если бы тот пришел вторично. Следовательно, при первом нападении иудеи не почувствовали еще силы вавилонского завоевателя, не испытали еще на себе всей тяжести божественного наказания; Иоаким же, с одной стороны, с большим неудовольствием сносил вавилонское иго, с другой – раздумывал о том, как бы восстать против Вавилона; при таких обстоятельствах пророчество Иеремии о том, что Навуходоносор непременно придет, разорит Иудею и истребит в ней людей и скот, было в высшей степени неприятно для Иоакима; и вот он приказывает схватить Иеремию и Варуха, а свиток сжигает, чтобы тем как бы уничтожить само исполнение предсказанного, так как оно разбивало все его планы. Нужно войти в дух Иоакима, чтобы видеть здесь тонкую политику его. Иоаким задумал отложиться от Навуходоносора; конечно, он должен был возбудить против вавилонского ига и всех своих подданных, чтобы быть уверенным в успехе своих предприятий. И вот он назначает пост как бы в знак траура, для напоминания зависимости Иудейского царства от воли вавилонского царя802; этим он надеялся, вероятно, возбудить в народе дух патриотизма, привлечь его к ревностной борьбе за свою свободу. Но вот, когда все было направлено к этой цели и Иоаким мог вполне рассчитывать на успех в своих планах, – Бог повелевает пророку Иеремии объявить народу, что только его раскаяние и молитва могли бы еще спасти страну и город, что спасение то это зависит от Иеговы, а не от политики царя Иоакима, – а Варух, по поручению Иеремии, прочитывает народу пророчество о том, что Навуходоносор непременно придет на Иерусалим и разрушит его. Это уже в конец подрывало планы Иоакима; он думал отложиться от Вавилона и надеялся отстоять свою свободу; а пророк Иеремия прямо говорил: не надейтесь на свои силы, не думайте, что, если восстанете, то будете свободны и спокойны, потому что Навуходоносор опять придет, «непременно придет», разорит город и опустошит всю страну803. При таких обстоятельствах вполне понятно, почему Иоаким пришел в сильный гнев, почему он сжег сам свиток и велел схватить Иеремию и Варуха; понятна и причина ужаса князей: они испугались того, что такие речи были прочитаны в слух всего народа, что они явно шли в разрез с планами Иоакима и общим направлением присутствовавших в Иерусалиме. Замечательно, что князья допытываются у Варуха, неужели он писал все эти речи под диктовку самого Иеремии804, т. е., можно перефразировать этот вопрос, неужели сам Иеремия805 предсказывает о нашествии Навуходоносора, неужели это правда, что царь вавилонский непременно придет и что планы царя и народа не приведут решительно ни к чему? А удостоверившись в этом, они передают как содержание свитка, так затем и сам свиток царю806; впрочем, и раньше они выражаются, что «непременно перескажут все сии слова царю»807, т. е. считают себя обязанными донести царю, что пророк говорит о безуспешности пустых желаний и суетных надежд, потому что дальнейшие нашествия Навуходоносора и опустошение им Иудеи и Иерусалима будут непременно, как наказания, посылаемые Богом за развращение всего народа. И пророк, обличая Иоакима, говорит ему: «ты сжег свиток сей, сказав: зачем ты написал в нем: непременно придет царь вавилонский... За это так говорит Господь»....808, т. е. ты рассердился за то, что я разрушаю твои надежды, ты думал отменить божественное определение и осуществить свои замыслы; поэтому... Кажется, словом, все события, передаваемые в 36-ой главе книги Иеремииной, гораздо скорее говорят за то, что первое нападение Навуходоносора на Иерусалим уже было сделано раньше, так как при противоположном предположении довольно трудно объяснить как каждый факт в отдельности, так и всю совокупность их.

Итак, первый поход Навуходоносора на Иерусалим был в 4-м году Иоакима. После того, как говорит история Иудейского царства809 , Иоаким был верен Навуходоносору три года, а затем отложился от него. Эти три года нужно считать, конечно, со времени того же самого первого покорения Иудеи, так что время покорности Иоакима падает на 4–7 годы его царствования. В 7-м году он отложился и «Господь послал на него» полчища халдеев, сирийцев, моавитян и аммонитян810, которые своими частыми набегами на Иерусалим и другие области и города иудейских владений не давали возможности успокоиться и были действительным наказанием Иоакиму за нечестие и вероломство. Это были полчища соседних с Иудеями народов, подвластных Навуходоносору, который сам, конечно, и отрядил их для наказания Иоакима. Мера была, действительно, удачная. Как мы говорили, Иоаким вступил в союз с фараоном Нехао и ждал от него помощи; здесь-то и нужны были частые тревожные нападения на Иудею, чтобы не дать Иоакиму возможности укрепиться при помощи фараона, а затем и последнего замкнуть в его собственных владениях и не позволять ему принимать какое-либо участие в судьбе подвластных Навуходоносору народов; при малейшей попытке со стороны фараона оказать фактическую помощь Иоакиму те жеполчища, напр., моавитян и аммонитян, живших недалеко и от Египта, устремились бы на него самого. В таком тревожном положении Навуходоносор держал Иоакима около 4 лет до самой его смерти (на 11-м году царствования); незадолго же до смерти Иоакима он отправил свои войска к Иерусалиму, а потом и сам направился туда же, но явился под стенами города уже в царствование Иехонии. Можно, конечно, спросить, почему Навуходоносор не пошел к Иерусалиму сейчас же после отречения Иоакима, а ждал целых 4 года. У Бероза мы находим достаточный ответ на это: он говорит, что Навуходоносор в первые годы после вступления на престол по необходимости был занят внутренними делами государства, укреплением своей столицы и т. д.811. Не говорим уже о том, что отпадение сравнительно незначительного царя иудейского не было таким важным делом, которое бы наносило существенный вред власти самого Навуходоносора и требовало, поэтому, быстрых и решительных мер. Нужно было собственно не допустить взаимного сближения Иоакима с фараоном, чтобы не дать тому и другому укрепиться – каждому при помощи своего союзника; но против этого Навуходоносор принял меры и меры вполне целесообразные.

После всего сказанного нами по поводу хронологической даты книги Данииловой, видно, что писатель этой книги не пользовался книгами Царств, Паралипоменон и Иеремии и не заимствовал оттуда своих исторических сведений: он пишет оригинально, хотя и вполне согласно с другими историко-библейскими данными; кажется, что это доказывает только подлинность книги Данииловой, так как посторонний писатель, – а тем более позднейшее лицо, – излагал бы историю прошлого времени на основании уже готовых данных, – напр., книги Иеремииной. Между тем, этот «третий год Иоакима» для многих кажется такою существенною погрешностью, которая показывает в писателе будто бы совершенное незнание истории пророка Даниила и его времени; из-за этого они готовы или отвергнуть всецело исторический характер книги Данииловой, или, по крайней мере, отнести происхождение её к позднейшему времени ветхозаветной истории. Только в 2Пар. 36:6, говорят, идет речь о плене Иоакима; вероятно, писатель книги Данииловой из этого места, в связи с4Цар. 24:1, вывел, будто Иоаким действительно был взят в плен и будто это было в третий год его царствования812. Приводить против этого какие-либо соображения, после сказанного нами, считаем излишним. Обращаем внимание только на те взгляды, которые своеобразно устанавливают иную хронологическую дату пленения пророка Даниила, понимая «третий год Иоакима» в другом, отличном от проведённого нами смысле. Некоторые принимают эта слова в прямом, буквальном смысле, как они стоят в Библии: в третий год Иоакима, говорят, Навуходоносор, до вступления еще своего на престол, пошел на Иудею, взял Иерусалим, а затем оттуда, в четвертый уже год Иоакима, направился к Кархемишу, разбил фараона и т. д. (рассказ по Берозу). Такой взгляд проводят Гофман813, Геферник814, Циндель815, Филлер816, Бухарев817и другие. Но если так, то какой же смысл имело пророчество Иеремии о нашествии Навуходоносора, произнесенное в 4-й год Иоакима818? Что значили тогда слова пророка: «вот, Я пошлю и возьму все племена северные и пошлю к Навуходоносору, царю вавилонскому, рабу Моему, и приведу их на землю сию»819, когда это нашествие Навуходоносора было уже годом раньше и Иоаким уже был вассалом вавилонского царя? С какою, затем, целью Навуходоносор пошел на Иерусалим в третий год Иоакима? Если только для того, чтобы расширить пределы своих владений, то почему же первою пала под его властью именно Иудея, а не другие государства, лежащие сравнительно ближе к Вавилону? Да и мог ли Навуходоносор в 3-й год Иоакима отправиться на Иерусалим, когда ему предстояло другое поприще для военной деятельности? Ведь фараон Нехао овладел соседними с Вавилоном землями, дошел уже до Евфрата820, с целью завоевать северные пределы вавилонского государства; без сомнения, это он и сделал бы, если бы при Кархемише не потерпел окончательного поражения. Не будь этого, он от Кархемиша двинулся бы, пожалуй, и на сам Вавилон. Как же мог Навуходоносор в это время идти на Иерусалим? Не значило ли бы это рисковать всеми своими владениями, открыть фараону свободный доступ к самому Вавилону, как бы уступить его ему без боя? С другой стороны, разве фараон, в свою очередь, позволил бы Навуходоносору отвоевывать подвластные ему земли? Разве он пропустил бы вавилонян сзади себя и оставил ли бы их на свободе? Ведь и это значило бы точно также открыть Навуходоносору прямой путь в Египет. И не естественнее ли было ему, в самом деле, двинуться от Иерусалима именно в Египет, путь в который для него был открыт, а не возвращаться назад к Кархемишу для того только, чтобы сразиться с фараоном? Думаем, что в силу самых очевидных соображений предположение о завоевании Иерусалима Навуходоносором еще до битвы при Кархемише является совершенно невозможным.

Другие понимают «третий год Иоакима» иначе. Это, говорят, третий год не от начала царствования Иоакима, а третий год со времени его «отречения» от Навуходоносора, последовавшего на 8-м году его царствования (предполагая первое нашествие Навуходоносора на Иудею в4-м или 5-м году царствования Иоакима); этот третий год со времени восстановления Иоакимом своей независимости будет, следовательно, 11-м годом от начала его царствования. Так предполагают Раши, Саадиас, Дионисий Картезианский, Мальдонат и другие821. Михаэлис822 же и Бертольд823 считают эти три года со дня первого покорения Навуходоносором Иерусалима, бывшего, по их взгляду, в 8-м году Иоакима; 3-м годом, по этому счету, будет опять 11-ый год Иоакима, когда он, по 4Цар. 24:1, отложился от Навуходоносора и когда последний, как передает Иосиф Флавий824, вторично пришел к Иерусалиму, взял его, забрал с собою не мало пленников, а самого Иоакима предал смерти. Такой взгляд, конечно, не имеет вовсе оснований. Не говорим уже о том, как несправедливо относить первое нашествие Навуходоносора на Палестину только к 8-му году царствования Иоакима, как невероятен рассказ Флавия о вторичном нашествии Навуходоносора при Иоакиме же. Но почему указанные нами исследователи как-то искусственно считают «третий год Иоакима», когда в Дан. 1прямо говорится: «в третий годцарствования Иоакима»? Очевидно, здесь разумеется настоящий третий год от вступления Иоакима на престол, а не третий год от восстановления им независимости или, что еще несообразнее, третий год после подчинения Навуходоносору.

Обращает на себя внимание еще взгляд на тот-же предмет известного нашего библиолога-экзегета, покойного профессора спб. д. академии И. С. Якимова, который предполагает, что в Дан. 1должно стоять имя не Иоакима, a Иехонии, созвучное ему по еврейскому и греческому произношению Ἰωακίμ (יְהוֹיָקִים) и Ἰωαχίν (יְהוֹיָכִין); затем, вместо «3-го года», по соображению Якимова, первоначально стояло «месяц»; пленение пророка Даниила, по этой гипотезе, относится к «3-му месяцу Иехонии», когда, действительно, Навуходоносор взял Иерусалим и забрал с собою как пленников, так и золотые сосуды из храма825. Взгляд Якимова отличается своею оригинальностью: сознавая трудность объяснения хронологической даты Дан. 1:1, он останавливается на том, что видит здесь ошибку писца, изменившего неумышленно имя Иехонии (Иегояхина) в Иоакима (Иегоякима); затем, предполагает он, позднейший читатель, тоже по ошибке, поставил вместо «3-го месяца» Иехонии – «3-й год» его; таким путем и вышло «третий год Иоакима». Конечно, оснований в пользу своего взгляда Якимов не представляет и не может представить никаких: он только ссылается на ошибки подобного рода, несомненно существующие в Библии, и приводит целый ряд их, в качестве фактического подтверждения правдоподобности своего вывода, – и затем предполагает, что, может быть, и в книге Данииловой допущена подобного рода ошибка, без которой возможна была бы вполне точная хронологическая дата, согласная со всеми прочими библейскими показаниями. Понятно, что одно предположение без достаточной фактической подкладки не может иметь большой цены; и сам Якимов, конечно, не претендует на безусловную достоверность своего вывода, – высказывает его в качестве только гипотезы своей личной, которая бы могла повести к более удовлетворительному решению занимающего нас вопроса. Такого же воззрения на хронологическую дату пленения пророка Даниила держатся Кнобель826, Рим827 и автор «σύνοψις χρονική»828, из которых первые двое не упоминают, впрочем, о каких-либо ошибках в библейском тексте, а только высказывают, будто позднейший писатель книги Данииловой события, бывшие при Иехонии, о которых передается в4Цар. 24:13, пометил исторически неверно третьим годом Иоакима. Соображения, по существу тожественные с предположением Якимова, но имеющие за собою еще менее вероятности. Замечательно здесь вот что: Якимов утверждает, будто при Иоакиме вовсе не было нашествия Навуходоносора на Иерусалим, будто в первый раз царь вавилонский подступил к столице иудейской только незадолго до смерти Иоакима и продолжал осаду города все три месяца царствования Иехонии; пленение, бывшее при этом царе, и есть будто бы результат первого (а не второго) покорения Иудеи829; на этом, несомненно, опирается и вся его гипотеза. Между тем, последнее заключение Якимова ни в каком случае не может быть оправдано. Книга Царств830, правда, не определяет точно, был ли Навуходоносор при Иоакиме лично в Палестине; но пророк Иеремия в одной из своих речей, помеченной царствованием того же царя иудейского831, несомненно, упоминает832 о сделанном уже нападении на Иудею со стороны Навуходоносора; сомневаться в этом вообще невозможно. Затем, что то пленение, о котором говорит книга Даниилова833, не есть пленение, бывшее при Иехонии, как говорит Якимов и как предполагают Кнобель и Рим, – это можно видеть из следующего: пророк Даниил говорит, что Навуходоносор взял с собою только частьсвященных сосудов, между тем как при Иехонии были забраны «все сокровища дома Господня и сокровища царского дома» и изломаны «все золотые сосуды»834. Особенно рельефно видна эта разница по книге Паралипоменон, где ясно отличается первое покорение Иерусалима (при Иоакиме), когда царь вавилонский взял с собою «часть сосудов»835, от второго (бывшего при Иехонии), когда были взяты все сосуды836; следовательно, еще раньше царствования Иехонии Навуходоносор сделал нападение на Иерусалим, после которого унес с собою часть сосудов из храма Иерусалимского; вот почему мы и отнесли рассказ 2Пар. 36к тому же первому нашествию при Иоакиме, о каком говорится и в книге Данииловой. А что вообще пророк Даниил переселился в Вавилон гораздо раньше пленения, бывшего при Иехонии, – в пользу этого, нам кажется, много говорит упоминание о нем пророка Иезекииля837. Дело в том, что речь 14-ой главы книги Иезекииля относится к 6-му году царствования Седекии, т. е., как выходит по Якимову, к 6-му году пребывания пророка Даниила в Вавилоне; в то время ему могло быть немного больше 20 лет, тогда он ничем еще не заявил себя838, не обнаружил своей мудрости; мог ли бы, поэтому, пророк Иезекииль называть его образцом веры и праведности, ставить его наряду с Ноем и Иовом? Но нашему мнению, это – весьма сильное основание против соображений Якимова, Кнобеля и Рима; оно одно могло бы дать нам право безусловно отвергнуть их гипотезу, как не имеющую в свою пользу никаких данных.

Итак, в четвертый год царствования Иоакима Навуходоносор, разбив при Кархемише фараона Нехао, двинулся на Иудею, осадил, а затем и взял Иерусалим, царя иудейского заключил было в оковы с намерением отправить в Вавилон839, но, удовлетворившись, вероятно, покорностью его и обещанием богатой дани, – с другой же стороны, занятый преследованием фараона, оставил Иоакима на престоле, с собою же забрал достаточное число других пленников и часть драгоценных сосудов из храма иерусалимского. Последние нужны были ему в качестве военных трофеев, знаков победы, но победы не над людьми, а над Самим Богом иудейским, Мы знаем, какого рода воззрений держались вавилонские государи: они предполагали, так сказать, параллель между силою того или другого местного, «национального» бога и могуществом его народа; вот почему в знак победы над чужеземными богами, в лице исповедовавших их народов, ассиро-вавилонские государи вместе с военной добычей почти всегда забирали с собою и самих богов побежденных племен840; вот почему этих плененных чужих богов они часто приносили в дар своим национальным, государственным богам, ставили их, как победные трофеи, в храмах собственных богов841, принося тем последним должную дань благодарности и признательности за помощь в победах над врагами. Так и Навуходоносору, естественно, победа над иудеями казалась победой вместе и над Иеговою; и всю честь этой победы он тоже приписывал своим богам. За неимением у иудеев национальных «богов», он из храма иерусалимского забирает, естественно, более ценное, более священное, по взгляду его, язычника, – драгоценные храмовые сосуды, которые отсылает в Вавилон842 и полагает в «сокровищнице»843, находившейся при храме. Пленники же, конечно, были обыкновенною военною добычею, особенно в древнее время. Замечательно, что Навуходоносор забирает с собою в плен большое число отроков; целью его было, нужно думать, то, чтобы сильнее воздействовать на молодые и впечатлительные души, погасить в них любовь к Богу и родине, воспитать в духе язычества и этим путем сделать надежным орудием в своих руках для окончательного порабощения иудейского народа. Действительно, вслед за покорением Иудеи и прибытием пленников в Вавилон, Навуходоносор поручает начальнику своих евнухов Асфеназу844выбрать из общей массы иудейских пленников отроков знатных по происхождению (из царского и княжеского рода), не имеющих никаких физических недостатков, красивых по наружности, разумных, сметливых и знающих уже кое-что, – и научить их халдейскому языку, наукам и литературе, чтобы, по окончании образования они могли занять соответствующие должности при царском дворе. Это не исключительный факт в истории ассиро-вавилонских государей: при завоевании какой-либо страны они нередко брали в плен небольших мальчиков знатного происхождения, давали им при дворе прекрасное воспитание, наряду с детьми первых сановников государства, а впоследствии предоставляли им не только соответствующие должности в государственной или придворной службе, но и делали самостоятельными правителями целых областей. Клинообразные надписи, как нельзя лучше, подтверждают это: «Белиба, вавилонянина, выросшего, подобно маленькой собачки, в моем дворце, говорит в одной из своих надписей ассирийский царь Сеннахирим, я поставил в Сумире и Аккаде845 правителем над ними»846. Известно, далее, что в главных ассиро-вавилонских городах, а может быть, и при царском дворе, существовали особые организованные школы для воспитания юношей. Саргон, как сам он говорит в одной из своих надписей, «велел мудрецам и ученым обучать жителей земли ассирийской всем наукам»847; по словам же Плиния, эти мудрецы-халдеи имели в некоторых городах и организованные школы848. Чему учили в этих школах, – можно видеть, – по крайней мере, предполагать, – на основании дошедших до нас вещественных памятников. Открытая недавно ниневийская библиотека Ассурбанипала, представляющая собою массу глиняных дощечек или кирпичиков с клинообразными письменами, заменявших наши книги, и предназначавшаяся, вероятно, для учителей и учеников придворных и общественных школ, а в широком смысле – для всего тогдашнего ученого мира, имеет неоценимое значение для истории древнего востока, в частности – истории ассиро-вавилонского языка, науки и литературы. Большинство дощечек этой библиотеки представляет собою обширную грамматическую энциклопедию, содержащую ассирийскую грамматику, таблицы знаков клинообразного письма с указанием их первообразов – иероглифов, их

идеографического и фонетического значения, разного рода словари – халдео-туранский, словарь древнейших надписей, словарь ассирийских синонимов и целых выражений и т. п. Эти пособия и руководства направлены были к облегчению и более основательному изучению и пониманию клинообразного письма, на котором ассирийские цари писали – прежде всего для подданных, а главным образом для потомства – летописную историю своего времени849, и потому важного и необходимого для образованного ассирийца, но представляющего в тоже время значительные трудности и для самих ассириян. Найдены в библиотеке плитки с записями юридического содержания: отрывками законов, административными распоряжениями, договорами и контрактами частных лиц, тяжебными делами, списками должностей, ремесел, записями податей, имуществ и т. д. Попадаются чисто-исторические сведения: таблицы и списки эпонимов с летописями главнейших событий ассирийской истории, даже настоящее руководство краткой истории Вавилона и Ассирии с параллельным изложением событий и взаимных политических и дипломатических отношений обоих государств. Есть фрагменты мифологического содержания: сведения об эпитетах и атрибутах разных богов, о главнейших храмах, о чужеземных божествах, священные гимны и проч.; отрывки географического словаря с перечнем стран, городов, гор, рек; статистические сведения об административной иерархии, списки ассирийских провинций с указанием их естественных произведений и доходов, списки завоеванных городов разных стран, списки архитектурных сооружений страны и проч. Найдены плитки, содержащие списки растений, деревьев, минералов, камней, животных с распределением их по известной классификации и с применением даже научной номенклатуры их; попадаются математические трактаты, вычисления, задачи, фигуры и сведения астрономические: таблицы движения планет, солнечных и лунных затмений и т. п. Наконец, встречаются плитки, на которых начертаны разного рода заклинания, заговоры и другие принадлежности искусства восточных магов850. Как видно, само разнообразие содержания плиток ниневийской библиотеки дает нам в общем достаточное понятие о развитии древней ассиро-вавилонской науки, хотя не может указать постепенного распределения различных отделов её, сравнительного преобладания одних из них над другими. Специальных отраслей научного знания было, разумеется, несколько. Первое место в ряду их занимало языческое богословие в обширном смысле этого слова. Мудрецам и книжникам ассиро-вавилонским, между прочим, вменяли в обязанность заботиться о почитании богов и царя851. Такого рода заботу они, естественно, прилагали и в деле воспитания юношества. Да и без того вавилоняне, подобно другим древним народам, отличались высокою, хотя и своеобразною, религиозностью, приписывая свои выдающиеся успехи в каких бы то ни было делах исключительно милости и благоволению своих отечественных богов. Этим обстоятельствомобъясняется, между прочим, и тот авторитет, и то глубокое уважение, каким пользовались древние жрецы, мудрецы и книжники852; этим объясняется и то, почему у древних народов дух религии проникал все обнаружения высших психических сил человека (музыку, поэзию, скульптуру и т. д.). Во всяком случае, умозрительное богословие должно было стоят на первом плане в ряду древневосточных наук. Насколько же эта система знания отличалась сложностью, – видно уже из самих элементов или основ, на которых она построялась. Языческий политеизм имел, конечно, весьма много разветвлений; каждый бог являлся патроном особого города, особой области; к каждому можно было приложить свою особую систему богословия, аналогичную, так сказать, индивидуальным особенностям каждого отдельного бога. Понятно теперь, как сложна была общая политеистическая система древневавилонского умозрительного богословия. С этим специальным отделом научного знания соединялось изучение обрядового культа, так как религия была существенным началом, проникавшим в основе не только частную, но, главным образом, общественную, государственную жизнь. Мы упоминали о разного рода процессиях, церемониях, сопровождавших каждый более или менее выдающийся акт общественной или государственной жизни Вавилона и служивших естественным выражением той своеобразной религиозной настроенности, какою вообще отличались древние вавилоняне. Правда, это были некоторым образом чрезвычайные случаи; однако, и в обыкновенной, частной жизни было не мало праздников, постов, религиозных церемоний, сопровождавшихся, естественно, целым рядом самых разнообразных религиозных актов; и все это, конечно, должно было входить в состав известных отделов высшей халдейской мудрости. Рядом с таким религиозным знанием, весьма видное место занимала религиозная философия или теософия, как выражение естественного развития умозрительных способностей человека, направленных к тому, что являлось основным принципом знания и жизни, – религии. Те же мудрецы и жрецы создавали множество преданий о давнопрошедших временах, составляли религиозные гимны и молитвы, занимались чисто-философскими вопросами (напр., о происхождении зла) и т. д.; все это, естественно, заключалось в книги, составлявшие в общем основу вавилонской «мудрости». К этому присоединялись и практические знания, достигшие большого развития в древнем Вавилоне. В ряду их первое место занимали опытные, естественные науки, особенно астрономия853. Развитие этой отрасли знания объясняется весьма естественно: широкие, однообразные равнины нижней Месопотамии весьма мало давали пищи для мысли восточного человека и мало возбуждали эстетические, способности его; естественно, ум должен был останавливаться на том, что оставалось интересным для него, – на голубом восточном небе, усеянном мириадами звезд; и вот человек начинает всматриваться в этот неведомый мир, изучает его, наблюдает и строить целую отрасль знания. В этой науке древние халдеи достигли громадных по тому времени успехов; они сделали массу астрономических наблюдений, открытий (о движении луны, полярных звезд, комет и планет, о солнечных пятнах, солнечных и лунных затмениях) и изобретений (подзорной трубы, солнечных часов, большей части мер и проч.), которые лежат в основе и современной нам астрономии854 . Значительными сведениями обладали древние халдеи и в области ботаники: они тщательно изучили хозяйственные и врачебные свойства растений и их ботаническая система, неудовлетворительная, пожалуй, в научном отношении, была решительно незаменима в практическом отношении. Нельзя только сказать с уверенностью, знали ли вавилонские мудрецы научную медицину; но кажется, на этот вопрос нужно ответить утвердительно. Правда, их медицина не чужда была иногда суеверия, но были (есть основание предполагать) и образованные, в нашем смысле слова, медики, применявшие на практике некоторые научные медицинские приемы. Если же обыкновенные медицинские средства не помогали, тогда те же врачи обращались к разного рода заклинаниям, амулетам и другим таинственным средствам. Вот почему и волшебные науки (магия) получили широкое развитие у тех же халдеев и название «волхв»855 было обыкновенным эпитетом восточного мудреца856. Диодор Сицилийский857 дает обстоятельный отзыв о древних халдеях – восточных мудрецах и учителях народных: помимо философии и астрономии, они, говорит он, занимались еще гаданиями; путем разного рода волшебств отвращали зло и превращали его в добрые последствия; истолковывали сны и чудесные явления; предсказывали будущее по полету птиц, по внутренностям животных и т. п.

Подобного рода восточной мудрости должны были учиться знатные иудейские отроки, уведенные в Вавилон и назначенные для приготовления к придворной службе. Среди них были пророк Даниил и три его друга: Анания, Азария и Мисаил858. Чему же собственно их учили? Прежде всего и главным образом – «книгам и языку халдейскому»859. Сюда входило, конечно, обучение чтению клинообразного письма, столь обычного и употребительного в то время, да и вообще преподавание древнего халдейского языка, – преддверия всякой мудрости860. За изучением собственно языка следовало изучение древней литературы, совмещавшей в себе всю древнюю науку и мудрость861. Во всей своей совокупности она была, конечно, весьма сложна и для основательного изучения её необходимо было далеко не три года, как назначено было для воспитания пророка Даниила и друзей его862; но если пророк не превратился в настоящего халдейского мага-мудреца, то, во всяком случае, вынес из школы основательные познания в области халдейской мудрости. Разумеется, он изучил в достаточной мере практические науки (астрономию, ботанику) в их главных основах, познакомился и с положениями древневавилонской религиозной системы и теософии; для его образования, как будущего придворного, употребляли, естественно, наилучшие средства; да и сам царь окружил отроков возможными удобствами, с целью впоследствии видеть в них образованных и развитых во всех отношениях чиновников. Наравне с Даниилом такое же образование получили и друзья его; но сам пророк владел, кроме того, еще особенным даром – понимать и объяснять различные видения и сны863. Конечно, в известной мере и это искусство (понимаемое в таком именно смысле, в каком понимали его древние язычники) пророк (и не он один, а и друзья его) изучил у тех же халдеев-мудрецов, занимавшихся и славившихся разного рода волшебствами, заклинаниями, предсказаниями будущего, толкованиями снов и т. д.; но чудесный дар пророка объяснять видения и сны, какой он обнаружил впоследствии, был особым сверхъестественным дарованием одного Даниила, ниспосланным ему Богом в видах исключительности назначенной ему Промыслом пророческой миссии. По словам Иосифа Флавия, пророка и друзей его учили еще в Вавилоне местным «законам»864. Это было, конечно, не только возможно, но и прямо необходимо; отроки назначались для определения их впоследствии на придворные должности: естественно было, поэтому, не только дать им соответствующее образование, но и воспитать их в духе государственных законов, чтобы сделать из них теоретически-образованных, но вместе и практически-опытных чиновников; а для того, прежде всего, нужно было и сами законы подвергнуть теоретическому изучению, потому что вообще практика не сильна, коль скоро она не имеет под собою прочной теоретической подкладки865.

Во все время воспитания при дворе царь велел давать отрокам пищу с царского стола и вино, которое он сам пил866. И это не исключительный случай в истории жизни древнего востока. Царским столом у восточных народов прежде всего пользовались знатные гости: так, впоследствии пленный царь иудейский Иехония ежедневно обедал за одним столом с вавилонским царем Евильмеродахом867. Затем, и все придворные получали, обыкновенно, пищу с царского стола; так было, напр., при персидском дворе868, где, по Ктезию, ежедневно приготовлялся обед на 15 000 человек869. Нет, поэтому, ничего удивительного, если и знатным отрокам, назначенным для служения царю, приказано было отпускать туже пищу, какою пользовались и все придворные.

Здесь же пророку Даниилу и друзьям его (да, конечно, и всем отрокам, воспитывавшимся с ними при царском дворе) дали новые имена, имена вавилонские, вместо прежних еврейских: это, как объясняет блаж. Феодорит, было знаком владычества над ними, потому что и рабам они переменяли имена в знак их рабства870. Конечно, отроки, воспитывавшиеся при дворе, были далеко не рабами даже самого царя; тем не менее, как будущие чиновники в Вавилоне, они должны были применяться и к самим обычаям своего нового отечества, – должны были принять и новые, местные имена871. В этом смысле восточные государи переменяли имена даже правителям и самим царям побежденных ими народов в знак их зависимости и подданства своему победителю. Примеров для этого достаточно. Так, ассирийский царь Ассурбанипал, покоривши египетского фараона Нехао I и назначая сына его Псамметиха правителем провинции Гатариба, переменил последнему прежнее имя на ассирийское – Набусизибанни872. Другой фараон Нехао II поставил царем иудейским Елиакима, которому дал новое им – Иоакима873; сам Навуходоносор возвел на иудейский престол Матфанию, которому переменил имя на Седекию874. В силу этого распространенного на востоке обычая изменять имена подчиненным лицам, и пророк Даниил со своими друзьями получил в Вавилоне местные имена: Даниил – Валтасара, Анания – Седраха, Азария – Авденаго, а Мисаил – Мисаха875. Любопытно знать, какое значение имеют эти новые имена и в каком отношении они стоят к прежним еврейским именам пророка Даниила и друзей его. Имя «Даниил» (דָּנִיֵּאל) значит «Бог есть мой судья» или «судил меня Бог»876. Новое его имя «Валтасар» (בֵּלְטְשַׁאצַּר) значит «Вил (Бел), защищай его жизнь»877 или «Белитта (жена бога Вила) да защитит царя»878. «Анания» (חֲנַנְיָה) значит «милость Божия»879, а вавилонское его имя «Седрах» (שַׁדְרַךְ) довольно неопределенно, так что трудно установить само значение его880. »Азария» (עַזַרְיָה) означает «помощь Божия»881; вавилонское же имя «Авденаго» (עֲבֵדנְגוֹ) значит «служитель бога Нево»882. "Мисаил» (מִישָׁאֵל) значит «кто как Бог»883, а вавилонское имя «Мисах» (מֵישַׁךְ) переводят чрез «кто как Аку» (вавилонский бог)884. Как видно, новые имена четырех друзей были всецело языческие: вместо имени Иеговы, входившего в состав их иудейских имен, здесь являются имена вавилонских божеств – Вила, Нево, Аку. Конечно, перемена имен не была каким-либо посвящением языческим богам: это – обыкновенные вавилонские имена, составленные из имен главных божеств, подобно тому, как и многие иудейские имена составлялись из слов «Иегова», «Эл» и др. Этим можно ближе объяснить и саму причину перемены имен: после победы над Богом иудейским (как думали вавилоняне) неприлично было с их точки зрения, чтобы государственные чиновники (да еще придворные) носили имена как бы своего «побежденного» Бога; нужно было назвать их по именам богов-победителей, служителями которых стали теперь в известном смысле и эти пленные иудеи; тем самым, с одной стороны, приносилась должная дань почтения к государственным богам, с другой – новые вавилонские имена для носителей их, как говорит Ленорман, служили своего рода признаком гражданского права885.

Иосиф Флавий передает, что Навуходоносор оскопил некоторых пленных отроков иудейских, как и часто делал он с другими своими пленниками886 . В это число невольных скопцов иудеи включали и пророка Даниила. Поводом к такому преданию о скопчестве пророка могло служить его целомудрие. Действительно, по словам св. Епифания, «Даниил был до того воздержен, что иудеи считали его евнухом»887. Основание, понятно, не бесспорное: между целомудрием, этою высокою и похвальною добродетелью, без которой не может быть и представлен пророк-праведник, и насильственным воздержанием вследствие подчинения позорной операции – громадный шаг. По замечанию же блаж. Иеронима, иудеи опирались в своем предположении, между прочим, и на словах пророка Исаии к царю Езекии, что многие из потомков последнего будут отведены в Вавилон и здесь будут евнухами (סָרִיסִים) при дворе царя вавилонского888. Но слово (סָרִיס), как мы замечали, обозначает не только «евнуха», т. е. скопца в собственном смысле, но гораздо чаще – придворного чиновника; и сам Асфеназ не был скопцом, хотя по должности считался начальником евнухов. Нужно прибавить, что пророк Даниил не был приставлен к царским женам; он должен был служить только самому царю889; нигде пророк, по замечанию Абен-Эзры, и не называется (סָרִיס)890. Что же касается слов пророка Исаии, то едва ли с полною достоверностью можно отнести их именно к Даниилу, так как царское происхождение этого пророка нельзя считать несомненным. Если Флавий и говорит об оскоплении некоторых пленных иудейских отроков, то тольконекоторых;но нет оснований, конечно, включать в это число непременно Даниила.

