Полное собрание творений свт. Иоанна Златоуста. [Перевод Санкт-Петербургской Духовной Академии, 1897-1906 гг.]. Том третий. Часть 2-я.

Свт. Іоаннъ Златоустъ († 407 г.)

Бесѣда предъ отправленіемъ въ ссылку.

(Бесѣда эта была произнесена св. Іоанномъ Златоустомъ въ самый печальный періодъ его жизни. Соборъ придубскій произнесъ надъ нимъ приговоръ низложенія, и императоръ Аркадій, утвердившій этотъ приговоръ, издалъ указъ объ изгнаніи святителя изъ города. Преданная ему паства, узнавъ объ этомъ, въ теченіи трехъ дней охраняла ворота его жилища, проводя все время въ молитвѣ и даже забывая о нуждахъ своего тѣла. Святитель, которому переданъ былъ приказъ Аркадія, въ теченіи первыхъ двухъ дней отказался исполнить его, указывая на то, что надъ нимъ совершено было насиліе. Во второй день онъ произнесъ предъ своимъ преданнымъ народомъ бесѣду, исполненную назиданія и утѣшенія всѣмъ страждущимъ за правду. Бесѣда эта сохранилась въ греческомъ подлинникѣ, но къ ней иногда прибавлялись и такія вещи, которыя заставляютъ подозрѣвать ихъ подлинность.)

1. Много волнъ и сильна буря; но мы не боимся потопленія, потому что стоимъ на камнѣ. Пусть бушуетъ море, — разрушить камень оно не можетъ. Пусть поднимаются волны, — потопить корабль Іисусовъ онѣ не въ силахъ. Чего, скажи мнѣ, бояться намъ? Смерти ли? Но мнѣ еже жити Христосъ, и еже умрети пріобрѣтеніе есть (Флп. 1, 21). Ссылки ли, скажи мнѣ? Но Господня земля и исполненіе ея (Псал. 23, 1). Отнятія ли имущества? Но ничтоже внесохомъ въ міръ сей, явѣ, яко ниже изнести что можемъ (1 Тим. 6, 7). И все страшное въ мірѣ для меня презрѣнно, а благопріятное смѣшно. Я не боюсь бѣдности, не желаю богатства; не страшусь смерти, не желаю жить, развѣ для вашего преуспѣянія. Поэтому я и нынѣшнее вспоминаю, и убѣждаю вашу любовь сохранять мужество. Никто не можетъ разлучить насъ; чтó Богъ сочеталъ, то человѣкъ раздѣлить не можетъ. Если женѣ и мужу сказано: сего ради оставитъ человѣкъ отца своего и матерь, и прилѣпится къ женѣ своей, и будета два въ плоть едину: еже убо Богъ сочета, человѣкъ да не разлучаетъ (Матѳ. 19, 5-6); если ты не можешь расторгнуть брака, — то тѣмъ болѣе можешь ли разрушить Церковь Божію? Ты возстанешь на нее, не имѣя возможности повредить Тому, противъ кого враждуешь. Войною противъ меня ты дѣлаешь меня болѣе славнымъ, а собственную силу разрушаешь; жестоко ти есть противу рожна прати (Дѣян. 26, 14). Острія ты не притупишь, а ноги обагришь кровію; такъ и волны не разрушаютъ камня, а сами превращаются въ пѣну. Нѣтъ ничего, человѣкъ, сильнѣе Церкви; прекрати войну, чтобы тебѣ не разрушить своей силы, не вноси войны въ небо. Если ты воюешь съ человѣкомъ, то или побѣждаешь, или бываешь побѣжденъ; а когда воюешь съ Церковію, то побѣдить тебѣ невозможно, потому что Богъ сильнѣе всѣхъ. Или раздражаемъ Господа; еда крѣпчайши Его есмы (1 Кор. 10, 22)? Богъ утвердилъ: кто осмѣлится поколебать? Ты не знаешь могущества Его. Онъ призираетъ на землю, и творитъ ю трястися (Псал. 103, 32); повелѣваетъ, и колеблющееся утверждается. Если Онъ утвердилъ колебавшійся городъ, то тѣмъ болѣе можетъ утвердить Церковь. Церковь сильнѣе неба: небо и земля прейдутъ, словеса же Моя не прейдутъ (Матѳ. 24, 35). Какія словеса? Ты еси Петръ, и на семъ камени созижду Церковь Мою, и врата адова не одолѣютъ ей (Матѳ. 16, 18).

2. Если не вѣришь слову, вѣрь дѣламъ. Сколько было тирановъ, хотѣвшихъ одолѣть Церковь! Сколько сковородъ! Сколько печей, звѣриныхъ зубовъ, изощренныхъ мечей! И не одолѣли. Гдѣ враждовавшіе? Они умолкли и преданы забвенію. А гдѣ Церковь? Она сіяетъ свѣтлѣе солнца. Ихъ дѣла исчезли, а дѣла ея безсмертны. Если христіане не побѣждены тогда, когда были малочисленны, то какъ ты можешь побѣдить ихъ, когда благочестіемъ полна вселенная? Небо и земля прейдутъ, словеса же Моя не прейдутъ. И весьма справедливо, потому что для Бога Церковь вожделѣннѣе неба. Небеснаго тѣла не принялъ Онъ, а плоть Церкви принялъ. Небо для Церкви, а не Церковь для неба. Ничто изъ случившагося пусть не смущаетъ васъ. Одолжите меня этимъ — вѣрою неизмѣнною. Развѣ вы не знаете, что Петръ, идя по водамъ и немного усумнившись, сталъ утопать не отъ безпорядочнаго движенія воды, а отъ слабости вѣры? Развѣ по человѣческимъ опредѣленіямъ мы пришли сюда? Развѣ человѣкъ привелъ насъ, чтобы человѣкъ могъ и извести? Это говорю я не по гордости, — да не будетъ, — и не по тщеславію, а желая утвердить колеблющееся въ васъ. Діаволъ захотѣлъ поколебать Церковь послѣ того, какъ успокоился городъ. Проклятый и коварнѣйшій діаволъ, ты не одолѣлъ стѣнъ, и надѣешься поколебать Церковь? Но развѣ Церковь — въ стѣнахъ? Церковь — во множествѣ вѣрующихъ. Вотъ, сколько твердыхъ столповъ, но желѣзомъ связанныхъ, но скрѣпленныхъ вѣрою! Не говорю, что столь великое множество сильнѣе огня; даже, если бы былъ и одинъ, ты не одолѣлъ бы его. Ты знаешь, какія раны нанесены тебѣ мучениками. Нерѣдко [мученіямъ] подвергалась нѣжная, неискусобрачная отроковица; она была мягче воска, и становилась тверже камня. Ты строгалъ ея ребра, а вѣры ея не похитилъ. Естество плоти ослабѣвало, а сила вѣры не оскудѣвала; тѣло истощалось, а душа юнѣла; составъ измождался, а благочестіе оставалось неизмѣннымъ. Ты не одолѣвалъ одной женщины, и надѣешься одолѣть столь многочисленный народъ? Развѣ не слышишь, чтó говоритъ Господь: идѣже еста два или тріе собрани во имя Мое, ту есмь посредѣ ихъ (Матѳ. 18, 20)? А гдѣ связанъ любовію столь многочисленный народъ, ужели тамъ нѣтъ Его? Я имѣю отъ Него залогъ; вѣдь развѣ на собственную силу я надѣюсь? Я владѣю Его Писаніемъ. Это — мой жезлъ, это — моя опора, это — моя безмятежная пристань. Хотя бы возмущалась вселенная, я держусь Его Писанія; я читаю его; эти письмена — моя стѣна и безопасность. Какія письмена? Азъ съ вами есмь во вся дни до скончанія вѣка (Матѳ. 28, 20). Христосъ со мною, и кого мнѣ бояться? Хотя бы волны поднимались на меня, хотя бы моря, хотя бы ярость правителей, все это для меня ничтожнѣе паутины. Если бы не удерживала меня любовь къ вамъ, я не отказался бы идти куда угодно и сегодня. Я всегда говорю: Господи! да будетъ воля Твоя (Матѳ. 8, 10); не то да будетъ, чего хочетъ тотъ или этотъ, но чего хочешь Ты. Это — моя твердыня, это — мой камень неподвижный, это — мой жезлъ несокрушимый. Если Богу угодно, чтобы это было, да будетъ! Если же Онъ хочетъ, чтобы я былъ здѣсь, благодарю Его. Какъ угодно Ему, за все благодарю.

3. Пусть не смущаетъ васъ никто; усердно молитесь. Это сдѣлалъ діаволъ, чтобы прекратить ваше усердіе къ священнослуженію. Но онъ не успѣлъ въ этомъ; мы нашли васъ еще болѣе ревностными и пламенными. Завтра я выйду на богослуженіе съ вами. Гдѣ я, тамъ и вы; гдѣ вы, тамъ и я: мы — одно тѣло; тѣло отъ головы, и голова отъ тѣла не отдѣляется. Мы раздѣлены мѣстомъ, но соединены любовію, и самая смерть не можетъ разлучить насъ; хотя бы и умерло мое тѣло, живетъ душа, и помнитъ о народѣ. Вы мнѣ отцы: какъ я могу забыть васъ? Вы мнѣ отцы, вы мнѣ жизнь, вы мнѣ похвала. Если вы успѣваете, я прославляюсь; моя жизнь, мое богатство хранится въ вашей сокровищницѣ. Тысячу разъ готовъ я быть убитымъ за васъ, и это считаю не заслугой съ моей стороны, а исполненіемъ долга, потому что пастырь добрый душу свою полагаетъ за овцы (Іоан. 10, 11); тысячу разъ готовъ я быть убитымъ, и тысячу разъ подвергаться отсѣченію головы. Для меня эта смерть — переходъ къ безсмертію; эти козни для меня — средство къ достиженію безопасности. Развѣ изъ-за денегъ подвергаюсь я кознямъ, чтобы мнѣ скорбѣть? Развѣ — за грѣхи, чтобы мнѣ сѣтовать? Нѣтъ, за любовь къ вамъ, за то, что я все дѣлаю, чтобы привести васъ въ безопасность, чтобы никто но проникъ въ паству, чтобы стадо пребывало невредимымъ. Этого достаточно, чтобы мнѣ заслужить вѣнецъ. Чего не потерпѣлъ бы я за васъ? Вы мнѣ сограждане, вы мнѣ отцы, вы мнѣ братья, вы мнѣ дѣти, вы мнѣ члены, вы мнѣ тѣло, вы мнѣ свѣтъ, даже гораздо усладительнѣе этого свѣта. Развѣ доставляютъ мнѣ солнечные лучи что-нибудь такое, что — ваша любовь? Солнечные лучи приносятъ мнѣ пользу въ настоящей жизни, а ваша любовь сплетаетъ мнѣ вѣнецъ въ будущей. Это говорю я въ уши слушающихъ; а какія уши усерднѣе вашихъ къ слушанію? Вы бодрствовали столько дней, и ничто не утомило васъ; ни продолжительность времени, ни страхи, ни угрозы не произвели въ васъ ослабленія; во всемъ вы оказались мужественными. И что я говорю: оказались? Вы сдѣлали то, чего я всегда желалъ: презрѣли дѣла житейскія, отказались отъ земли, переселились на небо, освободились отъ тѣлесныхъ узъ, подвизались въ блаженной любви къ истинѣ. Вотъ мои вѣнцы, вотъ ободреніе, вотъ утѣшеніе, вотъ мое помазаніе, вотъ жизнь, вотъ залогъ безсмертія!