Интересно еще знать, сколько лет было пророку, когда он переселился в Вавилон и начал свое воспитание при царском дворе. На основании библейского текста можно определить это с вероятностью. Пророк и его сверстники называются еще отроками, но такими, которые были «понятливы для всякой науки», следовательно, достаточно развиты в умственном отношении; что еще важнее, – они имели уже некоторые познания; под руководством своих ученых наставников, они приступают к изучению языка халдейского, – языка чужого и довольно трудного, – и древнехалдейской литературы, преимущественно научной891. Воспитание их должно было продолжаться три года892, по истечении которых отроки имели вступить уже на службу при дворе. Принимая во внимание эти данные, следует предположить, что воспитание пророка Даниила началось приблизительно на 14—15—м году его жизни, а окончилось, следовательно, на 17—18—м году. Это – самый естественный и пригодный возраст для изучения иностранного языка, для систематического образования имеющих уже элементарные познания отроков и приготовления их к государственной службе; да и раньше 17–18 лет пророк не мог быть определен на службу при дворе. Нужно здесь указать именно такой возраст, при котором бы он начал свое воспитание еще отроком, а кончил его (чрез 3 года) уже юношей, достаточно развитым как в умственном и нравственном, так и в физическом отношении и близким уже к полной возмужалости: в этих пределах указанные нами лета (14–17) единственно возможны. Наше предположение подтверждается и историческими данными. По свидетельству Платона, персы начинали систематическое воспитание своих детей с 14-летнего возраста последних893; по рассказу же Ксенофонта, те же персидские юноши в 16–17 лет занимались уже общественными делами и получали даже известные должности894; таким образом, и у них систематическое воспитание продолжалось приблизительно три года. Весьма возможно, что в таком же приблизительно возрасте начал и кончил свое воспитание при вавилонском дворе и пророк Даниил со своими сверстниками895.

Воспитание пророка и друзей его с внешней стороны, как видно, было обставлено самыми лучшими условиями. Они жили при дворе, пища для них была назначена от царского стола, учились они у лучших учителей того времени и изучали всю «мудрость» своего века; впереди им предстояла завидная будущность. Но весь этот блеск, к сожалению, коренился на почве языческой: воспитатели их были, конечно, язычники; учители учили тому, что особенно ценилось в языческом обществе; им дали языческие имена и т. д. Несомненно, более или менее друзья должны были принимать некоторое участие и в языческой жизни Вавилона, – в её религиозно-нравственной сфере: если их, может быть, не заставляли, напр., участвовать активно в религиозных церемониях, которые играли, как мы заметили, видную роль в общественной жизни Вавилона, то, во всяком случай, непосредственными свидетелями и зрителями всех этих религиозных торжеств они были. Все нравственные опасности и искушения, которые, как мы говорили, сильно угрожали чистоте душевного настроения иудеев, живших в Вавилоне даже совершенно изолированно от языческой суеты, – тем более предстояли иудейским отрокам, воспитывавшимся при дворе, на глазах которых язычники славили своих богов, высказывая явное пренебрежете к Богу иудейскому. Припомним еще, что это были отроки с душой впечатлительной и восприимчивой, – отроки, у которых, естественно, религиозное чувство не могло быть так сильно, как у взрослого человека, – у которых и привязанность к родине тоже легко могла испариться; припомним, что эти отроки были перенесены в чисто-языческую атмосферу и подверглись всем влияниям нравственно-растленного высшего языческого общества; – опасность для религиозно-нравственного чувства их была весьма велика. Вот здесь-то неоцененное значение имела та нравственная подкладка, какую получил пророк Даниил в доме родительском; только она, при помощи, конечно, Промысла, могла сохранить пророка чистым среди соблазнов придворного вавилонского мира и укрепить его в борьбе с самим язычеством. Навуходоносор, отдавший приказ доставлять отрокам туже пищу, какою питался он сам, естественно, не делал и не желал делать существенного различия между этими отроками и настоящими своими придворными; весьма возможно, что в некоторых чрезвычайных случаях те же отроки принимали хоть пассивное участие в важнейших актах придворной жизни, – напр., участвовали в свите царя во время торжественных религиозных процессий и т. п.; но как вообще относился пророк к такого рода неизбежным случайностям, каково было его господствующее настроение, – всего лучше видно из того, что передает нам Библия о времени его трехлетнего воспитания в Вавилоне. Дело в том, что пророк-отрок сразу же отказался от роскошной царской пищи и вина, назначенных для них самим царем, и потому обратился к тому же Асфеназу, начальнику евнухов, которому поручен был главный надзор за ними, с просьбою переменить ему и друзьям назначенную для них пищу. Много обстоятельств побуждало пророка поступить таким именно образом. Прежде всего, закон Моисеев запрещал употреблять в пищу некоторые роды животных, рыб и птиц, которые употреблялись у народов языческих; на этот счет Моисей дал самые обстоятельные предписания своему народу896. При царском же дворе в Вавилоне, по всей вероятности, употреблялись в пищу самые лакомые блюда из запрещенных именно законом Моисеевым (напр., мясо зайцев, свиней и т. п.). Затем, евреям запрещено было употреблять в пищу жир и кровь897, – что, конечно, не соблюдалось у народов языческих. Дальше, сам способ приготовления пищи у евреев был обставлен разного рода законными формальностями, касавшимися законной же чистоты сосудов, печей и проч.; при осквернении последних сама пища считалась нечистою и запрещенною законом898; язычники, разумеется, этому не подчинялись. Вот почему евреи вообще боялись вкушать пищу вместе с язычниками899, а тем более из их рук, так как опасность оскверниться и чрез то стать нарушителями закона была весьма близка. Нередко язычники употребляли в пищу посвященное идолам, а то и прямо идоложертвенное900; для них это было, должно быть, выражением почтения к богам, – для иудеев же, разумеется, могло граничить с идолопоклонством. Часто даже сама пища у язычников окроплялась кровью жертвенных животных, – что тоже имело для них религиозный характер, но для иудеев было преступлением против закона. Наконец, сам процесс вкушения пищи, особенно в торжественных случаях (напр., на званных обедах, пиршествах и т. п.), был обставлен у язычников чисто-религиозными церемониями: пред принятием пищи призывали идолов, в честь их совершали жертвоприношения, каждения, возлияния вина; во время обеда пели хвалебные гимны богам901 и т. д. Понятно, как нравственно-преступно было иудею даже присутствовать на такого рода зрелищах, а тем более вкушать вместе с язычниками те яства, которые, по выражению блаж. Феодорита, «осквернялись призыванием идолов», и пить вино, которое возливалось языческим богам902. Замечательно, что сами пророки говорили об осквернении иудеев пищей в Вавилоне903; и если где, то именно при царском дворе, средоточии языческой атмосферы, опасность оскверниться для благочестивого иудея была особенно сильна. Можно наметить и другую причину воздержания пророка Даниила: под влиянием воспитания в доме родительском он достаточно окреп в нравственном отношении и достиг сравнительной зрелости своих религиозных убеждений; а в то время, когда его отечество видимо падало, когда и он сам чувствовал живую скорбь по Иерусалиме, по своем народе и доме родительском, – в это время он не желал пользоваться удобствами придворной обстановки, наслаждаться лакомствами царской пищи и прибегает к более простому образу жизни904. Весьма возможно, что пророк хотел еще более укрепить себя духовно, так как считал своею, нравственною обязанностью и среди всецело языческой атмосферы охранять те добрые религиозно-нравственные начала, какие внушила ему родная семья. В силу этого Даниил, как говорит св. Ефрем Сирин, «воздерживался не потому, что нечисты были снеди и пития; ибо мог бы, заменяя одно мясо другим, есть и пить не оскверняясь; но потому, что он и его товарищи посвятили себя посту»905. И вот пророк обращается к Асфеназу906 с просьбою переменить ему и друзьям назначенную для них пищу. Кажется, Даниил пользовался особым расположением начальника евнухов: может быть, его исключительные природные дарования, а вероятнее – нравственные достоинства заставили Асфеназа обратить на него свое особенное внимание; да и вообще пророк Даниил, нужно думать, был выдающеюся личностью среди своих товарищей-сверстников; по крайней мере, друзья его идут всегда за ним и во всем следуют его советам; так и в настоящем случае инициатива в деле перемены пищи принадлежала именно Даниилу, который обращается к Асфеназу от лица вместе и своих друзей. Может быть, пророк и откровенно передал, что он, как иудей, считает нравственно-недозволенным для себя питаться теми яствами, какие употребляет царь и его придворные. По Иосифу Флавию, пророк употребил при этом и некоторого рода хитрость, сообщив Асфеназу, что он и друзья его любят только самую простую, растительную пищу, всяких же сладостей, вина, мяса не могут есть907. По рассказу того же Флавия, пророк Даниил прямо просил начальника евнухов, чтобы тот назначенную для них пищу брал себе, а им присылал только овощи, травы и другие растительные вещества908. Асфеназ снисходительно выслушал просьбу отрока-пророка, но исполнить её на первых порах отказался; он бы и готов сделать Даниилу приятное для него, но страх и опасение за себя самого заставляли его отказать друзьям. Со своей точки зрения он был, конечно, прав: «боюсь я, сказал Асфеназ пророку, господина моего, царя, который сам назначил вам пищу и питье: если он увидит лица ваши худощавее, нежели у отроков, сверстников ваших, то вы сделаете голову мою виновною пред царем»909. Действительно, жестоко поплатился бы Асфеназ, если бы, в самом деле, случилось то, чего он боялся; тогда его обвинили бы не только в ослушании царского приказа и в пренебрежении к возложенным на него обязанностям, но, пожалуй, прямо в воровстве, – так как он брал себе роскошную царскую пищу, назначавшуюся для Даниила и друзей его, а им давал только овощи. Когда же пророк заметил что Асфеназ согласился бы на их просьбу, если бы с него сняли ответственность пред царем, тогда он поступает решительнее: – обращается к дворецкому910, приставленному самим Асфеназом для ближайшего присмотра за друзьями, в частности за отпускаемою для них пищей, и просит его дать им сроку на 10 дней, а тем временем давать им вместо царского стола только овощи и воду911. Эти яства Даниил не боится уже употреблять в пищу хотя бы из рук даже язычников; с одной стороны, сами по себе овощи и вода были совершенно безвредны и дозволены законом Моисеевым; опасности оскверниться не могло быть никакой; да притом такие незначительные вещества не приносились в жертву идолам, так что здесь не могло быть и идоложертвенного; вкушая же пищу совершенно одни (так как сама перемена её совершалась тайком для всех), отроки-друзья могли быть уверены, что их пищи никто не окропит жертвенною кровью, не осквернит призыванием идолов, возлияниями и т. д. «Сделай опыт, говорил пророк Даниил дворецкому912, над рабами твоими: в течение десяти дней пусть дают нам в пищу овощи и воду для питья; и потом пусть явятся пред тобою лица наши и лица тех отроков, которые питаются царскою пищей, и затем поступай с рабами твоими, как увидишь»913. Дворецкий согласился, давал друзьям в продолжение 10 дней только овощи914 и воду, а присылаемую им царскую пищу забирал себе915. По истечении же назначенного срока, оказалось, что пророк Даниил и друзья его не только не исхудали и не побледнели, напротив сделались полнее и красивее своих сверстников, употреблявших царскую пищу, так что всем казалось, будто первые питаются пищей самою изысканною и живут в довольстве и забавах, а последние питаются так скудно, что не могут поддержать даже своих телесных сил916. После того, конечно, отказа четырем друзьям не было: все время воспитания их тайком кормили только овощами и водой.

Между тем, отроки развивались как физически, так и духовно. Три года – время достаточное для того, чтобы 14-летние отроки, поставленные в сравнительно хорошей обстановке придворной жизни, могли достигнуть зрелости и расцвета как физических, так и духовных сил917. Физическая красота их от растительной пищи только развилась918; умственные способности проявились во всей своей силе919. Пророк Даниил и друзья его хорошо изучили всю преподаваемую им «мудрость» халдейскую и оказали в ней блестящее успехи. Заниматься языческими науками и даже достигнуть в них возможного совершенства не мешало высокое благочестие пророка: его предприятие в деле перемены пищи достаточно показывает, как сильны были в нем религиозно-нравственные убеждения, какое место он отводил религии и нравственному долгу в ряду других своих интересов. При таком положении дела, понятно, не могло быть и речи о какой-либо опасности для чистоты его религиозно-нравственных убеждений: он воспринимал халдейскую «мудрость», как науку, как полезное знание, но не проникался ею и тем более не предпочитал её той истинно-религиозной мудрости, какой научил его закон Иеговы. Тоже нужно сказать и о друзьях пророка Даниила. Впрочем, сам пророк имел особое преимущество пред ними: он мог понимать и толковать видения и сны; он, как поясняет блаж. Иероним, «своим прозорливым умом видел видения и сны, в которых под некоторыми символами таинственно указывается будущее; своими умственными очами созерцал то, что другие видели в виде призраков»920. В Вавилоне, да и вообще в древнеязыческом мире, такое «искусство» считалось высшим, таинственным знанием921; неудивительно, если пророк впоследствии обращал на себя внимание как царей, так и высшего языческого общества.

Какого же рода была сама мудрость Даниила, которою он «в десять раз» превзошел всех «тайноведцев и волхвов» вавилонского царства922? Очевидно, это была мудрость вышечеловеческая, потому что ученик, как бы ни был он одарен своими умственными способностями, но путем одних естественных сил, на основании того, что добыл в школе, – сейчас же по выходе из нее не может стать во много раз мудрее всех своих учителей; а вавилонские мудрецы и маги были, во всяком случае, выдающиеся по уму люди. Мудрость пророка Даниила, как он сам говорит о себе923, была не плодом только его естественного умственного развития, но преимущественно сверхъестественным даром Божиим: «не халдейское обучение, говорит блаж. Феодорит, сделало Даниила смысленным, и исполнило всякой премудрости, но по Божией благодати, сподобившись смысла и премудрости и всякого знания, оказался он всех лучшим»924. Мудрость его, таким образом, была источником двух факторов: с одной стороны и в самой малой степени – глубокого изучения им всех тайн восточной науки, с другой и главным образом – божественной благодати, воспитывавшей в нем будущего пророка и государственного деятеля на почве языческой во славу Иеговы925. Вместе с умственными качествами, и нравственное достоинство пророка Даниила вполне укрепилось: строгая точность его в исполнении предписаний обрядового закона Моисеева, его самопожертвование в виду высших религиозно-нравственных интересов, проявлявшееся в последующие времена, но заложенное еще с отроческого возраста, – все это дало повод пророку Иезекиилю дать весьма лестный отзыв о своем молодом современнике и сопленнике и поставить его за его благочестие наряду с Ноем и Иовом926.

На втором или третьем году воспитания пророка Даниила в Вавилоне случилось там событие, имевшее немаловажное значение для самого пророка, так как послужило началом его известности и возвышения его пророческого достоинства среди вавилонских пленников-иудеев. В числе последних жил в Вавилоне некто Иоаким. Когда он переселился сюда, – трудно сказать: по всей вероятности, в одно время с самим же пророком Даниилом; может быть, впрочем, и раньше, так как случаи то добровольного, то насильственного выселения иудеев в Вавилон еще до Навуходоносора, как мы говорили, изредка бывали. Иоаким принадлежал к числу самых знатных, влиятельных и уважаемых среди народа лиц; притом, был очень богат: спустя год или два со времени переселения иудейских пленников в Вавилон у него является уже прекрасный дом с садом и со всеми удобствами для роскошной жизни, много слуг и т. п.927. По всей вероятности, он пользовался расположением и вавилонского правительства, как один из самых влиятельных представителей покоренной иудейской нации: оказывая покровительство Иоакиму, вавилонское правительство тем самым могло надеяться привязать к себе и всех вообще пленников-иудеев, относившихся к Иоакиму с полным уважением и подчинявшихся его авторитету. Дом этого почетного жителя Вавилона был, между прочим, местом общественных собраний для его соплеменников, – а также и судебных заседаний: все имевшие какую-либо нужду в судебном, законном решении своего дела сходились в дом Иоакима и здесь поставленные для народа судьи (из среды иудеев же) решали спорные дела. Последнее обстоятельство, в свою очередь, говорит о том глубоком уважении, какое питала к Иоакиму жившая в Вавилоне иудейская община928. Этот Иоаким был женат на Сусанне929, дочери Хелкии930, женщине весьма красивой и богобоязненной; родители её были люди праведные и воспитали свою дочь в духе истинного благочестия и целомудрия. Так как вавилонские иудеи-пленники в делах внутреннего самоуправления пользовались большой свободой, то они выбирали для себя судей из своей же среды и судились по своим законам; в Вавилоне таких выборных судей было двое и в тот год, когда происходило излагаемое нами событие, были выбраны судьями двое старейшин, которые, впрочем, не только не заботились об управлении народом, о водворении среди него законной правды и истинной нравственности, – напротив, сами творили беззакония и предавались постыдным страстям931. Так как дом Иоакима служил, между прочим, местом общественного судопроизводства, то понятно, что и двое старейшин-судей по делам службы часто бывали в этом доме и здесь не могли не заметить жены Иоакима Сусанны, выдающаяся красота которой обращала на себя общее внимание. Между прочим, народ, сходившийся в дом Иоакима для решения своих тяжебных дел, оставался здесь до полудня, а Сусанна после того проходила в сад своего мужа для прогулки. Сладострастные старцы-судьи, часто видя ее то проходящею в сад, то гуляющею там, воспылали к ней похотью и настолько сильною, что она совершенно затемнила их ум, заставила их забыть и собственную старость, и тот авторитет, которым они были облечены, и те нравственные обязанности, которые лежали на них, как на исполнителях и блюстителях закона Иеговы, – забыли они и положение Сусанны, как жены одного из самых почетных и уважаемых народом лиц. Тот и другой питали в душе самые преступные чувства по отношению к Сусанне, но стыдились признаться друг другу в своей страсти; каждому, конечно, хотелось отстранить своего соперника или, по крайней мере, отвести глаза как его, так и всех окружающих. Часто, когда народ около полудня расходился по домам, и эти двое старцев говорили один другому: «пойдем домой, – уже время обедать»; оба расходились в разные стороны, а затем снова с двух противоположных концов возвращались к дому Иоакима; каждый, разумеется, был не мало удивлен, видя своего товарища почему-то возвратившимся назад, и, конечно, осведомлялся о причине возвращения. Наконец, оба признались друг другу в своей преступной страсти и тогда сообща стали искать случая и времени, чтобы овладеть Сусанной, когда она будет одна. В один жаркий полдень Сусанна, по обыкновению, вышла в сад с двумя только служанками и захотела выкупаться в саду; она послала служанок за маслом932 и мылом, велела им затворить двери в сад и оставить её одну; те так и сделали, заперли главные двери, ведущие в сад, а сами вышли боковыми дверьми, чтобы принести, что приказала им госпожа. Между тем, в саду за деревьями скрывались двое старцев, решившихся теперь воспользоваться случаем и привести в исполнение свои гнусные намерения; до времени они запрятались так искусно, что ни служанки, ни сама Сусанна не заметили их и последняя думала, что она одна. Как только служанки вышли, старцы выбежали из своей засады, подбежали к ней и сказали: «вот двери сада заперты и никто нас не увидит, и мы имеем похотение к тебе, поэтому согласись с нами и побудь с нами; если же не так, то мы будем свидетельствовать против тебя, что с тобою был юноша, и ты поэтому отослала от себя служанок твоих»933. Сусанна, очутившись в таком безвыходном положении, испугавшись и ужаснувшись после таких слов бесстыдных старцев, застонала от внутренней муки и сильного нравственного потрясения и сказала: «тесно мне отовсюду; ибо если я сделаю это, смерть мне934, а если не сделаю, то не избегну от рук ваших; лучше для меня не сделать этого и впасть в руки ваши, нежели согрешить пред Господом». Боясь, чтобы старцы, после такого категорического отказа с её стороны, не употребили над нею насилия, так как страсть их разжигалась все более и более, а она была в саду одна и совершенно беззащитна, Сусанна накричала громким голосом, призывая к себе на помощь; старцы же, сообразивши и свое положение, решили обратить дело в свою пользу и жестоко наказать Сусанну за её непреклонность, – наказать тем, чем они угрожали ей за отказ. Делая вид, как будто они, в самом деле, застали Сусанну с юношей и вопиют против такого беззакония, оба подняли крик со своей стороны, а один из них побежал и отворил двери в сад, чрез которые будто бы убежал мнимый юноша. Домашние Сусанны, услышав крик в саду, побежали туда боковыми дверьми; когда же старцы стали обвинять Сусанну в мнимом прелюбодеянии, слуги её сильно смутились, так как никогда не слышали и не замечали за своей госпожой не только такого гнусного греха, в каком её обвиняли уважаемые старейшины народа, но и вообще ничего предосудительного. Дело было после полудня, когда народ разошелся уже по домам; старцы же хотели придать своему беззаконному предприятию как можно большую гласность и торжественность и потому окончательное обвинение отложили до утра, до следующего общенародного собрания в доме самого Иоакима. Когда на другой день народ собрался, по обыкновению, в дом мужа Сусанны, старцы-судьи, пылая мщением против нее, принялись за осуществление хорошо обдуманного ими замысла. Они велели привести в народное собрание Сусанну, так как имели против нее важное обвинение. Сусанна пришла вместе со своими родителями, детьми и другими родственниками, желавшими если не защищать её, то, по крайней мере, присутствовать при производстве дела, которым, конечно, они не могли не интересоваться, так как Сусанна пользовалась общею любовью всех своих домашних и близких. Сусанна была закрыта покрывалом, как и вообще на востоке ходили женщины, особенно во время траура; но беззаконные судьи велели открыть её лице, желая еще раз насладиться её нежной и привлекательной красотой; по восточным обычаям, открытие лица было, кроме того, знаком супружеской неверности935 и служило, в данном случае, тяжким обвинением для Сусанны, к чему всячески стремились оба старца. Все бывшие вокруг Сусанны и многие из народа, знавшие её, плакали, слыша такое страшное обвинение против добродетельной и любимой всеми женщины и видя позор, навлекаемый этим на всю её семью, на весь её род, пользовавшийся всеобщим уважением; сомневаться в справедливости обвинения было, по-видимому, невозможно, так как обвинителями являлись судьи-старейшины, избранные самим народом в блюстители законной правды, а также и законного благочестия; Сусанна же не имела защитника (сцена накануне в саду происходила без свидетелей), а собственный её голос в свою пользу, понятно, не мог иметь никакого значения сравнительно с голосом авторитетных судей. Между тем, старцы-обвинители встали со своих мест, подошли к Сусанне и положили свои руки на её голову: это было законным обрядом при обвинении подсудимого со стороны свидетелей936; затем, они начали свою обвинительную речь в присутствии всего народа, самой Сусанны и всех близких к ней: «когда мы, говорили они, ходили по саду одни, вошла эта (Сусанна) с, двумя служанками и затворила двери сада и отослала служанок; и пришел к ней юноша, который скрывался там, и лег с нею; мы, находясь в углу сада и видя такое беззаконие, побежали на них и увидели их совокупляющимися, и того не могли удержать, потому что он был сильнее нас и, отворив двери, выскочил, но эту мы схватили и допрашивали: кто был этот юноша? но она не захотела объявить нам; об этом мы свидетельствуем». Обвинение, действительно, было страшное, особенно для замужней женщины; из-за этого не только сама виновница преступления подвергалась, по закону Моисееву, смертной казни, побиению камнями937, – но и на её мужа, самого почетного и уважаемого человека из среды иудеев, – на её детей, родителей и всех родных налагалось позорное клеймо, служившее для них постоянным укором. Сусанна вовремя этого обвинения только плакала и, молча, поднимала свои глаза к небу, надеясь единственно на Господа; она ожидала помощи себе и твердо верила, что невинность её будет раскрыта. Между тем, обвинение со стороны старцев произвело свое действие: народ не мог не верить им, старейшинам и судьям, так как о прежних беззакониях их ничего не знал и считал обоих представителями строгой справедливости и законного благочестия. На основании представленного обвинения было решено поступить с Сусанной по закону, – предать её смертной казни938. Когда сама обвиняемая услышала свой смертный приговор, когда она поняла, какое горе невольно причинила любимому мужу и всем родным, каким позором покрыла свое имя и имя всех близких к ней, – она, с сознанием собственной невинности, возопила ко Господу с молитвенным воплем: «Боже вечный, ведающий сокровенное и знающий все прежде бытия его! Ты знаешь, что они ложно свидетельствовали против меня, и вот я умираю, не сделавши ничего, что эти люди злостно выдумали на меня». Только одного Бога призывала она во свидетели своей невинности, так как не имела защитников на земле; её же родные, может быть, и были убеждены в её полной невинности, но, конечно, как не бывшие лично свидетелями происходившего с Сусанной в саду, не могли и не осмелились бы поднять свой голос в её пользу, так как в глазах народа, естественно, слова родных Сусанны не могли устоять против голоса «беспристрастных», как всем казалось, судей – очевидцев события. Приговор над Сусанной вошел в законную силу и обвиненную повели из дома её мужа на смертную казнь. Когда Сусанна и народ были на пути к месту исполнения над осужденной смертного приговора, из толпы выделился молодой юноша Даниил939 и, воодушевленный духом Божиим, твердо убежденный в невинности Сусанны и желающий, по крайней мере, в эти последние для нее минуты спасти её от несправедливого обвинения, закричал вслух всего народа: «чист я от крови её» (т. е., я не согласен на её несправедливое обвинение)940. Народ с удивлением обратился к нему: «что это за слово, которое ты сказал?» Тогда пророк, ставши посреди, с укором произнес: «так ли вы неразумны, сыны Израиля, что, не исследовавши и не узнавши истины, осудили дочь Израиля? Возвратитесь в суд, ибо эти ложно против нее засвидетельствовали». Вероятно, слова пророка-юноши были проникнуты глубоким воодушевлением, в голосе его звучало сильное пророческое обличение, – потому что народ был изумлен и поражен и потребовал нового пересмотра дела. Все возвратились назад в суд; с ними пошел и пророк Даниил; некоторые же старейшины, видя в нем необычайно сильный, просвещенный свыше ум и чувствуя его громадную нравственную силу, предложили ему сесть рядом с ними и принять деятельное участие в судопроизводстве. Впрочем, при этом пересмотре дела пророку Даниилу принадлежала главная, если только не единственная, активная роль. Так как цель нового судопроизводства состояла в оправдании Сусанны, то нужно было доказать, что старцы-судьи возвели на нее ложное обвинение; и потому теперь подсудимою является не Сусанна, а оба эти судьи. Пророк велел отвести их подальше друг от друга, чтобы не дать им возможности сговориться; потом призвал одного из них и сказал ему: «состарившийся в злых днях! ныне обнаружились грехи твои, которые ты делал прежде, производя суды неправедные, осуждая невинных и оправдывая виновных, тогда как Господь говорит: невинного и правого не умерщвляй941. Итак, если ты сию видел, скажи, под каким деревом видел ты их разговаривающими друг с другом?» Вероятно, допрашиваемый несколько смутился при таком неожиданном для него вопросе; но, надеясь, конечно, извернуться, отвечал: «под мастиковым деревом»942. Пророк, обличая его, сказал: «точно, солгал ты на твою голову; ибо вот, ангел Божий, приняв решение от Бога, рассечет тебя пополам». Отославши первого старца, он велел привести другого, к которому тоже обратился с обличительною речью: «племя Ханаана943, а не Иуды! красота прельстила тебя и похоть развратила сердце твое. Так поступали вы с дочерями Израиля, и они из страха имели общение с вами; но дочь Иуды не потерпела беззакония вашего. Итак, скажи мне: под каким деревом ты застал их разговаривающими между собою?» И этот старец, вероятно, не ожидал подобного вопроса, но должен был отвечать наугад: «под зеленым дубом»944. Тогда пророк сказал ему: «точно, солгал ты на твою голову; ибо ангел Божий с мечем ждет, чтобы рассечь тебя пополам, чтоб истребить вас». Противоречивые показания обоих старцев раскрыли глаза народу: все поняли, что Сусанна была ложно оклеветана беззаконными судьями, и громким голосом выражали свое негодование на виновников дела; конечно, и их нужно было судить за лжесвидетельство и все собрание произнесло им смертный приговор945. Такой оборот дела обрадовал всех, а особенно мужа, родителей и всех родственников Сусанны; все прославляли Бога не столько за то, что ложно оклеветанная женщина спаслась от смерти, сколько за то, что она всенародно была оправдана и невинность её была доказана пред всеми946. Для пророка же Даниила факт этот имел тоже весьма важное значение, так как он положил начало его известности и возвышению его пророческого авторитета среди пленного иудейского народа.

Спустя три года, назначенные для воспитания плененных Навуходоносором отроков, всех воспитывавшихся при дворе Асфеназ представил для испытания самому царю. Царь лично экзаменовал их, стараясь узнать как специальные познания, так и вообще степень умственного развития каждого, предлагал им остроумные вопросы, на которые отроки со своей стороны должны были давать соответствующие ответы, – беседовал с ними и т. д.; вероятно, при этом обращалось внимание и на другие качества, какие были необходимы для будущих придворных, – напр., на внешний лоск, ловкость и уменье держать себя. Оказалось, что пророк Даниил и друзья его превзошли своих сверстников «красотою и ростом тела, мудростью и разумением души, стройностью речей и всяким разумным познанием»947. Во всех отношениях они далеко опередили других воспитывавшихся с ними отроков; что же касается в частности их умственного развития и приобретенных ими познаний, то в этом отношении они оказались в десять раз мудрее даже всех тайноведцев и волхвов948, Какие только были в царстве вавилонском. Вероятно, вслед за тем, пророк и друзья его были назначены в придворную службу, где и началось быстрое возвышение их по ступеням вавилонской чиновничьей иерархии.

Блестящее начало ему положило событие, случившееся вслед за окончанием воспитания пророка Даниила при царском дворе, выдвинувшее его сразу на один из самых важных государственных постов в Вавилоне. Это – чудесное откровение пророку и объяснение им царю Навуходоносору во 2-й год его царствования949 забытого им, но сильно встревожившего его сна. Заметим, что, несмотря на указанную хронологическую дату – 2-го года царствования Навуходоносора, излагаемое событие было, несомненно, уже по окончании трёхлетнего воспитания пророка Даниила при царском дворе, после экзамена, произведенного ему и его сверстникам самим царем, так как царь, после объяснения ему пророком таинственного сна, назначает его прямо правителем всей области вавилонской и главным начальником вавилонских мудрецов950, чего, естественно, не могло бы быть, если бы пророк не кончил еще изучения «книг и языка халдейского»951; тогда, понятно, не было бы и речи ни о каком экзамене952. Но каким же образом трехлетнее воспитание пророка и друзей его мирится с датой 2-го года царствования Навуходоносора, в который оно, очевидно, уже кончилось? В достаточной мере мы подготовили почву для решения этого вопроса своими прежними выводами. Мы говорили, что битва при Кархемише, первое покорение Иудеи и пленение пророка Даниила с друзьями были еще до вступления Навуходоносора на вавилонский престол, – в 4-й год Иоакима, – к концу которого относится, однако, и само воцарение Навуходоносора. Отец его Набопалассар царствовал 21 год, с 625 по 605 г. до Р. Хр., и умер, как мы говорили, зимой или весной 605 года; так определяет годы его царствования и птоломеевский канон. Навуходоносор же вступил на престол между июнем и августом того же 605 года; от 20 тисри (начала октября) этого года мы имеем и официальные документы с именем его, как царствующего уже государя953. Следовательно, фактическое царствование его начинается именно с 605 года, – года его восшествия на престол; так, несомненно, считают годы его царствования пророк Иеремия954 и писатель 4-й книги Царств955. Но не так считали вавилоняне: у них обыкновенно хронологические даты определялись годами царствования государей; но эти годы их царствования начинались всегда с 1-го нисана956, так что, когда бы фактически царь ни вступил на престол, но официально первый год его царствования считался с1-го нисана следующего после восшествия на престол года, а остаток от дня вступления на престол до нового года (до 1-го нисана) назывался просто «началом нового царствования», но не входил в счет957. Таким образом, хотя Навуходоносор вступил на престол между июнем и августом 605 года, но официально первый год его царствования начинался с 1-го нисана 604 года; с этого именно года и начинает его царствование птоломеевский канон. Несомненно, пророк Даниил, как житель Вавилона, да притом еще официальное, государственное лицо, обозначал в своей книге годы царствования Навуходоносора по этому именно официальному счету и первым годом его считал не 605-й, как пророк Иеремия, а 604-й год. В таком случае, указанное хронологическое затруднение решается легко. Прежде всего, ничто не заставляет нас думать, что пророк Даниил с друзьями воспитывались при дворе ровно три года (с точностью); по всей вероятности, это только круглое число, как вообще употребляется при обозначении более или менее продолжительных периодов времени (напр., времени царствования государей и т. п.); поэтому, ничто не мешает нам предположить, что они воспитывались околотрех лет. Затем, само определение «во второй год царствования Навуходоносора»958 для нашего вопроса довольно неточно; месяц, четверть, даже половина года, когда случилось излагаемое во 2-й главе книги Данииловой событие, не указывается; между тем, в данном случае это чрезвычайно важно: если мы, положим, отнесем указанное событие к самому началу, к первому месяцу 2-го года Навуходоносора, или к самому концу, к последнему месяцу его, то этим, так сказать, предварим или отсрочим данное событие почти на целый год; понятно, насколько это важно в виду решения указанного нами хронологического затруднения. Мы вправе сделать еще одно предположение. Бероз в приведенном нами выше рассказе говорит, что Навуходоносор, узнав о смерти отца, поручил своим полководцам войско, пленников и добычу и велел им отправляться в Вавилон; а сам с небольшим отрядом направился туда же ближайшим путем959. Весьма возможно, что здесь были не все пленники, каких он только забрал в покоренных странах; многих он мог еще раньше отослать в свою столицу, а не влачить за собою при дальнейших походах; особенно это нужно сказать о знатных отроках, которые, конечно, с самого начала были предназначены для служения царю; едва ли их тащили вместе с обозом: это значило бы истощать их, подвергать всевозможным случайностям, между тем как само воспитание и приготовление их к придворной службе требовало особенного ухода за нами и тщательного присмотра960. Не будет, поэтому, натяжкой, если мы предположим, что еще раньше, вслед за взятием Иерусалима, Навуходоносор отослал в Вавилон отборную часть иудейских пленников и что с этого именно времени началось трехлетнее воспитание пророка Даниила и друзей его. Если теперь примем во внимание все эти обстоятельства, – если предположим, что воспитание отроков началось еще до вступления самого Навуходоносора на престол, т. е. приблизительно весной 605-го года, что это воспитание продолжалось только около трех лет, а что сон Навуходоносора был в концевторого года его царствования, – т. е. в последние месяцы 603 года (по официальному, обычному счету, которого держится и пророк Даниил), то найдем, действительно, возможным сказать, что от начала 605 года до конца 603 года трехлетнее воспитание пророка и друзей его могло уже окончиться. Прибавим к этому, что, как видно из самого хода рассказа, воспитание это в то время только что окончилось; на такое соображение наводят нас многие данные. Пророка Даниила, как видно, не было среди мудрецов, призванных царем для объяснения сна; однако, после издания царского указа, искали умертвить и пророка с друзьями961; следовательно, Даниил в то время не был еще причислен к разряду вавилонских мудрецов, хотя по своему положению уже принадлежал к ним; вероятно, он только что окончил свое воспитание под руководством тех же представителей языческой мудрости, так как учился специально «книгам и языку халдейскому»962, – языку вавилонской науки и жреческой касты; как ученик этих мудрецов, он, конечно, мог быть поставлен наряду с ними, но не успел еще занять соответственного места при дворе и в обществе. Замечательно, что сам пророк как бы исключает себя из числа «мудрецов, обаятелей, тайноведцев и гадателей»963; но зачем же, спрашивается, его искали умертвить вместе со всеми этими мудрецами964 ? Обратим внимание еще на то, что Ариох, начальник царских телохранителей, докладывая царю о пророке Данииле, называет его одним из «пленных сынов Иудеи»965, живших, однако, в то время при дворе966, а сам пророк, по-видимому, указывает на свою мудрость967, как бы ссылается на нее: [ясное] дело, что мудрость его могла быть известна многим, жившим при царском дворе; но сам Даниил в глазах царя и придворных был только «пленником иудейским», не вступившим еще на вавилонскую службу. Наше предположение о том, что пророк к концу 2-го года царствования Навуходоносора только что окончил свое трехлетнее воспитание, – этим путем вполне подтверждается; а вслед затем и все затруднения при определении хронологической даты 2-й главы книги Данииловой исчезают сами собою.