4. [1] Но я вижу нѣкоторыхъ изъ тѣхъ, которые убѣждали меня оставаться при моихъ убѣжденіяхъ. Многія изъ благопріятныхъ дѣлъ обращаются въ противныя; и я уже подпалъ злобѣ тѣхъ, кому казался ревнителемъ. Одни, нападая на образъ жизни, своими нападками достигаютъ побѣды благодаря разнообразію взглядовъ [на этотъ предметъ]; другіе, правда, не угрожали сами, но принимали сторону первыхъ. Теперь время сказать о моей скорби. Законъ остается въ силѣ, но законодатель побѣждается. Дѣти! Свидѣтельствуюсь вашею любовію: я вижу козни, поднимающія войну и оскорбляющія Бога; вижу борьбу потерянною и подвигоположника скорбящимъ; вижу убѣжденіе въ истинѣ ослабѣвшимъ, а козни торжествующими. Мнѣ говорятъ: ты крестилъ послѣ принятія пищи. Если я дѣлалъ это, да буду анаѳема, да не считаюсь въ главѣ епископовъ, да не буду вмѣстѣ съ ангелами, да не буду угоденъ Богу. Впрочемъ, если я и крестилъ, вкусивъ пищи, то не сдѣлалъ ничего непристойнаго. Выслушай внимательно, что я говорю и что говорить не перестану. Говорить — для меня необременительно, а для васъ — полезно. Но возвратимся къ предмету. Говорятъ, что я крестилъ, вкусивъ пищи. Пусть же низложатъ Павла за то, что онъ совершилъ крещеніе темничнаго стража послѣ вечери. Дерзаю сказать: пусть низложатъ и самого Христа за то, что Онъ преподалъ своимъ ученикамъ причащеніе послѣ вечери. Нѣтъ, это у насъ въ надлежащемъ порядкѣ и уваженіи; это — свѣтлыя дѣла мира; это — похвала народу. Это — мой вѣнецъ, а вашъ плодъ. Вы знаете, возлюбленные, за что еще хотятъ низложить меня. За то, что я не разстилалъ ковровъ, не облачался въ шелковыя одежды и не угождалъ чревоугодію другихъ. Порожденія аспида еще процвѣтаютъ; еще осталось сѣмя Іезавели; но еще подвизается и благодать со Иліею. Вспомнимъ дивнаго и богатаго вѣстника жизни, т. е. Іоанна, бѣдняка, у котораго не было даже и свѣтильника, но который имѣлъ лампаду Христову, котораго главы пожелала сослужительница Евы, бывшая препятствіемъ для святыхъ, гнавшая пророковъ, коварно проповѣдавшая постъ, знавшая пляску, достойную названія эхидниной, плясавшая во время некончившагося пиршества. Она не пожелала жизни, не пожелала множества денегъ, или царскаго достоинства, или изобилія въ чемъ-нибудъ другомъ. Но, скажи мнѣ, человѣкъ, чего пожелала она? Головы человѣка. Что я говорю? Не просто человѣка, но благовѣстника. Однако, и получивъ голову, она не одержала побѣды. Она потребовала головы и отсѣкла ее, получивъ на блюдѣ удовлетвореніе беззаконнаго желанія. Смотри же и подивись силѣ Божіей. Невинный обличалъ и былъ усѣченъ; но усѣченный — въ десницѣ Христовой, а она подверглась неотвратимому наказанію. [Теперь] опять сѣмя той [Іезавели], это тернистое произрастеніе обнаруживается и преуспѣваетъ. Но, тогда какъ Иродіада требуетъ головы Іоанна, мы ликуемъ не тѣмъ ликованіемъ, которое выражается движеніемъ ногъ, а вдохновеннымъ ликованіемъ Маріами. Іоаннъ же опять взываетъ и говоритъ: не достоитъ тебѣ имѣти жену брата твоего (Марк. 6, 18).

5. Что еще сказать? Настоящее время есть время слезъ. Все стремится къ безславію, и все подлежитъ суду времени. Все оцѣнивается золотомъ. Между тѣмъ святый Давидъ говоритъ и взываетъ: богатство аще течетъ, не прилагайте сердца (Псал. 61, 11). А кто, скажи мнѣ, былъ человѣкъ, произнесшій это изреченіе? Не возсѣдалъ ли онъ на высотѣ царскаго престола? Не былъ ли облеченъ царскою властію? Но онъ не склонялся на хищеніе; помыслы его не были направлены къ истребленію благочестія; заботился онъ не о сокровищахъ, а о воинскихъ дружинахъ, и не угождалъ женѣ. Избѣгайте же вы, жены, чуждыхъ вамъ собраній; не внушайте мужьямъ худыхъ совѣтовъ, но утверждайтесь въ томъ, что сказано. Погасили ли мы вашъ пламень? Смягчилось ли ваше сердце? Впрочемъ я знаю, что дщери Маріами получатъ пользу; прочія же пресытились безъ вина и упились сребролюбіемъ, какъ взываетъ и проповѣдуетъ блаженный Павелъ: корень всѣмъ злымъ сребролюбіе есть (1 Тим. 6, 10). Такъ безумныя женщины заграждаютъ слухъ свой, и, вмѣсто добраго сѣмени, произращаютъ терніе. Но увѣщеваю васъ, не допустите, чтобы наше сѣмя бросаемо было какъ бы на камень. Мы — нива Христа, отъ Котораго услышимъ: добрѣ, рабе благій, вниди въ домъ Мой; но какъ бы, вмѣсто этого не было сказано: злый рабе (Матѳ. 25, 23. 26)! Увѣщеваю же васъ, да просвѣтится жизнь ваша предъ человѣками, да не обуяемъ своей соли, но будемъ прославлять и благодарить — богатые богатаго, бѣдные человѣколюбиваго и нищелюбиваго Христа, сильные мощную руку Его. Это — касательно васъ. А мнѣ Богъ попускаетъ терпѣть то, что умышляютъ противъ меня, можетъ быть, для того, чтобы испытать меня бѣдствіями, потому что побѣда непремѣнно сопровождается трудами и вѣнецъ уготовляется подвигами. Такъ и божественный Павелъ говорилъ: теченіе скончахъ, вѣру соблюдохъ, прочее убо соблюдается мнѣ вѣнецъ правды (2 Тим. 4, 7-8). Этого вѣнца да сподобитъ васъ Владыка всѣхъ во вѣки! Аминь.

Примѣчаніе:
[1] Этотъ и слѣдующій параграфы возбуждаютъ сомненіе въ своей подлинности.

Источникъ: Творенія святаго отца нашего Іоанна Златоуста, архіепископа Константинопольскаго, въ русскомъ переводѣ. Томъ третій: Въ двухъ книгахъ. Кн. ІІ. — СПб.: Изданіе С.-Петербургской Духовной Академіи, 1897. — С. 444-449.

Бесѣда по возвращеніи изъ изгнанія [1].

Подлинно, велика буря, и свирѣпы волны; но я не боюсь потопленія, потому что стою на камнѣ. Пусть бушуетъ море, поколебать камня оно не можетъ; пусть возстаютъ волны, корабль Іисусовъ потонуть не можетъ. Къ чему же все это? Мнѣ ли, кому еже жити — Христосъ, и еже умрети пріобрѣтеніе (Флп. 1, 21), бояться смерти? Страшиться ли мнѣ изгнанія, когда я знаю, что Господня земля и исполненіе ея (Псал. 23, 1)? Или опасаться лишенія имущества, когда я знаю, что если ничтоже внесохомъ въ міръ сей, явѣ, яко ниже изнести что можемъ (1 Тим. 6, 7)? Чтó есть въ мірѣ устрашающаго, я презираю; надъ тѣмъ, что есть въ немъ привлекательнаго, я смѣюсь. Богатства я не желаю, бѣдности не страшусь, смерти не боюсь. Самой жизнью я дорожу только для вашего преуспѣянія, и умоляю вашу любовь, чтобы вы были спокойны. Никто не можетъ разлучить насъ съ вами. Чтó Христосъ соединилъ, того человѣкъ не разлучитъ. Если о мужѣ и женѣ сказано: сего ради оставитъ человѣкъ отца своего и матерь и прилѣпится къ женѣ своей, и будета два въ плоть едину (Быт. 2, 24), и если это брачное сочетаніе не можетъ быть разрушено человѣкомъ, тѣмъ болѣе не можетъ быть разлучена церковь съ пастыремъ. Ты нападаешь на меня? Но какой вредъ причинитъ мнѣ твое нападеніе, кромѣ того только, что меня ты своими нападеніями сдѣлаешь болѣе славнымъ, а свою силу сокрушишь? Жестоко ти есть противу рожна прати (Дѣян. 9, 15); острія ты не притупишь, а свои ноги обагришь кровью. Развѣ волны, которыя бьютъ о камень, достигаютъ чего-нибудь бóльшаго, кромѣ того, что сами разбиваются и обращаются въ пѣну? Нѣтъ ничего сильнѣе Церкви Христовой. Кто съ ней захочетъ бороться, тотъ неизбѣжно погубитъ свои силы: это все равно, что ополчиться войной противъ неба. Когда ты воюешь съ человѣкомъ, ты можешь побѣдить или быть побѣжденнымъ, а Церковь побѣдить никакая сила не можетъ. Церковь — Божія, а Богъ всего сильнѣе. Или раздражаемъ Господа, еда крѣпчайши его есмы (1 Кор. 10, 22)? Господь основалъ, а ты пытаешься ниспровергнуть? Или хочешь испытать могущество Божіе? Онъ призираетъ на землю и творитъ ю трястися (Псал. 103, 32); повелѣваетъ, и трусъ прекращается. Развѣ ты не видѣлъ, сколько разъ Онъ утверждалъ твой потрясенный городъ? Тѣмъ болѣе можетъ Онъ оградить отъ потрясеній Свою Церковь. Церковь выше земли, она превосходитъ даже небо. Небо и земля мимоидутъ, словеса же Моя не мимоидутъ (Матѳ. 24, 35). Какія слова? Ты еси Петръ, и на семъ камени созижду церковь Мою, и врата адова не одолѣютъ ей (Матѳ. 16, 18). Если не вѣришь слову, то дѣламъ долженъ повѣрить. Сколькими тиранами воздвигались гоненія на Церковь Божію? Сколько употреблялось ими мученій, крестовъ, сколько костровъ, печей, дикихъ звѣрей, изощренныхъ мечей? И они ничего не достигли. Гдѣ теперь тѣ, которые дѣлали это, и гдѣ тѣ, которые мужественно перенесли все это. Теперь тѣ подвергаются вѣчнымъ мученіямъ, а эти ублажаются вѣчнымъ веселіемъ. Церковь превзошла своимъ блескомъ блескъ солнца, а ея гонители объяты вѣчнымъ мракомъ. Развѣ ты не знаешь, что [нѣкогда] было только одиннадцать, и они не были побѣждены? Теперь, когда вселенная наполнена множествомъ вѣрующихъ, какъ они могутъ быть побѣждены? Небо и земля мимоидутъ, словеса же Моя не мимоидутъ. И несомнѣнно такъ, потому что для Бога Церковь дороже неба. Не Церковь для неба, а небо для Церкви. Итакъ, прошу, пусть ничто не смущаетъ васъ изъ того, чему вы были свидѣтелями. Будемъ имѣть предъ глазами примѣръ Петра: онъ ходилъ по водамъ, но усомнился, и тогда едва не погибъ, не отъ сильныхъ волнъ, но по слабости вѣры. Развѣ по человѣческой волѣ мы пришли сюда, или человѣкомъ можемъ быть удалены отсюда? Это я говорю не изъ надменности или самохвальства, но чтобы укрѣпить сердца ваши, объятыя смущеніемъ. Вспомните, какъ подвижеся и трепетна бысть земля (Псал. 17, 8), но городъ не былъ разрушенъ. Нечестивѣйшій діаволъ, какъ ты думаешь, что можешь одолѣть Церковь, послѣ того какъ не могъ разрушить и потрясенныхъ стѣнъ? А Церковь не въ стѣнахъ, но во множествѣ вѣрующихъ. Какъ сильны вы, какъ непоколебимо вы стоите, связанные не желѣзомъ, а вѣрою! Но что я говорю о такомъ множествѣ? Одного вѣрнаго ты не можешь одолѣть. О, діаволъ, развѣ ты не знаешь, что причинили тебѣ мученики? Часто [на мученія] выходила дѣвица нѣжнаго возраста, юныхъ лѣтъ, и оказывалась крѣпче желѣза; ты строгалъ ребра ея, но вѣры поколебать не могъ. Часто тѣло истощалось въ мученіяхъ, а крѣпость вѣры не ослабѣвала; плоть изнурялась, а духъ не поддавался испытанію; существо изнемогало, а терпѣніе пребывало. Если такимъ образомъ одна дѣвица тебя побѣждала, то какъ ты надѣешься побѣдить вѣру этого столь великаго и столь вѣрнаго множества? Развѣ ты не слышишь гласа Господа, говорящаго: идѣже бо еста два или тріе собрани во имя Мое, ту есмь посредѣ ихъ (Матѳ. 18, 20)? Что же тамъ, гдѣ связано узами любви такое множество вѣрныхъ? Не на собственныя силы я полагаюсь, меня поддерживаетъ Писаніе Господа моего; я опираюсь на Его руку, она послужитъ мнѣ надежной опорой и сдѣлаетъ меня безопаснымъ и спокойнымъ. Хотя бы вселенная поколебалась, я держусь обѣтованія Господня. Я читаю Его руку. [Въ Писаніи Господь подаетъ мнѣ руку, какъ тогда Петру]; вотъ моя несокрушимая защита. Вы хотите, чтобы я напомнилъ вамъ это обѣщаніе Господне? Се, говоритъ, Азъ съ вами есмь во вся дни до скончанія вѣка (Матѳ. 18, 20). Со мной Христосъ, — кого мнѣ бояться? Хотя бы волны неистовствовали, и все море устремилось противъ меня, или ярость правителей, все это для меня паутина, даже ничтожнѣе паутины. И если бы не ваша немощь, я сегодня же не усомнился бы идти, куда угодно. Я всегда повторяю: Господи, да будетъ воля Твоя (Матѳ. 6, 10); не то, что хочетъ тотъ или другой, но что Ты хочешь. Твоя воля для меня крѣпче всякой башни, скала непоколебимая, опора надежная. Если Ты хочешь удержать меня здѣсь, я благодарю; если не хочешь, одинаково благодарю. Пусть никто не смущаетъ васъ, братіе, только молитесь: вѣдь діаволъ и дѣлаетъ все это только для того, чтобы разсѣять ваше усердіе и прервать ваши подвиги въ молитвѣ и бдѣніяхъ. Но пусть же не удастся ему расхитить ваше усердіе къ церкви: пусть онъ найдетъ васъ бодрыми и еще болѣе возбудитъ вашу ревность. Завтра я выйду съ вами на молитву: и гдѣ я, тамъ будете и вы; гдѣ вы, тамъ буду и я. Мы одно тѣло, и ни голова отъ тѣла, ни тѣло отъ головы не можетъ быть отдѣлено; хотя бы раздѣляло насъ другъ отъ друга пространство, мы соединены любовью. Самая смерть не разлучитъ меня съ вами: пусть умретъ мое тѣло, душа моя жива и помнитъ о васъ. Вы мнѣ отцы, вы мнѣ мать, вы мнѣ жизнь, вы мнѣ друзья; если вы преуспѣваете, я буду радоваться. Вы мой вѣнецъ и мое богатство; вы мое сокровище. Тысячу разъ готовъ я принести себя въ жертву за васъ; и это не заслуга съ моей стороны, а мой долгь. Пастырь добрый долженъ душу свою полагать за овцы своя (Іоан. 10, 11); такая смерть уготовляетъ безсмертіе. Не земныя богатства и не какой-нибудь грѣхъ, — по справедливости, тогда я терпѣлъ бы огорченія, — навлекли на меня эти козни, но моя любовь къ вамъ, именно, что я все дѣлаю для вашего преуспѣянія и никому не допускаю вторгаться въ это благоустроенное стадо, но соблюдаю васъ въ непорочной вѣрѣ. Вотъ въ чемъ причина моихъ бѣдствій, и этого достаточно мнѣ для полученія вѣнца. Да и чего я не потерпѣлъ бы ради васъ? Вы мои граждане, вы мои братья, вы мои дѣти, вы мои члены, вы мое тѣло, вы для меня свѣтъ, даже вожделѣннѣе этого свѣта. Могутъ ли лучи солнца доставить мнѣ то, чѣмъ украшаетъ меня ваша любовь? За любовь вашу приготовляется мнѣ вѣнецъ въ будущемъ вѣкѣ, а блескъ солнца этого доставить не можетъ. Это я говорю въ уши слушающихъ. А что внимательнѣе и охотнѣе къ слушанію, чѣмъ ваши уши? Вотъ сколько дней уже вы бодрствуете, и никого изъ васъ не склонилъ сонъ, никого не обезсилила продолжительность времени. Никто не уступилъ страху или угрозамъ, но то, чѣмъ хотѣли устрашить васъ, сдѣлало васъ болѣе сильными. Теперь я вижу въ васъ то, чего всегда желалъ: вы пренебрегли земными непріятностями и въ лице всѣхъ объявили, что совсѣмъ теперь не заботитесь о землѣ и земныхъ дѣлахъ. Теперь мнѣ уже кажется, что вы переселились на небо, освободились отъ узъ тѣла и преуспѣваете въ этой блаженной и небесной философіи. Теперь я спокоенъ за васъ; это мое утѣшеніе, это, какъ бальзамъ, подкрѣпляетъ меня въ моемъ подвигѣ, дѣлаетъ болѣе сильнымъ для борьбы и возводитъ къ безсмертной и вѣчной радости. За все это воздадимъ благодареніе Богу, Которому слава во вѣки вѣковъ. Аминь.

Примѣчаніе:
[1] Эта бесѣда, весьма сходная съ предшествующей, въ изданіи Миня существуетъ только на латинскомъ языкѣ, съ котораго и сдѣланъ переводъ ея.

Письма къ разнымъ лицамъ.

1. Иннокентію, епископу Римскому [1].

Высокопочтеннѣйшему господину моему, боголюбезнѣйшему епископу Иннокентію; Іоаннъ — (желаетъ) о Господѣ радоваться.

Еще прежде полученія нашего посланія ваше благоговѣніе, думаю, слышали уже о совершившемся у насъ здѣсь беззаконіи. Бѣдствіе такъ велико, что едва ли во всей вселенной осталось гдѣ-нибудь мѣсто, куда бы не проникъ слухъ объ этой печальной трагедіи, и вездѣ этотъ слухъ, распространившійся до самыхъ послѣднихъ предѣловъ земли, возбудилъ прискорбіе и огорченіе. Но такъ какъ не скорбѣть только надобно, а стараться поправить дѣло и принять мѣры къ тому, чтобы утишить эту прискорбнѣйшую церковную бурю, то мы сочли необходимымъ упросить почтеннѣйшихъ господъ моихъ, благоговѣйнѣйшихъ епископовъ: Димитрія, Пансофія, Паппа и Евгенія, оставивъ свои паствы, пуститься въ это необъятное море, совершить такое дальнее странствованіе, прибѣгнуть къ любви вашей и, разъяснивъ вамъ подробно все, по возможности ускорить такимъ образомъ исправленіе совершившагося. Вмѣстѣ съ ними мы послали также честнѣйшихъ и возлюбленныхъ діаконовъ Павла и Киріака; а въ то же время и сами, какъ бы въ видѣ частнаго письма, хотимъ вкратцѣ изложить любви вашей все дѣло. Именно, предстоятель александрійской церкви Ѳеофилъ, вслѣдствіе разныхъ жалобъ на него, дошедшихъ до слуха благочестивѣйшаго императора, получивъ приказаніе лично явиться (въ Константинополь) одной своей особой, прибылъ сюда, взявъ съ собою весьма значительное число египетскихъ епископовъ и такимъ образомъ какъ бы желая показать съ самаго начала, что онъ прибылъ собственно на войну, на сраженіе. Затѣмъ, прибывъ въ великій и боголюбезный городъ Константина, онъ не отправился прежде всего въ церковь, какъ того требовалъ обычай и издавна заведенный порядокъ, не посѣтилъ и насъ и не принялъ съ нами участія ни въ словѣ, ни въ молитвѣ, ни въ пріобщеніи; но, высадившись съ корабля и пройдя мимо церковныя предверія, остановился на жительство гдѣ-то за городомъ, и хотя мы усердно просили и его, и прибывшихъ съ нимъ, остановиться у насъ (потому что все было для него готово, — и помѣщеніе, и все, что было нужно), но ни онъ, ни другіе не согласились. Видя все это, мы пришли въ большое смущеніе, тѣмъ болѣе, что никакъ не могли догадаться о причинѣ такой незаслуженной вражды къ намъ; однако дѣлали съ своей стороны все, чего требовало отъ насъ приличіе, настоятельно упрашивая его пожаловать къ намъ и сказать, изъ-за чего съ самаго перваго своего шага онъ повелъ противъ насъ такъ рѣшительно войну и возмутилъ весь городъ. Когда же онъ не хотѣлъ объяснить причины своего недовольства, а обвинители его, съ другой стороны, настаивали на своемъ требованіи, благочестивѣйшій императоръ, позвавъ насъ, приказалъ намъ переправиться на другой берегъ пролива, гдѣ онъ остановился, и разобрать тамъ поданную на него жалобу. Въ ней шла рѣчь о насильственномъ вторженіи, объ убійствахъ и множествѣ другихъ подобнаго рода вещей; но мы, зная отеческіе законы, уважая и почитая (столь высоко поставленную) особу и сверхъ того имѣя уже отъ него посланіе, гласившее, что судопроизводства не должно переносить за предѣлы епархій и что въ каждой епархіи епархіальныя дѣла должны вестись своимъ судомъ, не взялись судить его и рѣшительно отказались. Между тѣмъ онъ, какъ бы продолжая свои первыя нападенія, призвалъ къ себѣ моего архидіакона и чрезъ него съ полнѣйшимъ самовластіемъ, какъ будто церковь уже вдовствовала и не имѣла епископа, переманилъ къ себѣ весь клиръ: церкви, разумѣется, стояли пустыми, такъ какъ то изъ той, то изъ другой клириковъ водили къ нему, настроивали подавать на насъ прошенія и поощряли къ доносу. Устроивъ это, онъ обратился къ намъ и прислалъ намъ вызовъ на судъ, еще самъ не оправдавшись отъ существовавшихъ противъ него обвиненій, что было совершенно противно и церковнымъ правиламъ, и всѣмъ законамъ.