Вот почему искусственные попытки изменить так или иначе эту дату в видах примирения трехлетнего срока воспитания пророка с обстоятельствами излагаемого здесь события совершенно излишни и по существу своему неосновательны. Яхиад, напр., предполагает, что помеченный здесь второй год Навуходоносора есть второй год не царствования этого государя, а второй год после того трехлетия, когда окончилось воспитание пророка Даниила и друзей его968. Нечего и говорить, что такой взгляд совершенно неправилен, так как в Дан. 2прямо сказано, что дело было «во второй год царствованияНавуходоносора»; прямее и определённее ничего и быть не может; толковать же так, как хочет Яхиад, это значит идти против всех решительно правил экзегетики, против самого библейского текста. Иосиф Флавий объясняет туже хронологическую дату в смысле второго года «после разрушения Иерусалима»969, а Корнелий а Ляпиде970, Санкций971, Мальдонат и Перерий972считают, что это – второй год после того, как Навуходоносор покорил своей власти окрестные народы (в том числе и Египет) и сделал свою монархию действительно всемирной монархией; по счету это будет 37-й год от начала его царствования. Правда, такое объяснение могло бы иметь своим основанием 37–38 стихи той же главы книги Данииловой, где пророк самыми яркими чертами изображает могущество и славу Навуходоносора, которые, конечно, всего естественнее можно бы было приписывать ему уже в последние годы его царствования; но само по себе такое толкование «второго года Навуходоносора», понятно, не имеет ничего общего с буквальным смыслом библейского текста. Библия в своих хронологических датах никогда не допускает такого искусственного определения времени, а всегда помечает известные события годами царствования государей: это обычный счет как у древних евреев, так и у других восточных народов древности. Так и у пророка Даниила нужно понимать буквально – «второй год царствования Навуходоносора»; а могло ли данное событие произойти уже в это время, – об этом мы сказали.

Другие изменяют «второй» год в «двенадцатый» год царствования Навуходоносора. В этом смысле высказывается Эвальд, предполагая, что число «2» здесь вышло из «12»973. Кнабенбауер же объясняет саму возможность такого изменения: число «2» обозначается у евреев буквою (ב), а число «12» – (יב); возможно, говорит он, что переписчик по ошибке пропустил малозаметную букву (י) и оставил одно (ב) (т. е. "2»)974. Этим же путем идет и И. С. Якимов. Относя пленение пророка Даниила к 3-му месяцу Иехонии (т. е. к 8-му году Навуходоносора), он, естественно, не мог оставить без внимания и хронологической даты второй главы книги Данииловой; и вот он высказывает новое предположение, будто первоначально в Дан. 2:1стояло не 2 (ב), а 20 (כ); переписчик же, не вглядевшись хорошо в текст, принял букву (כ) за сходную с нею по начертанию (ב) и, таким образом, допустил важную хронологическую ошибку; предположение свое Якимов подтверждает по прежнему рядом аналогичных этому случаев975. Между тем, против «20-го года», в пользу которого высказывается Якимов, решительно говорит тоже самое упоминание о пророке Данииле со стороны Иезекииля, которое относится приблизительно к 14-му году царствования Навуходоносора: если бы в то время пророк Даниил не успел еще проявить своей мудрости, если бы он не был хорошо известен как иудеям-пленникам, так и вавилонянам, – то и Иезекииль не мог бы говорить о нем так, как говорит в действительности. Последнему обстоятельству не мешает, впрочем, предположение Эвальда и Кнабенбауера, которые изменяют «второй» год в «двенадцатый»; это так; но, во всяком случае, гораздо больше оснований согласиться с настоящим библейским чтением, чем с соображением Эвальда и Кнабенбауера: несомненно, не один только факт изъяснения Даниилом сна Навуходоносора имел в виду пророк Иезекииль, когда давал о своем современнике столь лестный отзыв, – да и пророк Даниил не в этом одном проявил свою мудрость и свои высокие нравственные совершенства; нужно было довольно продолжительное время (а не только два года), целый ряд, так сказать, опытов или доказательств мудрости, благочестия, праведности Даниила, чтобы можно было поставить 30-тилетнего юношу наряду с такими великими праведниками, какими, конечно, были, по сознанию всех и каждого, Ной и Иов. Прибавим, что едва ли нужно прибегать к искусственным гипотезам и поправкам священного текста, коль скоро можно объяснить его самым естественным путем.

Итак, событие, случившееся в конце второго года царствования Навуходоносора, было особенно знаменательным в жизни пророка Даниила, Это было время, следовавшее непосредственно за первыми блестящими военными подвигами молодого государя, когда он, покоривши все области от Евфрата до Нила, завоевавши и сделавши своими данниками многих мелких государей, занялся внутренней политикой государства и, как энергичный и умный государь, создавал в уме своем массу разнообразных проектов, большинство которых ему и удавалось осуществить. Блестящему завоевателю хотелось основать всемирную монархию под верховным владычеством Вавилона; наряду же с этим стремлением у него, конечно, не могла не являться по временам мысль о том, удастся ли ему привести в исполнение свой план, сумеют ли его преемники удержать то, что он уже сделал и еще намерен был сделать. И вот однажды, когда он, засыпая, раздумывал о том, что будет с вавилонским царством после его смерти, ему приснился удивительный сон, который произвел в его душе необыкновенно сильное впечатление, так что привел царя в большое смущение. Да это и неудивительно. В древности вообще снам придавали громадное значение, особенно таким снам, которые почему-либо обращали на себя внимание; и нужно сказать, что история говорит о нескольких действительно вещих снах, которые служили как бы предсказаниями о будущих событиях976. Вот почему вера в то, что каждый более или менее оригинальный сон должен иметь какое-то особое, пророчественное значение, была широко распространена в древности. Она замечается у иудеев, египтян, мидян, персов, лидийцев977; широко была развита и у ассиро-вавилонян. Вавилонские цари верили, что боги во сне открывают им свою волю. Сам Навуходоносор в одной своей надписи обращается с молитвою к богу Самасу, чтобы тот во сне возвестил ему свою милость и благоволение к благочестивому царю978. Набоннид неоднократно говорит о явлении ему во сне богов Самаса и Раммана, Меродаха и Сина, которые при этом передавали ему свои божеские веления979 . Древний вавилонский царь Агумкакримис называет даже Меродаха, Самаса, Раммана и Нево «владыками сновидений»980. Замечательным снам ассиро-вавилонские цари придавали такое важное значение, что даже вносили их в свои летописи в качестве исторического материала. До нас, напр., дошел рассказ клинообразных надписей о замечательном сне царя ассирийского Ассурбанипала, который накануне битвы с Теймманом, царем эламским, повергся пред богиней Истар с горячей молитвой о помощи ему в трудной войне и ночью увидел во сне саму богиню, обещавшую ему свое покровительство и полнейшую победу над сильным врагом981. И совершенно естественно, если у древних народов всегда существовали особые «пророки», пифии и другие истолкователи, ставившие своею задачею объяснение таинственного значения разного рода сновидений982: они отвечали вполне запросам своего времени и в виду указанных обстоятельств были решительно необходимы для всех классов общества. Были и в Ассирии и Вавилоне особые «пророки» или сновидцы (так называемые «сабру»), которые, по общему убеждению, получали от богов пророчественные сны; по всей вероятности, они употребляли для этого искусственные средства, окуривались, принимали разного рода наркотические вещества и т. п.983. Существовали и особого рода придворные снотолкователи, появление которых вызывалось самым естественным путем. На Ассурбанипала, напр., сновидения его имели чрезвычайно важное влияние: об этом говорит масса дошедших до нас клинообразных надписей этого государя. Вот почему при его дворе специальные снотолкователи были особенно многочисленны и занимали весьма видное место в кругу высшего ассирийского общества. Это были вообще представители древней восточной мудрости: они записывали свои наблюдения, составляли разного рода научные энциклопедии по астрологии, некромантии, авгурству, гаруспиции, естественным наукам и т. д.; сами сновидения они старались толковать в научной форме984; объясняли разного рода приметы985, благодаря чему суеверие развилось в сильной степени: каждому, даже самому обычному явлению приписывалось какое-то предзнаменовательное значение. От ассирийского двора подобного рода снотолкователи перешли и ко двору вавилонских государей и, по падении вавилонского царства, сохранили о себе память у всех древних народов.

Совершенно естественно, если и на Навуходоносора удивительный сон его произвел необыкновенно-сильное впечатление; понятно, ему захотелось сейчас же узнать и значение его. Сон этот имел сам по себе нечто знаменательное, представлял собою некоторую аналогию с теми мыслями, какими царь был занят уже в постели, – приснился он, как говорит талмуд, незадолго до рассвета986 – и потому впечатление от него должно было быть особенно живо при пробуждении. Но дело в том, что Навуходоносор забыл само содержание сна в подробностях: у него оставалось только темное предчувствие его; но это предчувствие или ощущение в душе живого впечатления, произведенного сновидением, тем настойчивее побуждало его искать разрешения волновавших его мыслей, – прежде всего, прояснения удивительного сна, а затем, конечно, и истолкования его. И вот утром царь призывает к себе тайноведцев, гадателей, чародеев и халдеев, желая узнать от них содержание и объяснение волновавшего его сновидения. На востоке и в частности в Вавилоне роль пророков-снотолкователей играли так называемые халдеи; понятно, почему именно к ним обратился Навуходоносор за разъяснением того вопроса, которым в то время он был занят. «Халдей» – это было синонимом вообще восточного мудреца, именно мудреца, вышедшего из Вавилона. Между прочим, вот что сообщает об организации и занятиях этих восточных мудрецов или «халдеев» один из древних историков – Диодор Сицилийский: «халдеи играют в Вавилоне такую же роль, какую в Египте играли жрецы; всю жизнь свою они посвящают занятию философским мышлением и астрологией. Особенного внимания заслуживают у них гадания, благодаря которым они предсказывают будущее и разного рода умилостивлениями, жертвоприношениями и волшебствами отгоняют бедствия и призывают на человека удачи и счастье. Гадают они по птицам, по внутренностям животных, объясняют сны и видения и т. д. Сами по себе они составляют совершенно изолированную и замкнутую касту, свободную от каких-либо государственных должностей и обязанностей, от всякого вообще участия в государственной и общественной жизни. Доступ в нее посторонним лицам почти невозможен или вообще весьма труден: искусство халдеев переходит из рода в род, от отца к сыну; отец сам учит своего сына всей мудрости халдейской; а так как, притом, видит в сыне своего будущего преемника, то и учит его всему, ничего не скрывая; а сыновья, в силу того же, с большим вниманием изучают преподаваемое отцом»987. Как видно, эти халдеи988 составляли особое, изолированное общество, особую коллегию, не принимавшую участия в общественной жизни, но, тем не менее, стоявшую весьма высоко в глазах народа. Во главе этой коллегии стоял особый начальник или глава магов (רַב סִגְנִין) по самому сану своему занимавший весьма почетное и видное положение в государстве989. Не будучи, кажется, по этой именно должности официальным лицом, он, тем не менее, стоял весьма близко к царю, сопутствовал и даже руководил им, а во время междуцарствия, как видно из прямых исторических данных, нередко был регентом государства990. По словам Диодора, халдеи занимались самыми разнообразными науками и искусствами: философией, астрологией, мантикой, гаданиями, предсказаниями, волшебствами, толкованием сновидений и т. п. Несомненно, все это – различные ветви одной и той же области знания. Каждый халдей умел применять на практике все эти специальные приемы: вероятно, каждый из них и изучал и знал все эти отрасли в такой, напр., мере, в какой у нас каждый образованный человек владеет тем, что называется общим образованием. В таком именно смысле и пророк Даниил изучил при дворе «всю мудрость халдейскую»991. Но, при всем том, были там особые специалисты, занимавшиеся преимущественно тою или другою ветвью халдейской мудрости, так что вся масса халдеев распадалась на различные классы или отделения, – каждое с особою специальностью. Таких классов известно пять. Были так называемые «хартумим» (חַרְטֻמִּים) тайноведцы992. Они существовали, между прочим, и в Египте и там занимались или толкованием сновидений993, или волшебствами и теургическими чарами994. Собственно это – прорицатели995, толкователи сновидений, а затем – заклинатели злых гениев, действовавшие, однако, одними словами996, без помощи каких-либо волшебных средств. Это – тоже, что египетские ίερογραμματεῖς или жрецы-книжники, о которых говорит Геродот997, знатоки священной халдейской литературы998; при помощи этих знаний они занимались толкованием снов, – толкованием их именно в религиозном смысле, – а с другой стороны – заклинаниями злых гениев и всех посылаемых ими бедствий для человека999. Другой разряд вавилонских мудрецов-халдеев – это «асафим» (אַשָׁפִים), волхвы, гадатели1000. По словам блаж. Иеронима, это – не чародеи, каковыми обыкновенно считают волхвов-магов, а люди, занимавшиеся философским исследованием разного рода предметов1001, в собственном смысле «философы» халдейские1002. Они, между прочим, слагали гимны в честь богов, изъясняли чудесные видения и предсказания оракулов1003 и объявляли народу волю богов1004. Кроме того, занимались и заклинаниями. По Маймовиду, они укрощали диких зверей и ядовитых животных1005; но эти заклинания производили не одним словом, как «хартумим», а дуновением1006. Третий разряд – «мекасфим» (מְכַשְּׁפִים), чародеи, волшебники1007, употреблявшие видимые чары для своих волхований1008, – иногда, впрочем, с целью лечения больных1009; при этом, по словам блаж. Иеронима, они пользовались кровью и самыми жертвами и часто прикасались к телам умерших1010. Четвертый разряд вавилонских мудрецов – это «касдим» (כַשְׁדִים), халдеи в собственном смысле или жрецы1011. Они наблюдали движения звезд, занимались астрономическими наблюдениями и вычислениями и, сообразно с этим, по словам блаж. Иеронима, предсказывали судьбу человека по течению звезд, по дню его рождения и т. п.1012. Пятый класс – это «газрим» (גָּזְרִין)1013. Они занимались тоже астрономическими наблюдениями, гадали по звездам1014, по дню рождения человека, составляли гороскопы; занимались гаданиями и по внутренностям животных, по полету птиц, по их крику, клеванию и т. п.1015.

Как видно, каждый класс вавилонских мудрецов-халдеев имел, так сказать, свои специальности и, разумеется, в случае нужды прибегали к тому или другому разряду их. Навуходоносор для разъяснения и толкования своего сна призывает к себе четыре класса мудрецов: тайноведцев (хартумим), гадателей (асафим), чародеев (мекасфим) и халдеев (касдим). Можно было вполне ограничиться только одними «хартумим», занимавшимися специально толкованием сновидений; – но царь зовет мудрецов и других специальностей, потому что требовалось не только истолковать, но и угадать само содержание сна; мало того: если сон предвещает что-либо дурное, – нужно было силою халдейской мудрости отвратить от царя грозившее ему бедствие. «Хартумим» должны были дать толкование встревожившего Навуходоносора сна; в связи с этим «асафим» должны были сообщить царю волю богов; чтобы подтвердить истину такого или иного толкования сна и точнее определить предуказываемое сновидением благополучие или несчастье, можно было погадать по звездам, чем, между прочим, занимались «касдим»; если сон предвещает какое-либо несчастье, – те же «касдим», как жрецы, должны были жертвами умилостивить богов; а «мекасфим» – постараться отвратить несчастье силою своих волшебных чар. Все этого рода мудрецы, по требованию царя, являются пред ним и царь обращается к ним с такими словами: «сон снился мне и тревожится дух мой; желаю знать этот сон». Мудрецы (халдеи) отвечали царю1016: «царь! во веки живи1017! скажи сон рабам твоим, и мы объясним значение его». Навуходоносор сказал: «слово отступило от меня; если вы не скажете мне сновидения и значения его, то в куски будете изрублены, и дома ваши обратятся в развалины». Угрозы Навуходоносора, конечно, жестоки и наказание, которое он обещал мудрецам, бесчеловечно; но, при всем том, такая жестокость в духе того времени: эгоизм восточных деспотов-тиранов известен каждому; жизнь подданных почти ничего не значила в глазах государя; вот почему наказания – и самые жестокие, – мучительная смерть, пытка – все это было в большом ходу. В частности, рассечение тела на куски или отсечение различных членов было обычным наказанием у иудеев1018, египтян1019, персов1020 и др. Что касается вавилонян, то они в этом отношении едва ли не были гораздо более жестоки, чем другие народы древности: сдиранье кожи с живого человека1021, вешанье людей1022, сажание их на кол1023, отсечение голов1024 и других членов тела1025, наконец, в частности, рассечение на куски1026 – вот примеры жестокостей, которыми даже хвалились ассиро-вавилонские государи, занося их во множестве и в мельчайших подробностях в свои летописи. Восточному деспоту ничего не стоило велеть избить целые сотни своих подданных, будь это знатнейшие и нужнейшие люди во всем государстве, или приказать умертвить жителей покоренных стран, будь это даже царствующие особы. Сам Навуходоносор, хотя был, несомненно, одним из лучших во всех отношениях государей, но в жестокости мало чем уступал другим восточным деспотам: известны, напр., такого рода факты, что он приказал убить сыновей иудейского царя Седекии на глазах отца, а последнему, затем, выколоть глаза1027; в другой раз велел избить множество знатных иудейских граждан1028 и т. п. Нет, поэтому, ничего удивительного, если и теперь, взволнованный сновидением, горя нетерпением узнать как содержание, так и значение его, он угрожает мудрецам рассечением их в куски и обращением самих домов их в развалины1029, – только за то, что те не могли прежде всего угадать содержание сна1030. «Если же, продолжает он, вы расскажете сон и значение его, то получите от меня дары, награду и великую почесть; итак, скажите мне сон и значение его». Мудрецы, будучи не в состоянии исполнить требование царя, отвечают тоже, что и прежде: «да скажет царь рабам своим сновидение и мы объясним его значение». Царь, в свою очередь, продолжает настаивать на своем требовании: «верно знаю, что вы хотите выиграть время, потому что видите, что слово отступило от меня. Так как вы не объявляете мне сновидения, то у вас один умысел: вы собираетесь сказать мне ложь и обман, пока минет время; итак, расскажите мне сон, и тогда я узнаю, что вы можете объяснить мне и значение его». Навуходоносор не требует от халдеев какого-либо всеведения или всемогущества: со своей точки зрения он вполне прав. Дело в том, что халдеи сами хвалились своим каким-то высшим знанием, своим умением толковать сны и видения и возвещать каждому волю богов и назначенную ему судьбу: если, поэтому, вы, совершенно справедливо рассуждал царь, знаете все тайны снов и видений, то почему же сами сны составляют для вас тайну? обладая высшим ведением настолько, чтобы уметь правильно объяснить сон, вы должны, путем того же ведения, узнать и само содержание его, и только если вы мне скажете последнее, тогда будет ясно, что вы обладаете действительно каким-то сверхъестественным даром ведения, что можете, поэтому, и толковать сны правильно; если же вы теперь не можете рассказать мне содержание моего сна, то кто поручится, что вы правильно истолкуете его, что вы не обманщики, только обольщающие народ своим хвастовством1031? Нет, докажите вот на деле свое искусство. – Вероятно, мудрецы, в самом деле, были заняты в это время тяжелою мыслью о том, как бы, по крайней мере, спасти свою жизнь, и надеялись как-нибудь стороной выйти из беды; но и в эту опасную для них минуту они не могли как-либо солгать царю, потому что, по выражению блаж. Иеронима, «в сердце Навуходоносора осталась некоторого рода тень и, так сказать, веяние и след сна, так что, при повторении его другими, он мог вспомнить то, что видел, но обмануть его чрез ложь никоим образом было нельзя»1032. В виду же настойчивого требования царя сообщить ему содержание сна, – мудрецам ничего больше не оставалось, как только сказать: «нет на земле человека, который мог бы открыть это дело царю, и потому ни один царь, великий и могущественный, не требовал подобного ни от какого тайноведца, гадателя и халдея; дело, которого царь требует, так трудно, что никто другой не может открыть его царю, кроме богов, которых обитание не с плотью». В этих словах мудрецы открыто признались, что они самые обыкновенные люди, что в них нет ничего божественного, никакого вышечеловеческого ведения; предположение Навуходоносора о них, как об обманщиках, вполне оправдалось. В виду этого царь сильно разгневался и привел в исполнение свою прежнюю угрозу, – издал повеление1033 казнить всех мудрецов, находившихся в Вавилоне. К числу их был причислен и пророк Даниил с друзьями, которые в то время только что окончили трехлетий курс своего воспитания, изучили всю мудрость халдейскую под руководством тех же представителей её и, как ученики последних, могли быть причислены к халдейской касте1034. К царю пророк и друзья его не являлись вместе с призванными во дворец мудрецами, – вероятно, потому, что потребованы были старейшие и знатнейшие представители вавилонской мудрости и, во всяком случае, не все мудрецы, жившие в Вавилоне; указ же Навуходоносора простирался по существу на всех вообще халдеев и не исключал собою, поэтому, и пророка Даниила с друзьями; и их искали убить вместе с их учителями.

Между тем, сам Даниил ничего и не знал о том, что происходило во дворце1035, – не знал и об указе царя, касавшемся его собственной жизни. Не говоря уже о том, что лично он не присутствовал при разговорах царя с потребованными к нему мудрецами–халдеями, – но и царский указ, изданный с такою горячностью, могли быстро приводить в исполнение: царь сильно разгневался и, по всей вероятности, велел немедленно казнить не только тех мудрецов, которых он призывал к себе, но и всех живших в Вавилоне собратий их поголовно, так как видел в них только обманщиков, лгунов – и больше ничего. Представим себе, в самом деле, положение восточного деспота, которому его же подданные отказывают в исполнении его требования: ярость его должна была дойти до крайних пределов; нужно было только немного времени, чтобы разыскать всех мудрецов (многие из них могли и скрыться), а затем можно было приняться и за поголовное их истребление. Во время самых розысков и пророк Даниил узнал о страшной опасности, грозившей ему и друзьям его, но не знал все-таки причины её. Он обратился к Ариоху, начальнику телохранителей царских1036, которому поручено было распоряжение по совершению казни, с вопросом, что значит такой грозный указ и почему так быстро хотят привести его в исполнение. Вероятно, пророк, немного раньше на придворном экзамене обративший на себя внимание самого царя, пользовался особым расположением и Ариоха, так как тот вступает с ним в разговор и объясняет ему, в чем дело. Тогда Даниил решил добиться личного свидания с царем, чтобы попросить его, по крайней мере, об отсрочке. При помощи, вероятно, того же Ариоха, одного из самых приближенных к царю лиц, дело удалось легко; да и сам Навуходоносор помнил пророка, относился к нему благосклонно и легко мог допустить его к личной аудиенции. Здесь пророк Даниил упросил царя1037 дать ему сроку несколько дней1038, обещая со своей стороны сообщить царю как само содержание тревожившего его сна, так вместе представить и объяснение его; а тем временем просил отсрочить казнь. Может быть, при этом он прямо заявил, что хочет попросить помощи у Бога своего, так как дело касалось того, чего не могли исполнить все мудрецы силою своего ума и своих чар. Навуходоносор, не забывший, что еще на экзамене пророк оказался в десять раз мудрее тайноведцев и волхвов, бывших в вавилонском царстве, – с другой стороны – заинтересованный, конечно, своим сновидением и желая во что бы то ни стало разгадать его, согласился на просьбу Даниила, считая исполнение его обещания, во всяком случае, возможным. Пророк же, возвратившись к себе домой, передал обо всем своим друзьям Анании, Азарии и Мисаилу, с которыми он вместе жил, и четверо благочестивых юношей обратились с горячею молитвою к Богу, прося о спасении их жизни. Ночью пророку Даниилу была открыта в видении роковая тайна, о которой он пред тем молился, и в благочестивом восторге и благодарности к Богу он воспел Ему хвалебную песнь: «да будет благословенно имя Господа от века и до века, ибо у Него мудрость и сила; Он изменяет времена и лета, низлагает царей и поставляет царей, дает мудрость мудрым и разумение разумным; Он открывает глубокое и сокровенное, знает, что во мраке, и свет обитает с Ним. Славлю и величаю Тебя, Боже отцов моих, что Ты даровал мне мудрость и силу и открыл мне то, о чем мы молили Тебя; ибо Ты открыл нам дело царя». Утром пророк явился к Ариоху и просил его не убивать мудрецов вавилонских1039, но провести его к царю1040, обещая сообщить последнему заинтересовавший его сон. Сознавая всю важность этой просьбы, Ариох немедленно представил Даниила к царю, назвавши его одним из пленников иудейских, который, хотя не принадлежит собственно к классу вавилонских мудрецов-халдеев, но обещает раскрыть царю сон и объяснить значение его. Царь, удивленный тем, что пророк в самом деле берется сообщить ему то, чего не могли мудрейшие маги, с другой стороны – обрадованный тем, что надежды его так скоро сбываются, обращается к Даниилу с вопросом: «можешь ли ты сказать мне сон, который я видел, и значение его?»1041. Пророк с полною скромностью, но вместе и величием отвечал: «тайны, о которой царь спрашивает, не могут открыть царю ни мудрецы, ни обаятели, ни тайноведцы, ни гадатели. Но есть на небесах Бог, открывающий тайны; и Он открыл царю Навуходоносору, что будет в последние дни. Сон твой и видения главы твоей на ложе твоем были такие ты, царь, на ложе твоем думал о том, что будет после сего? и Открывающий тайны показал тебе то, что будет. А мне тайна сия открыта не потому, чтоб я был мудрее всех живущих, но для того, чтоб открыто было царю разумение, и чтобы ты узнал помышления сердца твоего. Тебе, царь, было такое видение: вот, какой-то большой истукан; огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его – из серебра, чрево его и бедра его – медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные. Ты видел его, доколе камень не оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукан, в железные и глиняные ноги его, и разбил их. Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них; а камень, разбивший истукан, сделался великою горою и наполнил всю землю»1042. Изложение пророком содержания удивительного сна сильно подействовало на Навуходоносора: теперь он припомнил то, чего до сих пор не мог вспомнить, хотя смутный образ чего-то необыкновенного и страшного оставался в его душе; его мысленным взорам представилась картина его сновидения во всех его подробностях и, несомненно, он был поражен и удивлен верностью воспроизведения его со стороны пророка Даниила. Теперь царь мог быть уверен, что пророк, сумевший передать ему содержание сна, верно и истолкует его ему: этого он добивался перед тем и от мудрецов вавилонских. Даниил, действительно, сейчас же приступил к самому объяснению таинственного сновидения: «ты, царь, сказал он Навуходоносору, – царь царей1043, которому Бог Небесный даровал царство, власть, силу и славу, и всех сынов человеческих, где бы они ни жили, зверей земных и птиц небесных Он отдал в твои руки и поставил тебя владыкою над всеми ими1044, ты – эта золотая голова! После тебя восстанет другое царство, ниже твоего, и еще третье царство, медное, которое будет владычествовать над всею землею. А четвертое царство будет крепко, как железо; ибо как железо разбивает и раздробляет все, так и оно, подобно всесокрушающему железу, будет раздроблять и сокрушать. А что ты видел ноги и пальцы на ногах частью из глины горшечной, а частью из железа, то будет царство разделенное, и в нем останется несколько крепости железа, так как ты видел железо, смешанное с горшечною глиною. И как персты ног были частью из железа, а частью из глины, так и царство будет частью крепкое, частью хрупкое. А что ты видел железо, смешанное с глиною горшечною, это значит, что они смешаются чрез семя человеческое, но не сольются одно с другим, как железо не смешивается с глиною. И во дни тех царств Бог Небесный воздвигнет царство, которое во веки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно, так как ты видел, что камень отторгнут был от горы не руками и раздробил железо, медь, глину, серебро и золото. Великий Бог дал знать царю, что будет после сего. И верен этот сон, и точно истолкование его!»1045 .Навуходоносор был сильно поражен и изумлен: его сон предстал пред ним во всей своей силе; толкование же его показало царю, что сон этот означает его же собственную судьбу, которая находится в руках Бога Даниилова, открывшего ему её чрез Своего пророка. В лице же последнего царь увидел не обыкновенного мудреца, изучившего у халдеев искусство снотолкования в связи со всею вообще их мудростью, а человека, озаренного каким-то высшим ведением, – человека, в котором явно присутствует высшая сила. Неудивительно, поэтому, если этот гордый царь пал ниц пред пророком Даниилом и поклонился ему до земли, как какому-то высшему существу1046. Вместе с тем, он велел принести пророку дары, а жрецам1047 приказал воскурит пред ним благовония. Последнее было уже как бы божескою почестью. В лице пророка царь и почтил не столько его самого, сколько Бога иудейского, открывшего ему его тайну. Полный благоговения к этому Богу, он произнес: «истинно Бог ваш есть Бог богов и Владыка царей, открывающий тайны, когда ты мог открыть эту тайну!» Конечно, эти слова далеко не были обращением Навуходоносора к Иегове. Хотя он и называет Его Богом богов и Владыкою царей, но само это выражение звучит как-то по-язычески. Навуходоносор, как язычник, знал и признавал множество национальных богов, из которых, по понятиям языческим, одни были сильнее, другие – слабее; одним из таких национальных богов казался ему и Иегова; и вот теперь царь признает, что этот Иегова есть самый сильный из всех богов, есть «Бог богов»; но до признания Его единым Богом еще слишком далекий шаг. Царь богато одарил пророка Даниила и поставил его правителем над всею областью вавилонскою1048, – а за его мудрость сделал его тем начальником или главою всего класса вавилонских халдеев (רַב סִגְנִין)1049, о котором мы упоминали. Последняя должность или, лучше, звание было, во всяком случае, только почетным титулом, которым награждали сами государи, но с которым не соединялась обязанность фактически руководить всю касту мудрецов, а тем более жить их общею жизнью и принимать участие в их общих занятиях1050. И мы, действительно, видим, что пророк Даниил, будучи по званию главою мудрецов, в тоже время не имел с ними решительно ничего общего: где только речь идет об этих халдеях, там пророк остается совершенно в стороне1051. Можно было, следовательно, быть начальником касты халдеев, не вступая фактически в саму касту. Понятно отсюда, почему пророк Даниил, так ревностно охранявший неприкосновенность своих отечественных преданий, бывший таким исполнителем обрядовых предписаний закона, что не хотел даже употреблять языческой пищи из боязни оскверниться, – в тоже время мог принять на себя звание начальника вавилонских мудрецов: если бы, напротив, с этим почетным титулом была соединена какая-либо деятельность по должности, тогда, несомненно, религиозные убеждения пророка должны были бы постоянно сталкиваться с требованиями вавилонского языческого культа, а пожалуй и уступать последнему: – тогда Даниил, конечно, не принял бы этого звания. Понятно, с другой стороны, как и халдеи, которые жили вообще замкнуто и строго охраняли кастовую чистоту своего происхождения и своего звания, могли принять в свою среду и даже признавать своим главою чужестранца, да притом еще исповедовавшего совершенно другую религию.

Для непосредственного управления областью вавилонскою, по просьбе пророка Даниила, были поставлены его друзья Седрах, Мисах и Авденаго; сам же пророк остался жить при царском дворе. Вероятно, он не безусловно отказался от дел правления, а оставил за собою высший надзор за ходом управления: живя во дворце, он мог наблюдать за подведомыми ему лицами и учреждениями; друзья же его управляли отдельными частями провинции в качестве подчиненных ему, как главному сановнику, лиц. Разумеется, при выборе себе помощников, пророк прежде всего должен был остановить внимание на своих друзьях, с которыми связывали его не только узы дружбы и национального происхождения, но и интересы религии; да лучших сановников и сам царь не мог найти, так как, вероятно, помнил их еще с придворного экзамена, на котором и они тоже оказались в десять раз мудрее всех тайноведцев и волхвов вавилонских1052. Вместе с ними и пророк Даниил, стоя на высоте мирской славы, несомненно, много трудился для пользы своего народа и всеми мерами старался улучшить его положение среди языческого населения Вавилона; в тоже время, охраняя неприкосновенность вавилонских государственных интересов, он своими нравственными качествами обращал на себя внимание языческого общества и мог благотворно воздействовать на его религиозно-нравственные воззрения. Расположения Навуходоносора друзья, вообще говоря, не теряли никогда; и это дало им возможность с успехом выполнять указанную им Промыслом миссию по отношению как к иудеям, так и к язычникам.