2. Зная, что насъ зовутъ не въ судилище (сюда мы тысячу разъ готовы бы были явиться), а къ непріятелю и врагу, какъ это можно уже было видѣть изъ предшествовавшаго и какъ подтвердилось впослѣдствіи, мы послали къ нему епископовъ: Димитрія Писинунтскаго, Евлизія Апамейскаго, Лупикина Аппіарійскаго, также — пресвитеровъ: Германа и Севера, и отвѣтили съ свойственною намъ уступчивостію, сказавъ, что суда не избѣгаемъ, но избѣгаемъ явнаго непріятеля и открытаго врага. Въ самомъ дѣлѣ, кто еще до полученія на насъ прошеній поступалъ съ нами такъ, какъ онъ, съ перваго своего шага, кто удалилъ себя отъ церкви, отъ пріобщенія, отъ молитвы, кто поощрялъ обвинителей, увлекалъ къ себѣ клиръ и приводилъ въ запустѣніе церкви, можетъ ли тотъ съ правомъ взойти на тронъ нашего судіи, никакимъ образомъ ему не приличествующій? Да и несообразно (съ постановленіями), чтобы пришлецъ изъ Египта судилъ обитающихъ во Ѳракіи, притомъ — пришлецъ, самъ подлежащій суду, врагъ и непріятель. Но, ни на что не обращая вниманія, онъ порѣшилъ непремѣнно исполнить то, что задумалъ. Хотя мы объявили, что мы готовы оправдываться отъ обвиненій въ присутствіи хотя бы сотни, хотя бы тысячи епископовъ, и доказать, что мы невинны, такъ какъ дѣйствительно — невинны, — онъ не хотѣлъ ничего слышать, и, несмотря на наше отсутствіе, на наше обращеніе къ собору, воззваніе къ правосудію, несмотря на то, что мы избѣгали не суда, а явной непріязни, принялъ (нашихъ) обвинителей, разрѣшилъ бывшихъ у меня лишенными пріобщенія, принялъ на насъ прошенія отъ такихъ лицъ, которыя еще сами не оправдались отъ обвиненій, и составилъ протоколъ, во всемъ этомъ, отъ начала до конца, дѣйствуя противозаконно и съ церковными правилами несообразно. Нужно ли много говорить далѣе? Употребляя всѣ мѣры, всѣ средства, онъ не успокоился до той минуты, пока насильственно и самовластно не извергъ насъ изъ города и изъ церкви, — въ глубоко позднюю вечернюю пору, при слѣдованіи за нами всего народа. Городской куріосъ [2] протащилъ меня чрезъ весь городъ, насильно привели, бросили меня въ корабль, и я поплылъ ночью, — все это за то, что я осмѣлился сдѣлать воззваніе къ собору о правосудіи. Кто въ состояніи выслушать это безъ слезъ, хотя бы имѣлъ каменное сердце?

Но, какъ я уже сказалъ выше, такъ какъ не оплакивать только должно бѣдственныя событія, но стараться ихъ исправить, то я умоляю любовь вашу — возбудиться, проникнуться состраданіемъ и сдѣлать все, чтобы прекратить это зло. Впрочемъ враги наши не закончили этимъ своихъ преступныхъ дѣйствій, но и послѣ продолжали дѣйствовать по-прежнему. Потомъ благочестивѣйшій императоръ съ позоромъ изгналъ тѣхъ, кто въ наше отсутствіе безстыдно ворвались въ церковь, и многіе изъ присутствовавшихъ въ городѣ епископовъ, видя ихъ беззаконный образъ дѣйствій, поспѣшили удалиться въ свои епископіи, чтобы не участвовать въ ихъ насиліи, все сокрушавшемъ, какъ какой-нибудь всегубительный пожаръ; между тѣмъ мы снова были призваны въ городъ и въ церковь, изъ которой такъ неправедно были изгнаны: болѣе тридцати епископовъ вводили насъ, и боголюбезнѣйшій императоръ съ своей стороны прислалъ для этого нотарія; онъ же (Ѳеофилъ) мгновенно обратился въ бѣгство. Зачѣмъ и для чего? Вступая, мы просили боголюбезнѣйшаго императора созвать соборъ для возмездія за прежде бывшее. Такъ, зная за собою дѣло и опасаясь обличенія, онъ, — когда царскія грамоты были уже разосланы повсюду и отвсюду созывали всѣхъ, — тайно, середи ночи, сѣлъ на корабль и уѣхалъ вмѣстѣ со всѣми своими.

3. Однако мы, несмотря на это, съ полнымъ дерзновеніемъ нашей чистой совѣсти, снова обратились къ благочестивѣйшему императору съ настоятельною просьбою опять о томъ же, и государь, дѣйствуя съ подобающимъ ему благочестіемъ, послалъ къ нему грамоту, снова вызывая его, вмѣстѣ со всѣми его споспѣшниками, изъ Египта, чтобы онъ далъ отчетъ въ происшедшемъ и не думалъ, чтобы то, что такъ несправедливо и своевольно, несмотря на отсутствіе наше, сдѣлано одною партіею, было достаточно для его оправданія. Но онъ не послушался и царской грамоты, и остался дома — подъ предлогомъ будто бы возможнаго въ противномъ случаѣ возмущенія со стороны народа и неумѣстной, обременительной подчасъ, привязанности къ нему нѣкоторыхъ его почитателей, хотя до полученія царской грамоты тотъ же самый народъ неоднократно осыпалъ его безчисленными поношеніями. Впрочемъ не будемъ пересказывать теперь всего, такъ какъ тѣмъ, что сказали, хотимъ только показать, что онъ задыхался въ злодѣяніяхъ. Довольно прибавить, что и послѣ этого мы не успокоились и настоятельно просили, чтобы составлено было судилище, въ которомъ можно бы было спрашивать и отвѣчать; мы говорили, что мы готовы доказать, что мы невинны, а они крайне преступны. Здѣсь оставалось еще нѣсколько сирійцевъ, въ то время засѣдавшихъ съ нимъ и дѣлавшихъ съ нимъ все сообща; мы приступили къ нимъ съ готовностію судиться съ ними, мы много разъ настойчиво требовали этого, прося передать намъ протоколъ, или обвинительныя прошенія, — по крайней мѣрѣ, сообщить, какого рода эти обвиненія, или кто эти обвинители: но ничего подобнаго не добились, и — снова были извержены изъ церкви. Въ состояніи ли я буду разсказать теперь всѣ, сопровождавшія это, обстоятельства, превосходящія уже всякую трагедію? Какое слово изобразитъ это? Чей слухъ узнаетъ объ этомъ безъ содроганія? Между тѣмъ, какъ мы дѣлали такого рода, какъ я выше сказалъ, предложенія; вдругъ, въ самую великую субботу, когда день склонялся уже къ вечеру, огромная масса солдатъ ворвалась въ церковь, силою разогнала весь, бывшій съ нами, клиръ и обступила алтарь съ оружіемъ въ рукахъ. Женщины, раздѣвшіяся въ это время въ молитвенныхъ домахъ для воспріятія крещенія, бѣжали нагими со страха отъ этого ужаснаго вторженія, такъ какъ имъ не давалось времени позаботиться о подобающемъ женщинамъ благоприличіи; многія изъ нихъ были вытолкнуты даже ранеными, — купели наполнились кровью и святая вода въ нихъ окрасилась кровавымъ цвѣтомъ. Но этимъ не кончились ужасы. Солдаты, изъ которыхъ нѣкоторые, какъ намъ извѣстно, были вовсе некрещенными, проникли даже въ мѣсто, гдѣ лежали святые дары, осмотрѣли всю внутренность святилища, — святѣйшая кровь Христова, какъ это понятно при такомъ погромѣ, пролилась на одежды вышесказанныхъ солдатъ, и все пришло въ такой страшный безпорядокъ, какъ будто совершилось варварское нашествіе. Жителей гнали вонъ; весь народъ выбрался за городъ; церкви въ такой праздникъ остались пустыми, безъ прихожанъ, и болѣе сорока епископовъ, имѣющихъ съ нами общеніе, безъ повода и безъ причины были изгнаны вмѣстѣ съ народомъ и съ клиромъ: вездѣ — стенанія, вопли, слезы, — на площадяхъ, въ домахъ, въ уединенныхъ убѣжищахъ, и во всемъ городѣ не осталось мѣста, гдѣ бы не было видно слѣдовъ этого бѣдствія; преступленіе было такъ громадно, что намъ сострадали не только потерпѣвшіе отъ него, но и не бывшіе его жертвою, не только единовѣрные, но и еретики, іудеи, язычники; словомъ сказать, точно городъ взятъ былъ приступомъ, — въ такомъ все было смятеніи, волненіи и ужасѣ! И это было сдѣлано безъ вѣдома благочестивѣйшаго императора, подъ покровомъ ночи, по распоряженію, а во многихъ случаяхъ и подъ предводительствомъ епископовъ, которые не постыдились идти, имѣя впереди себя отрядныхъ командировъ вмѣсто діаконовъ. Съ наступленіемъ дня всѣ жители выселились уже за стѣны города, размѣстившись подъ деревьями, по лѣсамъ, и тамъ проводили праздникъ, какъ овцы разсѣянныя.

4. По описанному здѣсь вамъ легко догадаться обо всемъ прочемъ, потому что, какъ я выше сказалъ, словами невозможно обнять все въ подробности. Особенно прискорбно то, что всѣ эти столь многочисленныя и столь тяжелыя бѣдствія еще и теперь не кончились, да и нѣтъ надежды, чтобы кончились; напротивъ, зло съ каждымъ днемъ распространяется, и мы сдѣлались посмѣшищемъ для многихъ, или вѣрнѣе, никто не смѣется, даже самые безнравственные люди, а всѣ оплакиваютъ эту, какъ я сказалъ, громадность зла, это небывалое поруганіе надъ законами.

Въ состояніи ли кто описать безпорядки, возникшіе въ прочихъ церквахъ? Зло, разумѣется, не остановилось здѣсь, но проникло и на востокъ. Подобно тому, какъ если въ головѣ образуется жестокая боль, то прочіе члены разслабѣваютъ, такъ точно и теперь, едва только начались описанныя бѣдствія въ этомъ великомъ городѣ, какъ уже мгновенно смятеніе разлилось повсюду, и вездѣ клиры возстали противъ епископовъ, епископы раздѣлились или намѣреваются раздѣлиться съ епископами, паствы — съ паствами, вездѣ страшныя бѣдствія и всей вселенной преставленіе. Итакъ, честнѣйшіе и благоговѣйнѣйшіе господа мои, зная теперь все это, покажите подобающее вамъ мужество и усердіе, чтобы остановить таковое, распространившееся въ церквахъ, поруганіе законовъ. Если этотъ обычай войдетъ въ силу, если позволительно будетъ всякому желающему, несмотря ни на какую дальность разстоянія, вторгаться въ чужіе округи, извергать всѣхъ, кого угодно, дѣлать по собственному произволу все, что захочется, то знайте, что все погибнетъ, своего рода безпощадная война обойметъ всю вселенную, всѣ будутъ всѣхъ извергать и въ свою очередь извергаться другими. Поэтому, чтобы такое смятеніе не объяло всю подсолнечную, потрудитесь объявить посланіемъ, что все, такъ противозаконно сдѣланное, въ отсутствіе наше, одною партіею, когда мы притомъ отнюдь не уклонялись отъ суда, не имѣетъ никакой силы, какъ оно дѣйствительно не имѣетъ по существу дѣла, и обличенныхъ въ таковомъ преступленіи предать наказанію по церковнымъ законамъ; а намъ, какъ мы ни въ какой винѣ не уличены, не изобличены, и никакой вины за нами не доказано, дозвольте непрерывно пользоваться вашими посланіями, вашею любовью и всѣмъ прочимъ, какъ и прежде. Если же эти закононарушители вздумаютъ теперь предъявлять какія-либо обвиненія, по которымъ несправедливо извергли насъ, не сообщивъ намъ ни протокола, ни обвинительныхъ жалобъ, даже не указавъ, кто насъ обвиняетъ, то пусть составится неподкупное судилище, и мы готовы судиться, защищаться и доказать, что мы невинны въ томъ, что на насъ взводятъ, какъ и дѣйствительно невинны; теперь же сдѣланное ими совершенно несообразно ни съ чѣмъ, ни съ законами, ни съ церковнымъ канономъ. Но что я говорю о церковномъ канонѣ? Такой несправедливости никогда не допускалось даже въ мірскихъ судахъ, — скажу болѣе: ни въ какомъ варварскомъ судилищѣ; конечно, ни скиѳы, ни савроматы, никогда подобнымъ образомъ не произносили приговора, выслушавъ дѣло только отъ одной стороны, въ отсутствіе обвиненнаго, который уклоняется не отъ суда, но отъ враждебности, который согласенъ предстать предъ тысячью судей, который говоритъ, что онъ невиненъ, что онъ готовъ предъ лицомъ всей вселенной опровергнуть обвиненія противъ себя и доказать совершенную свою непричастность къ нимъ. Обсудивъ все это и отъ господъ моихъ, благочестивѣйшихъ братій нашихъ, упомянутыхъ епископовъ, подробнѣе разузнавъ все, постарайтесь подать намъ возможную съ своей стороны помощь. Этимъ вы не намъ только угодите, но всей совокупности церквей, и заслужите награду у Бога, Который ради мира церквей все дѣлаетъ. Постоянно здравствуя, молись обо мнѣ, честнѣйшій и святнѣйшій владыко.

Примѣчанія:
[1] Написано вскорѣ послѣ Пасхи 404 года.
[2] Названіе должности по полицейскому управленію столицы. На куріосахъ лежала обязанность производить слѣдствія по преступленіямъ и проступкамъ, совершавшимся въ столицѣ, и о виновныхъ доносить высшему начальству.

2. Иннокентію, епископу Римскому [1].

Іоаннъ — о Господѣ радоваться.

Тѣломъ каждый изъ насъ привязанъ къ одной мѣстности, но крыломъ любви свободно можетъ летать по всей вселенной. Такъ и мы, несмотря на то, что отдѣлены отъ васъ такою дальностію разстоянія, всегда близки къ вашему благоговѣнію и ежедневно соприсутствуемъ съ вами, видя очами любви ваше душевное мужество, искренность вашего расположенія, вашу твердость, непоколебимость, ваше великое, непрерывное и постоянное стремленіе — насъ утѣшить. Чѣмъ выше вздымаются волны, чѣмъ болѣе открывается подводныхъ камней и скалъ, чѣмъ чаще взрывы бури, тѣмъ болѣе возрастаетъ ваша неусыпность, и ни огромная дальность разстоянія, ни продолжительность времени, ни затруднительное положеніе дѣлъ, не могли породить въ васъ безпечности: съ неутомимою бодростію вы соревнуете лучшимъ изъ кормчихъ, которые тогда особенно воодушевляются, когда видятъ, что волненіе достигло крайняго предѣла, море бушуетъ, всплескъ волнъ оглушителенъ и день обратился въ глубочайшую ночь. Поэтому мы глубоко благодарны вамъ и желали бы посылать къ вамъ несчетное множество писемъ, находя въ томъ величайшее для себя удовольствіе. Но такъ какъ пустынность мѣстности намъ не дозволяетъ этого, потому что никто, не только изъ отправляющихся туда, но даже изъ обитающихъ вокругъ насъ, не можетъ легко къ намъ добраться вслѣдствіе отдаленности мѣста, въ которомъ мы заключены, лежащаго на самыхъ крайнихъ границахъ, и вслѣдствіе опасности со стороны разбойниковъ, осаждающихъ всѣ дороги, то мы просимъ васъ, чѣмъ продолжительнѣе наше молчаніе, тѣмъ болѣе сожалѣть о насъ, а не заключать изъ того о нашемъ нерадѣніи. И что, дѣйствительно, не изъ небрежности мы молчали, то — вотъ, какъ только послѣ долгаго времени представился намъ теперь случай видѣть честнѣйшаго и возлюбленнаго пресвитера Іоанна и діакона Павла, мы немедленно пишемъ и безпредѣльно благодаримъ васъ за то, что вы показали себя любвеобильными отцами по своему къ намъ благорасположенію и усердію. Что только было во власти вашего благоговѣнія, сдѣлано все надлежащее, такъ что плевелы зла и соблазны должны бы были уже истребиться, церкви — получить миръ и свѣтлую тишину, всѣ дѣла — идти въ порядкѣ, попранные законы и нарушенныя постановленія отцовъ — быть отомщены. Но такъ какъ на самомъ дѣлѣ ничего этого еще не исполнилось, и прежде беззаконновавшіе продолжаютъ усиливать свои прежнія беззаконія новыми, — я не хочу уже въ подробности разсказывать обо всемъ, что было сдѣлано ими послѣ того, такъ какъ такой разсказъ превзошелъ бы предѣлы исторіи, не только письма, — то я прошу неусыпную вашу душу о томъ, чтобы, если распространившіе повсюду смятенія будутъ нераскаянно и неисцѣльно упорствовать въ своей болѣзни, то и рѣшившіеся уврачевать зло не приходили бы въ отчаяніе и не уступали, постоянно имѣя въ виду высокое значеніе этого важнаго дѣла. Предлежащая вамъ борьба идетъ за всю почти вселенную, — за попраніе церквей, за разсѣяніе паствъ, за нападенія на клиры, за ссылки епископовъ, за нарушеніе отеческихъ постановленій. Поэтому, снова и снова, несчетное число разъ умоляемъ вашу рачительность, чѣмъ сильнѣе буря, тѣмъ болѣе показать усердія. Мы надѣемся, что дѣло поправится лучше. А если бы этого и не сбылось, во всякомъ случаѣ вамъ уготованъ за вашъ подвигъ вѣнецъ у человѣколюбиваго Бога, а неправедно гонимымъ такое проявленіе вашей любви послужитъ въ немалое утѣшеніе. Вотъ уже третій годъ живемъ мы въ ссылкѣ, будучи обречены въ жертву голода, язвы, войнъ, непрерывныхъ осадъ, невыразимой пустынности, исаврійскихъ мечей и ежедневно грозящей смерти; но даже и намъ постоянство и твердость вашего благорасположенія и дерзновенія и обиліе вашей богатой и искренней любви доставляютъ не мимолетное облегченіе и утѣшеніе. Это — наша стѣна, наша твердыня, необуреваемая наша пристань, наша сокровищница неисчислимыхъ благъ, наша радость и основа нашего удовольствія. И если бы насъ снова перевели отсюда въ страну еще болѣе пустынную, мы отправились бы, унося съ собою это великое утѣшеніе въ нашихъ страданіяхъ.

Примѣчаніе:
[1] Писано, вѣроятно, въ 406-мъ году.

Иннокентій I, папа Римскій († 417 г.)

Письмо къ святому Іоанну Златоусту.

Возлюбленному брату Іоанну Иннокентій.