Спустя несколько лет после указанного знаменательного события случилось происшествие, в котором сам пророк Даниил, правда, не принимал участия, но за то друзья его показали себя на высоте своего призвания и чрез то достигли еще большей известности и славы среди как язычников, так и своих же соплеменников. Дело было в 18-й год царствования Навуходоносора, вскоре после окончательного разрушения им царства Иудейского1053. Правда, это событие не могло быть особенно выдающимся фактом в жизни блестящего завоевателя; тем не менее, оно имело, несомненно, влияние как на него самого, так и на всех его подданных: монархия вавилонская, благодаря новому завоеванию, увеличилась еще одною областью, причем было уведено в плен значительное количество народа, унесено не мало добычи. Повод для общенародного празднества был вообще подходящий1054. Довольно вспомнить, как относились вавилоняне к своим победам, как смотрели они на завоевание чужих областей, какими мотивами руководились они, когда уносили с собою громадную добычу, уводили пленных, брали и иноземных богов – и все это в качестве военных трофеев. Естественно, если даже и каждая такая победа сопровождалась разного рода торжествами, религиозными процессиями и т. п. Главная-то честь принадлежала богам, но и царям, как «сынам богинь», усвоялось не мало славы: дух восточного деспотизма довольно говорит за это. Конечно, инициатива всех «победных» торжеств исходила, главным образом, от самих же царей, которые хотели так или иначе ознаменовать свои военные подвиги и придать больший блеск своему царствованию. Так было и после разрушения Иерусалима: Навуходоносор поставил громадную золотую статую или истукан вблизи своей столицы и созвал всех сановников своего царства для поклонения ей.

Статуи вообще играли в древнем мире, а особенно у ассиро-вавилонян, выдающуюся роль. Мы уже упоминали о громадном количестве самых разнообразных статуй богов, царей, героев, которые (статуи) ассирийские цари забирали из покоренных ими стран в качестве военной добычи и переносили в Ниневию1055; с течением времени все это сделалось достоянием Вавилона. Как ни много, впрочем, было в Ассирии и Вавилоне статуй (разумеем, конечно, изображения человеческих фигур), однако сравнительно они попадались реже: дворцы ассирийских царей украшались, напр., скульптурными барельефными украшениями, колонками, фигурами различных животных, особенно крылатых львов и быков, живописью и т. п., статуями же в редких случаях. Последние имели больше общественный характер и служили действительными памятниками славы и величия изображаемых ими богов, царей и героев. Вот почему они ставятся преимущественно в храмах1056, среди дворцов1057, на площадях1058, на горах1059, у моря1060, у рек и источников1061, на местах, ознаменованных дальними военными походами1062, и т. п.1063. Разумеется, и само открытие их должно было сопровождаться религиозно-общественными торжествами. Мы знаем, что ассирийские цари устрояли праздники в честь Меродаха и других своих божеств1064, назначая определенные дни для ежегодного празднования тому или другому богу1065. Навуходоносор тоже чествовал своих богов в известные дни года1066; при перенесениях идолов, при установке их в новых храмах устроял празднества, отличавшиеся всеобщею народною «радостью и ликованием »1067, совершал торжественные процессии в честь Меродаха1068, в которых принимали участие массы народа, – одни из благочестия и ревности к своим богам, другие – просто из любопытства и желания посмотреть интересное зрелище. Сами статуи торжественно и благоговейно несли среди народа жрецы или государственные сановники, народ же преклонялся пред ними, подносил или клал у их подножия свои вещественные приношения1069 и т. д. Нельзя отрицать, что общественным торжеством в известной мере сопровождалось и открытие статуй в честь царей и героев, в память их славы и величия. Подобного рода празднество было устроено Навуходоносором и после разрушения Иерусалима, только оно отличалось необыкновенною пышностью и великолепием. Царь поставил для поклонения громадную статую в 60 локтей высоты и 6 локтей ширины1070. Как ни массивною кажется такого рода колоссальная фигура, тем не менее, невероятного здесь нет ничего: вавилоняне, да и вообще древние мало заботились о красоте, изяществе, соразмерности и пропорциональности своих монументальных сооружений; но зато массивность, грандиозность стояла у них на первом плане. Действительно, на древнем востоке встречались такого рода колоссы, каких никогда нельзя встретить среди современных нам произведений искусств. Не только такая грандиозная статуя, какую поставил Навуходоносор, но и гораздо более массивные сооружались на востоке, как видно из несомненных исторических свидетельств. В Мемфисе, напр., по свидетельству Геродота, стояла статуя в 75 футов (50 локтей) высоты1071; в Илиополе в 866 г. был разбит молнией идол солнца в 150 локтей высоты и 75 локтей ширины1072. Если вспомнить притом, какая массивность и грандиозность отличала древневосточные (архитектурные по преимуществу) сооружения (восточные пирамиды, вавилонские стены, дворцы, храмы и проч.), тогда, во всяком случае, не будет никакого основания видеть в статуе Навуходоносора что-либо невероятное, а тем более невозможное. И сама ценность этой статуи не должна особенно поражать нас. Правда, если в самом деле вся статуя была вылита из массивного золота, то для нее, конечно, потребовалась изумительная масса этого драгоценного материала; но какими богатствами владели ассирийские и вавилонские цари, – это мы отчасти уже видели. Громадную добычу, увезенную из различных покоренных городов и областей, они обращали на украшение своих столиц и значительных городов: великолепные храмы, алтари, статуи воздвигались одни за другими в различных местах ассирийского и вавилонского царства. Особенно это нужно сказать о Навуходоносоре: блестящие победы его, громадная добыча давали ему возможность украсить Вавилон лучшими произведениями тогдашнего искусства и сделать его прекраснейшим городом в мире, как называет его Геродот1073. Какие в частности богатства употребляли древние ассирийские и вавилонские цари на сооружение великолепных статуй, – довольно указать несколько фактов. В британском музее сохранилась, напр., табличка, взятая, вероятно, из библиотеки Ассурбанипала; она передает нам жалобу какого-то Авденаго к царю (вероятно, Ассурбанипалу же) на двух важных придворных сановников, которые получили распоряжение выдать 7 талантов чистого золота для сооружения двух статуй – самого царя и его матери, но вместо этого растратили полученное ими золото1074. Отсюда видно, что на две статуи было отпущено целых 7 талантов чистого золота (ценностью около 400 000 р.). Вавилонский царь Агумкакримис, как сам он говорит в одной из своих надписей, выдал 4 таланта превосходного массивного золота на одни одежды для двух статуй богов Меродаха и Царпанит, находившихся в одной пирамиде вавилонской, причем велел сделать для них же золотые шапки, которые украсить драгоценными камнями1075. И древние историки говорят о существовании у ассиро-вавилонян золотых литых статуй, притом нередко колоссальной величины. Геродот видел в вавилонском храме большое золотое изображение сидящего Вила, пред которым были устроены стол, стул и скамейка, – все это из золота весом в 800 талантов; там же была массивная золотая статуя в 12 локтей высоты1076. По словам Диодора Сицилийского, на храме Дия или Вила вавилонского были три литые статуи из чистого золота: статуя Дия в 40 футов высоты, весом в 1000 талантов, другая – богини Реи, весом тоже в 1000 талантов, с разного рода литыми изображениями львов, змей и т. п.; наконец, третья статуя Ирина весом в 800 талантов; пред этими статуями был воздвигнут стол весом в 500 талантов; на нем два сосуда по 30 талантов каждый, две кадильницы в 300, три чаши в 2400 талантов и т. д.1077; все это из массивного золота, весом в общей совокупности свыше 6000 талантов (более 300 миллионов рублей). Нет, таким образом, ничего удивительного, если и после разрушения Иерусалима Навуходоносор устроил громадную статую всю из золота: по словам Ленормана, это не только вполне возможно и вероятно, но и совершенно в духе того времени1078. Нет, впрочем, нужды предполагать, будто вся статуя была из массивного именно золота: может быть, она была пустая внутри, как нередко бывало и бывает; или, что еще вероятнее, была устроена из другого, менее ценного материала, напр., дерева, глины, – и только обложена плотными золотыми листами. Библейский текст нисколько не говорит против этого. А что такого рода позолоченные только статуи действительно употреблялись на востоке, – это несомненно1079. Сам пророк Даниил говорит, напр., что в том же Вавилоне была статуя Вила, сделанная просто из глины, но покрытая снаружи медью1080. Возможно, что такого же рода была и статуя Навуходоносора.

Статуя эта представляла собою, несомненно, фигуру человека1081, стоявшую на высоком пьедестале; последний-то, во всяком случае, был, так как поставлена была статуя на поле, куда, по приказанию царя, собрались массы народа и где открылось религиозно-общественное торжество; а чтобы статуя была всем видна, чтобы усилить впечатление, произведенное уже самою грандиозностью её, для этого, конечно, нужно было придать самому истукану еще больше величия, поставить его на высоком пьедестале, как бы на недосягаемой для народа высоте. Наше предположение о существовании под статуей еще высокого пьедестала подтверждается, между прочим, следующим обстоятельством: по указанию книги Данииловой, статуя имела 60 локтей в высоту и только 6 локтей в ширину1082. Как ни мало был развит эстетический вкус вавилонян, какими бы несовершенствами ни отличались их скульптурные изваяния, но, при всем том, статуя в 60 локтей высоты и 6 локтей ширины представляла бы собою нечто крайне уродливое, потому что в обыкновенной человеческой структуре длина человеческого организма только в 6 раз превосходит его ширину; приблизительно в такой же пропорции должны были быть высота и ширина статуи, поставленной Навуходоносором: если ширина её равнялась 6 локтям, то высота, следовательно, 36–40 локтям; остальные же 20 локтей, нужно думать, представляли собою высоту того пьедестала, на котором была поставлена статуя1083. Такое предположение о внешнем виде статуи Навуходоносора удобно для нас и в других отношениях. С одной стороны, сама по себе статуя имела только около 40 локтей высоты и, следовательно, далеко не отличалась какой-либо чрезвычайной величиной, как может показаться с первого раза, потому что были в древности статуи гораздо более высокие и более массивные, как мы уже говорили; с другой стороны, если даже сама статуя была из массивного золота, то пьедестал, можно думать, был устроен из другого материала (камня или чего-либо иного), а может быть, был покрыт и золотыми листами. И это, конечно, вполне естественно и возможно; a в таком случае, совершенно исчезает и то недоверие, с каким некоторые готовы отнестись к библейскому рассказу.

Что касается самого места поставления статуи – долины Деира или Дуры, то эта равнина, находящаяся вблизи Вавилона, сохраняет за собою тоже название и до сих пор. Вот как описывает положение её один из видных исследователей на почве древней Ассирии и Вавилона – Опперт: «Дура, говорит он, это – равнина, которая находится весьма близко к самому Вавилону... Если мы направимся от Вавилона к юго-востоку, то встретим на пути много каналов, в настоящее время уже высохших, а далее, на расстоянии 8 километров от Вавилона, дойдем до древней реки Нар-Дуры (что значит «река ограды»). Идя по тому же направлению дальше, встретим ряд холмов, которые простираются вдоль прямолинейного пути больше, чем на милю; почти все они тянутся в направлении к юго-востоку и называются Толул-Дура (т. е. холмы Дура)1084. Потом дойдем до террасы, которая уже носит на себе следы вавилонской культуры. Здесь вблизи двух больших, расположенных друг против друга холмов находится третий холм – небольшой, но довольно высокий, который, поэтому, видно издалека. Этот холм называется Эль-Мокгаттат (т. е. выровненный холм); действительно, название это для него весьма подходяще, так как он, имея в высоту 6 метров, представляет собою почти правильный квадрат в 14 метров у основания... Замечательно, что по краям верхнее основание холма значительно возвышается над срединой его, так что, если стать на средине, то края представляются как бы стенками, которые окружают центральное пространство со всех сторон. Весь этот холм воздвигнут из обожженных камней и кирпичей в 15 сантиметров толщиною; теперь, конечно, там есть не мало трещин и довольно значительных... Смотря на этот искусственный холм, как-то невольно поражаешься сходством его с пьедесталами колоссальных статуй; не служил ли, в самом деле, этот холм подножием или пьедесталом воздвигнутой Навуходоносором статуи? Такое предположение навязывается как-то само собою, так как есть все данные думать о нем таким именно образом»1085. Открытие Опперта, несомненно, имеет для нас громадную цену: оно говорит не только о положении древней равнины Дуры, но и указывает (положим, гипотетически только) вещественные остатки или следы того исполинского истукана, который был воздвигнут здесь Навуходоносором. Этим путем сама историческая достоверность факта сооружения статуи еще более подтверждается.

Интересен еще вопрос, зачем или в честь кого была поставлена Навуходоносором его грандиозная статуя. Естественнее всего думать, что царь воздвигнул её себе же самому, так как, упоенный своими блестящими победами, возгордился до того, что вообразил себя богом и захотел себе божеского почтения1086. В пользу этого предположения мы имеем веские данные. Древние ассирийские и вавилонские цари делали во множестве из камня и других материалов свои собственные статуи, которые украшали панегирическими надписями о славе и величии своего царствования и ставили в различных местах: в храмах, среди дворцов, на площадях, на горах, у моря, у рек и источников, на местах, ознаменованных дальними военными походами, и т. п.1087. Совершенно естественно, если и Навуходоносор, в сознании могущества и блеска своего царствования, воздвигнул себе самому величественную золотую статую, к поклонению которой и призвал теперь всех своих подданных. А что эта статуя была именно изображением царя, а не идолом какого-либо бога, в подтверждение этого обратим внимание на слова друзей пророка Даниила к царю: «мы богам твоим служить не будем и золотому истукану, который ты поставил, не поклонимся»1088; на наш взгляд, здесь ясно различается служение богам от поклонения золотой статуе. Но вместе с тем указанное обстоятельство дает основание предполагать, что в самом поклонении воздвигнутому царем истукану не исключался некоторого рода религиозный элемент: как увидим дальше, Навуходоносор требует от Анании, Азарии и Мисаила поклонения именно статуе (а не себе самому); да и сами друзья пророка, вероятно, не отказались бы воздать царю должную честь, как отказываются они теперь от поклонения истукану. Эти данные приводят к заключению, что Навуходоносор требовал себе именно божеского поклонения и в этих видах воздвигнул как бы своего идола, которому, как такому, и велел воздавать надлежащее почтение. Устроенное им торжество было, таким образом, религиозно-политическим празднеством во славу царя и его царства, сопровождавшимся музыкой, всенародным поклонением воздвигнутому истукану, жертвоприношениями, но только не статуе, а вообще богам1089, в благодарность за одержанные царем победы и могущество его монархии. При таком предположении вполне понятно, почему друзья пророка наотрез отказались от фактического участия в торжестве: от них требовали не только просто поклониться статуе царя, но поклониться ей, как богу; конечно, этого сделать они не могли1090.

Празднество, устроенное Навуходоносором, вообще отличалось необыкновенною пышностью и великолепием. Открытие статуи, – этого видимого знака величия царя и его царства, – должно было сопровождаться всем, что только могло придать ему как можно больше блеска. Поклонение истукану, жертвоприношение богам совершались, конечно, не в безмолвии, а сопровождались выражением народного восторга и всеобщего ликования. Музыка играла здесь главную роль. Конечно, сама в себе она имеет нечто такое, что служит наилучшим выражением эстетического вкуса и душевной настроенности человека, и потому действует на него в высшей степени возбуждающим образом. Как в настоящее время, так и в древности музыка была весьма употребительна; особенно это нужно сказать о религиозно-общественных торжествах. Была она, напр., у евреев1091, была и у других народов, в частности, конечно, и у ассириян и вавилонян. Клинообразные надписи дают нам подтверждение этому. Сеннахирим, царь ассирийский, после победы над Меродахом-Валаданом, царем вавилонским, и Езекией, царем иудейским, взял с собою в плен в оба раза «музыкантов» обоего пола1092. Другой царь ассирийский Асаргаддон после битвы с Сандуарри, царем городов Кунди и Сизу, возвратился в Ниневию «с певцами и музыкантами»1093. Ассурбанипал в одной из своих надписей передает, как накануне похода его против царя эламского явилась ему в сонном видении богиня Истар и велела «вкушать пищу, пить вино и при звуках музыкальных инструментов прославлять её божество»1094. После победы над Теймманом, царем эламским, тот же Ассурбанипал двинулся против его союзника Дунана, царя гамбулского, и, победив его, в числе прочей добычи забрал с собою «музыкантов из мужчин и женщин»1095; в Ниневию победитель торжественно вступил посреди музыкантов, игравших на музыкальных инструментах1096. Эту именно картину изображает уцелевший барельеф из времен Ассурбанипала, на котором представлен целый оркестр певцов и музыкантов, сопровождающих победоносного царя: среди них 11 музыкантов и 15 певцов; из музыкантов семеро играют на арфах, двое на свирелях, один на гуслях и один на барабане; рядом с ними идут шесть евнухов; певцы состоят из 6 женщин и 9 детей различного возраста; свое пение они сопровождают хлопаньем руками, что было в обычае в Палестине и Египте1097. Вместе с музыкантами-пленниками, отводимыми в Ниневию и Вавилон и там поступавшими в состав ассирийских и вавилонских оркестров, забирались в качестве добычи и местные музыкальные инструменты; этим, разумеется, и объясняется то обстоятельство, что в ассирийских и вавилонских оркестрах мы видим иногда иностранные инструменты, Дошел до нас от времен ассиро-вавилонских государей барельеф, изображающий трех музыкантов-пленников, играющих на арфах; по выражению лица, эти музыканты похожи на евреев, так что заведующие британским музеем, где теперь хранится сам барельеф, предполагая, что он изображает пленных иудеев в Вавилоне, играющих и тоскующих по своем Сионе, подписали под ним: «на реках вавилонских»1098. Во время плена вавилонского, действительно, вавилоняне очень любили музыку и пение1099; Вавилон, как увидим впоследствии, был взят Киром среди ликования и пиршества беспечных жителей его1100. Если так, то и величественное торжество, открытое Навуходоносором, должно было сопровождаться игрою на разного рода музыкальных инструментах. Так оно и было: поклонение истукану совершалось при звуках целого оркестра, состоявшего из труб, свирелей, цитр, цевниц, гуслей, симфоний и разного рода других музыкальных орудий1101. Все эти инструменты были в употреблении у вавилонян и часто упоминаются в исторических свидетельствах. Труба (קָרֶן) встречается на барельефе ассирийского царя Сеннахирима1102;по устройству своему она походила на римскую трубу, изображенную на колонне Траяна1103; сделана она была из простого рога, но отличалась необыкновенно-чистым и сильным звуком. Свирель (מַשְׁרוֹקִיתָא) – это та же труба, только меньшая по размерам и с более высоким тоном. В простейшем своем виде она представляла собою обыкновенную пастушескую дудку; о таком инструменте не говорят, впрочем, ни клинообразные надписи, ни историки и поэты; но особого рода инструмент, состоящий из нескольких свирелей (дудок) различной толщины, соединенных вместе и представляющих при игре целый аккорд звуков, – был в большом употреблении у ассиро-вавилонян; может быть, и от последних, а во всяком случае, от одного из азиатских народов инструмент этот получил свое происхождение и отсюда уже перешел к грекам и римлянам и распространился среди всех народов древности. Был он, напр., у финикиян (маленькая свирель, называемая «гингром»), у египтян (длиною 7–18 дюймов) и др. Наиболее употребительная ассирийская свирель состояла из двух дудок, прямых (хотя ни барельефах изображаются они и изогнутыми), но не соединенных вместе при помощи одного мундштука, а совершенно разъединенных и представляющих как бы два отдельных инструмента; такие свирели употреблялись и у классических народов древности1104. Цитра или кифара (קִיתָרֹס) 1105 – это струнный инструмент, имеющий сходство с нашей арфой или еврейским «киннор». На древнейших ассирийских памятниках он изображается еще в своем несовершенном виде: это – два деревянных бруска, один горизонтальный, другой – почти в перпендикулярном положении к нему, соединенные и скрепленные своими концами; струны (которых было 8–10) закреплялись все в одном месте, у горизонтального бруска и натягивались на вертикальный, где и прикреплялись на различной высоте последнего; этим только и обусловливалась различная высота тонов, так как толщина у всех струн была совершенно одинакова. В общем, такая цитра имела вид треугольника; носили её на плече или на шее, а играли смычком, держа инструмент левою рукою. Во времена последних ассирийских и вавилонских царей цитра представляется уже в более усовершенствованном виде. Общая форма её остается таже, только вместо вертикального бруска устроялся округленный ящик для резонанса с несколькими дырками (как и в наших скрипках или гитарах); струны (числом 17 и более) закреплялись в различных местах горизонтального бруска и переходили на вертикальную деку; концы же спускались сзади в виде бахромы. При игре держали такую цитру прямо пред собой, так чтобы струны находились в вертикальном положении, и играли уже не смычком, а пальцами обеих рук (как и на наших арфах). Такие именно цитры встречаются на позднейших вавилонских памятниках1106. Цевница или самвика (סַבְּכָא) – это, кажется, такого же рода инструмент, как и предыдущий, только в значительно уменьшенном виде; он имел только 4 струны и издавал резкие, пронзительные звуки1107. Гусли или псалтирь (פְּסַנְתֵּרִין) – это струнный инструмент в роде нашей гитары, но без шейки: пустой внутри ящик, на котором натягивалось до 10 и более струн; вешали его на шею при помощи ремней, а играли посредством небольшой палочки или молоточка, которым ударяли по струнам. Такого рода гусли изображены на барельефе Ассурбанипала, где представлена торжественная процессия в Сузах, сопровождаемая оркестром музыкантов1108. Был еще особый инструмент – симфония (סוּמְפֹּנְיָה) 1109; приписывают ему такого рода устройство: в кожаном меху было два небольших отверстия, сквозь которые проходили две дудки на противоположных концах одна от другой; если надували мех чрез одну из трубок, то скопившийся там воздух выходил чрез другую, причем издавал резкие звуки; при помощи пальцев руки, то закрывая, то открывая отверстие второй дудки, можно было достигнуть некоторой вариации тонов1110. Впрочем, греческое слово συμφωνία означает скорее целый аккорд звуков, а не однозвучный только инструмент; в этом отношении устройство только что описанного инструмента как-то не совсем вяжется с самим названием его – «симфония». Между прочим, на одном барельефе из времен Сеннахирима, где изображается целая процессия музыкантов, один из них держит в руках какой-то неизвестный инструмент, по внешнему виду похожий на вывороченный наизнанку мешок; кажется, это был просто деревянный или металлический ящик, который, когда потрясали в руках, издавал некоторую гармоническую систему звуков1111. Может быть, это и есть симфония, тем более, что инструмент этот издавал не раздельные звуки и тоны, а гармонический шум, напоминающий отголосок отдаленного оркестра (в роде нашей эоловой арфы). Употреблялись в Вавилоне и другие инструменты, о которых говорят нам исторические памятники. Была, напр., лира троякого рода: простейшая состояла из деревянной треугольной рамы, на которую натягивалось 4 струны1112; более совершенная имела вид прямоугольного треугольника, основанием которого служил не простой брусок, а ящик для резонанса; играли на ней обеими руками1113. Третий род лиры сохранял форму и устройство те же, только отличался большим изяществом: бруски или боковые плечья делались не прямые, а для красоты – изогнутые; как они, так и ящик покрывались разного рода украшениями; струны были различной длины1114. Вавилонская гитара была приблизительно такого же устройства, как и наша, только ящик её был сравнительно меньше, а гриф – гораздо длиннее; числа и распределения струн нельзя указать, так как незаметно этого и на памятниках, где изображается этот инструмент1115. Были в вавилонской музыке и барабаны – большие и малые; последние, вероятно, употреблялись танцовщиками во время пляски, как это в обычае и теперь на востоке; большие же барабаны имели вид опрокинутого конуса и отличались значительными размерами; прикрепляли их, вероятно, к поясу, но держали высоко перед собою; ударяли не палками, а ладонями рук1116. Существовали и бубны, как обыкновенно, круглые (а не четырёхугольные, как у египтян); они состояли просто из кожи, натянутой на круглую раму; каких-либо колец, звонков или металлических шариков, которые привешиваются на наших бубнах, там не было; держали их прямо пред собою и ударяли пальцами правой руки1117. Употреблялись еще кимвалы, состоявшие из двух металлических полукругов, снабженных длинными ручками; при игре их ударяли один о другой1118.

К блестящему торжеству, сопровождавшемуся игрою многочисленного оркестра из названных нами инструментов, были созваны чрез гонцов1119важнейшие сановники со всех концов вавилонского царства. Здесь были сатрапы (אַחַשֶׁדַרְפְנִין)1120, правители отдельных областей, соединявшие в своем лице высшую военную и гражданскую власть и снабженные особыми полномочными правами1121; воеводы (סִגְנִין)1122 или визири, – начальники областей военные1123; наместники (פַחֲוָתָא)1124, паши, правители областей гражданские, подчиненные (как и воеводы) сатрапам1125; верховные судьи (אֲדַרְגָּזְרַיָּא)1126, облеченные особыми высшими полномочиями1127; казнохранители (גְדָבְרַיָּא), стражи государственных имуществ и государственной казны, заведовавшие экономическими и финансовыми делами1128; законоведцы (דְּתָבְרַיָּא), блюстители законов, заведовавшие юридическими делами государства1129; блюстители суда (תִּפְתָּיֵא) или судьи в собственном смысле1130; наконец, областные правители (שִׁלְטוֹן), начальники отдельных провинций, подчиненные воеводам1131. Когда эти сановники1132 с различных концов государства прибыли в Вавилон и в назначенный для празднества день собрались на поле Деире вокруг поставленного царем истукана, то глашатай прокричал вслух всех: «объявляется вам, народы, племена и языки: в то время как услышите звук трубы, свирели, цитры, цевницы, гуслей и симфонии, и всяких музыкальных орудий, падите и поклонитесь золотому истукану, который поставил царь Навуходоносор, а кто не падет и не поклонится, тотчас брошен будет в печь, раскаленную огнем». Как ни жестоко, разумеется, наказание, которым царь угрожает ослушникам его повеления, но оно совершенно в духе того времени. Ассирийские клинообразные надписи представляют нам наглядное подтверждение этому. Воинственные ассирийские цари не затруднялись предавать такой страшной казни своих пленников. Особенною жестокостью отличался в этом отношении Ассурнасирабал: в один раз 200 пленных1133, в другой – 3000 их1134, нередко «многих» пленников1135, «многих жителей завоеванного города» он без пощады велел сжигать в огне1136; тот же Ассурнасирабал и Салманассар II простирали свою жестокость до того, что весьма часто предавали сожжению «мальчиков и девочек», взятых ими в плен из покорённых городов1137. Сам Ассурнасирабал хвалился тем, что он сжигает преступников»1138. Другой ассирийский царь Ассурбанипал сжег в печи своего собственного брата Саммугаса, который возмутился против него и пошел на него войною: за это, говорит Ассурбанипал, сами боги «Ассур, Син, Самас, Рамман, Вил, Нево, Истар..., Ниниб, Нергал, Нуску, которые предо мною шли и моих противников победили, бросили Саммугаса... в пылающую печь и предали его смерти»1139. Сам Навуходоносор сжег в огне иудейских лжепророков Ахава и Седекию, проповедовавших среди пленных иудеев о скором падении Вавилона и возвращении в отечество и тем возбуждавших пленников против его власти1140. Встречается один случай сожжения в печи и в израильской истории1141. В Персии же обычай сжигать преступников существовал до последнего времени: Шарден, живший в первой половине XVII в., рассказывает, что в Испагани во время сильного голода были построены две громадные печи – одна на царской площади, другая – на публичной площади, и глашатаи объявили всем, что туда будут брошены живыми те, которые, пользуясь народным бедствием, станут продавать хлеб по слишком высокой цене или даже утаивать свои запасы хлеба; печи эти горели беспрерывно целый месяц, но никого туда не бросили, так как никто не посмел, в виду страшной казни, оказаться ослушником1142. Как видно, сожжение в печи1143 было наказанием преимущественно для политических преступников, назначалось за преступления против царя, общества и всех государственных интересов. Преступников бросали в особого рода печь (אַתּוּן), – вероятно, не специально назначенную только для казни, но употреблявшуюся для расплавления металлов или обжигания кирпичей и разного рода лепных вещей1144. Такого рода печь имела широкое отверстие в своей верхней части, чрез которое бросали преступников или опускали массу металла, назначенную для плавления1145; была, впрочем, и другая дверца в нижней части одной из боковых стенок печи1146; чрез нее вынимали расплавленный металл, обожженные вещи, уголья и пепел; чрез туже дверь можно было видеть, что делается в печи1147. Разжигали её нефтью1148, смолою, паклей и хворостом1149, – весьма горючим материалом, дававшим именно не жар и тепло, а только сильный огонь, что, конечно, и нужно было при расплавлении металлов или сожжении преступников.