Хотя человѣку невинному приличествуетъ ожидать всѣхъ благъ и просить милости отъ Бога, однако и мы, совѣтуя терпѣть, отправили съ діакономъ Киріакомъ подобающее посланіе, дабы оскорбленіе съ его нападеніями не было сильнѣе чистой совѣсти съ ея надеждами. Тебя, учителя и пастыря столькихъ людей, не требуется наставлять въ томъ, что всѣ лучшіе люди всегда и постоянно испытываются, пребываютъ ли они въ силѣ терпѣнія и не падаютъ ли подъ тяжестью труда и страданья, и что совѣсть есть крѣпкій оплотъ противъ всѣхъ незаслуженныхъ несчастій, не преодолѣвшій которыхъ терпѣніемъ даетъ основаніе для неблагопріятныхъ о себѣ предположеній. Все долженъ переносить тотъ, кто полагается прежде всего на Бога, а потомъ на собственную совѣсть. Добрый мужъ можетъ быть испытываемъ въ терпѣніи, быть же побѣжденнымъ не можетъ: мысль его охраняется Божественнымъ Писаніемъ, такъ какъ чтенія изъ божественныхъ книгъ изобилуютъ примѣрами, которые нами указываются народу и которые свидѣтельствуютъ, что почти всѣ святые различными способами и часто были притѣсняемы и какъ бы нѣкоторому испытанію подвергались, и такимъ путемъ получили вѣнецъ терпѣнія. Да утѣшаетъ любовь твою, дорогой братъ, сама твоя совѣсть, которая въ несчастіяхъ должна служить отрадою для добродѣтели. Предъ очами Господа Христа, чистая совѣсть да утверждается въ пристани мира.

Иннокентій I, папа Римскій († 417 г.)

Письмо къ клиру и народу церкви константинопольской.

Иннокентій епископъ пресвитерамъ, діаконамъ и всему клиру и народу церкви константинопольской, подчиненнымъ епископу Іоанну, возлюбленнымъ братьямъ, радоваться.

Изъ письма любви вашей, посланнаго съ пресвитеромъ Германомъ и діакономъ Кассіаномъ, съ тревогою и безпокойствомъ ознакомился я съ зрѣлищемъ золъ, которое представили вы предъ моими глазами; неоднократно перечитывая письмо, я узналъ, отъ какихъ великихъ бѣдъ и затрудненій страдаетъ вѣра. Здѣсь можетъ помочь одно утѣшеніе — терпѣніе: Богъ нашъ скоро дастъ конецъ такимъ бѣдствіямъ, и самое перенесеніе ихъ послужитъ во благо. Это необходимое утѣшеніе мы усматриваемъ изложеннымъ въ началѣ письма любви вашей, превознося похвалами вашу мысль, которая обставлена многими свидѣтельствами, располагающими къ терпѣнію, — такъ что утѣшеніе, которое мы должны были дать вамъ своимъ письмомъ, вы сами предвосхитили въ вашемъ письмѣ. Господь нашъ обыкновенно даетъ страждущимъ это терпѣніе для того, чтобы даже и въ скорбяхъ рабы Христовы сами утѣшали себя, размышляя о томъ, что переносимое ими уже раньше случалось со святыми мужами. Даже и мы сами изъ письма вашего можемъ почерпнуть утѣшеніе, такъ какъ мы не чужды соучастія въ скорби вашей и сами сострадаемъ вамъ. Да и кто могъ бы снести злодѣянія людей, которымъ прежде всего приличествовало быть ревнителями спокойствія, мира и согласія? Теперь; въ противность этому, неповинные епископы прогоняются съ занимаемыхъ ими въ своихъ церквахъ каѳедръ. Братъ и сослужитель нашъ Іоаннъ, вашъ епископъ, первый несправедливо испыталъ это, не будучи выслушанъ и на судѣ: никакого обвиненія не предъявляется и не выслушивается. И что за пагубное измышленіе! Чтобы не было и не изыскивалось повода для суда, на мѣсто живыхъ іереевъ ставятся другіе; какъ будто люди, начавшіе съ такого преступленія, могли быть кѣмъ-либо признаны имѣющими добрую цѣль и поступивіпими справедливо. Мы не знаемъ, чтобы такъ когда-нибудь поступали наши отцы; напротивъ, такія дѣйствія воспрещались, и никому не предоставлялось — на мѣсто кого-либо, бывшаго въ живыхъ, посвящать другого. Незаконное посвященіе не можетъ отнять у другого его достоинства; не можетъ быть епископомъ тотъ, кто поставляется несправедливо на мѣсто другого. Что касается соблюденія каноновъ, то мы говоримъ, что нужно подчиняться только тѣмъ, которые опредѣлены въ Никеѣ; имъ однимъ должна слѣдовать каѳолическая церковь и ихъ однихъ признавать. Если же кѣмъ-либо будутъ предложены другіе каноны, отличающіеся отъ никейскихъ, и если бы было обнаружено, что эти каноны составлены еретиками, то каѳоличеекіе епископы должны ихъ отвергнуть. Измышленнаго еретиками нельзя объединить съ каѳолическими канонами: они всегда стремятся ослабить мысль никейскихъ отцовъ чѣмъ-либо противнымъ и недозволеннымъ. Итакъ, мы говоримъ не только то, что не слѣдуетъ держаться этихъ каноновъ, но то, что ихъ должно осудить вмѣстѣ съ еретическими и схизматическими ученіями, какъ это и прежде сдѣлали на сардикійскомъ соборѣ епископы, раньше насъ жившіе. Честнѣйшіе братья, лучше, если будетъ осуждено сдѣланное должнымъ образомъ, чѣмъ — если получитъ нѣкоторую устойчивость то, что сдѣлано вопреки каноновъ. Но что противъ этого сдѣлаемъ мы въ настоящее время? Необходимо будетъ разслѣдованіе, произведенное соборомъ, о необходимости созванія котораго мы говорили уже давно: одинъ онъ могъ бы утишить эти бури. Для того, чтобы соборъ состоялся, полезно будетъ ожидать врачеванія золъ отъ мановенія великаго Бога и Христа Его. Всѣ волненія, воздвигнутыя нынѣ завистію діавола для испытанія вѣрныхъ, улягутся; твердые и стойкіе въ вѣрѣ, мы не должны терять надежды на полученіе отъ Бога чего бы то ни было. Мы много размышляемъ о томъ, какъ долженъ состояться вселенскій соборъ, чтобы волею Божіею успокоились тревога и смятеніе. Итакъ, будемъ пока ждать и, окруживъ себя стѣпою терпѣнія, станемъ надѣяться, что съ помощію Божіею все будетъ возстановлено. О всемъ же, вами перенесенномъ, мы уже раньше посредствомъ разспросовъ вполнѣ освѣдомились отъ соепископовъ, бѣжавшихъ въ Римъ, хотя и въ разное время, именно отъ Димитрія, Киріака, Евлисія и Палладія, которые теперь находятся съ нами.

Сакра Гонорія Августа, посланная къ Государю востока Аркадію [1].

Хотя по поводу женскаго изображенія [1], въ новой копіи пущеннаго по провинціямъ и, по причинѣ толковъ людей недоброжелательныхъ, сдѣлавшагося извѣстнымъ во всемъ свѣтѣ, я напоминалъ въ другомъ письмѣ, что, вслѣдствіе сожалѣнія о такомъ фактѣ и вслѣдствіе пріостановки въ выполненіи предположенія, завистливая молва ослабѣваетъ, и народный языкъ не имѣетъ матеріала для своихъ обличеній, — хотя и относительно гибели Иллиріи съ искреннимъ расположеніемъ выразили мы предъ вами свое сожалѣніе о томъ, почему вы не хотите признать этого ущербомъ для государства и отчего это сдѣлалось извѣстнымъ изъ другихъ источниковъ, а не изъ письма вашей любви, — но не подобаетъ намъ скрыть предъ вашей свѣтлостью и того, что недавно произошло въ церковныхъ дѣлахъ не безъ опасности для государства и о чемъ быстрая молва, всегдашняя вѣстница всего худого, не умолчала, и, соотвѣтственно природѣ человѣческой, всегда возбуждающейся къ злословію новыми случаями, она, при оказавшемся поводѣ къ порицанію, по пристрастію къ жестокимъ пересудамъ, направляетъ свою злобу на несчастные случаи.

Недавно передавали, что въ Константинополѣ, въ священнѣйшій день досточтимой Пасхи, когда богослуженіе, долженствовавшее совершиться въ присутствіи государей, собрало въ одно мѣсто почти все населеніе сосѣднихъ городовъ, вдругъ каѳолическія церкви были заперты, священнослужители заключены подъ стражу, чтобы именно въ то время, когда милостію государевою открываются для преступниковъ печальные затворы темницъ, ужасная тюрьма заключила въ себѣ служителей благочестиваго закона и мира; совершеніе всѣхъ таинствъ встрѣтило препятствія, какъ въ военное время; нѣкоторые убиты въ самыхъ святилищахъ церковныхъ, и около алтарей свирѣпствовало такое насиліе, что и досточтимые епископы отправлялись въ ссылку, и кровь человѣческая — страшно сказать! — обагряла небесныя тайны.

Внезапно услышавъ объ этомъ, мы — признаюсь — были встревожены. Да и кто при такомъ кровавомъ преступленіи не побоялся бы гнѣва всемогущаго Бога? Или какимъ образомъ онъ могъ бы считать себя находящимся внѣ крайней опасности, угрожавшей римскому міру и всѣмъ людямъ, когда — о, великіе государи, братъ и племянникъ, досточтимые Августы! — самъ основатель нашей имперіи и правитель ввѣреннаго намъ государства, всемогущій Богъ, гнѣвается на гибельныя и отвратительныя преступленія? И если бы между представителями церкви шло дѣло о какомъ-нибудь религіозномъ вопросѣ, должно бы состояться совѣщаніе епископовъ, — такъ какъ имъ принадлежитъ истолкованіе предметовъ вѣры. Однако пусть попеченіе государево простирается нѣсколько дальше — на таинственные и каѳолическіе вопросы; неужели же возбужденное неудовольствіе должно было доходить до изгнанія священнослужителей, до убійства людей, такъ что тамъ, гдѣ приносятся чистыя молитвы, даются искренніе обѣты, совершаются жертвоприношенія, тамъ же обнажился бы мечъ, не легко устремляемый и на гортань преступниковъ? Сами наконецъ факты показываютъ, какими очами воззрѣлъ на это Богъ. Прежде всего, именно это было признакомъ предстоящаго напоминанія, и, о, если бы только это одно! Боязливость человѣческая, проникнутая сознаніемъ такого великаго преступленія, производитъ то, что, испытавъ ужасное мщеніе, мы боимся чего-либо болѣе тяжкаго, отъ чего да избавитъ всемогущій Богъ.

Слышу, что святой храмъ, украшенный отъ богатствъ столь многихъ императоровъ, знаменитый цѣнными украшеніями, почитаемый вслѣдствіе моленія въ немъ государей, горѣлъ, и это несравненное украшеніе константинопольской церкви, по Божію попущенію, превратилось въ пепелъ: Богъ оставилъ оскверненныя тайны и отвратилъ Свои глаза отъ того мѣста, которое напитала уже кровь, чтобы никто не могъ обращаться съ мольбами къ небесному милосердію у окровавленныхъ алтарей. Священныя зданія, славившіяся не меньшимъ великолѣпіемъ, вслѣдствіе свирѣпствовавшаго пожара, когда пламя распространилось шире, также были пожраны огнемъ; и устроенныя нашими предками украшенія общественныхъ мѣстъ также сгорѣли, — какъ будто наступилъ нѣкоторый конецъ міра. Хотя я, довольно часто испытывавшій несправедливости, долженъ былъ бы молчать, и любезнѣйшему брату своему и соучастнику въ царствѣ не указывать на это съ такою точностію, — но, выполненіе обязанностей родственныхъ предпочитая мученіямъ безмолвной скорби, я убѣждаю и увѣщеваю, чтобы все это, если возможно, было исправлено съ измѣненіемъ образа дѣйствій въ послѣдующее время къ лучшему, и чтобы божественный гнѣвъ, который, какъ видно изъ обстоятельствъ, возбужденъ, усердными моленіями былъ утоленъ.

Примите отъ меня высшее доказательство откровенности. Потому именно считаю я нужнымъ указать на это вашей милости, чтобы самое молчаніе мое не сдѣлало меня предъ кѣмъ-либо подозрительнымъ, какъ будто я приношу безмолвное поздравленіе, и чтобы кто-нибудь не подумалъ, что я единомышленъ съ этимъ, и чтобы не показалось, что я, часто напоминавшій, какъ бы этого не случилось, не скорблю, когда фактъ совершился. Кто, не забывшій, что онъ — христіанинъ, могъ бы не испытывать скорби при видѣ внезапно проникшихъ въ область религіи волненій, настолько значительныхъ, что все положеніе каѳолической вѣры необходимо колеблется? Указанное дѣло было дѣломъ внутреннимъ епископовъ, и оно должно было кончиться по созваніи собора; послѣ отправленія той и другой стороной пословъ къ епископамъ вѣчнаго города и Италіи, ожидалось, на основаніи общаго взгляда, рѣшеніе, которое опредѣлило бы правила дисциплины; слѣдовало бы быть безпристрастнымъ и ничего новаго не предпринимать, пока вырабатывалось бы опредѣленіе. Между тѣмъ явилась удивительная какая-то поспѣшность, такъ что, не дождавшись писемъ епископовъ, къ которымъ обратились за совѣтами обѣ стороны чрезъ своихъ пословъ, не изслѣдовавши дѣла, отлравляютъ въ изгнаніе предстоятелей, присужденныхъ къ карѣ прежде, чѣмъ стало извѣстно рѣшеніе епископскаго суда. Наконецъ, какъ преждевременно было это осужденіе, показало само дѣло. Тѣ, отзывъ которыхъ ожидался, предварительно сообщивъ епископу Іоанну объ общеніи мира, рѣшили утвердить это единеніе и положили, что раньше суда никто не долженъ быть удаляемъ отъ общенія.

Что теперь остается иного, какъ не то, чтобы каѳолическую вѣру раздирали схизмы, чтобы на почвѣ такого разномыслія возникали ереси, всегда враждебныя единенію, чтобы народу уже не вмѣнялось въ вину его раздѣленіе на несогласныя секты, если сама государственная власть даетъ матеріалъ для несогласій и если ею раздувается горящій трутъ раздоровъ. Дабы этого вновь не произошло, на великую пагубу роду человѣческому, нужно молиться, чтобы Богъ, снисходя къ человѣческимъ прегрѣшеніямъ, дурное дѣло направилъ къ доброму концу и благопоспѣшенію. Что касается насъ, мы можемъ только бояться современнаго; что же касается милости всегда милосердаго Бога, то освобожденіе отъ наказанія будетъ свидѣтельствовать не о заслугѣ, а о снисхожденіи.

Примѣчанія:
[1] Т. е. Sacra epistola = августѣйшее посланіе.
[1] См. «Полное собраніе Твореній св. Іоанна Златоуста», т. I, стр. XCVI.

3. Епископамъ, пресвитерамъ и діаконамъ, заключеннымъ за благочестіе въ темницу [1].

Блаженны вы въ темничномъ заключеніи, въ цѣпяхъ и узахъ; блаженны троекратно, тысячекратно блаженны вы, возбудившіе во всей вселенной нѣжное участіе къ себѣ и содѣлавшіе своими приверженцами даже людей, далеко отъ васъ находящихся! Повсюду, на морѣ и сушѣ, прославляются ваши подвиги, ваше мужество, ваша непреклонная воля, вашъ чуждый раболѣпства образъ мыслей. Не сломило васъ ничто — изъ всего, что считается страшнымъ, — ни судилище, ни палачъ, ни безчисленныя пытки, ни тысячекратныя угрозы смертью, ни судьи съ пламенемъ въ устахъ, ни враги, скрежещущіе зубами и воздвигающіе всевозможныя интриги, ни безсовѣстная клевета, ни безтыдныя обвиненія, ни ежедневно предъ глазами являющаяся смерть; для утѣшенія во всемъ этомъ вамъ достаточно было причины всего этого. За то всѣ открыто возлагаютъ на васъ вѣнцы и провозглашаютъ вашу славу, — не друзья только, но и сами враги и виновники вашихъ истязаній; если же иные — и не открыто, то стоитъ только заглянуть въ ихъ совѣсть, въ глубинѣ ея и у нихъ окажется великое удивленіе вамъ. Таково свойство добродѣтели: ей удивляются даже и тѣ, кто ее преслѣдуетъ. Таково свойство зла: его презираютъ даже тѣ, кто его дѣлаетъ. И все это еще здѣсь; а что — тамъ, на небѣ, какое слово въ состояніи это выразить? Ваши имена уже вписаны въ книгу жизни и вы сопричислены къ сонму святыхъ мучениковъ. Ясно знаю я все это, не потому, чтобы входилъ на небо, но потому, что узналъ изъ божественныхъ вѣщаній. Если (Іоаннъ), этотъ плодъ неплодной, этотъ гражданинъ пустыни, возставшій противъ беззаконнаго брака (Ирода Филиппа) и могшій не отвратить беззаконіе, а только обличать его, будучи вверженъ за то въ темницу и обезглавленъ, содѣлался мученикомъ и первымъ изъ мучениковъ, — то подумайте, какую получите награду вы, возставшіе за преступленіе отеческихъ законовъ и постановленій, за попраніе и нарушеніе правъ священства, и столько пострадавшіе за правду и за праведное обличеніе безстыдныхъ клеветъ! Не достоитъ ти имѣти жену Филиппа, брата твоего (Матѳ. 14, 4), сказалъ тогда этотъ добродѣтельный и великій мужъ, и этого было достаточно, чтобы получить ему неизреченное дерзновеніе. Такъ и вы сказали: вотъ наши тѣла, — ихъ можно подвергнуть наказаніямъ, мученіямъ, пыткамъ, — губи, изводи ихъ, какими хочешь, мученіями; но мы не соглашаемся клеветать и лучше готовы тысячу разъ умереть. Правда, вы не обезглавлены; но вы подвергнуты еще гораздо большимъ жестокостямъ. Не одно и то же — сложить голову въ краткое мгновеніе времени, или бороться такъ долго со столькими скорбями, опасеніями, угрозами, темницами, ссылками, судилищами, усиліями палачей, безстыдными устами клеветниковъ, со столькими порицаніями, поношеніями, насмѣшками. Это — гораздо высшій видъ подвижничества, и блаженный Павелъ полагаетъ его въ числѣ великихъ подвиговъ, говоря такъ: воспоминайте первыя дни ваша, въ нихже просвѣтившеся, многъ подвигъ подъясте страданій (Евр. 10, 32). Говоря далѣе о самомъ подвигѣ, онъ описалъ его слѣдующими словами: ово убо поношенми и скорбми позоръ бывше, ово же общницы бывше страждущимъ тако (Евр. 10, 33). Если и раздѣлявшіе поношенія были уже подвижники, то тѣмъ болѣе претерпѣвшіе ихъ. Вы не одну, не двѣ, не три, вы перенесли много смертей, если и не на дѣлѣ, то въ душѣ. Радуйтеся убо и веселитеся (Матѳ. 5, 12): такъ повелѣлъ Владыка небесный — не скорбѣть только и не сокрушаться, но веселиться и радоваться, когда имя ваше проносятъ яко зло. Если же при клеветѣ радоваться должно, то, когда къ клеветамъ привходятъ еще удары, мученія, наточенные мечи, темницы, оковы, ссылки, новыя ссылки, безчисленныя скопища враговъ, подумай, какая тогда награда, до какой степени тогда высоко будетъ воздаяніе! Итакъ радуйтеся, веселитеся, мужайтеся, укрѣпляйтеся, помышляйте, сколько другихъ людей вы воздвигли на подвигъ вашими страданіями, у сколькихъ подняли духъ, сколько утвердили колебавшихся, — не только находящихся при васъ, но и отсутствующихъ, — принесши величайшую пользу не только тѣмъ, кто могъ видѣть все, что вы перенесли, но и тѣмъ, кто въ своей дали могъ только о томъ слышать. Постоянно да будетъ въ устахъ вашихъ это апостольское слово, что не достойны страсти нынѣшняго времене къ хотящей славѣ явитися въ насъ (Рим. 8, 18). Надѣйтесь, что очень скоро наступитъ конецъ испытаній и совершенное освобожденіе, и молитесь всегда о насъ. Хотя мы отдѣлены отъ васъ большимъ протяженіемъ пространства и уже много времени съ вами разлучены, но обнимаемъ васъ, какъ бы живя и находясь вмѣстѣ съ вами, и цѣлуемъ каждаго изъ васъ въ любезную главу, съ распростертыми руками принимая увѣнчанныхъ борцовъ и надѣясь даже отсюда, отъ великой нашей любви къ вамъ, получить себѣ величайшую пользу. Если же любящіе васъ должны ожидать себѣ великой награды, то подумайте, какія уготованы воздаянія вамъ, просіявшимъ во столькихъ подвигахъ.

Примѣчаніе:
[1] Писаію, вѣроятно, въ концѣ 404-го года.

Письма къ Олимпіадѣ.

Письмо 1-е.

Госпожѣ моей достопочтеннѣйшей и боголюбезнѣйшей діакониссѣ Олимпіадѣ, епископъ Іоаннъ, о Господѣ радоваться.