Итак, все присутствовавшие на торжестве Навуходоносора, как только оно открылось звуками музыкальных инструментов, пали ниц и поклонились поставленному царем золотому истукану. Конечно, не одним только страхом быть сожженными заживо руководились сановники и народ, хотя громадная печь, назначенная для ослушников, стояла на виду у всех1150: в поклонении статуе выражалась, во всяком случае, верность самому царю, в жертвоприношениях богам – преданность государственной религии; а исполнять этот общий долг каждого гражданина все, конечно, считали себя обязанными; ослушники в этом отношении были бы уже совсем выходящими из ряда других личностями. Царь и высшие сановники приносили жертвы богам и под звуки музыкального оркестра открылось всенародное торжество. Не принимали в нем участия только друзья пророка Даниила – Анания, Азария и Мисаил. Как правители отдельных частей провинции вавилонской, они, конечно, по зову царских гонцов, должны были явиться вместе с прочими сановниками на поле Деир. Присутствие на языческом торжестве в качестве государственных чиновников, так сказать, по обязанностям службы, еще не заключало в себе ничего предосудительного: мы знаем, напр., что и пророк Даниил принял на себя звание не только правителя всей области вавилонской, высшего сановника при языческом дворе, но и начальника вавилонских халдеев; и это нисколько не противоречило его религиозным воззрениям и не нарушало спокойствия его совести. Когда же дело дошло до самого участия в языческих религиозных обрядах, когда было приказано всем сановникам при звуках оркестра поклониться золотой статуе, – тогда, естественно, друзья пророка не могли изменить своей отечественной религии, не могли поклониться истукану, как богу, и принести жертвы идолам1151. Самого Даниила вместе с ними, кажется, не было. По роду своей службы пророк состоял в числе первых сановников государства и должен бы был непременно присутствовать на поле Деире, где был царь и все придворные и высшие чины; если бы даже он выехал из Вавилона по делам службы, то и тогда ко дню торжества был бы вызван в столицу обратно вместе с правителями различных провинций, съехавшихся с отдаленных концов громадной монархии. Скорее можно предположить, что пророк в то время был нездоров или находился в каких-либо таких исключительных обстоятельствах, что не мог явиться к всенародному торжеству. Во всяком случае, о нем не упоминается ни слова. И вот, во время блестящего празднества подходят к царю его приближенные и доносят на ослушников: «царь, во веки живи! ты, царь, дал повеление, чтобы каждый человек, который услышит звук трубы, свирели, цитры, цевницы, гуслей и симфонии и всякого рода музыкальных орудий, пал и поклонился золотому истукану; а кто не падет и не поклонится, тот должен быть брошен в печь, раскаленную огнем. Есть мужи иудейские, которых ты поставил над делами страны вавилонской, Седрах, Мисах и Авденаго; эти мужи не повинуются повелению твоему, царь, богам твоим не служат и золотому истукану, который ты поставил, не поклоняются». Конечно, не ревность и не преданность царю, но скорее всего зависть к этим иудеям, которые из пленников сделались влиятельными чиновниками в Вавилоне1152, ненависть к ним и к их религии и желание во что бы то ни стало погубить этих людей1153, так как они за свой ум, за свою честность и ревностное исполнение своего долга могли получить первые места в государстве, – побудили доносчиков рассказать о них царю, который без того ничего и не знал бы1154. Сам донос их проникнут злобною ненавистью: вот как они смотрят на тебя, царь, и на твоих богов, а ты еще поставил их правителями вавилонской провинции!1155 Можно представить себе, как был раздражен царь, когда услышал о противниках его воли. Конечно, с его точки зрения поступок друзей Данииловых был преступлением против него самого, против его религии и богов, так как виновные не хотели почтить поставленного царем истукана, не хотели поклониться ему, как богу, отказались принести жертву и государственным богам; а как ревниво относились восточные государи к собственной чести и власти, – можно видеть из многочисленных примеров деспотизма их, о которых мы не раз говорили выше; как, с другой стороны, относился сам Навуходоносор к чести и славе своих божеств, – об этом достаточно говорят дошедшие до нас клинообразные надписи его: масса построенных и богато разукрашенных им храмов в честь разных богов и богинь1156, богатые дары и жертвы, многократно приносимые им своим покровителям-богам1157, торжественные религиозные процессии и празднества богам в благодарность за оказанную ими помощь в военных делах1158 – все это хорошо доказывает, как высоко ставил этот царь свои религиозные интересы и как строго, поэтому, он должен был относиться к оскорбителям чести своих богов. Неудивительно, если за преступления против религии ассиро-вавилонские цари предавали виновных самым страшным наказаниям, – вырывали языки, снимали с живых кожу, предавали жестокой смерти, как это было, напр., при Ассурбанипале1159. В настоящем случае поступок друзей Данииловых – оскорбление ими вавилонских богов – соединялся, по понятиям вавилонян, с преступлением политического характера – оскорблением чести и власти царя, что нередко, как мы видели, наказывалось сожжением в печи. Неудивительно, если царь пришел в такую ярость, что не задумался применить к друзьям ту жестокую казнь, какою в начале празднества угрожал ослушникам. Но прежде, разумеется, нужно было убедиться, правду ли сказали царю доносчики. Навуходоносор призывает к себе виновных и обращается к ним с такою речью: «с умыслом ли вы, Седрах, Мисах и Авденаго, богам моим не служите и золотому истукану, который я поставил, не поклоняетесь? Отныне, если вы готовы, как скоро услышите звук трубы, свирели, цитры, цевницы, гуслей, симфонии и всякого рода музыкальных орудий, падите и поклонитесь истукану, который я сделал; если же не поклонитесь, то в тот же час брошены будете в печь, раскаленную огнем, и тогда какой Бог избавит вас от руки моей?» добавил он с иронией. Но мужественные друзья с полным достоинством ответили царю: «нет нужды нам отвечать тебе на это. Бог наш, Которому мы служим, силен спасти нас от печи, раскаленной огнем, и от руки твоей, царь, избавит. Если же и не будет того, то да будет известно тебе, царь, что мы богам твоим служить не будем и золотому истукану, который ты поставил, не поклонимся»1160. Нечего и говорить, в какое неистовство должен был прийти Навуходоносор после такого ответа обвиненных пред ним друзей Данииловых; он увидел в них мятежников, противников его власти и в тоже время хулителей почитаемых им богов. Полный ярости, он приказал разжечь печь в семь раз больше, чем как обыкновенно её разжигали, а самым сильным своим воинам велел связать Седраха, Мисаха и Авденаго, чтобы бросить их в печь. Приказание царя было отдано с такою настойчивостью, что нужно было спешить поскорее выполнить его; не снимая даже одежд с осужденных, их так, как они были, – в исподних одеждах, верхних плащах, головных повязках и других одеждах1161, – связали и бросили в печь1162. Пламя было до того велико, что сожгло даже тех людей, которые бросали осужденных в печь1163; между тем, сами друзья не только не были сейчас же умерщвлены огнем, чего, разумеется, естественно было ожидать, в силу физической необходимости, а напротив встали и ходили среди пламени, воспевая и благословляя Господа. Азария же, ставши посреди огня, возносил горячую молитву Богу, в которой исповедовал грехи и беззакония народа иудейского, прославлял правду Иеговы, наказавшую народ Свой по заслугам его1164, но вместе с тем просил Господа не разрушить завета Своего с умаленным и униженным ныне народом, не лишить его милости Своей, не оставить рабов Своих и теперь, но спасти их по множеству благости Своей и прославить имя Свое, чтобы все враги народа израильского, враги и его Бога были постыжены, чтобы они узнали, что только Иегова есть единый Бог, Бог преславный во всей вселенной. Между тем, слуги царя, по приказанию последнего, все больше и больше разжигали печь, подкладывали в нее горючий материал, – нефть1165, смолу, паклю и хворост, – думая, конечно, испепелить и сами кости казненных; пламя до того усилилось, что поднялось на 49 локтей выше самой печи и сожгло всех стоявших вблизи нее и разводивших огонь. Но вместе с друзьями сошел в печь ангел Господень1166, который как бы выгонял из нее пламень и чудесно умерил температуру внутри печи до такой степени, что казалось, будто легкий, влажный ветерок обвевает бывших там; огонь же нисколько не повредил им и не коснулся их; они даже не чувствовали его жара. Вместе с ангелом благочестивые мужи ходили в печи и, по выражению бл. Феодорита, «наслаждались такою прохладою, что по углям ходили, как бы по неким розам»1167. Полные духовного восторга, они все трое воспели благодарственный гимн Господу1168, благословляя и прославляя величие Его, призывая всех воспевать и превозносить Творца, – и небесные силы, и небеса, облака, и светила, и величественные явления природы (ночь и день, свет и тьму, молнию), и все физические стихии и перемены (дождь, ветер, огонь и жар, холод и зной, лед и мороз, росу, иней и снег), и землю, и все земные элементы и организмы (горы, холмы, источники, моря, реки, растения), и все водные и земные существа (китов и рыб, птиц, зверей), наконец, людей всех вообще, затем, израильтян, священников, праведников и т. д. В этом величественном гимне выразилась глубокая благодарность спасенных за милость Божию, глубокое и возвышенное чувство – сознание неизмеримого величия и всемогущества и беспредельной благости Творца; песнь их изливалась из глубины сердца и, несмотря на шум и треск пламени, была слышна и вне печи. Вероятно, услышал её и Навуходоносор и в удивлении подошел к боковой дверце печи, чрез которую можно было видеть, что делается внутри её. Конечно, он был весьма изумлен, когда вместо одних обуглившихся костей увидел казненных живыми, да еще заметил, что с ними есть кто-то четвертый. В удивлении он подозвал своих придворных и спросил их: «не троих ли мужей бросили мы в огонь связанными?» Те подтвердили это. «Вот, я вижу, сказал царь, четырех мужей несвязанных, ходящих среди огня, и нет им вреда; и вид четвертого подобен сыну Божию»1169. Пораженный этим обстоятельством, Навуходоносор подошел к самой дверце печи, несмотря на то, что она пылала огнем, и сказал: «Седрах, Мисах и Авденаго, рабы Бога Всевышнего! выйдите и подойдите». Те, действительно, вышли. С изумлением и любопытством собрались вокруг них придворные и государственные сановники, бывшие на празднестве, осматривали чудесно спасенных мужей и нашли, что огонь не причинил им ни малейшего вреда: ни один волосок на голове у них не опалился, платья не только не истлели, но и не изменились вовсе; мало того: даже никакого запаха гари не было от них слышно. Пораженный этим необыкновенным чудом, царь публично пред всеми исповедал силу и могущество Бога иудейского, Который чудесно спас от огня рабов Своих1170, надеющихся только на Него и в силу этого пожелавших скорее быть брошенными в печь, чем поклониться, по приказанию царя, другим богам, помимо Бога истинного1171. Вслед затем, царь издал строгий указ, которым под страхом смерти запрещалось хулить Иегову: «из всякого народа, племени и языка кто произнесет хулу на Бога Седраха, Мисаха и Авденаго, будет изрублен в куски, и дом его обращен в развалины, ибо, – прибавил царь, – нет иного Бога, Который мог бы так спасать». Конечно, и это признание Навуходоносора далеко не было обращением его к Иегове: здесь нет ни слова о том, что Он есть единый истинный Бог, что Ему одному нужно поклоняться; царь только признает Его Богом, более сильным, чем все другие боги, и запрещает хулить Его; но это еще не значит, что другие боги, по убеждению царя, не существуют; царь и не узаконяет поклонения Иегове, a только запрещает хулить Его; до признания Бога иудейского единым Богом слишком еще далекий шаг. Тем не менее, Навуходоносор многое понял и многое сделал, благодаря совершившимся на его глазах чудесам: он признал, что иудейский Бог не только не ниже и не слабее его собственных богов, победивших будто бы этого Бога, но что Он гораздо могущественнее их, гораздо более достоин и поклонения и почтения; в силу этого, не мог царь не почтить и служителей этого Бога, так чудесно спасенных Им среди пламени. Он не только возвратил им свое благоволение, не только отдал все права и преимущества, какие они имели раньше, но и предоставил им более широкую арену деятельности, назначил их на высшие места: они были поставлены главными начальниками над всеми иудеями, жившими в царстве вавилонском; весьма возможно, что это – должности высших областных судей, как думает блаж. Иероним1172 .

Рядом блестящих завоеваний сопровождалось все царствование Навуходоносора, – этого знаменитого государя, сумевшего в сравнительно короткое время далеко расширить пределы своих владений и поставить свое царство на высоте первенствующей державы того времени. Последними знаменитыми походами его были походы на Тир (572 г.) и Египет (568 г., на 37-м году его царствования1173. Последние годы этого царствования прошли в мире: военные походы далеко расширили пределы вавилонского государства и упрочили за Навуходоносором славу блестящего завоевателя. Теперь этот царь все свое внимание обратил на украшение своей столицы и на упрочение внутреннего довольства своих подданных: он строил великолепные храмы, дворцы, общественные здания, стены, мосты, бассейны, каналы, покровительствовал изящным искусствам, старался расширить торговлю и т. п. В это-то мирное время его царствования случилось событие весьма знаменательное как для самого Навуходоносора, так и для близкого сановника и советника его – пророка Даниила. Навуходоносор увидел опять замечательный сон, который сильно смутил и испугал его1174. На этот раз царь уже не забыл его, как прежде, но, при всем том, сильно желал узнать значение сна, так как он сам по себе казался таинственным и знаменательным, а Навуходоносору, имевшему уже случай видеть такого рода сны, он был особенно интересен. Царь велел призвать к себе всех представителей известных классов мудрецов вавилонских, чтобы те объяснили ему значение сна. Как и в первый раз, он обращается к нескольким классам этих мудрецов: тайноведцам (хартумим), чтобы те истолковали ему знаменательный сон, – обаятелям (газрим), чтобы они погадали по звездам и точнее определили судьбу царя, его благополучие или угрожающее несчастье, – гадателям (асафим), чтобы от них услышать волю богов, – и халдеям (касдим), чтобы те в случае нужды умилостивили богов жертвоприношениями. Этим представителям восточной мудрости царь сам уже рассказал содержание своего сна и требовал от них только объяснения. Однако те же мудрецы, хвалившиеся своим высшим знанием и отказавшиеся объяснить царю его первый сон только потому, что не знали его содержания, и теперь вынуждены были сознаться в своем бессилии: вероятно, сон царя поразил их своею таинственностью, потому что в противном случае они не преминули бы дать какое-либо своеобразное объяснение его, особенно если бы царь, как и в первый раз, стал угрожать им смертью. Этого, впрочем, не было. Царь же, видя бессилие мудрецов, сам уже обращается к пророку Даниилу, передает ему содержание своего сна и просит объяснить его. Замечательно, что и на этот раз царь обращается первоначально к мудрецам, а затем уже к пророку Даниилу, хотя последний не только проявил при первом аналогичном этому случае свою необыкновенную мудрость и замечательный дар снотолкования, но и официально был известен в качестве главы вавилонских мудрецов-халдеев. Удивляться этому, впрочем, нечего. Припомним, что со времени первого сна Навуходоносора прошло уже более 30 лет; царь мог забыть как содержание своего прежнего сна, так и обстоятельства изъяснения его пророком Даниилом, – тем более что блестящий завоеватель был очарован славою своих побед и величием своего царствования, а новых сверхъестественных откровений ему не было; да и сам пророк Даниил, вероятно, с тех пор никогда не объяснял сновидений ни самому царю, ни кому-либо из его подданных, так как этим специально занимались известные классы вавилонских халдеев, пророк же был одним из государственных сановников, – человек с известным положением и с определенным кругом деятельности. Правда, он был вместе и главою, начальником мудрецов, но, как мы говорили, вовсе не фактически, а только номинально: с последними он не имел решительно ничего общего, а «главенство» его над ними было только почетным титулом, не обязывавшим нисколько к действительному участию в их специальных занятиях. К тому же на востоке весьма резко разграничивались области знания и деятельности различных государственных мужей и сословий; так, и за толкованием снов нужно было обращаться к людям, занимавшимся этим, т. е. к известным классам халдеев, а никак не к правителю области вавилонской, хотя бы он, вместе с тем, носил титул начальника мудрецов. Понятно, таким образом, почему царь обращается за разрешением своего недоумения первоначально к мудрецам, а затем уже к пророку Даниилу, о котором он мог вспомнить по аналогии с предшествующим, бывшим 30 слишком лет тому назад, случаем. Если даже царь и помнил о Данииле и знал его, как мудрейшего и искусного снотолкователя, то и тогда ничто не мешало ему обратиться сначала к своим придворным мудрецам-халдеям: вспомним, что в первый раз те же халдеи обещали объяснить сон царя, если только им расскажут содержание его; может быть, теперь царь надеялся услышать от них значение своего сна, содержание которого он сам не забыл и, несомненно, передал явившимся к нему мудрецам. После открытого же признания последних в собственном бессилии царь призывает к себе пророка Даниила и обращается к нему с такими словами: «Валтасар, глава мудрецов! я знаю, что в тебе дух святого Бога, и никакая тайна не затрудняет тебя; объясни мне видения сна моего, который я видел, и значение его. Видения же головы моей на ложе моем были такие: я видел – вот, среди земли дерево весьма высокое. Большое было это дерево и крепкое, и высота его достигала до неба, и оно видимо было до краев всей земли. Листья его прекрасные, и плодов на нем множество, и пища на нем для всех; под ним находили тень полевые звери, и в ветвях его гнездились птицы небесные, и от него питалась всякая плоть1175. И видел я в видениях головы моей на ложе моем, и вот, нисшел с небес Бодрствующий и Святый1176. Воскликнув громко, Он сказал: срубите это дерево, обрубите ветви его, стрясите листья с него и разбросайте плоды его; пусть удалятся звери из-под него и птицы с ветвей его; но главный корень его оставьте в земле, и пусть он1177 в узах железных и медных среди полевой травы орошается небесною росою, и с животными пусть будет часть его в траве земной. Сердце человеческое отнимется от него и дастся ему сердце звериное1178, и пройдут над ним семь времен1179. Повелением Бодрствующих это определено, и по приговору Святых назначено, дабы знали живущие, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет, и поставляет над ним уничиженного между людьми. Такой сон видел я, царь Навуходоносор; а ты, Валтасар, – прибавил царь, обращаясь к пророку, – скажи значение его, так как никто из мудрецов в моем царстве не мог объяснить его значения, а ты можешь, потому что дух святого Бога в тебе». Когда пророк Даниил услышал содержание сна, он пришел в сильное смущение: он был обязан царю весьма многим, находился с ним в коротких, дружеских отношениях, желал ему всего лучшего – и теперь был сильно поражен, когда узнал, какая горькая участь предвещается царю чрез этот сон. Целый час он оставался безмолвным, не решаясь высказать царю об ожидающем его несчастье, и только когда сам Навуходоносор ободрил его словами: «Валтасар! да не смущает тебя этот сон и значение его», – тогда пророк сказал царю: «господин мой! твоим бы ненавистникам этот сон, и врагам твоим значение его! Дерево, которое ты видел, которое было большое и крепкое, высотою своею достигало до небес и видимо было по всей земле, на котором листья были прекрасные и множество плодов и пропитание для всех, под которым обитали звери полевые и в ветвях которого гнездились птицы небесные, это – ты, царь, возвеличившийся и укрепившийся, и величие твое возросло и достигло до небес и власть твоя – до краев земли. А что царь видел Бодрствующего и Святаго, сходящего с небесе, Который сказал: срубите дерево и истребите его, только главный корень его оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается росою небесною, и с полевыми зверями пусть будет часть его, доколе не пройдут над ним семь времен, – то вот значение этого, царь, и вот определение Всевышнего, которое постигнет господина моего, царя: тебя отлучат от людей, и обитание твое будет с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, росою небесною ты будешь орошаем, и семь времен пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет. А что повелено было оставить главный корень дерева, это значит, что царство твое останется при тебе, когда ты познаешь власть небесную. Посему, царь, да будет благоугоден тебе совет мой: искупи грехи твои правдою и беззакония твои милосердием к бедным; вот, чем может продлиться мир твой».

Чрез год, действительно, Навуходоносора постигло тяжкое наказание, указанное ему во сне. Гордый царь, упоенный блеском своего царствования, вероятно, и забыл данное ему пророком Даниилом предостережение или не обратил на него внимания1180 и продолжал украшать свою столицу, любуясь по временам плодами рук своих. Действительно, Вавилон и другие города вавилонского царства были многим обязаны Навуходоносору, если основание их было положено задолго до него, то украшение, отстройка и т. п. – все это было делом главным образом Навуходоносора; ему одному обязан Вавилон тем, что сделался прекраснейшим городом во всем мире, как отзывались о нем иностранцы1181. Древние историки Бероз1182 и Абиден1183 достаточно говорят об украшении Навуходоносором Вавилона и других городов своего обширного государства. Еще красноречивее свидетельствуют о том же дошедшие до нас клинообразные надписи этого государя: все несметные богатства, полученные при завоевании покоренных городов и областей, шли, большею частью, на украшение или постройку стен, дворцов, мостов и преимущественно храмов в благодарность богам за одержанные царем победы. «Золото, серебро, дорогие каменья, разного рода драгоценности»1184 – все это выставлялось на вид и способствовало блеску всемирной столицы. Великолепие, обширность, богатства и роскошь Вавилона не даром приводили в удивление и восторг всех видевших его. Замечательные во всех отношениях громадные стены города1185, роскошные и богато украшенные ворота Вавилона1186, масса великолепно разукрашенных храмов в честь Вила, Меродаха, Нево, Сина, Самаса, Раммана, Гулы, Нинлиланны, Тури, Царпанит, Нана, Нинкаррак и других вавилонских богов и богинь1187, блестящие дворцы, построенные или только достроенные и украшенные Навуходоносором1188, массивные башни1189, разного рода искусственные каналы1190, рвы1191, плотины1192, мосты1193 и т. п. – все это в общей совокупности своей составляло такую прекрасную панораму, что ею нельзя было не залюбоваться. Недаром сам Навуходоносор в одной из своих надписей с восхищением и гордостью говорит: «Вавилон и Борсиппа – вот два главные города, мною построенные; в Вавилоне, городе, который я предпочитаю всем другим, который я люблю, есть дворец, служащий предметом удивления для всех... чудный замок – царское жилище...» и т. д.1194. И вот, когда однажды царь прохаживался по террасам, устроенным на крыше его роскошного дворца1195 и, любуясь великолепием и красотою Вавилона, с гордостью произнес: «это ли не величественный Вавилон, который построил я в дом царства силою моего могущества и в славу моего величия!» – тогда вдруг раздался голос с неба: «тебе говорят, царь Навуходоносор: царство отошло от тебя! И отлучат тебя от людей, и будет обитание твое с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, и семь времен пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет!» Немедленно постигнул гордого и высокомерного царя грозный суд Божий: он подвергся одной из самых страшных форм душевной болезни, – так называемой «ликантропии». Больные ликантропией воображают себя превратившимися в волков, быков, собак и других животных и, сообразно с этим, живут и делают то, что делают обыкновенно эти животные: перестают говорить, а вместо этого воют, мычат, подражают лаю собак; не притрагиваются к человеческой пище, а питаются травою, падалью, или, что всего ужаснее, убивают детей и пожирают их; ходят на четвереньках – руках и ногах; чуждаются людей, домов, городов, – и убегают на поля, в леса; или, подобно волкам, днем скрываются, а ночью с ревом и воем бегают по лесам. Все прежние привычки, стремления и чувствования тоже совершенно изменяются и становятся похожими на инстинкт и образ действий животных1196. И нужно заметить, что такой род душевной болезни был известен медикам еще с древнейших времен. Так, Геродот рассказывает о неврах, которые, по его словам, превращались в волков1197. О ликантропах передает также Орибазий, придворный врач императора Юлиана1198. В XIV и XV в.в. эта страшная болезнь распространилась было и в Европе: явилась масса кинантропов и ликантропов, которые оставляли свои жилища, убегали в горы или леса, приставали в стадам животных, ходили на руках и ногах, отращивали волосы и ногти, питались травою, а иногда даже умерщвляли и пожирали детей; примеров наблюдатели передают не мало1199. Замечают нечто похожее на ликантропию и среди современных нам лифляндцев1200 и абиссинцев1201. Такого же рода была и болезнь Навуходоносора. Он лишился разума1202 и, подобно всем помешанным, одичал и стал чуждаться общества людей; вместе с тем, вообразил себя быком1203, но, конечно, только вообразил, а не на самом деле превратился в него1204. Человеческие желания и стремления царя превратились тоже в чисто-животные влечения: он убежал из своего дворца1205, стал блуждать в пустынных царских садах, бегал на четвереньках, рычал, подобно зверю1206, питался только травою, спал под открытым небом1207 и т. п. Благодаря влиянию на него разного рода атмосферных перемен, – дождя, росы, жара, холода, – сама наружность царя сильно огрубела, потеряла человеческую красоту и стала похожа на наружность дикого зверя: кожа на теле потемнела1208, волос и ногтей за это время он, конечно, не стриг и они отросли у него, подобно гриве или шерсти на львах1209 и длинным когтям у хищных птиц1210. Придворные, во всяком случае, не упускали царя из виду: благодаря его неистовству, его оставили только на свободе1211, предоставили ему огромные пустынные сады, лежавшие вблизи дворца, и не мешали ему ни в чем; но за ходом его болезни они, несомненно, следили, по крайней мере, знали, где его искать, и по временам наблюдали за состоянием больного1212. Старались они, вместе с тем, по мере возможности скрывать положение царя от праздного люда во избежание лишних толков, – тем более, что ликантропия сама по себе болезнь излечимая1213, да и у вавилонских жителей не исчезала надежда, что царь их поправится и снова займется делами правления. Пока же для этого были поставлены временные правители. Это были, конечно, люди, близко стоявшие к престолу и к самому царю; возможно, что высший авторитет правителя государства принадлежал жене царя1214 или его сыну Евильмеродаху, наследнику престола1215; но собственно заведывание делами государства должны были взять на себя ближайшие советники и вельможи царя в качестве регентов и правителей государства. Клинообразные надписи дают нам основание указать даже определенное лицо, занимавшее должность полновластного регента во время продолжительной болезни Навуходоносора. Нериглиссор, зять и второй преемник этого государя, в одной из своих публичных надписей называет своего родного отца Билусумискуна царем вавилонским: «Нериглиссор – сын Билусумискуна, царя вавилонского»1216; между тем, в летописях вавилонских царей нет такого имени; выходит, следовательно, что Билусумискун был не настоящим царем, тем более что время его царствования должно совпадать с царствованием Навуходоносора. Здесь-то и близко предположение, что этот Билусумискун временно управлял государством во время душевной болезни Навуходоносора. Сам Нериглиссор до вступления на престол был начальником касты халдеев1217; вероятно, и отец его Билусумискун занимал такую же должность1218, так как места в высших кастах вавилонских передавались часто по наследству. При таком предположении понятно, почему Билусумискун вместе с прочими сановниками взял на себя временное управление государством за болезнью самого царя: начальник касты халдеев, как мы упоминали, был нередко регентом во время междуцарствия и, разумеется, в других исключительных (подобных настоящему) случаях. Может быть, Билусумискун хотел произвести настоящую узурпацию, с целью сделаться самому царем (каким титулом и называет его сын его Нериглиссор); но подобное желание, конечно, могло явиться у него только при самых исключительных обстоятельствах, так как свергнуть с престола самого Навуходоносора было немыслимо; болезнь же царя давала узурпатору некоторую возможность завладеть вавилонским престолом; впрочем, попытка его не удалась, так как, по выздоровлении Навуходоносора, вельможи сейчас же восстановили его на престоле. Во всяком случае, эти соображения, высказанные нами на основании несомненно-исторических данных, достаточно говорят в пользу того, что и безумие Навуходоносора есть действительно-исторический факт, а не легенда или выдумка писателя книги Данииловой, как высказываются некоторые из западных экзегетов и историков1219. Правда, событие это не записано древними историками и, кроме книги Данииловой, не отмечено ни в одной истории из жизни Навуходоносора; но вот какой рассказ, между прочим, мы встречаем у Абидена (историка II в. по Р. Хр.), заимствовавшего свои сведения у Мегасфена (жившего в III в. до Р. Хр.) и чрез него из непосредственного вавилонского предания: «Навуходоносор, говорит Абиден на основании слов Мегасфена, превосходил самого Геркулеса мужеством и храбростью; он предпринимал поход в Ливию и Иверию и, победивши жителей этих стран, часть их переселил на правый берег Понта. По возвращении из этого похода, как говорят халдеи, он вошел на кровлю своего дворца и здесь, воодушевленный свыше божеством, изрек следующее пророчество: я, Навуходоносор, предсказываю вам, вавилоняне, о предстоящей вам погибели; мой предок Вил не мог её отвратить и царица Белтиса не могла умолить богов судьбы. Придет персидский мул1220, который при помощи ваших же богов победит вас. Помощником его при завоевании Вавилона будет мидянин, которым особенно гордятся ассирияне. О если бы он, прежде чем овладеет моими гражданами, погиб в пропасти или утонул в глубоком море! если бы он, отправившись другим путем, блуждал по пустыням, где нет ни города, ни тропинки, ни следа человеческого, – где только бродят звери и летают хищные птицы! если бы он один блуждал по бесплодным скалам! Для меня же, прежде чем он это сделает, да будет приготовлена лучшая участь! – Сказавши эти слова, Навуходоносор внезапно исчез с глаз людей»1221. Этот рассказ, взятый непосредственно из вавилонского предания, есть своеобразно-национальная окраска того же самого исторического факта безумия Навуходоносора, о котором говорит и пророк Даниил. Несмотря на значительную разницу в подробностях того и другого рассказа, основные черты их довольно сходны. Безумие Навуходоносора состояло в исступлении; но и дар пророчества, о котором говорит Абиден, по понятиям древних, был тоже следствием исступления естественного или искусственного1222. Затем, безумие Навуходоносора, по рассказу как пророка Даниила, так и Абидена, началось тогда, когда царь стоял на кровле своего дворца и осматривал свою столицу. Выражение Абидена, что Навуходоносор «исчез с глаз людей», равносильно библейскому «отлучен был от людей»1223. Что же касается частностей того и другого рассказа, то различие между ними легко объясняется из обстоятельств происхождения рассказа Абидена или, лучше, рассказа, сохранившегося в вавилонском предании, откуда заимствовали свои сведения Мегасфен, а от последнего уже и Абиден. Дело в том, что халдейские историки ставят Навуходоносора необыкновенно высоко и личность его окружают самым светлым ореолом: тот же Мегасфен ставит Навуходоносора выше даже Геркулеса; другой историк Бероз настолько преувеличивает его могущество и славу, что фараона Нехао, совершенно самостоятельного государя и знаменитого в свое время завоевателя, называет не больше, как наместником Навуходоносора и отца его Набопалассара1224. Понятно, что те же историки не могли выставить прямо такой, можно сказать, оскорбительный для величия Навуходоносора, хотя и несомненно-действительный, факт, как безумие этого государя, сопровождавшееся изгнанием его из человеческого общества и чисто-животною жизнью его подобно зверю1225. По меньшей мере, они должны были смягчить его или истолковать в хорошую сторону; а таким путем и мог явиться рассказ о том, будто Навуходоносор был осенен божеством (своеобразная вариация факта его исступления или безумия), будто он произнес пророчество о судьбе своего царства (гораздо сообразнее было для халдейского историка вложить это пророчество в уста самого царя, а не иудея Даниила; а то, может быть, и в самом деле Навуходоносор во время своего безумия как-нибудь бредил пророчествами Даниила о судьбе царя и его царства) и т. п. Во всяком случае, основная нить рассказа Абидена наводит на заключение, что здесь под своеобразно-национальной окраской скрывается действительно исторический рассказ о безумии Навуходоносора, аналогичный рассказу о том же книги Данииловой, и что самое-то безумие этого государя есть тоже исторический факт, отмеченный косвенно как у некоторых халдейских историков, так и в вавилонских клинообразных надписях. Мы указывали уже на одно место из надписи Нериглиссора, – о Билусумискуне, «царе вавилонском», – которое сильно говорит в пользу исторической действительности самого факта безумия Навуходоносора1226. О том же свидетельствует и следующая надпись этого государя: «в течение четырех лет мое сердце не радовалось трону моего царствования, я не предпринимал никаких построек... я не пел хвалебных гимнов в честь Меродаха, не приносил ему жертв, не очищал каналов»1227. Здесь идет речь о каком-то четырехлетнем перерыве в царствовании Навуходоносора, во время которого царь не мог заниматься постройками, приносить жертвы богам и т. д. Возможно, что и это – намек на время ликантропии знаменитого государя.

Болезнь Навуходоносора не продолжалась до самой его смерти; напротив, по истечении «семи времен»1228, рассудок возвратился к царю и он, полный благодарности и чувства смирения пред Богом вышним, прославил Его величие и силу и признал непреложность Его неисповедимой воли. В тоже время и сановники вавилонские, не упускавшие из виду положения безумного царя, как только заметили его выздоровление, пришли к нему и возвратили ему опять престол, недовольные, вероятно, прежним правительством. С тех пор царственное величие и слава Навуходоносора снова возвратились к нему и даже с избытком; не вернулись, вероятно, только прежний деспотизм, высокомерие и гордость. Сам царь, тотчас по выздоровлении своем и возвращении на престол, издал указ или манифест ко всем своим подданным, в котором подробно сообщил историю своей страшной болезни вместе с предварявшими и сопровождавшими её обстоятельствами с целью обнародовать пред всеми знамения и чудеса, какие исполнились над ним по воле Бога вышнего. Издание такого рода манифестов не представляет собою чего-либо особенного: оно вполне в духе того времени. Не только в своих клинообразных надписях ассирийские и вавилонские цари отмечали более или менее выдающиеся события из своей жизни и своего царствования, – говорили, напр., о своих постройках, войнах, победах, определяли количество добычи и пленных, – но и сообщали о том же в особых указах или воззваниях к народу с целью определить и объяснить то или другое событие своего царствования, возбудить энергию или религиозное чувство подданных и т. д. Нет, поэтому, ничего удивительного, если и Навуходоносор не только официально сообщает об одном из важнейших событий своей жизни, но и передает в подробностях историю своего безумия, вместо того, чтобы лучше, кажется, скрывать её. Дело в том, что этот царь в самой своей болезни признал карающую руку Вышнего, наказавшего его за высокомерие и гордость; при самом выздоровлении он исповедал непреложность воли Божией и зависимость всех царей земных от верховного Царя1229; теперь же набожный1230 царь стремится раскрыть туже истину и пред всеми своими подданными, исповедуя пред ними бесконечное величие, правосудие, всемогущество Всевышнего, как верховного Царя и Владыки всех царств и народов1231. Притом, сама болезнь Навуходоносора не могла быть тайною для большинства его подданных, несмотря на усилия придворных чиновников скрывать её: весь придворный штат, вероятно, знал о ней; да и другие официальные лица (жрецы, военные люди) могли, по крайней мере, догадываться о сущности дела в виду долгого отсутствия царя, перемены в придворной жизни и т. п.; и вот, во избежание разного рода неправильных толков, царь сам пожелал «возвестить» подданным все случившееся с ним1232 и с этою целью подробно излагает историю своей болезни, начиная с бывшего ему сновидения и кончая выздоровлением и возвращением на престол, – все, как оно было в действительности. Указ был написан, вероятно, не без влияния самого пророка Даниила, которым, может быть, был даже составлен или редактирован, так как в нем сильно просвечивает теократическая идея и живое религиозное чувство, направлявшее мысли царя к одному «Богу Всевышнему». «Ныне я славлю, превозношу и величаю Царя Небесного», говорит царь в своем указе. «Царство Его – царство вечное, и владычество Его – в роды и роды». «И все живущие на земле ничего не значат; по воле Своей Он действует как в небесном воинстве, так и у живущих на земле, и нет никого, кто мог бы противиться руке Его и сказать Ему: что Ты сделал?» Он «силен смирить ходящих гордо»; «знамения Его велики и чудеса Его могущественны»; но и «все дела Его истинны и пути праведны»1233. Впрочем, язык и ход мыслей в этом выражении религиозных чувств у Навуходоносора подходят к другим его воззваниям, направленным преимущественно к Меродаху, одному из главных богов вавилонских. В одной клинообразной надписи своей Навуходоносор называет этого бога «господом»1234, «великим господом»1235, «князем богов»1236, «господом богов»1237; всю славу своего собственного царствования приписывает милости Меродаха и его сына Нево1238; говорит о могуществе первого, простирающемся на всех людей1239, и т. д. Это внешнее сходство между языком указа Навуходоносора (по книге Данииловой) и языком других его воззваний, направленных к Меродаху, заставляет нас сказать, что и в этот раз в сущности не было какого-либо обращения Навуходоносора к Иегове1240: в указе его проглядывает одно общее верование большинства языческих народов в верховное Божество, управляющее судьбами всех царств и народов; для вавилонян таким верховным божеством и был Меродах, «князь и господин» всех остальных богов. Монотеистом же, поклонником одного Иеговы, Навуходоносор никогда не был1241.

Недолго1242 ему пришлось и пожить после своего выздоровления от страшной болезни1243. В 562 г. до Р. Хр. знаменитый государь скончался после 43-летнего блестящего царствования.

После Навуходоносора вступил на вавилонский престол сын его Евильмеродах и царствовал только 2 года (561– 560)1244; на втором году своего правления он был убит1245 мужем сестры своей Нериглиссором, стоявшим во главе партии заговорщиков1246. Нериглиссор сам занял престол и царствовал около 4 лет (559–556)1247. Во время войны с персами он был убит и на престол вступил сын его Лаворосоардах, еще мальчик, царствовавший только 9 месяцев1248 и убитый партией заговорщиков, среди которых был и Набоннид, знатный вавилонянин, занявший после того вавилонский престол1249. Сделавшись царем (может быть, впрочем, и ранее того), Набоннид, чтобы упрочить за собою престол, вступил в брак с одною из представительниц царского рода вавилонского, – дочерью или внучкой знаменитого Навуходоносора1250. Царствовал Набоннид целых 17 лет (554–538)1251 и пережил свое собственное низложение и падение вавилонской монархии. Это был последний вавилонский царь, преемник Навуходоносора; после него Вавилон переходит в руки мидо-персидских государей – Дария Мидянина, а затем – Кира. Каково было положение пророка Даниила при дворе четырех преемников Навуходоносора, – трудно сказать; но, судя по некоторым данным, влияние пророка стало слабее. Резкой перемены, во всяком случае, не было. Евильмеродах, благосклонный вообще к иудеям и в частности к их пленному царю Иехонии, с доверием и откровенностью, можно думать, относился и к Даниилу. Дальнейшие же государи, кажется, или совершенно удалили пророка от своего двора, или отстранили его от некоторых почетных должностей, оставивши на каком-либо малозначительном придворном посту; так было, напр., в последние годы царствования Набоннида. Чем объяснить такую перемену, – тоже можно строить только предположения: вероятно, иноплеменное происхождение пророка Даниила, его религиозные и нравственные убеждения наложили некоторую тень на взаимные отношения между пророком и государями, уступавшими во всех отношениях знаменитому Навуходоносору, а главное – не испытавшими еще на себе силы Бога иудейского и не имевшими, поэтому, должного уважения к Его пророку.

Набоннид в последние годы царствования сделал своим соправителем своего старшего сына Валтасара1252. Древние историки (Бероз, Абиден и др.) ни слова не говорят об этом принце-соправителе; между тем, в истории пророка Даниила он играет видную роль; понятно, поэтому, как важно для нас прояснение этой исторической личности. Что у Набоннида действительно был сын Валтасар и что он являлся деятельным помощником, а потом и соправителем своего отца, – в этом удостоверяют нас клинообразные надписи царя Набоннида. В одной из этих надписей, открытых недавно в Уре, Набоннид заканчивает свою молитву к Сину следующими словами: «меня, Набоннида, царя вавилонского, сохрани от какого-либо греха против твоего светлого божества и дай мне в удел долгую жизнь; а сердце Валтасара, моего первородного сына, моего наследника, направь к тому, чтобы он почитал твое светлое божество; да не идет он путем греха, но да наслаждается счастьем жизни»1253. В другой надписи того же государя дважды приведена подобного рода фраза: «да наслаждаюсь я, Набоннид, царь вавилонский, почитатель твоего светлого божества, счастьем жизни; а Валтасару, моему первородному сыну, продолжи дни его; да не уклоняется он во грех»1254. Как заметил по поводу этих надписей Ролинсон, такое упоминание наследного принца рядом с именем самого царя есть чрезвычайно редкий пример из клинообразных надписей; объяснить его можно только предположением, что этот принц еще при жизни отца был сделан его соправителем; вот почему отец и возносит молитву о его благоденствии, благочестии, справедливости рядом с молитвою о себе самом1255. В этих видах мог Валтасар называться и царем, хотя фактически был только соправителем отца. Косвенное подтверждение того же соправительства Валтасара можно находить и в известных контрактовых табличках, значительно пополняющих птоломеевский канон и другие историко-хронологические документы, в которых, напр., не называются государи, царствовавшие менее года или бывшие только соправителями. Между прочим, среди этих табличек сохранилась одна, содержащая в себе документ о продаже поля каким-то Аги-Иттапси другому лицу Идина-Мардуку; документ этот помечен 3-м годом царя Мардуксарусура. Идина-Мардук, как видно из других контрактовых табличек, впервые упоминается в документе от 33-го года царя Навуходоносора (571 г.), а жил он до 3-го года Камбиза (526 г.); следовательно, между Навуходоносором и Камбизом царствовал и Мардуксарусур. Затем, в качестве свидетелей при заключении торговой сделки упоминается какой-то Инабитсаггалцикир, внук Музециба; сам Музециб называется во многих документах от 8-го года Навуходоносора (596 г.); внук его должен был жить лет на 60 позже, – приблизительно около 536 г. Другие свидетели (Набуискум, Идинанабу) упоминаются в контрактах последних годов царствования Набоннида. Следовательно, и Мардуксарусур должен был жить и царствовать около того же времени. Но само имя этого царя наводит на заключение, что здесь разумеется тот же Валтасар или, как он называется в клинообразных надписях, Билсарусур. Различие между тем и другим именем состоит только в том, что в состав первого входит имя бога Мардука или Меродаха, а в состав второго – имя Бела или Вила (окончание «сарусур» одно и то же и там и здесь). Но это различие не велико: многие ассирияне и вавилоняне носили по нескольку имен, различающихся только названием того или другого бога (Ассурбанипал и Син-банипал, Бал-пагир и Набу-пагир и т. п.). С этой стороны, различие имен Мардуксарусура и Билсарусура еще не говорит против тожества и единства лица, носившего оба эти имени, – тем более что Вил и Меродах это были верховные божества вавилонян, которые нередко отожествлялись друг с другом; а храм Вила, о котором говорит и сам пророк Даниил1256, был, вероятно, знаменитый храм Меродаха1257.

Указанный нами документ важен не только потому, что он говорит о существовании Валтасара, сына Набоннидова, на что указывают и приведенные нами раньше свидетельства, – но и прямо называет Мардуксарусура (Валтасара) царем и официально помечает нотариальный документ 3-м годом его царствования1258. Едва ли, после этого, можно сомневаться, что Набоннид в последние годы своего царствования разделил свою царскую власть и права с сыном своим Валтасаром. Вероятно, он, будучи сам узурпатором, хотел упрочить свою власть и за своим потомством, а для того еще при жизни официально признал и объявил царем своего сына. Может быть, этот Валтасар родился от дочери или внучки Навуходоносора, жены Набоннида1259; а в таком случае поступок этого царя имеет еще больший смысл, так как сын его, происходивший от царской крови, имел гораздо больше прав на престол, чем сам Набоннид1260. Нужно, притом, прибавить, что Валтасар в истории последних годов существования вавилонской монархии вообще играет не совсем маловажную роль: из клинообразных надписей времен Набоннида видно, что в 7-й, 9-й, 10-й, 11-й годы его царствования «сын царя» Валтасар с полководцами и войсками стоял в земле аккадийской, в то время как сам царь был в городе Тима1261; следовательно, еще в сравнительно ранние годы царствования Набоннида Валтасар распоряжался войсками и был уже известною историческою личностью. Вполне естественно, если впоследствии отец, по указанным уже нами соображениям, сделал его и своим соправителем, предоставивши ему даже царские права и царский титул1262. Личность Валтасара, таким образом, является вполне определенною1263.

В первый год соправительства этого царя вавилонского пророк Даниил видел сон, который предуказывал ему судьбу языческих монархий и наступление нового, мессианского царства. Приснилось ему огромное море, которое взволновали четыре ветра небесные и из которого, затем, вышли четыре необыкновенных зверя, отличных один от другого. Первый зверь был похож на льва1264, но с орлиными крыльями; крылья эти у него были выдернуты и, вслед затем, он стал на ноги прямо, подобно человеку, и стал размышлять и чувствовать по-человечески. Другой зверь был похож на медведя1265 в полустоячем положении, с тремя клыками во рту между зубами; ему говорили: «встань, ешь мяса много!» Третий зверь был похож на барса1266 с четырьмя птичьими крыльями на спине и четырьмя головами1267. Четвертый же зверь был что-то страшное и ужасное; он отличался необыкновенной силой; его железные зубы были громадны; ими он пожирал и разрывал на части, а остатки топтал ногами; когти у него были медные; имел он 10 рогов, среди которых явился еще один малый рог, причем три прежние рога были исторгнуты с корнем, а малый рог возрос и стал по виду больше прочих; на нем явились глаза, подобные человеческим, и уста, начавшие богохульствовать; рог этот стал преследовать святых и угнетал их. Но в тоже время были поставлены престолы для суда и на них воссел «Ветхий днями»1268; одежда Его была бела, как снег, волосы, как чистая волна1269; престол Его, как пламень огненный, колеса из пылающего огня1270; пред Ним выходила и протекала широкая огненная река. Ему служило бесчисленное множество высших духовных существ, – тысячи тысяч и тьмы тем их окружали престол Судии1271. Раскрыли книги1272 и начался суд. Четвертый зверь, рог которого богохульствовал, был убит, а тело его брошено в огненную реку; другие звери были лишены своего могущества и силы, но до времени оставлены в живых. В то самое время на облаках появился Кто-то, подобный Сыну человеческому1273; Он дошел до Ветхого днями и от Него принял власть, славу и царство; все земные царства, все племена и народы стали служить Ему, Его же собственное царство стояло во веки нерушимо. – Видя столь знаменательное явление, пророк Даниил вострепетал и смутился (дело было во сне, а не наяву) и подошел к одному из окружавших престол Судии с вопросом о значении всего происходившего вокруг него. Тот объяснил, что четыре зверя обозначают четырех царей земных, после которых откроется вечное царство святых Всевышнего; что же касается в частности четвертого страшного зверя, превосходившего всех других своим необычайным видом, своею яростью и могуществом над святыми, то, по объяснению того же собеседника, он означал собою четвертое мировое царство, которое не только будет отлично от других предшествующих ему царств, но само сокрушит и уничтожит все эти царства. 10 рогов страшного зверя означают 10 царей четвертого царства, а малый рог – это еще один отличный от всех царь, который истребит трех предшествующих ему царей, который будет сам богохульствовать и притеснять поклонников Бога вышнего. Он задумает даже изменить праздничные времена и закон по своему и своею властно, действительно, будет пользоваться в течение «времени, времен и полувремени». Но затем произойдет суд над ним; у него отнимут власть, а самого его подвергнут истреблению; царство, власть и слава переданы будут святым Всевышнего и это последнее царство будет царством вечным и всеобъемлющим1274. Видение это произвело чрезвычайно сильное впечатление на пророка: он смутился и даже переменился на лице; но сущность видения и объяснение его небожителем глубоко внедрились в душу пророка и всегда были свежи в его памяти.

В третий год царствования Валтасара пророк Даниил имел другое видение, предуказывавшее ему судьбу близких к тому времени двух языческих государств. Представилось ему, будто он был в Сузах1275, престольном городе в эламской области, на реке1276 Улае1277. Здесь1278 он увидел барана, стоявшего против течения реки, с двумя большими рогами, из которых один был сначала меньше другого, но потом вырос и стал гораздо больше его. Баран этот бодал на запад, север и юг, побеждал и истреблял всех других зверей, из которых ни один не мог сразиться с ним. Между тем, с запада шел, проходя всю землю, козел с громадным рогом между глазами, двинулся на стоящего у реки барана, с яростью бросился на него, сломал оба его рога, повергнул на землю и топтал ногами, никто не мог сразиться с козлом, который, в свою очередь, стал чрезвычайно сильным; но тогда и у него самого сломался большой рог его, вместо которого выросли четыре другие с четырех сторон света; от одного из этих рогов вырос еще небольшой рог, который, затем, чрезвычайно разросся по направлению к югу, востоку и «прекрасной стране»; он достиг места обитания воинства небесного и повергнул на землю часть этого воинства и звезд; он посягнул даже на Вождя воинства небесного, так что служение Ему, ежедневные жертвы были оставлены, святилище Его было осквернено и запущено; нечестивый рог безнаказанно и успешно уничтожал и отменял сам закон. В это время пророк Даниил услышал, как один святой спрашивал другого, долго ли будет продолжаться это беззаконие, это насилие над святилищем, над жертвами и всем священным, – и пророк получил ответ, что только чрез 2300 дней нечестие прекратится и святилище будет очищено и восстановлено по-прежнему. Между тем, когда сам пророк старался разгадать смысл знаменательного видения, к нему подошел какой-то муж и раздавшийся из средины Улая голос человеческий обратился к таинственному мужу со слонами: «Гавриил! объясни ему это видение!» Тот подошел ближе к пророку, но Даниил до того испугался одного вида небесного посланника, что пал на землю. Архангел Гавриил сказал ему: «знай, сын человеческий, что видение относится к концу времени!» Пророк еще больше ужаснулся, слыша над собою слова небожителя, так что даже лишился чувств; но архангел прикоснулся к нему, поднял его, поставил на ноги и сказал: «вот я открываю тебе, что будет в последние дни гнева; ибо это относится к концу определенного времени. Овен, которого ты видел с двумя рогами, это цари мидийский и персидский. А козел косматый – царь Греции, а большой рог, который между глазами его, это – первый её царь; он сломился, и вместо него вышли другие четыре: это – четыре царства восстанут из этого народа, но не с его силою. Под конец же царства их, когда отступники исполнят меру беззаконий своих, восстанет царь наглый и искусный в коварстве; и укрепится сила его, хотя и не его силою, и он будет производить удивительные опустошения и успевать и действовать и губить сильных и народ святых, и, при уме его, и коварство будет иметь успех в руке его, и сердцем своим он превознесется и среди мира погубит многих и против Владыки владык восстанет, но будет сокрушен – не рукою. Видение же о вечере и утре, о котором сказано, истинно; но ты сокрой это видение, ибо оно относится к отдаленным временам»1279. Видение это своею таинственностью, которой пророк все-таки не мог вполне раскрыть, и вместе глубокою знаменательностью еще сильнее предыдущего поразило Даниила: оно до того нарушило его внутренний мир и произвело такое горькое, болезненное впечатление на восприимчивую и отзывчивую душу пророка, что тот даже заболел; впрочем скоро оправился и снова занялся делами своей службы.

Между тем, вавилонское царство близилось к своему падению. Составленное из многих разнообразных государств и областей, быстро сплоченное в одну державу, – царство это могло держаться только под могучею рукою самого Навуходоносора; при слабых энергией и волей его преемниках, при существовании и даже развитии придворных смут и междоусобий, оно легко могло и должно было пасть под напором военных сил какой-либо другой усилившейся державы; так оно, действительно, и было. На арену политической деятельности во времена Набоннида выступил новый блестящий завоеватель, персидский царь Кир, – личность не менее Навуходоносора известная и прославившаяся своими военными подвигами. Замечательный полководец, искусный и опытный дипломат, энергичный правитель, – он сумел быстро расширить доставшиеся ему владения и укрепить свою власть; свое наследственное владение – Персию1280 он сделал не только самостоятельною, но и первенствующею державою того времени, сменившею собою Вавилон Навуходоносора. Военные подвиги он поставил принципом своей деятельности и в этом отношении, подобно Навуходоносору, если не больше его, являлся решительно неутомимым: слава о новом блестящем завоеватель гремела повсюду1281. Поднимал Кир оружие против скифов1282, против своего деда по матери – Астиага, царя мидийского1283, против Армении1284 и т. д.; на западе в короткое время успел покорить Креза, царя лидийского1285, а затем фригийцев, каппадокийцев и сирийцев1286; потом подступил и к Вавилону. Недавно открытая «хроника Набоннида и Кира» представляет собою драгоценный исторический документ, проливающий свет на историю последних времен вавилонского царства и воспроизводящий обстоятельства его падения. Начиная с 7-го года своего царствования, Набоннид, как видно из этого документа, оставался в г. Тима; сын же царя с отрядом войска и полководцами стоял в земле аккадийской. В м. нисане1287 9-го года царствования Набоннида Кир снарядил свои отряды и перешел Тигр при Арбелах1288. В 17-й год Набоннида в м. таммузе1289 Кир одержал победу при Руте, разбил вавилонские отряды, бывшие в земле аккадийской, и 14-го числа месяца без битвы взял город Сиппару1290. В это время предводителем аккадийского отряда был уже не сын царя Валтасар, который удалился в Вавилон для защиты его от возможного нападения со стороны персов, а сам Набоннид, который, после поражения своего войска, обратился в бегство1291 и заключился в городе Борсиппе1292. Чрез два дня (16-го числа месяца таммуза) Кир послал одного из своих полководцев – Угбару, правителя области Гутиума, с отрядом войска для осады Вавилона. Дело, очевидно, происходило под самими стенами Вавилона: Борсиппа была предместьем столицы, заключенным внутри первых стен её1293, которые были открыты для Кира после первых его побед над Набоннидом. Оставалось собственно взять сам Вавилон, окруженный второю, внутреннею стеною, Дело, однако, было весьма трудное. Продолжительная осада не привела ни к чему: жители имели у себя припасов более чем на 20 лет, и только смеялись над осаждающими1294, a крепкие стены города отнимали у персов всякую надежду разрушить их или сделать пролом, чтобы силою войти в город. Кир1295 решительно недоумевал, как ему поступить, и думал было уже оставить Вавилон в покое1296; но потом придумал хитрость: велел копать рвы и каналы, чтобы в удобный час отвести Евфрат, протекавший среди города, в другое место и по сухому дну реки проникнуть в город1297. Случай, действительно, помог ему.

Легкомысленный и беспечный Валтасар, остававшийся все время в Вавилоне и заправлявший всеми делами, как полновластный государь (так как Набоннид был в Борсиппе1298, не заботясь совершенно о мерах предосторожности и безопасности столицы, задумал вдруг устроить блестящий пир, на который были приглашены все значительные сановники, бывшие в Вавилоне1299. Поводом к этому пиршеству, вероятно, послужило какое-нибудь религиозное или общественное торжество, – может быть, напр., оригинальный летний праздник «засеи», когда слуги превращались на время в господ и наоборот1300.Предположение это совершенно естественно, так как не только исключительные и знаменательные события – завоевания, победы, но и ежегодные общественные торжества, разного рода празднества в честь богов и богинь ассиро-вавилонские цари ознаменовывали устройством в своих дворцах роскошных пиршеств1301. А что в данном случае есть основание предполагать именно праздник «засеи», – за это говорят обстоятельства роковой ночи пиршества, так как празднество, ознаменованное им, носило характер общенародного торжества: пировали и веселились не одни приглашенные в царский дворец, а все жители Вавилона в разных местах. Во дворце же в частности был приготовлен роскошный пир, на который собралось около тысячи знатных гостей. Во время осады Вавилона, когда предместья и окрестности его были почти в руках неприятелей, масса военных сил, а затем и других государственных чинов, рассеянных прежде по провинциям, теперь скопилась в Вавилоне и потому громадное количество гостей, приглашенных на пир Валтасара, нисколько неудивительно1302. Ассирийские барельефные изображения воспроизводят пред нами целые картины ассиро-вавилонских пиршеств; на основании их можно легко представить себе, какой характер носили званные обеды ипиры у вавилонян и чем они особенно выдавались. На одном монументе, напр., представлена следующая сцена пиршества: 50 приглашенных гостей, разделенных как бы на 4 группы, сидят по двое на высоких стульях друг против друга за богато украшенным столом; стол покрыт скатертью или ковром, спускающимся с концов стола; на нем лежит полукруглая доска и еще какой-то неизвестный предмет. Гости обуты в сандалии, на руках у них запястья; в правой руке каждый держит в уровень с головой изящную чашу с вином в виде небольшой вазы с рукояткой внизу, имеющей форму львиной головы. Гостям прислуживают рабы1303. Это, так сказать, сцена обычного пиршества. Другой барельеф, найденный во дворце Ассурбанипала в Куйюнджике, представляет царя и царицу1304, принимающих участие в пиршестве вместе с гостями. У них тоже чаши в руках, только более глубокие, чем у остальных гостей. Царица сидит на стуле; под ногами у нее скамеечка; царь же полулежит на лежанке, опираясь, как было в обычае у классических народов, на левый локоть. За царем и царицей стоят два евнуха с опахалами в руках. Само пиршество происходит не во дворце, а в саду: там и здесь виднеются беседки, роскошные деревья, птицы на ветвях и проч.1305. Сопровождались вавилонские пиршества и музыкой: на первом из указанных нами барельефов изображено, напр., трое музыкантов, играющих – двое на лирах, третий на каком-то неизвестном инструменте; на втором барельефе тоже виднеется несколько вдали один из евнухов, играющий на арфе1306. Обстановка самой залы пиршества соответствовала, разумеется, своему назначению: второй барельеф изображает массу рабов, несущих вазы с цветами и расставляющих их в разных местах и углах залы1307. Как видно, в общем пиры вавилонские не отличались чем-либо резко и от наших современных пиров. Но была там одна особенность, на которую можно было обратить внимание на основании того, что мы уже сказали: все гости изображаются с чашами в руках, – очевидно, пьющими, но не за обедом или ужином. На востоке, в южных, жарких странах, в древности, как и теперь, ели сравнительно мало; особенно мясо употребляли в незначительном количестве (говорим вообще о массе народа), – впрочем, не потому, что считали его вредным для здоровья, а в виду того, что мясо было там сравнительно редкостью: незначительное количество лесов, климатические условия почвы и воздуха значительно затрудняли добывание дичи и разведение на убой скота и птиц1308. За то растительных продуктов было в изобилии; особенно возделывание винограда было широко распространено1309; да и сами вавилоняне очень любили вино и употребляли его постоянно в громадном количестве1310. И замечательно, что все вообще барельефные изображения вавилонских пиршеств, подобно двум указанным нами, представляют гостей не едящими, а пьющими, – с чашами в руках; сообразно с этим и обязанность рабов, прислуживавших на пирах, состояла собственно в том, чтобы наполнять пустые чаши гостей новым вином из стоявшей на полу большой кружки и подавать их пирующим1311. Такого же характера, конечно, был и блестящий пир Валтасара в роковую ночь падения Вавилона. Пиршество, по восточному обычаю1312, происходило поздно вечером, около полуночи; зала собрания была роскошно убрана и освещена лампами; масса приглашенных гостей сидела за столами, сам же царь сидел или возлежал на особом приготовленном для него месте, обратившись лицом к присутствовавшим; пировали здесь же царские жены и наложницы; у всех в руках были застольные чаши, а прислуживавшие рабы постоянно наполняли их свежим вином. Царское пиршество, тем более в виду общественного праздника, – продолжалось, конечно, довольно долго; угощение вином было обильно; раздавалась, вероятно, музыка, пение гимнов и хвалебных песней богам, как было в обычае у древних языческих народов, и время проходило незаметно. Когда все гости порядочно опьянели, легкомысленный царь, возбужденный винными парами, вздумал публично наругаться над Богом иудейским. Вероятно, ему приходилось слышать, что иудеи, согласно пророчеству Иеремии1313, ожидают своего освобождения по окончании 70 лет плена; теперь эти 70 лет приходили к концу, и легкомысленный царь вздумал посмеяться над ложною, как ему казалось, надеждою иудеев, считая их Бога и пророка обманщиками1314. Он велел принести во дворец золотые и серебряные сосуды, вывезенные еще Навуходоносором из храма иерусалимского и положенные им, как мы говорили, в сокровищнице главного храма Вила или Меродаха; принести их в залу пиршества ничего не стоило, так как сам храм, как мы тоже упомянули, находился вблизи дворца, а царское приказание, конечно, должно было быть исполнено и в самый поздний час ночи. Когда сосуды были принесены во дворец, царь, желая показать пред всеми свое пренебрежение к святыне иудейской, не только сам пил из них вино, но велел поставить их вместо застольных чаш всем своим вельможам, женам и наложницам, участвовавшим в пиршестве. По приказанию же царя, гимны и религиозные песни в честь языческих богов еще более умножились: все пили из священных сосудов иудейских, воздавая хвалу своим государственным, национальным богам; сам же Валтасар, при этом, произносил еще хулы на Бога иудейского1315. Наказание последовало сейчас же. Веселое пиршество внезапно было прервано чудесным явлением: на передней стене залы показалась кисть руки человеческой, которая написала на ней какие-то слова. Нужно заметить, что в Ассирии и Вавилоне, как мы упомянули ранее, здания строились, большею частью, из кирпича, часто даже необожженного, так как камней вблизи Евфрата и Тигра было сравнительно мало; в Ассирии, затем, отстроенное здание украшалось изнутри алебастровыми плитками, расположенными на некотором расстоянии друг от друга; конечно, во дворцах и храмах их было особенно много и на них изображались живописью целые сцены из жизни того или другого царя, исторические сюжеты и т. п. Ассиро-вавилонские раскопки представляют нам довольно образцов такого рода стенных украшений ассирийских зданий. Употреблялась, впрочем, и другого рода отделка внутренней стороны домом в Вавилоне: стена, сложенная из кирпичей, покрывалась штукатуркой, собственно крепким цементом из гашеной извести и гипса, предохранявшим стены от разрушительного действия погоды и разного рода случайностей; штукатурка, сверх того, покрывалась белой мастикой, на которой иногда изображались целые картины. Подобного рода отделка стен существовала и в вавилонских дворцах, как показывают раскопки и исследования1316. Стол Валтасара, вероятно, стоял против передней белой стены дворца и на столе стояла лампа, ярко освещавшая и эту стену. Вот здесь-то, на виду у всех, явилась кисть человеческой руки1317, которая начертала на стене таинственные слова. Царь, увидев страшное явление, сильно перепугался: весь он стал дрожать, по лицу прошли нервные судороги, сознание его помрачилось; он мог только закричать, чтобы сейчас привели в залу гадателей, халдеев и обаятелей, которые бы прочли иобъяснили неизвестные слова, написанные, вероятно, на каком-то чужом языке, незнакомом ни царю, ни кому-либо из вельмож. Припомним, что волхвы-гадатели (асафим) занимались, между прочим, изъяснением чудесных явлений, таинственных письмен и предсказаний; от них, поэтому, можно было бы ожидать ответа царю, на каком бы языке икаким бы способом таинственные слова ни были написаны; обаятели (газрим) могли к тому же, в подтверждение истинности представленного объяснения, погадать по звездам или другим каким-либо способом, а халдеи (касдим), кроме того, принести жертву богам для ограждения царя от ожидавшей его опасности. Как только мудрецы вавилонские вошли в залу, царь обратился к ним с такими словами: «кто прочитает это написанное и объяснит мне значение его, тот будет облечен в багряницу, и золотая цепь будет на шее у него1318, и третьим властелином1319 будет в царстве». Как ни старались, однако, мудрецы прочитать таинственную надпись, какие приемы своего халдейского искусства ни употребляли, чтобы найти хоть какой-нибудь смысл и уловить хоть малейшую знакомую черту в небольшом столбце начертанных на стене букв, – но все усилия их были напрасны: слова были написаны или на совершенно неизвестном для них языке, или буквы расположены так, что при чтении их получались слова, не имеющие решительно никакого смысла1320. Между тем, царь приходил в еще больший ужас от страха пред таинственною надписью, содержания и значения которой никто не в силах был объяснить: лицо его сильно исказилось и наводило страх на всех присутствовавших; приглашенные во дворец гости и многочисленный штат придворных, бывших очевидцами чудесного явления, не знали, что и делать, чтобы успокоить царя и разрешить тревожившее его недоумение. Веселье, музыка и пение были, конечно, забыты и сменились тревогой и беспокойством по случаю неожиданного, но и страшного явления. Вероятно, слух о чудесном событии, смутившем царя и вельмож, не только распространился среди живших во дворце, но и перешел, может быть, за стены его; донесли о случившемся и матери царя, жене Набоннида, которая оставалась в Вавилоне вместе с сыном, в то время как сам Набоннид, после поражения своего Киром, обратился в бегство и заперся с войском в Борсиппе. В пиршестве она не принимала участия вместе с женами и наложницами царя, а вероятно, сидела в своих комнатах с приближенными к ней лицами. Теперь, получивши сведение о происшедшем с царем, она вошла в залу пиршества и сказала сыну: «царь, во веки живи! да не смущают тебя мысли твои, и да не изменяется вид лица твоего. Есть в царстве твоем муж, в котором дух святого Бога; во дни отца твоего найдены были в нем свет, разум и мудрость, подобная мудрости богов, и царь Навуходоносор, отец твой1321, поставил его главою тайноведцев, обаятелей, халдеев и гадателей, – сам отец твой, царь, потому что в нем, в Данииле, которого царь переименовал Валтасаром, оказались высокий дух, ведение и разум, способный изъяснить сны, толковать загадочное и разрешать узлы1322. Итак пусть призовут Даниила, и он объяснит значение»1323. Обрадованный царь послал за пророком и, когда тот явился, спросил его: «ты ли Даниил, один из пленных сынов иудейских, которых отец мой – царь привел из Иудеи? Я слышал о тебе, что дух Божий в тебе и свет и разум, и высокая мудрость найдена в тебе. Вот, приведены были ко мне мудрецы и обаятели, чтобы прочитать это написанное и объяснить мне значение его; но они не могли объяснить мне этого. А о тебе я слышал, что ты можешь объяснять значение и разрешать узлы; итак, если можешь прочитать это написанное и объяснить мне значение его, то облечен будешь в багряницу, я золотая цепь будет на шее твоей, и третьим властелином будешь в царстве». Пророк с полным достоинством отвечал царю: «дары твои пусть останутся у тебя, и почести отдай другому; а написанное я прочитаю царю и значение объясню ему. Царь! Всевышний Бог даровал отцу твоему Навуходоносору царство, величие, честь и славу. Пред величием, которое Он дал ему, все народы, племена и языки трепетали и страшились его: кого хотел, он убивал, и кого хотел, оставлял в живых; кого хотел, возвышал, и кого хотел, унижал. Но когда сердце его надмилось и дух его ожесточился до дерзости, он был свержен с царского престола своего и лишен славы своей, и отлучен был от сынов человеческих, и сердце его уподобилось звериному, и жил он с дикими ослами; кормили его травою, как вола, и тело его орошаемо было небесною росою, доколе он познал, что над царством человеческим владычествует Всевышний Бог и поставляет над ним, кого хочет. И ты, сын его Валтасар, не смирил сердца своего, хотя знал все это, но вознесся против Господа небес, и сосуды дома Его принесли к тебе, и ты и вельможи твои, жены твои и наложницы твои пили из них вино, и ты славил богов серебряных и золотых, медных, железных, деревянных и каменных, которые ни видят, ни слышат, ни разумеют; а Бога, в руке Которого дыхание твое и у Которого все пути твои, ты не прославил. За это и послана от Него кисть руки, и начертано это писание. И вот, что начертано: (מְנֵא מְנֵא תְּקֵל וּפַרְסִין)

– мене, мене, текел, упарсин. Вот – и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему, текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; перес – разделено царство твое и дано мидянам и персам». Значение чудесной надписи было для Валтасара действительно ужасно: оно предвещало наступивший конец как величественного Вавилона, так и конец жизни самого Валтасара; неудивительно, если он был сильно поражен этим известием1324, тем более вспомнив указанный ему пророком аналогичный случай из жизни Навуходоносора; в исполнении над собою грозного предопределения он теперь, конечно, не мог сомневаться. Несмотря, однако, на горькую истину, высказанную ему пророком Даниилом, царь не хотел оставить его без обещанной награды, а тем более не осмелился наказать его: может быть, он надеялся тем заслужить прощение у Бога Даниилова и отменить или, по крайней мере, отсрочить грозную кару1325. Как бы то ни было, однако пророка тут же одели в драгоценную пурпуровую одежду, возложили ему на шею золотую цепь и глашатай, по повелению царя, объявил пред всеми вельможами, бывшими на пиру, а может быть, и пред придворными и толпою народа, устроявшею, вероятно, какие-либо увеселения по случаю общественного торжества, – что Даниил назначается первым после обоих царей (Набоннида и Валтасара) человеком в государстве1326.

Это была роковая в истории Вавилона ночь: грозный суд Божий, предсказанный Валтасару пророком Даниилом, не замедлил исполниться. Кир, или точнее – Угбару, с отрядом войска стоял, как мы говорили, под стенами Вавилона и только ждал случая, чтобы выполнить свой план – отвести воду Евфрата в приготовленные уже каналы и по дну реки проникнуть в город. Вероятно, он знал о предполагавшемся в Вавилоне народном торжестве и решил теперь же воспользоваться удобным случаем. Как только стемнело, а вавилоняне, между тем, были заняты приготовлением к торжеству, персидские рабочие соединили небольшими каналами Евфрат с приготовленными уже рвами и вода постепенно стала убывать в реке, переходя в искусственные рвы и каналы1327. Работа эта заняла, конечно, не мало времени, так что только ночью можно было в брод пройти вдоль реки под стенами Вавилона. Осажденные предавались полнейшему веселию, пляскам и пированию, вполне уверенные в своей безопасности; вероятно, и стража, охранявшая стены и ворота города, принимала участие в пиршестве или, по крайней мере, значительно ослабила свой надзор. Персы, таким образом, без большого труда, – «без битвы и сражения», как говорит сам Кир в одной из клинообразных надписей своих1328, – могли войти в город с двух даже сторон его. Встречавшихся на пути вавилонян избили; тоже сделали и с городской стражей. Двигаясь постепенно по улицам, убивая и разрушая все попадавшееся на пути1329, персы подошли к царскому дворцу. Пир здесь все еще продолжался; придворная стража тоже пировала и успела уже опьянеть настолько, что избить её было не трудно. Еще легче было войти во дворец и овладеть или перебить всех собравшихся сюда: опьянелые1330 и беспечные гости и сами жители дворца, застигнутые врагами врасплох, падали под ударами персидских мечей, как беззащитные жены1331, и скоро большинство было убито, другие успели бежать. Валтасар со своею свитою тоже был убит1332, и город, таким образом, попал в руки персов1333. Столицу вавилонскую Кир пощадил1334, но, чтобы обезопасить для себя владение завоеванным городом и отнять у жителей его возможность укрепиться и поднять возмущение против победителей, Кир велел разрушить внешние стены города1335, оставив одни внутренние. Затем, тот же Угбару, по распоряжению Кира, направился к г. Борсиппе, предместью Вавилона, где находился Набоннид, и начал формальную осаду его. Набоннид, видя полнейшую невозможность со своей стороны выдержать осаду, сдался и был отправлен сначала в оковах в Вавилон1336, а потом представлен Киру. Кир принял его благосклонно, но не оставил его в Вавилоне, а отослал в Караманию (кажется, даже сделал правителем-наместником её1337, где этот государь и прожил остальные свои дни1338. Другие предместья и окрестные к Вавилону города тоже легко были покорены и заняты персами, хотя, по-видимому, были там люди, пытавшиеся поднять возмущение против владычества Кира1339. 3-го числа м. мархевана1340 Кир торжественно вступил в Вавилон1341 и был встречен здесь вельможами и жителями города с изъявлением полнейшей верности и знаками покорности и преданности1342. Он обещал всем свое благоволение и оказал честь вавилонским богам, возвратив богов, вынесенных Набоннидом из разных городов в столицу, на их прежние места1343. Скоро после того умерла жена Набоннида1344 (мать Валтасара, о которой мы говорили) и, таким образом, род царей вавилонских окончательно пресекся. Это было в 538 г. до Р. Хр.

Кир не один взял Вавилон; не ему одному досталось на первых порах и покоренное вавилонское царство. Как предсказали в свое время пророки Исаия и Иеремия, царство вавилонское было покорено мидянами, мидийским царем1345; а по предсказанию самому Валтасару пророка Даниила, царство его (Валтасара) было разделено и отдано мидянам и персам1346, но не одним только персам. Действительно, по рассказу древних историков, помощником Кира при завоевании Вавилона был «мидянин»1347,– именно Дарий, царь мидийский, который, по свидетельству Иосифа Флавия, был сын Астиага мидийского и у греков назывался другим именем1348, – именем Киаксара II, занявшего, после смерти отца своего Астиага, мидийский престол1349. Он приходился родным дядей Киру, братом его матери Манданы, дочери Астиага, вышедшей замуж за персидского царя Камбиза1350. Впоследствии эта родственная связь еще более укрепилась: Кир женился на дочери Киаксара1351 и, после смерти тестя, у которого не было больше детей, получил в приданое все мидийские области и стал полновластным мидо-персидским царем. Замечательно, впрочем, что, кроме Ксенофонта, который подробно и обстоятельно передает нам о личности этого Киаксара, никто из древних историков ясно и положительно не упоминает о нем, не называет его имени, а Геродот даже как бы отрицает само его существование: он говорит, напр., что Астиаг, отец Манданы, вовсе не имел мужеского потомства и потому, после его смерти, все его владения перешли к Киру1352. Но не доверять Ксенофонту, кажется, нет оснований: все выводимые у него герои, при какой бы поэтической обстановке они ни изображались, суть, тем не менее, исторические лица: Камбиз, Астиаг, Крез и другие – все эти герои известны нам как из рассказов других древних историков, так и из клинообразных надписей. На каком же основании мы можем отрицать исторический характер личности одного Киаксара II, сына Астиагова, о котором Ксенофонт говорит подробно и часто1353, но о котором умалчивает Геродот? Последний вообще выводит только выдающихся в каком-либо отношении исторических личностей, о посредственных же большею частью умалчивает; всего лучше это видно из его изложения вавилонской истории: задавшись целью назвать государей, прославившихся своим строительным искусством в Вавилоне, он, однако, говорит только о древнейшей царице Семирамиде, а затем о Нитокрисе и сыне её Лабинете, как он его называет, последнем царе вавилонском, проходя молчанием даже Навуходоносора1354, несомненно, славного своими постройками в Вавилоне. Если так, то и молчание Геродота о Киаксаре II, сыне Астиага, еще ничего не говорит против существования этой исторической личности, тем более, что косвенные указания на нее находим у других древних писателей. Эсхил, напр., в одной из своих исторических трагедий приводит такую тираду: «первый предводитель мидийского войска был мидянин (Астиаг), довершил же это дело (т. е. усиление Мидии) другой, сын его (очевидно, Киаксар), а третий после него Кир»1355. Обращают внимание, далее, на существование персидских золотых монет «дариков» уже в царствование Кира, во время возвращения иудеев из плена Вавилонского1356, – следовательно, еще до Дария Гистаспа, которому приписывает введение этого рода монет Геродот1357; по словам Свиды, действительно, дарики получили свое название от имени не Дария Гистаспа, а другого Дария, царствовавшего (и следовательно, несомненно существовавшего) раньше его1358. Но больше всего подтверждает историческое существование Дария Мидянина и его царствование над Вавилоном следующее обстоятельство: Кир, под власть которого в 538 году подпала вавилонская монархия и который с тех пор номинально делается вавилонским царем1359, первые два года своего царствования сам называет себя в договорах вавилонских только «царем народов», а с 3-го года начинает называться «царем вавилонским, царем народов»1360;канон Птоломея дает ему 9 лет царствования в Вавилоне1361; ясно, что из них Киру принадлежит собственно 7 лет, а первые два года по завоевании Вавилона царем его был кто-то другой; этот другой и есть Дарий Мидянин или Киаксар II. Персидское имя Дария, может быть, было царским титулом его, тем более что восточных царей с этим именем известно несколько1362. Как мы сказали, Дарий Мидянин был помощником или сотрудником Кира при завоевании Вавилона; впрочем, эта помощь ограничилась, кажется, только тем, что Дарий присоединил к персидским войскам свой мидийский отряд1363; сам же он едва ли присутствовал на поле битвы. Вот почему вся честь этого завоевания принадлежала собственно одному Киру, как и отмечают это обыкновенно историки. Но после завоевания Кир вступил, вероятно, в соглашение с Дарием и затем ему, как старейшему, уступил первенство над Вавилоном1364. Этому Дарию-Киаксару, при вступлении его на престол вавилонский, было уже 62 года1365. Как историческая личность, он ничем вообще не выдавался; характер его тоже был какой-то неровный; энергии, сильной воли у него совсем не было; правда, он умел иногда ценить людей1366, но в другое время был в высшей степени непроницателен1367; иногда приходил в сильный гнев1368, в других же случаях был настолько слаб духом и волею, что доходил до слез1369; сам он был ленив и любил возлагать все дела по управлению на приближенных к нему лиц1370; склонен к роскоши и чувственным удовольствиям1371 и гораздо больше занимался своими обедами и пиршествами, чем государственными делами1372. От такого царя трудно было, конечно, ожидать чего-либо прочного и определенного в делах управления; неудивительно, если он в большинстве случаев был в руках своих вельмож, управлявших им по своему произволу; и сам пророк Даниил должен был испытать на себе злобу и ненависть сановников Дария, но, несмотря на все их козни, покрыл себя еще большею славою в глазах как самого Дария, так и всех его подданных1373.

По вступлении на вавилонский престол, Дарий, нужно думать, остался в своей новой столице – Вавилоне, представлявшей для него, вероятно, больший интерес, чем Мидия1374, – и занялся устройством своих новых владений. Он разделил свое государство на 1201375 округов и каждый из них поручил в управление особому сатрапу1376. Кроме них, царь, для облегчения себя в управлении государством, поставил еще трех высших сановников-князей или архонтов, которым подчинены были сатрапы; последние должны были давать во всем отчет своим непосредственным начальникам-архонтам и особенно там, где дело касалось податей, налогов и вообще финансовых интересов государства, – немедленно доносить архонтам и руководиться их указаниями. Одним из этих трех князей-архонтов царь поставил пророка Даниила, которому в то время было уже свыше 80 лет. Как видно, пророк при этом государе достиг такого влияния и поставлен был на такую высоту административных чинов и должностей, какой он не достиг не только при последних царях вавилонских, но и при самом Навуходоносоре. Правда, в ночь падения Вавилона пророк был назначен Валтасаром первым сановником в государстве после обоих царей; но, за смертью самого Валтасара, за падением вавилонского государства, назначение это оказалось только номинальным. При всем том, оно, несомненно, повлияло на предоставление пророку Даниилу того высокого государственного поста, на каком он вдруг является в самом начале царствования Дария. События последней ночи Вавилона, хорошо известные и памятные, конечно, их очевидцам, могли быть переданы и Дарию; возможно, что ему сообщили и пророчество Даниила о завоевании Вавилона мидянами и персами1377. Да и независимо от того, слава о необыкновенной мудрости Даниила, его высоком пророческом даре, о котором публично говорила мать Валтасара, хорошо известны были большинству вавилонян; история же с Валтасаром еще более подтвердила громкие слухи и широкую известность, какую пророк успел приобрести во всех слоях общества. Несомненно, знал это и Дарий и потому сейчас же пригласил Даниила, старого вельможу еще Навуходоносора, на пост одного из трех поставленных им князей-архонтов. В новой своей должности пророк Даниил успел показать себя с самой лучшей стороны; не говоря уже о том, что своею мудростью и прозорливостью он превосходил всех архонтов и сатрапов, но и высочайшая честность и добросовестность отличала пророка от других сановников Дария: его административный такт, регулируемый необыкновенною сверхъестественною мудростью, внимание к своему долгу при надзоре за подчиненными ему лицами, ревность и заботливость об интересах государства – делали его, как администратора, незаменимым и обращали на него общее внимание. Царь сам, конечно, имел не мало случаев убедиться в мудрости, честности и аккуратности пророка-сановника и, будучи сам расположен гораздо более к покою и удобствам, чем к занятию делами правления, хотел поручить все без исключения государственные дела одному Даниилу, – думал поставить его полновластным правителем всего своего царства.

Такая благосклонность царя к пророку, а тем более предполагавшееся назначение последнего единовластным правителем государства не могли понравиться другим архонтам и сатрапам и завистливые сановники стали придумывать средство, как бы подорвать значение пророка, ослабить его влияние на царя, а если можно, то и совсем погубить его. Они стали доискиваться, нет ли в самих делах Даниила, в его управлении вверенным ему округом каких-либо промахов, ошибок или злоупотреблений; но ничего не могли найти, потому что пророк необыкновенно строго относился к самому себе и к исполнению своих должностных обязанностей и ни в какой мелочи нельзя было упрекнуть его. Для достижения своей цели, они употребляли даже хитрости: посылали к пророку своих доверенных лиц с подарками, – единственно для того, чтобы иметь повод обвинить его пред царем в корыстолюбии и злоупотреблениях; но все попытки завистливых врагов пророка не удались: Даниил не только с полнейшим презрением относился к деньгам и подаркам, но пренебрегал и добровольными дарами, подносимыми ему1378, и тем отнимал у своих врагов всякую возможность обвинить его в каком бы то ни было неблаговидном деле. После многократных бесплодных попыток этого рода, враги Даниила, действительно, успели придумать средство, с помощью которого, как они были уверены, им удастся погубить своего соперника. Они знали благочестие пророка, знали его сильную приверженность к закону Иеговы, они были уверены, что в случае нужды и он, подобно своим друзьям (при Навуходоносоре), согласится скорее умереть, чем отказаться от своей религии, от своего законного благочестия, – и решили обратить это обстоятельство в свою пользу. Исполнением задуманного плана особенно заинтересовались, конечно, двое других князей, так как возвышение пророка Даниила, естественно, значительно подрывало их собственный вес и значение: им, поэтому, принадлежит, главным образом, инициатива всего задуманного дела. Собравши к себе подчиненных им сатрапов, они все вместе толпою отправились к царю и от лица не только своего, но и других высших сановников государства сделали ему следующее предложение: царь Дарий, во веки живи!» обратились они к нему: «все князья царства, наместники, сатрапы, советники и военачальники1379согласились между собою, чтобы сделано было царское постановление и издано повеление, чтобы, кто в течение тридцати дней будет просить какого-либо бога или человека, кроме тебя, царь1380, того бросить в львиный ров. Итак, утверди, царь, это определение и подпиши указ, чтобы он был неизменен, как закон мидийский и персидский1381, и чтобы он не был нарушен». Предложение сановников Дария, естественно, обращает на себя внимание своею оригинальностью: оно имело в виду в сущности возвести царя на степень божества и обязать всех подданных молиться царю, как Богу. Между тем, такое странное, по-видимому, предложение вполне в духе своего времени. По свидетельству Диодора, египтяне и эфиопы считали своих царей за богов, становились пред ними на колени и т. п.1382. Курций1383 и Бриссоний1384 говорят тоже о персах, которые ставили своих царей в разряд божеств и воздавали им чисто-божескую честь. И замечательно, что первые обратили своих царей в божества именно мидяне, царь которых Дейок стал совершенно удаляться от народа, чтобы его считали каким-то недосягаемым, высшим существом1385; от них этот обычай перешел к персам1386 и другим народам древности и постепенно превратился в настоящее обожание царей. В этих видах предложение сановников Дария нисколько неудивительно и страшные угрозы ослушникам нового царского указа вполне естественны для того времени. Само осуждение на растерзание львами и другими дикими животными (подобно изрублению в куски, сожжению в печи и другим страшным казням, о которых мы уже говорили) было в обычае в древней Ассирии и Вавилоне. Ассурбанипал, напр., описывая в одной своей надписи свой поход против возмутившегося брата своего Саммугаса, говорит, что у одних из бунтовщиков он вырвал языки, других сжег, третьих избил, а «у остальных отсекал различные члены тела и бросал их в пищу собакам, кабанам, коршунам, орлам, птицам и рыбам»1387. Львов в окрестностях Ниневии и Вавилона водилось множество; недаром ассирийские цари часто охотились за ними и львиную охоту считали лучшим для себя удовольствием. Насколько распространена была эта охота, – достаточно видно из клинообразных надписей: Тиглатпелассар I рассказывает, что он убил на охоте 120 львов, а потом еще 8001388; Ассурназирабал убил в один раз 120 львов, в другой раз – 3701389; Самси-Рамман передает только о 3 убитых им львах1390. Сколько, притом, их убивали, столько же и ловили: тот же Ассурназирабал передает, как он поймал 15 сильных львов в горах, кроме них еще 50 молодых львов, которых привез в столицу и поместил в особо устроенных для того клетках во дворцах, приставив для присмотра за ними особых людей; да и в других случаях этот царь привозил с охоты целые стада львов живыми1391. Нередко львами платили подать победителям-царям: так, на одном барельефе во дворце Сеннахирима в Куйюнджике изображены побежденные, несущие этому царю дань; в числе прочих подарков, подносимых ему, находится и скованный цепями лев1392. Этих-то, содержимых в клетках или особых помещениях, львов употребляли и для казни преступников, – в частности – политических преступников, как видно из указанной выше надписи. Нечего удивляться, поэтому, если и теперь, по указу Дария, всем ослушникам нового закона назначена была жестокая казнь – растерзание львами: подобная суровость в духе того времени.

Дарий утвердил и подписал предложенный ему указ. На скорое согласие его, помимо некоторой, так сказать, основательности указа, влияли, конечно, и другие мотивы. Вероятно, сановники выставили царю и разного рода политические резоны: они могли уговорить его, что это – наилучшее средство возвысить его царственный авторитет и укрепить его власть, так как в данном случае он может непосредственно убедиться, насколько чтут и повинуются ему его подданные. Впрочем, и без того предложение архонтов и сатрапов льстило Дарию, ничем не прославившемуся старику, так как оно имело в виду как бы превратить его на некоторое время в единственное и главнейшее божество для всех его подданных.

Пророка Даниила в то время, вероятно, не было в столице, так как трудно допустить, чтобы царь не призвал и его для совещания по поводу предполагавшегося нового указа. Когда же пророк возвратился и узнал, что произошло без него, то, конечно, понял, к чему направили свой план его завистливые соперники, но со своей стороны, разумеется, не задумался, как ему поступить в данном случае. Интересы религии для него стояли на первом плане; ради них он не обратил внимания и на то, что угрожает ему в случае нарушения царского указа. По обычаю всех благочестивых достаточных иудеев, пророк имел в своем доме особую горницу, служившую ему постоянной молельней. По описанию археологов, подобные горницы устраивались с задней стороны дома, на одном из двух задних углов или над задним крыльцом; сюда обыкновенно удалялись для отдыха и уединения от шума и суеты городской жизни, – особенно же для молитвы1393.Окна такой горницы в доме пророка Даниила были обращены в сторону Иерусалима, и пророк, открывая их на время молитвы (как бы для живейшего воспоминания о разрушенном храме, – месте особенного присутствия Иеговы1394, трижды в день1395 преклонял колена1396 и изливал пред Богом горячую молитву, воспевая ему хвалебные гимны. Этого благочестивого обычая пророк не оставлял и теперь, несмотря на то, что, в случае доноса, ему грозила страшная казнь. Между тем, враги Даниила пристально подсматривали за ним, чтобы в удобное время застать его, так сказать, на месте преступления. Узнавши чрез своих шпионов, когда и где пророк совершает свою обычную молитву, они однажды целой толпой вошли к нему в молельню и застали благочестивого старца за молитвой и песнопениями. Тотчас отправились они к царю и сказали ему: «не ты ли подписал указ, чтобы всякого человека, который в течение тридцати дней будет просить какого-либо бога или человека, кроме тебя, царь, бросать в львиный ров?» Царь отвечал: «это слово твердо, как закон мидян и персов, не допускающий изменения». Видя, что царь сам признает изданный им указ ненарушимым, сановники приступили к решительному обвинению царского любимца: «Даниил, который из, пленных сынов Иудеи, не обращает внимания ни на тебя, царь, ни на указ, тобою подписанный, но три раза в день молится своими молитвами»1397. Царь, услышав донос на своего любимца, не только не рассердился и не велел сейчас же казнит его (как, может быть, думали доносчики), но напротив – сильно опечалился и стал придумывать средство, как бы спасти обвиняемого старца. Он готов бы был отменить и сам закон если бы это было теперь в его власти; нужно было, по крайней мере, придумать, нельзя ли как-нибудь обойти новый закон и тем избавить пророка от страшной казни. Царь до самого вечера строил всевозможные планы, – вероятно, вступал в спор и с доносчиками, желая повернуть дело в свою сторону; но исхода из затруднительного положения, по-видимому, не было. Вечером пришли к нему те же архонты и сатрапы и настойчиво требовали казни пророка: «знай, царь, сказали они Дарию, что по закону мидян и персов никакое определение или постановление, утвержденное царем, не может быть изменено». После такого категорического заявления, слабому и робкому Дарию оставалось только с грустью изъявить согласие на казнь своего любимца. Пророка привели, прочитали над ним смертный приговор и повели ко рву львиному. С великою скорбью прощался Дарий с пророком Даниилом: «Бог твой, Которому ты неизменно служишь, Он спасет тебя!» Глубокого старца-пророка бросили в ров или яму, в которой держали свирепых львов. Определить ближе само устройство этих ям или рвов львиных – трудно, так как изображений или каких-либо описаний их мы не имеем; на барельефах ниневийских есть только изображение клетки со львом1398, в каких этих зверей, вероятно, перевозили, выставляли для осмотра и т. п. Обыкновенно же их держала в приспособленных для того берлогах или ямах, вырытых просто в земле. Тоже самое, напр., мы видим у султанов Марокко, которые любят охотиться на львов, а пойманных зверей держат в особых ямах; устройство последних может легко навести на довольно точное представление и о вавилонских львиных рвах. В Марокко львиный ров состоит, по описанию очевидцев, из большой вырытой в земле четырёхугольной ямы, которая разделяется на две приблизительно равные части стеною, снабженною дверью; чрез эту дверь, которую можно легко затворить или отворить сверху ямы, львы могут переходить из одной половины в другую. Когда наступает время корма, пищу бросают львам в одно отделение и, как только звери займутся ею, сторожа, затворив предварительно дверь, разделяющую обе половины ямы, спускаются в пустое отделение и очищают его. Сверху такая яма обыкновенно не закрывается ничем, так что можно свободно смотреть на львов; здесь только есть небольшой барьер или стенка вокруг ямы в 1 ½ локтя высоты1399. Нечто подобное было, конечно, и в Вавилоне: такого же приблизительно устройства яма, в которую чрез верхнее отверстие бросали, между прочим, и преступников. Так было и в данном случае: пророка бросили вниз ко львам, но к отверстию привалили большой камень1400, который и припечатали печатью царя и печатью присутствовавших здесь вельмож1401. Это было сделано, прежде всего, для придания законности делу, для свидетельства о том, что казнь совершена с согласия и утверждения царя; затем и главным образом, этим имелось в виду взаимное обеспечение с той и другой стороны, в виду наступления особенно ночного времени: царь боялся, чтобы вельможи не убили пророка, если львы его не тронут, – и для предохранения от этого к единственному отверстию рва велел привалить большой камень, который и припечатал своею печатью; с другой стороны, и вельможи не хотели допустить, чтобы царь по своему мягкосердечию как-нибудь освободил Даниила изо рва, – и потому приложили и свои печати1402. Оставивши пророка на съедение зверям, все разошлись домой.

Насколько были довольны теперь враги Даниила, настолько же был огорчен и подавлен печалью сам царь. На него осуждение любимого сановника произвело подавляющее впечатление и привело в сильное уныние и отчаяние. В тот вечер царь отказался совершенно от ужина, хотя сам был предан роскоши и сластолюбию; всю ночь он не мог заснуть от сильной грусти и беспокойства о своем любимце; в спасении его он, конечно, не был уверен, хотя мог питать в душе слабую надежду, что желание его, может быть, исполнится. Как только рассвело, измученный беспокойством и бессонницей царь поспешно отправился со свитою к месту заключения пророка и, колеблясь между надеждой и отчаянием, жалобным голосом окликнул его: «Даниил, раб Бога живого! Бог твой, Которому ты неизменно служишь, мог ли спасти тебя от львов?» Велика была радость царя, когда он услышал изо рва голос пророка: «царь, во веки живи! Бог мой послал ангела Своего и заградил пасть львам, и они не повредили мне1403, потому что я оказался пред Ним чист, да и пред тобою, царь, я не сделал преступления». Невинность Даниила была чудесно доказана и царь, полный радости за своего любимца, велел немедленно освободить его изо рва. Разломали печати, отвалили камень от верхнего отверстия и пророка невредимым подняли наверх на глазах всех присутствовавших1404. Теперь нужно было подвергнуть наказанию врагов пророка, так безжалостно и невинно осудивших его на смерть. По обычаям и законам того времени1405, клеветники подлежали тому же наказанию, какому они подвергли свою невинную жертву; так и теперь Дарий осудил их на растерзание теми же львами. Приведенные ко рву, сановники пытались было увернуться, старались доказать, что Даниил, благодаря только случайности, спасся от смерти; они говорили, что львы были сыты и потому не хотели не только коснуться, но и подойти к пророку. Царь для удостоверения велел бросить львам множество мяса, а когда звери насытились, приказал спустить в ров клеветников, чтобы увидеть, коснутся ли их львы1406. Это было, конечно, смертным приговором для них, и не только для них, но и для их жен и детей, как было в обычае на востоке1407. Суд Божий, действительно, не замедлил исполниться над врагами пророка: не успели они еще достигнуть дна ямы, как львы подхватили их на воздухе1408, растерзали и сокрушили сами кости их. Дарий, видя столь чудесные действия Бога Даниилова, Который спас Своего избранника и наказал врагов его, – скоро после того издал указ ко всем своим подданным, в котором повелевал, чтобы во всех пределах царства его «трепетали и благоговели пред Богом Данииловым, потому что Он есть Бог живый и присносущий, и царство Его несокрушимо и владычество Его бесконечно. Он избавляет и спасает и совершает чудеса и знамения на небе и на земле; Он избавил Даниила от силы львов». Называя Бога Даниилова живым и присносущим, признавая Его знамения и чудеса и повелевая на этом основании всем «трепетать и благоговеть» пред этим Богом, Дарий, при всем том, еще далек от того, чтобы признать Бога Даниилова единым, истинным Богом; как и Навуходоносор, он не возвышается и не возвысился над своими политеистическими верованиями, даже не узаконил поклонения Богу израильскому; – но тем выше была честь, оказанная им пророку Даниилу: он любил и уважал старца-праведника, сделал его одним из первых своих друзей1409, возвысил и уважал Ананию, Азарию и Мисаила1410, которые по-прежнему трудились на пользу своих братий в чужой земле. И пророк Даниил во все непродолжительное, однако, царствование этого государя пользовался громадною славою и влиянием при дворе и, конечно, употреблял их на нравственную пользу как своих соотечественников, так в особенности языческого населения, подготовляя среди него почву для развития высших религиозно-нравственных начал.

Скоро после указанного знаменательного события, еще в первый год царствования Дария, пророк Даниил имел видение, которое предуказывало ему не только судьбу его народа, но и исполнение божественных обетований для всего человечества. Поводом к этому замечательному видению послужили исторические обстоятельства того времени и размышления пророка относительно их. Дело в том, что пророк Иеремия некогда предсказывал о семидесятилетней продолжительности вавилонского плена1411 и даже прямо ставил в связь окончание этого плена с падением самого Вавилона. Теперь Вавилон пал, 70 лет со дня первого пленения при Иоакиме уже подходили к концу, а между тем народ иудейский по-прежнему еще оставался в плену. Что же это значит? Не нужно ли считать начало плена вавилонского с какого-либо другого пункта (напр., пленения при Иехонии или разрушения Иерусалима)? Такие вопросы и пророка Даниила приводили в недоумение и он, занимаясь часто чтением пророческих книг, особенно же пророчеств Иеремии, вдумывался в смысл их и рассчитывал по книгам число лет, какое народ его пробудет еще в Вавилоне. Затрудняясь решить смущавшие его вопросы, пророк часто обращался с молитвою к Богу, приготовляя себя к ней строгим постом, покаянием и сокрушением сердечным. И вот, во время одной горячей молитвы (в тот час, когда некогда в храме иерусалимском приносилась вечерняя жертва), в которой пророк исповедовал грехи и беззакония своего народа – его нечестие, вероломство, пренебрежете к словам пророков, – прославлял, правду Божию, наказавшую избранный народ всеми теми бедствиями, какими угрожал ему еще Моисей, – и умолял Иегову обратить гнев Свой на милость, призреть на развалины Иерусалима и на позор народа Его и простить его не по заслугам, а по великому милосердию Своему, – в это время явился пророку архангел Гавриил и сказал ему: «Даниил! теперь я исшел, чтобы научить тебя разумению. В начале моления твоего вышло слово, и я пришел возвестить его тебе, ибо ты – муж желаний; итак, вникни в слово и уразумей видение. Семьдесят седьмин определены для народа твоего и святого города твоего, чтобы покрыто было преступление, запечатаны были грехи и заглажены беззакония, и чтобы приведена была правда вечная и запечатаны были видение и пророк и помазан был Святый святых. Итак, знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, до Христа Владыки семь седьмин и шестьдесят две седьмины; и возвратится народ и обстроятся улицы и стены, но в трудные времена. И по истечении шестидесяти двух седьмин предан будет смерти Христос, и не будет; а город и святилище разрушены будут народом вождя, который придет, и конец его будет как от наводнения, и до конца войны будут опустошения. И утвердит завет для многих одна седьмина, а в половине седьмины прекратится жертва и приношение, и на криле святилища будет мерзость запустения, и окончательная предопределенная гибель постигнет опустошителя»1412. Видение это, не говоря прямо о возвращении народа иудейского из плена, открыло пророку то, что было гораздо важнее – дальнейшую и окончательную судьбу Иерусалима, ветхозаветного храма и народа иудейского и время пришествия и искупительной жертвы Мессии, о Котором так много говорили пророки. Оставалось теперь ждать обещанного возвращения из плена и исполнения всех дальнейших пророчеств и обетований Иеговы Своему народу.

Дарий Мидянин, после двухлетнего царствования над Вавилоном, скончался и все его владения (в том числе и Вавилон) достались его зятю и племяннику Киру, царю персидскому1413, который с тех пор стал называться, как мы уже говорили, «царем вавилонским, царем народов». Этот государь был насколько замечательнейшим завоевателем и полководцем, настолько же тонким и глубоким политиком. Особенно замечательна его религиозная политика: всех богов покоренных им народов он не только не презирал и не сокрушал, – но напротив, воздавал им должную честь наравне со своим персидским Ормуздом. Открытый недавно «цилиндр Кира» представляет блестящее подтверждение этому: после покорения Вавилона Кир, как говорится здесь, восстановлял вавилонские божества, строил им храмы и т. д.1414. Особенное почтение он питал к Меродаху, главному божеству вавилонян: ему он приписывал свои блестящие военные подвиги (в частности, завоевание и самого Вавилона), называя себя только орудием в руках Меродаха и исполнителем его божественного повеления1415; его он называл «царем богов»1416, «великим господом»1417; у него просил милости и благоволения к себе и к своему сыну Камбизу1418 и т. д.; таким же уважением пользовались у него Вил и Нево1419. Воздавая почтение божествам покоренных им народов, Кир, очевидно, ставил их ничуть не ниже своих персидских богов, руководясь, разумеется, общим соображением, что все боги суть боги и, как такие, имеют одинаковое право на уважение и почтение. Такая религиозная политика Кира лежала в основе и его политики государственной: вслед за вступлением на престол вавилонский, Кир, как сам он говорит в той же своей надписи, «собрал все подвластные Вавилону народы и возвратил их в их прежнее отечество», причем и сами божества этих народов возвратил на места их прежнего поклонения1420. Коснулось это распоряжение и иудеев, живших в плену вавилонском: Кир издал указ (536 г.), в котором воздавал хвалу и честь «Господу Богу небесному», отдавшему в его руки «все царства земли»1421, и разрешал иудеям возвратиться в родную землю и построить в Иерусалиме храм своему Богу1422. На народ иудейский и его историю Кир, во всяком случае, обратил особенное внимание, – и есть основание предполагать, что заслуга в этом отношении принадлежит именно пророку Даниилу. Действительно, при дворе Дария Мидянина пророк занимал такое выдающееся место, что оно, вероятно, давало ему возможность познакомиться с Киром еще при жизни Дария; после воцарения же самого Кира в Вавилоне, Даниил и к нему стал в такие же близкие отношения, в каких стоял к его предшественнику: подобно последнему, и Кир сделал пророка одним из ближайших своих друзей и высоко ценил и уважал его1423. Вероятно, впрочем, старость не позволяла пророку занять при этом государе какой-либо выдающейся административный пост; но тем сильнее и благотворнее могло быть его нравственное влияние на царя. Пользуясь этим, Даниил мог ознакомить его со всей предшествующей историей иудеев (в частности, историей их пленения и пребывания в Вавилоне), возбудить симпатии царя к этому народу и склонить его на освобождение иудеев из плена. По словам Флавия, на издание Киром указа об освобождении иудеев-пленников имело немаловажное влияние и чисто внешнее обстоятельство: царю показали, говорит он, книгу пророка Исаии, в которой этот богодухновенный муж за 200 лет пред тем не только предсказал о могуществе Кира, завоевании им Вавилона и освобождении из плена избранного народа, – но и назвал этого знаменитого государя по имени1424; Кир, изумленный и пораженный этим пророчеством, исповедал могущество и величие Иеговы и возвратил в отечество Его избранный народ1425. Если это так, то и тогда кто естественнее мог показать Киру богодухновенное пророчество о нем же, как не горячий заступник своего народа, но вместе и ближайший друг царя – пророк Даниил? Не подлежит сомнению, что пророк этот имел влияние на Кира и это обстоятельство, нужно думать, было одною из причин как освобождения избранного народа из плена, так в особенности благосклонного содействия ему со стороны царя в построении нового храма иерусалимского1426. Может быть, Кир имел в виду и какие-либо политические расчеты, – напр., хотел привлечь к себе симпатии подчиненных ему мелких народцев, чтобы заручиться их помощью для укрепления своей власти среди своих громадных и разбросанных владений1427, хотя, разумеется, большого политического значения (да еще в глазах Кира!) сравнительно мелкая иудейская колония иметь не могла1428. Как бы то ни было, однако освобождение из плена вавилонского при Кире было, несомненно, важным поворотным пунктом в истории иудейского народа; тем большее значение оно имело для самого пророка Даниила, так как деятельность его принадлежала именно времени плена, с окончанием которого и она приходила к концу. Сам Даниил не возвратился с соотечественниками в родную землю1429, а остался по-прежнему при дворе Кира и только издали следил за устроением своих соплеменников в Палестине, сочувствовал и помогал им тем, что было в его власти. Во всяком случае, оставаясь при дворе персидских государей, пророк гораздо больше мог принести пользы своим соотечественникам, чем если бы он возвратился с ними в Палестину: в последней были и без него хорошие руководители народа (Зоровавель, первосвящ. Иисус, сын Иоседеков, и др.); между тем в Вавилоне он был нужен как для нравственного руководства оставшихся здесь1430, так и для содействия (силою своего авторитетного влияния) возвратившимся в Палестину, которые все-таки были под властью персидских царей. Кроме того, миссия Даниила простиралась, в частности, и на язычников; а в этих видах ему удобнее было окончить жизнь среди языческого государства, посвятивши последние годы свои развитию здесь более чистых и возвышенных религиозно-нравственных начал: близкие отношения пророка к Киру и его несомненное влияние на него делали все это весьма возможным.

Был, напр., в Вавилоне знаменитый храм в честь одного из главных божеств вавилонских. – Вила. Так как Вил сам по себе считался «отцом богов», господином и повелителем как низших божеств, так и всего существующего на небе и на земле, в частности, покровителем ассиро-вавилонского народа1431, то и храм его должен был, естественно, отличаться пышностью и великолепием. По словам Геродота, он имел вид четырёхугольника, среди которого возвышались 7 больших башен, одна на другой1432. В последней, верхней башне было святилище, в котором стояло большое прекрасно убранное ложе (для Вила), а пред ним золотой стол; идолов здесь никаких не было. Под этим святилищем было другое, где стояла громадная статуя сидящего Вила; пред ней был большой стол, скамейка и стул; подле храма было два жертвенника, на которых сжигали мелкий скот1433. Для служения божеству было приставлено к храму 70 жрецов1434, которые должны были принимать дары, подносимые Вилу, совершать ему жертвоприношения, изрекать оракулы, провозвещаемые божеством1435, и т. п. Дары и жертвы, приносимые «отцу богов», были, конечно, обильны. Ассиро-вавилонские цари, ревностные поклонники своих божеств, приносили им в жертву быков, овец и других откормленных жертвенных животных, сжигали на жертвенниках мясо, кожу, кости, жилы, жир этих животных, приносили богам разного рода птиц и рыб, зерно, муку, отборные плоды, возливали вино, мед и другие напитки1436. Навуходоносор своему великому покровителю Меродаху ежедневно приносил в жертву откормленного быка, птиц, рыб, овощи, фрукты, мед, сметану, молоко, лучшего сорта масло и в изобилии («как воду речную») возливал божеству высших сортов вино, доставленное из разных мест»1437; богам Нево и Нана тоже ежедневно приносил в жертву откормленного быка, птиц, рыб, овощи, фрукты, мед, сметану, молоко, возливал лучшее вино и другие напитки1438; пред богами Нергал и Лаз ежедневно сжигал на жертвеннике по 6 овец1439 и т. д. Обильные дары доставлялись в храм «отца богов» и при Кире: ежедневно приносили в святилище 20 больших мер1440 пшеничной муки, 40 овец и 6 мер вина; все это оставляли на столе пред Вилом, а на следующий день принесенные дары куда-то исчезали: по верованиям язычников, божество само, конечно, поедало поставленные пред ним жертвы. Глубокое почтение вавилонян к Вилу и обилие жертв и приношений ему поддерживалось и укреплялось примером самого же Кира. Мы уже говорили о том, как отнесся этот государь к божествам побежденных им вавилонян, какую честь он воздавал Меродаху, Вилу и Нево, как своим собственным «повелителям» и покровителям, у которых просил помощи и благоволения для себя и своего сына1441. Каждый день царь ходил в храм Вила для молитвы и жертвоприношений1442 почитаемому божеству, вероятно, иногда сопровождал его и пророк Даниил, но, конечно, в поклонении и религиозном чествовании бога вавилонского не принимал никакого участия. Однажды Кир в дружеской беседе спросил его: «почему ты не поклоняешься Вилу?» Пророк отвечал: «потому что я не поклоняюсь идолам, сделанным руками, но поклоняюсь живому Богу, сотворившему небо и землю и владычествующему над всякою плотью». Удивленный царь спросил: «не думаешь ли ты, что Вил не живой бог? не видишь ли, сколько он ест и пьет каждый день?» Даниил улыбнулся и сказал: «не обманывайся, царь; ибо он внутри – глина, а снаружи – медь и никогда не ел, ни пил». Кир, почти поверил словам своего друга, но желая, однако, самому добиться истины, тут же позвал жрецов и сказал им: «если вы не скажете мне, кто съедает все это, то умрете. Если же вы докажете мне, что съедает это Вил, то умрет Даниил, потому что произнес хулу на Вила». Пророк Даниил и жрецы согласились. Когда царь вместе с пророком пришел в храм Вила, жрецы предложили ему один план, при помощи которого надеялись доказать, что божество само съедает приносимые ему жертвы: «вот, мы, сказали они Киру, выйдем вон, а ты, царь, поставь пищу и, налив вина, запри двери и запечатай перстнем твоим. И если завтра ты придешь и не найдешь, что все съедено Вилом, мы умрем – или Даниил, который солгал на нас». В исполнении задуманного ими плана жрецы не сомневались: под столом, на котором ставили дары пред Вилом, у них был устроен потайной вход, чрез который каждую ночь они входили в храм вместе с женами и детьми и поедали все поставленное на столе1443; тоже они думали сделать и теперь. Когда жрецы вышли из храма, царь, действительно, поставил на столе приготовленную для бога пищу, а пророк, в присутствии его одного, велел слугам посыпать весь пол святилища тонким слоем золы; потом все вышли, заперли двери храма и запечатали их царским перстнем. Ночью жрецы по обыкновению вошли в храм потайным ходом вместе с женами и детьми и поели и выпили все поставленное царем. Утром Кир вместе с Даниилом пошли ко храму; печати оказались нетронутыми; но, как только отворили двери храма и Кир издали увидел, что все поставленное накануне для бога исчезло, он в религиозном экстазе воскликнул: «велик ты, Вил, и нет никакого обмана в тебе!» Между тем, пророк, опять улыбнувшись наивности царя, остановил его на пороге и указал на мужские, женские и детские следы, отпечатлевшиеся на золе, насыпанной в храме. Хитрость жрецов и их обман были, таким образом, открыты: царь приказал схватить их и после строгого допроса, на котором они принуждены были сознаться во всем и указать устроенный ими потайной вход, осудил их вместе с женами и детьми на смерть, как и было уговорено в начале; самого же идола отдал своему другу-пророку, который разбил его и разрушил сам храм его1444.

Был также подле этого храма громадный дракон (вероятно, из породы удавов), которого вавилоняне чтили, как божество, и приносили ему жертвы. Почитание змей было тоже распространено у древних восточных народов. В Египте были змеи, посвященные божеству и жившие в храме1445. В Вавилоне изображения драконов и змей, сделанные из бронзы, камня и других материалов, ставились, по свидетельству клинообразных надписей, не только на воротах города и при выездах из него1446, но и в самих храмах1447; в частности, и в том же храме Вила рядом со статуями различных божеств были большие серебряные изображения змей1448. В некоторых храмах вавилонских, по отзыву иcследователей, держали священных змей, на которых смотрели, как на истолкователей воли богов1449; их считали бессмертными, владыками жизни и смерти, – даже прямо богами1450, хотя в теории эти священные змеи признавались, кажется, только символами богов, как бы посредниками или олицетворениями их. Я замечательно, что главным образом обожали не безвредных змей, а именно ядовитых, опасных1451, как представителей высшей силы и могущества сравнительно с человеком. Совершенно естественно, поэтому, если и при Кире1452 пользовался славою в Вавилоне громадный дракон, которого считали божеством1453, и если сам-то Кир, приноровляясь к обычаям и верованиям вавилонян, среди которых он жил, почитал вместе с Меродахом, Вилом и другими вавилонскими божествами и этого дракона, – прославляемое в Вавилоне живое «божество»1454. Вероятно, царь ходил тоже на поклонение этому дракону и приносил ему жертвы1455; знал, несомненно, о «божестве» и пророк Даниил. Один раз в дружеской беседе Кир по прежнему обратился к пророку: «не скажешь ли и об этом, что он – медь? вот, он живой, и ест и пьет; ты не можешь сказать, что этот бог не живой; итак поклонись ему». Пророк с твердостью отвечал царю: «Господу Богу моему поклоняюсь, потому что Он – Бог живой. Но ты, царь, дай мне позволение, и я умерщвлю дракона без меча и жезла». Царь, заинтересовавшись, вероятно, предложением Даниила, позволил; а пророк взял смолы, жиру и шерсти, сварил все это вместе и сделал из этого ком, который и бросил в пасть дракону1456; «божество», проглотив брошенный ему комок, распалось1457, а пророк с насмешкой обратился к вавилонянам: «вот ваши святыни!» Едкая насмешка Данила возбудила сильное негодование на него со стороны жрецов, фанатиков-язычников и вообще поклонников Вила и дракона; поднялось возмущение и против самого царя1458, которого обвиняли в покровительстве пророку Даниилу, в разрушении Вила, умерщвлении дракона, избиении жрецов: «царь сделался иудеем, говорили в толпе: Вила разрушил и убил дракона и предал смерти жрецов». Масса народа пришла ко дворцу и требовала у царя выдачи Даниила; в противном случае грозила умертвить самого царя со всем его семейством и свитою. В такую критическую минуту царь, как ни уважал своего друга, но в виду своей собственной опасности принужден был выдать пророка; разъярённый народ бросил его в ров львиный, где было 7 львов, которым каждый день бросали по два тела и по две овцы. Здесь пророк пробыл 6 дней и за все это время львов не кормили, чтобы они съели святого старца; но, по устроению Божию, пророк, как и при Дарии, остался невредим. Пища тоже была прислана Даниилу чудесным образом. В Иудее был в то время пророк Аввакум1459, который однажды наварил похлебки, приготовил хлеба и думал отнести этот обед на поле жнецам; в это время явился ему ангел1460 и велел отнести приготовленную пищу в Вавилон к пророку Даниилу в ров львиный. Изумленный Аввакум сказал: «господин! Вавилона я никогда не видал и рва не знаю». Тогда ангел взял его за волосы, мгновенно перенес в Вавилон и поставил у рва львиного1461, где был заключен пророк Даниил. Аввакум окликнул Даниила и подал ему принесенный обед1462; Даниил, возблагодарив Господа за чудесную помощь, подкрепил себя пищей, а пророк Аввакум так же чудесно был перенесен ангелом опять в Иудею. На седьмой день пребывания старца-пророка во рву львином Кир, не надеясь уже застать своего друга в живых, пришел ко рву, чтобы оплакать пророка; но, взглянув чрез верхнее отверстие вниз, с удивлением увидел Даниила живым и невредимым. Пораженный этим чудом, царь воскликнул: «велик Ты, Господь Бог Даниилов, и нет иного кроме Тебя!» Пророк, по приказанию царя, тотчас был поднят изо рва, а виновники его осуждения брошены туда же и немедленно были растерзаны голодными львами. Так еще раз пророк Даниил показал пред всеми силу и могущество Бога иудейского, чем явно подрывал языческий политеизм.

В третий год царствования Кира пророк имел последнее свое видение, которое раскрывало пред ним дальнейшую судьбу иудейского народа в связи с историей прикосновенных к нему языческих государств. Хотя после возвращения народа иудейского из плена прошло уже два года, но положение иудейской колонии было в общем незавидно. Многие иудеи отнеслись совершенно равнодушно к духовной радости самого Даниила и верных сынов Израиля и не хотели возвратиться в родную страну; в Палестине, с другой стороны, дело шло весьма туго: самаряне всевозможными происками старались вооружить против иудеев персидское правительство и мешали постройке иерусалимского храма1463, а иудейская колония была настолько слаба, что ничего не могла сделать своими силами; указ Кира, как видно, не достиг того, чего можно было от него ожидать. Эти неудачи соплеменников, затруднения при постройке нового храма сильно смущали пророка и причиняли ему глубокую скорбь. Приближался праздник пасхи, а иудеи, между тем, (уже через два года по освобождении) не могли отпраздновать его достойным образом. Неудивительно, если пророк Даниил в глубокой печали целых три недели ходил как бы в трауре, не вкушал мяса и вина и даже вкусного хлеба и не умащал себя благовониями1464. И вот в таком состоянии, когда он в 24-й день месяца нисана вместе с несколькими спутниками, – может быть, учениками своими1465, – был на берегу реки1466 Тигра1467, ему явилось видение. Пророк заметил некоторого мужа, одетого в льняную одежду с золотым поясом, с сияющим, подобно топазу, телом, блестящим, как молния, лицом, искрящимися, как горящие светильники, глазами, блестящими по виду руками и ногами и громовым голосом1468. Спутники пророка самого видения не видели, но слышали, вероятно, необыкновенный голос1469 и, чувствуя близость небесного посланника1470, в страхе и ужасе разбежались; сам же пророк сильно побледнел и испугался, а когда еще услышал голос небожителя, то без чувств упал на землю; но тот привел его в чувство одним прикосновением руки и велел стать на ноги и внимательно прослушать то, что он откроет ему. «С первого дня, как ты расположил сердце твое, чтобы достигнуть разумения и смирить себя пред Богом твоим, сказал пророку его собеседник, слова твои услышаны, и я пришел бы по словам твоим, но князь царства персидского стоял против меня двадцать один день; но вот, Михаил, один из первых князей, пришел помочь мне, и я остался там при царях персидских. А теперь я пришел возвестить тебе, что будет с народом твоим в последние времена, так как видение относится к отдаленным дням». Когда небесный посланник говорил это, пророк в страхе снова пал на землю, не будучи в состоянии что-либо произнести. Тогда небожитель коснулся уст его и Даниил сознался своему собеседнику, что тот самим своим явлением привел его в ужас и оцепенение. Ангел опять прикоснулся к пророку и ободрил его, после чего только Даниил и мог внимательно выслушать сообщенное ему великое откровение. «Знаешь ли, спросил его ангел, для чего я пришел к тебе? Теперь я возвращусь, чтобы бороться с князем персидским; а когда я выйду, то вот, придет князь Греции. Впрочем, я возвещу тебе, что начертано в истинном писании; и нет никого, кто поддерживал бы меня в том, кроме Михаила, князя вашего. Итак, я с первого года Дария Мидянина стал ему подпорою и подкреплением»1471. Затем следовало откровение о судьбе иудейского народа и соприкосновенных к нему языческих государств. «Вот, сказал небожитель, еще три царя восстанут в Персии; потом четвертый превзойдет всех великим богатством, и когда усилится богатством своим, то поднимет всех против царства греческого. И восстанет царь могущественный, который будет владычествовать с великою властью и будет действовать по своей воле. Но когда он восстанет, царство его разрушится и разделится по четырем ветрам небесным и не к его потомкам перейдет, и не с тою властью, с какою он владычествовал; ибо раздробится царство его и достанется другим кроме этих1472. И усилится южный царь и один из князей его пересилит его и будет владычествовать, и велико будет владычество его. Но чрез несколько лет они сблизятся, и дочь южного царя придет к царю северному, чтобы установить правильные отношения между ними; но она не удержит силы в руках своих, не устоит и род её, но преданы будут как она, так и сопровождавшие её и рожденный ею и помогавшие ей в те времена. Но восстанет отрасль от корня её, придет к войску и войдет в укрепления царя северного, и будет действовать в них и усилится, даже и богов их, истуканы их с драгоценными сосудами их, серебряными и золотыми, увезет в плен в Египет и на несколько лет будет стоять выше царя северного. Хотя этот и сделает нашествие на царство южного царя, но возвратится в свою землю. Потом вооружатся сыновья его и соберут многочисленное войско, и один из них быстро пойдет, наводнит и пройдет, и потом, возвращаясь, будет сражаться с ним до укреплений его. И раздражится южный царь и выступит, сразится с ним, с царем северным, и выставит большое войско, и предано будет войско в руки его. И ободрится войско, и сердце царя вознесется; он низложит многие тысячи, но от этого не будет сильнее, ибо царь северный возвратится и выставит войско больше прежнего и чрез несколько лет быстро придет с огромным войском и большим богатством. В те времена многие восстанут против южного царя, и мятежные из сынов твоего народа поднимутся, чтобы исполнилось видение, и падут. И придет царь северный, устроит вал и овладеет укрепленным городом, и не устоят мышцы юга, ни отборное войско его; не достанет силы противостоять. И кто выйдет к нему, будет действовать по воле его, и никто не устоит пред ним; и на славной земле поставит стан свой, и она пострадает от руки его. И вознамерится войти со всеми силами царства своего, и праведные с ним, и совершит это; и дочь жен отдаст ему, на погибель её, но этот замысел не состоится, и ему не будет пользы из того. Потом обратит лицо свое к островам и овладеет многими; но некий вождь прекратит нанесенный им позор и даже свой позор обратит на него. Затем он обратит лицр свое на крепости своей земли; но споткнется, падет и не станет его. На место его восстанет некий, который пошлет сборщика податей пройти по царству славы; но и он после немногих дней погибнет, и не от возмущения и не в сражении1473. И восстанет на место его презренный, и не воздадут ему царских почестей; но он придет без шума и лестью овладеет царством, и всепотопляющие полчища будут потоплены и сокрушены им, даже и сам вождь завета. Ибо после того, как он вступит в союз с ним, он будет действовать обманом, и взойдет и одержит верх с малым народом. Он войдет в мирные и плодоносные страны и совершит то, чего не делали отцы его и отцы отцов его; добычу, награбленное имущество и богатство будет расточать своим и на крепости будет иметь замыслы свои, но только до времени. Потом возбудит силы свои и дух свой с многочисленным войском против царя южного, и южный царь выступит на войну с великим и еще более сильным войском, но не устоит, потому что будет против него коварство. Даже участники трапезы его погубят его, и войско его разольется, и падет много убитых. У обоих царей сих на сердце будет коварство, и за одним столом будут говорить ложь, но успеха не будет, потому что конец еще отложен до времени. И отправится он в землю свою с великим богатством и враждебным намерением против святого завета, и он исполнит его и возвратится в свою землю. В назначенное время опять пойдет он на юг; но последний поход не такой будет, как прежний, ибо в одно время с ним придут корабли киттимские; и он упадет духом и возвратится, и озлобится на святый завет и исполнит свое намерение и опять войдет в соглашение с отступниками от святого завета. И поставлена будет им часть войска, которая осквернит святилище могущества и прекратит ежедневную жертву и поставит мерзость запустения. Поступающих нечестиво против завета он привлечет к себе лестью; но люди, чтущие своего Бога, усилятся и будут действовать. И разумные из народа вразумят многих, хотя будут несколько времени страдать от меча и огня, от плена и грабежа; и во время страдания своего будут иметь некоторую помощь, и многие присоединятся к ним, но притворно. Пострадают некоторые и из разумных для испытания их, очищения и для убеления к последнему времени; ибо есть еще время до срока. И будет поступать царь тот по своему произволу, и вознесется и возвеличится выше всякого божества, и о Боге богов станет говорить хульное и будет иметь успех, доколе не совершится гнев: ибо, что предопределено, то исполнится. И о богах отцов своих он не помыслит и ни желания жен, ни даже божества никакого не уважит; ибо возвеличит себя выше всех. Но богу крепостей на месте его будет он воздавать честь и этого бога, которого не знали отцы его, он будет чествовать золотом и серебром, и дорогими камнями и разными драгоценностями, и устроит твердую крепость с чужим богом: которые признают его, тем увеличит почести и даст власть над многими и землю раздаст в награду. Под конец же времени сразится с ним царь южный, и царь северный устремится, как буря, на него с колесницами, всадниками и многочисленными кораблями и нападет на области, наводнит их и пройдет чрез них. И войдет он в прекраснейшую из земель, и многие области пострадают и спасутся от руки его только Едом, Моав и большая часть сынов Аммоновых. И прострет руку свою на разные страны; не спасется и земля Египетская. И завладеет он сокровищами золота и серебра и разными драгоценностями Египта; ливийцы и эфиопляне последуют за ним. Но слухи с востока и севера встревожат его, и выйдет он в величайшей ярости, чтоб истреблять и губить многих, и раскинет он царские шатры свои между морем и горою преславного святилища; но придет к своему концу, и никто не поможет ему1474. И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге. И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звезды, во веки, навсегда1475. А ты, Даниил, сокрой слова сии и запечатай книгу сию до последнего времени1476; многие прочитают её, и умножится ведение». Пророк увидел еще двух небожителей1477 на том и другом берегу реки, из которых один обратился к его собеседнику, стоявшему над водами Тигра, с вопросом, когда окончатся эти знаменательные события. Ангел в льняной одежде, подняв обе руки к небу, поклялся Живущим во веки1478, что окончатся они только по истечении времени и времен и полувремени1479, когда силы святых окончательно истощатся. Пророк не понял смысла таинственного объяснения и потому спросил своею собеседника, что же будет после и этого. Ангел вместо ответа сказал ему: «иди, Даниил; ибо сокрыты и запечатаны слова сии до последнего времени. Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении; нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней. Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней1480. А ты иди к твоему концу, и упокоишься и восстанешь для получения твоего жребия в конце дней».

Видение это, в котором пророку были открыты подробности исторической жизни как иудеев, так и ближайших к ним языческих народов, а само пророчество в своей заключительной части обнимало собою весь мир и заканчивалось уничтожением и изменением настоящего порядка вещей, – было незадолго до смерти пророка Даниила. Сколько времени прожил еще после этого пророк – неизвестно; но, вероятно, не пережил самого Кира, так как во время последнего видения ему было уже приблизительно 87–90 лет. О последних годах жизни Даниила, его кончине, и месте погребения нельзя сказать ничего определенного; есть только отрывочные предания у некоторых отцов и учителей церковных и разного рода саги и легенды у иудейских, арабских и персидских писателей. Арабские и персидские историки, которые, как мы видели, говорят, будто пророк Даниил был послан Киром вместе с иудеями, возвратившимися на родину, в Дамаск и сделан был правителем Сирии, передают, затем, что скоро пророк возвратился оттуда и последние годы своей жизни провел в Сузах, столице Персии1481. В Экбатанах, резиденции мидийских царей, пророк Даниил, как сообщает Иосиф Флавий, построил замечательную в архитектурном отношении, выдающуюся по красоте и оригинальности башню, в которой будто бы погребали мидийских, персидских и парфянских царей; башня эта была вверена попечению иудейского священника и еще во времена самого Флавия поражала всех видевших её своею красотою, живостью красок и оригинальною новизной1482. Буквально тот же самый рассказ передает нам Симеон Метафраст1483. Блаж. Иероним, делая ссылку на Иосифа, относит это не к Экбатанам, а к Сузам1484. Путешественник XII в. Вениамин Тудельский тоже сообщает о какой-то находившейся на расстоянии 20 миль от Вавилона высокой башне, построенной, по преданию, пророком Даниилом, куда жившие там иудеи собирались для молитвы1485; а немецкие путешественники XVI в. Раввольф и Бевентинг в своих описаниях развалин древнего Вавилона передают, что в окрестностях его была в их время большая башня, которую местные жители называли «башней Даниила» и которая заключала в себе высокую комнату или – правильнее – высокую площадку, откуда прекрасно были видны на далекое расстояние окрестности древней столицы вавилонской1486. При персидских царях пророк Даниил, по словам св. Епифания1487 и по апокрифическим сказаниям1488, совершил еще много других чудес, которые известны по преданию, но не записаны нигде. Между прочим, он предсказал также окончательное разрушение Вавилона, конец мира, последнюю борьбу его с царством тьмы и пришествие страшного Судии и указал признаки исполнения этих событий на одной из гор вавилонских. Скончался пророк в глубокой старости, 90 слишком лет1489, около 530 г. до Р. Хр.1490, – где и при каких обстоятельствах, – тоже неизвестно. По словам св. Епифания, пророк скончался в Вавилоне и торжественно погребен в царской гробнице; могилу его в первые века христианства показывали путешественникам на месте древнего Вавилона1491. По сказанию арабских историков, пророк Даниил скончался в Сузах и погребен там же1492. Последнее, кажется, гораздо вероятнее: в Сузах, на берегу р. Шавура показывают могилу пророка, имеющую вид высокой башни оригинальной и искусной архитектуры1493. Путешественник XII в. Вениамин Тудельский, бывший лично в Сузах и видевший там могилу пророка, сообщает интересное известие, как, после продолжительного спора и даже борьбы двух половин города из-за обладания могилой пророка, решено было повесить гроб, заключенный в стеклянную раку, на мосту при помощи железных цепей и построить на том же месте великолепное здание (в виде синагоги) для молитвы и поклонения всех приходящих сюда богомольцев. Действительно, для поклонения гробнице пророка стекалось, по рассказу того же путешественника, множество народа – не только христиан, но и иудеев и даже магометан1494. Существует еще предположение, что пророк Даниил погребен в Экбатанах, в новоустроенной им башне, где указывают, напр., могилы Мардохея и Есфири1495. Есть предание, будто пророк скончался мученически, – был обезглавлен каким-то царем Атталом1496; вместе с ним пострадали и друзья его; после усечения же мучеников, как продолжает это предание, головы их чудесно опять приросли к своим телам; ангел Господень, взявши их, вывел на гору Гевал и похоронил под камнем на 400 лет1497. Тот же Вениамин Тудельский сообщает известие о могилах Анании, Азарии и Мисаила, которые, по его словам, находились в нескольких милях от Нафхи, на Евфрате1498. Впоследствии останки святых друзей пророка, по некоторым известиям, были перенесены в Александрию и положены в церкви св. Иоанна и Кира; по другим свидетельствам, перенесены в Венецию; голень пророка Даниила показывали в Верцеллах, а некоторые останки его друзей – в Риме1499.

* * *

Из представленного очерка жизни и деятельности св. пророка Даниила можно видеть, какое значение имел этот пророк для иудеев и язычников, среди которых жил он. Он был центральным, средоточным пунктом, вокруг которого вращалась вся история его времени, – история Божественного мироправления и промыслительного воздействия на все человечество; а, в плену вавилонском был необходим именно такой пророк, каким был св. Даниил. Тогдашний мир сосредоточен был, главным образом, вокруг монархии вавилонской, а потом сменившей её мидо-персидской. Иудеи и язычники как до, так и после вавилонского плена были вообще разъединены между собою; но в эти 70 лет плена взаимные интересы тех и других объединяются, по крайней мере, с чисто-внешней стороны. Даниил же, как пророк и государственный сановник, имел возможность влиять как на своих пленных соплеменников, так и на современных ему язычников, начиная с самих же вавилонских и мидо-персидских государей. Как пророк, он оказывает влияние на иудеев, а как вельможа, он имеет возможность влиять и на язычников, – прежде всего на высший класс их. Как пророк, он истинный ревнитель закона1500, скорбит вместе с иудеями о разрушении Иерусалима1501, молится, исповедует грехи как свои, так и народа1502; как пророк, он предсказывает будущее, – такое будущее, которое касается судьбы иудейского народа1503; говорит о Мессии1504; – все это было для иудеев. Чисто-общественные, политические как бы заслуги пророка Даниила для своих соплеменников, без сомнения, были немаловажны; но и с чисто-нравственной стороны он имел для них огромное значение: он был для них нравственным, образцом и учителем; он косвенно поддерживал и ободрял слабых духом; он самою судьбой своею разрешал все их недоумения и предохранял от нравственных опасностей, какие во множестве встречались им среди суеты языческого мира. He меньшее значение имел пророк и для язычников: силою своего авторитетного влияния он имел возможность проводить в среду их высшие религиозно-нравственные понятия. Чудесною историей своей жизни он должен был неотразимо действовать на окружающий его мир языческий, привести его к познанию Иеговы, – первому шагу ко спасению. Язычники чувствовали себя победителями Бога иудейского, были убеждены в Его бессилии; – Даниил открывает им славу и могущество этого Бога, а вместе с тем и ничтожество других богов. Даниил мудростью превосходит всех мудрецов языческих и мудрость свою приписывает Богу, «сущему на небесах»1505; и царей он приводит к сознанию, что Бог иудейский есть «Бог богов и Владыка царей, открывающий тайны»1506; Навуходоносор сам испытал на себе силу и могущество Иеговы, и просветленное сознание его свидетельствует, что «велики знамения» Всевышнего, «могущественны чудеса Его», что Он «силен смирить» гордых1507; спасение отроков в печи, Даниила во рву львином – заставляет языческих царей исповедать, что «Бог Даниилов» есть «Бог живый и присносущий», всемогущий Владыка неба и земли, что нет иного кроме Него1508; сокрушение Даниилом Вила и дракона убеждает язычников в совершенном ничтожестве почитаемых ими богов и приводит к познанию того же Бога истинного1509. И обаяние, какое производила высокая личность самого Даниила на его современников, было необыкновенно сильно. О силе впечатления его на иудеев прекрасно говорит разобранный уже нами отзыв о нем пророка Иезекииля1510; а разного рода саги, окружающие светлый образ пророка, указывают на впечатление, какое он производил и на языческое население – не только современное ему, но, по преданию, даже и последующее. Некоторые восточные писатели приписывают пророку Даниилу изобретение «геомантии» (землегадания)1511. Из письменных трудов, кроме нашей богодухновенной книги Данииловой, известны с именем этого пророка и другие сочинения, несомненно подложные и апокрифические, составленные другими лицами, но выдаваемые за произведения самого пророка. Такова, напр., «онирокритика» или снотолкователь Даниила, известный на востоке под заглавием «Ossoul al Tâbir» (т. е. основы онирокритики)1512, а на западе в различных редакциях и под разными названиями (somnialia, conjectorium и др.) на нескольких языках1513. Другое оригинальное произведение, изданное с именем пророка Даниила, – это «prognosticon» или сборник предсказаний на каждый год (на сирском языке)1514. Известны еще так называемые «ὁρα᾿ σεις» или видения Даниила на греческом языке1515; в арабском издании они озаглавливаются «Odhmat al mancoul ân Danial al Nabi»1516; произведение, явившееся на востоке и составленное, как предполагают, мусульманами на основании подлинных пророчеств и видений Данииловых1517. Анании, Азарии и Мисаилу апокрифы приписывают «книгу о посте» (Meghilla Taanith), содержащуюся в талмуде1518.

* * *

Какое значение имел сам плен вавилонский? – вот вопрос, которым мы считаем еще нужным задаться после знакомства с внутренней историей этой знаменательной эпохи и деятельностью великого пророка Даниила. Укрепить иудеев в вере в виду приближавшегося мессианского времени, открыть язычникам истинное понятие о Боге и сделать их более способными принять открывающееся для всего мира спасение – вот в чем состояла в целях Божественного Промысла задача плена вавилонского. К этому возвышению и укреплению истинного понятия о Боге среди всего человечества – иудеев, и язычников – и направлено было все учение пророков, действовавших в плену. Язычники каждой стране приписывали особых богов, которых и распределяли по своей классификации, разделяя их на более сильных и менее сильных, с бесчисленным количеством посредствующих ступеней. Пророки говорят совершенно не то: нет многих богов, а только один Бог и этот Бог есть Иегова; всех же других так называемых «богов» люди сами выдумывают себе и увеличивают число их до бесконечности; все, что язычники приписывают своим «богам», есть дело того же Бога истинного, Который управляет судьбами всех людей, всех народов; и блестящие победы язычников, их победы над богоизбранным народом -есть дело того же Иеговы, допущенное Им в особых видах. У Иезекииля очень часто встречаются выражения: «и узнаете... и узнают народы..., что Я – Господь»1519. Пророк Даниил говорит тоже самое устами языческих царей, которые, исповедуя силу и величие Бога иудейского, повелевают «трепетать и благоговеть» пред Ним под страхом позорной смерти за какую бы то ни было «хулу» на Него1520. Развивая истину единства Божия, пророки, вместе с тем, подвергают самому беспощадному осмеянию всех местных и национальных богов. Особенною силою отличается в этом отношении послание Иеремиино: что это за боги, говорит оно, когда их нужно еще очищать от пыли, ржавчины и червей, так как сами они не могут этого сделать!? у них в руках скипетр и меч, но они не в силах пользоваться ими; они ничего не видят, не могут ходить, не могут сами подняться с земли, когда упадут, тем более, не могут наградить и наказать человека; от дыма они покрываются копотью, птицы садятся им на голову....; можно ли назвать их богами, когда они сделаны из куска дерева, из камня, золота, серебра и т. п., когда и теперь живы те художники и мастера, которые делали этих «богов»? разве это боги, которых еще нужно прятать, чтобы их не украли воры?1521 Только один Иегова есть Бог истинный, Который имеет действительную власть над всем миром, только Ему одному и принадлежит вся честь и слава, которую безрассудные язычники воздают своим идолам. Но если так, то почему же Он попустил, чтобы Его избранный народ был побежден язычниками, в руках которых, наоборот, сосредоточил все богатства и всю славу мира? Пророки отвечали и на такие вопросы. Для иудеев плен служит наказанием за их порочное «сердце»1522; но это наказание, вместе с тем, должно вести к познанию ими Бога истинного и к отчуждению от идолопоклонства: «когда рассею их по народам и развею их по землям», говорит Бог Иезекиилю, тогда «узнают, что Я – Господь»1523. В руках же языческих царей Бог сосредоточил все богатства и всю славу мира, но это потому, что они послужили орудием Его воли и были исполнителями Его Божественных постановлений1524.

Деятельность пророков вавилонского плена принесла, в самом деле, значительные плоды. Общее религиозно-нравственное состояние пленников представляет собою явление вообще утешительное. Если иудейские цари последнего времени в большинстве были ревностными язычниками, если идолопоклонство до плена сильно процветало, почему и вызывало сильные обличения со стороны пророков, – то послепленные пророки ничего не говорят о нем: тогда иудеи отвращались от всего языческого, – в особенности языческого культа, как существенного различия между «иудеями» и «язычниками»1525. Одушевленные речи и живая вера пророков в единого Бога – Иегову не остались бесплодными для народа: чудеса этого Бога, явленные и над язычниками, сильно действовали на ум и сердце каждого члена богоизбранного народа; тот же опыт, который выставлял пред ним «могущество» языческих богов, говорил, с другой стороны, как ничтожны эти боги, когда они не могли, напр., сохранить Навуходоносора от его страшной психической болезни1526, не могли спасти Валтасара, который со своими сподвижниками «славил богов золотых и серебряных, медных, железных, деревянных и каменных», но не «прославил» Бога истинного1527, – когда те же боги не могли спасти от львов данииловых обвинителей, как Иегова спас самого Даниила1528; тот же опыт показывал иудеям, как силен их Бог, Который спасал от смерти Даниила, трех отроков1529, Который чудесно открывал пророку то, чего не мог знать никто из людей1530, и т. д. Сама вера в Бога должна была сделаться гораздо чище и светлее; сознавая себя наказанным Иеговою, народ постепенно стал возвышаться до более высокого понимания Божественного мироправления, а отсюда – и до более чистого взгляда на Само Божество. Он понимал, что земной помощи ему уже ждать не от кого: Египет и другие народы, с которыми иудеи нередко входили в сношения и от которых часто ожидали помощи против своих врагов, были побеждены, большею часто, теми же вавилонянами, в руках которых сосредоточилась власть над всеми более или менее близкими к иудеям народами. Но если и эти вавилоняне невольно исповедуют Иегову всеведущим и всемогущим Богом, – тогда и иудеям оставалось надеяться только на Него и от Него одного ожидать себе помощи и избавления. Обрядовое богослужение до плена сосредоточивалось у иудеев, главным образом, вокруг жертвоприношений; между тем, недостаточно развитый в духовном отношении народ постепенно привык сводить все дело к одним жертвам и видел в них всю сущность богопочитания. В плену дело должно было идти иначе: храма не было, жертв нельзя было приносить; по необходимости нужно было ограничиться одними молитвами и религиозными собраниями; а между тем молитва (особенно домашняя) наводила на мысль о вездеприсутствии Божием, о Его духовности и всеведении, а общие религиозные собрания говорили о духовном общении с Иеговою, – общении не путем жертв и обрядового богослужения, а путем исполнения воли Божией и нравственно-благочестивого настроения. Молитвы и религиозные собрания были как бы духовным богослужением, которое в сознании самих же иудеев резко отличалось от видимого обрядового богослужения, приуроченного к определенному месту и к известным условиям; но невозможность выполнить всю обрядовую сторону богослужения отнюдь не разрушала собою самой религии, как прекрасно сознавали это и сами иудеи: они продолжали молиться Иегове, устрояли религиозные собрания, – следовательно, не считали и не могли считать свой союз с Иеговою окончательно расторгнутым. Приучаясь, благодаря отсутствию храма и видимого обрядового богослужения, к духовному созерцанию Бога и духовному богослужению, они научились отделять религию от обрядности, вносить более высокий, нравственный элемент в само понятие богопочитания. Народ всматривался в содержание закона и старался изучать его, хотя не по духу, а больше по букве; вероятно, в это время стал первоначально входить в употребление позднейший обычай составлять особые собрания, в которых читали и объясняли народу закон. И под влиянием этого изучения народ иудейский стремится как можно ревностнее относиться к исполнению заповедей и нравственных предписаний закона.

Имел ли плен вавилонский какое-либо нравственное значение для язычества, – вопрос этот в достаточной степени выяснен уже на основании сказанного доселе. Пленные иудеи были в непосредственных сношениях с языческим миром; они вели с ним торговлю, поступали на вавилонские государственные должности и т. д. Лучшие люди с той и другой (иудейской и языческой) стороны могли при этом обмениваться своими убеждениями и незаметно оказывать влияние друг на друга. Что некоторые иудеи легко увлекались языческими идеями, – это несомненно: факты идолопоклонства единичных личностей представляют красноречивое доказательство этому. Но, с другой стороны, и некоторые язычники могли увлекаться воззрениями иудейства: деятельность пророка Даниила, как нельзя лучше, говорит в пользу вероятности такого предположения. Припомним опять о силе впечатления, производимого чудесами и знамениями в жизни Даниила на Навуходоносора, Дария Мидянина, Кира и др.; сами государи сознавались в силе Бога иудейского и особыми указами повелевали подданным трепетать и благоговеть пред Ним под страхом смертной казни. Мы не хотим этим сказать, будто сами языческие цари сделались монотеистами, поклонниками одного Иеговы; может быть, они поставили Его только на первом месте в ряду своих божеств, хотя рядом с Ним признавали и других богов в качестве второстепенных или подчиненных Богу иудейскому; однако, и отсюда был уже сравнительно недалекий шаг до чистого монотеизма. Можно думать, что и среди подданных этих государей было не мало таких, которые по собственному убеждению гораздо более склонны были к монотеизму и именно в форме иудейского монотеизма, чем к политеизму, как он проявлялся в системах языческих: деятельность пророка Даниила, проходившая на глазах всего высшего общества вавилонского, должна была оказывать могучее действие на склад религиозно-нравственных понятий вавилонян. В этом смысле плен вавилонский, несомненно, имел значение и для язычников: если влияние его на всю массу языческого общества осталось незаметным, то для отдельных личностей оно могло и должно было быть очень сильно; а этим уже пролагался некоторый путь и для дальнейшего развития чистого монотеизма на почве язычества.