1. Хочу излѣчить рану твоего унынія и разсѣять мысли, сбирающія это облако скорби. Что, въ самомъ дѣлѣ, смущаетъ твой духъ, почему ты печалишься и скорбишь? Потому, что сурова и мрачна эта буря, которой подверглись церкви? Потому, что все превратила она въ безлунную ночь и день-ото-дня все болѣе усиливается, причиняя тяжкія кораблекрушенія? Потому, что ростетъ гибель вселенной? Знаю это и я, да и никто не будетъ прекословить этому. Если желаешь, я изображу даже тебѣ и картину того, что теперь происходитъ, чтобы сдѣлать для тебя болѣе ясными настоящія печальныя событія. Мы видимъ, что море бурно вздымается отъ самаго дна; одни корабельщики плаваютъ по поверхности водъ мертвые, другіе ушли на дно; корабельныя доски развязываются, паруса разрываются, мачты разламываются, весла повыпадали изъ рукъ гребцовъ, кормчіе сидятъ, вмѣсто рулей, на палубахъ, обнимаютъ руками колѣна и только рыдаютъ, громко кричатъ, плачутъ и сѣтуютъ о своемъ безысходномъ положеніи; они не видятъ ни неба, ни моря, а повсюду лишь такую глубокую, безпросвѣтную и мрачную тьму, что она не дозволяетъ имъ замѣчать даже и находящихся вблизи, слышится шумное рокотаніе волнъ, и морскія животныя отовсюду устремляются на пловцовъ. Но до коихъ поръ, впрочемъ, гнаться намъ за недостижимымъ? Какое бы подобіе ни нашелъ я для настоящихъ бѣдствій, слово слабѣетъ предъ ними и умолкаетъ. Впрочемъ, хотя я и вижу все это, я все-таки не отчаиваюсь въ надеждѣ на лучшія обстоятельства, памятуя о Томъ Кормчемъ всего этого, Который не искусствомъ одерживаетъ верхъ надъ бурей, но однимъ мановеніемъ прекращаетъ волненіе моря. Если же Онъ дѣлаетъ это не съ самаго начала и не тотчасъ, то потому, что таковъ у Него обычай: не прекращать опасностей вначалѣ, а тогда уже, когда онѣ усилятся и дойдутъ до послѣднихъ предѣловъ, и когда большинство потеряетъ уже всякую надежду; тогда-то Онъ, наконецъ, совершаетъ чудесное и неожиданное, проявляя и собственное Свое могущество и пріучая къ терпѣнію подвергающихся опасностямъ. Итакъ, не падай духомъ.

Вѣдь одно только, Олимпіада, страшно, одно искушеніе, именно только грѣхъ, — и я не перестаю до сихъ поръ напоминать тебѣ это слово, — все же остальное — басня, — укажешь ли ты на козни или на ненависть, или на коварство, на ложные допросы или бранныя рѣчи и обвиненія, на лишеніе имуществъ или изгнанія, или заостренные мечи, или морскую бездну, или войну всей вселенной. Каково бы все это ни было, оно и временно и скоропреходяще, и имѣетъ мѣсто въ отношеніи къ смертному тѣлу и нисколько не вредитъ трезвой душѣ. Поэтому и блаженный Павелъ, желая показать ничтожество радостей и печалей, приключающихся въ настоящей жизни, разъяснилъ все однимъ изреченіемъ: видимая бо временна (2 Кор. 4, 18). Итакъ, зачѣмъ тебѣ бояться временнаго, протекающаго подобно рѣчнымъ потокамъ? — потому что таково настоящее, все равно — будетъ ли оно радостно, или печально. Другой же пророкъ все человѣческое счастіе сравнилъ не съ травою даже, а съ другимъ, болѣе ничтожнымъ веществомъ, назвавши все вмѣстѣ цвѣтомъ травы, и счелъ (этимъ цвѣтомъ) не часть только счастья, напримѣръ — только богатство, или только роскошь, или обладаніе властью, или почести; но все, что у людей считается славнымъ, обнявъ однимъ именемъ «славы», уподобилъ затѣмъ травѣ, сказавъ: всяка слава человѣка, яко цвѣтъ травный (Ис. 40, 6).

2. Однако ужасно и тяжело, скажешь, несчастіе. Но смотри, какъ и оно, въ свою очередь, приравнивается пророкомъ къ другому образу, — и относись съ презрѣніемъ и къ нему. Именно, уподобляя бранныя рѣчи, оскорбленія, укоризны, насмѣшки со стороны враговъ и злые замыслы изветшавшей одеждѣ и изъѣденной молью шерсти, пророкъ говорилъ: не бойтеся укоренія человѣка и похуленію ихъ не покоряйтеся, потому что состарѣются, какъ риза, и будутъ изъѣдены, какъ шерсть молью (Ис. 51, 7-8). Итакъ, пусть не смущаетъ тебя ничто изъ того, что происходитъ. Перестань звать на помощь то того, то другого, и гнаться за тѣнями (а такова человѣческая помощь), но призывай непрестанно Іисуса, Каторому ты служишь, чтобы Онъ только благоизволилъ: и всѣ бѣдствія прекратятся въ одинъ мигъ. Если же ты призывала, а бѣдствіе не устранено, то таковъ у Бога обычай: не сначала (я повторю то, что сказалъ выше) удалять бѣдствія, но когда они достигнутъ наибольшей высоты, когда усилятся, когда враждующіе изольютъ почти всю свою злость, — тогда, наконецъ, все сразу измѣнять въ состояніе тишины и производить неожиданныя перемѣны. Онъ можетъ произвести не только тѣ блага, какихъ мы ожидаемъ и надѣемся (получить), по и гораздо большія и безконечно цѣннѣйшія. Поэтому и Павелъ говорилъ: Могущему же паче вся творити по преизбыточествію, ихже просимъ или разумѣемъ (Ефес. 3, 20). Развѣ Онъ не могъ, въ самомъ дѣлѣ, сначала же не допустить тремъ отрокамъ подвергнуться искушенію (Дан. гл. 3)? Могъ, но не пожелалъ, чтобы доставить имъ чрезъ это большую выгоду. Съ этой цѣлью Онъ допустилъ и то, чтобы они были преданы въ руки иноплеменниковъ, и — чтобы печь была разожжена до несказанной степени, и — чтобы гнѣвъ царскій пылалъ сильнѣе печи, и — чтобы крѣпко связаны были ихъ руки и ноги, и — чтобы, наконецъ, ввергнуты они были въ огонь; и когда всѣ, созерцавши ихъ, отчаялись въ ихъ спасеніи, тогда-то нежданно и вопреки всякой надеждѣ проявилось чудное дѣло превосходнѣйшаго Художника — Бога, и просіяло съ превосходною силою. Именно, — огонь связывался, а узники разрѣшались; печь сдѣлалась храмомъ молитвы, источникомъ и росою, и стала почетнѣе царскихъ дворцовъ, — и надъ огнемъ, этой всепожирающей силой, которая преодолѣваетъ и желѣзо, и камни, и побѣждаетъ всякое вещество, одержала верхъ природа волосъ. И здѣсь стоялъ согласный хоръ святыхъ, призывавшихъ всю тварь, и небесную и земную, къ дивному пѣснопѣнію: они пѣли, возсылая благодарственные гимны за то, что были связаны, за то, что — насколько это зависѣло отъ враговъ — были сожигаемы, за то, что были изгнаны изъ отечества, за то, что стали плѣнниками, за то, что были лишены свободы, за то, что сдѣлались не имѣющими городовъ, безпріютными и переселенцами, за то, что жили въ чужой и иноплеменной землѣ, — таково свойство благодарной души. И вотъ, когда и злодѣянія враговъ были кончены (что еще могли бы они предпринять послѣ смерти?), и добродѣтель борцовъ проявилась во всей своей полнотѣ, когда сплетенъ былъ для нихъ вѣнецъ, собраны были награды, и ничего уже не осталось больше для ихъ прославленія, — тогда-то именно бѣдствія устраняются, и тотъ, кто возжегъ печь и предалъ отроковъ столь великой мукѣ, начинаетъ дивно прославлять этихъ святыхъ борцовъ и дѣлается вѣстникомъ необычайнаго чуда Божія, посылаетъ во всѣ стороны вселенной письма, полныя благохваленія, повѣствуя въ нихъ о случившемся, и дѣлается такимъ образомъ достовѣрнымъ вѣстникомъ чудесъ дивнотворца Бога, потому что если онъ самъ (прежде) былъ врагомъ и непріятелемъ, то писанное имъ не возбуждало уже къ себѣ подозрѣнія и у враговъ.

3. Видишь искусство Бога? Видишь Его мудрость? Видишь, что Онъ совершаетъ не то, что согласно съ обычными мнѣніями и ожиданіями? Видишь Его человѣколюбіе и попечительность? Поэтому не смущайся и не тревожься, но пребывай постоянно, благодаря Бога за все, славословь Его, призывай, проси, умоляй, и хотя бы наступили безчисленныя смятенія и волненія, или происходили предъ глазами твоими бури, пусть ничто это не смущаетъ тебя. Господь вѣдь у насъ не сообразуется съ затруднительностью обстоятельствъ, даже если все впадаетъ въ состояніе крайней гибели, такъ какъ Ему возможно поднять упавшихъ, вывести на дорогу заблудшихъ, исправить подпавшихъ соблазну, исполненныхъ безчисленныхъ грѣховъ освободить отъ нихъ и сдѣлать праведными, оживотворить лишенныхъ жизни, возстановить еще съ большимъ блескомъ то, что разрушено до основанія и обветшало. Въ самомъ дѣлѣ, если Онъ дѣлаетъ, что рождается то, чего не было, и даруетъ бытіе тому, что нигдѣ вовсе не проявлялось, то гораздо скорѣе Онъ исправитъ существующее уже и происшедшее. Но, скажешь, много погибающихъ, много соблазняющихся? Много и подобнаго часто уже случалось; но впослѣдствіи все однако получало соотвѣтствующее исправленіе, исключая тѣхъ, кто упорно пребывалъ въ неисцѣлимой болѣзни и послѣ перемѣны обстоятельствъ. Зачѣмъ ты смущаешься и грустишь, если тотъ изгнанъ, а тотъ, напротивъ, возвращенъ? Христа распинали и требовали освобожденія разбойника Вараввы, развращенный народъ кричалъ, что лучше долженъ быть спасенъ человѣкоубійца, чѣмъ Спаситель и Благодѣтель. Сколькихъ людей, ты думаешь, это тогда соблазнило? Сколькихъ это тогда погубило? Но лучше слѣдуетъ повести рѣчь съ болѣе раннихъ событій. Этотъ Распятый не тотчасъ ли по Своемъ рожденіи сдѣлался переселенцемъ и бѣглецомъ, и со всѣмъ Своимъ домомъ, находясь еще въ колыбели, переселялся въ чужую землю, отводимый въ страну иноплеменниковъ, отдѣленную (отъ Его родины) столь большимъ пространствомъ пути? И вотъ по этой причинѣ явились потоки крови, беззаконныя убійства и закланіе; все только-что явившееся на свѣтъ поколѣніе убивалось, какъ бы въ бою на войнѣ; дѣти, отрываемыя отъ сосцовъ, предавались закланію, и когда еще было молоко въ гортани, вонзался мечъ чрезъ горло и шею. Что тяжелѣе этого печальнаго событія? И это дѣлалъ искавшій убить Христа; и долготерпѣливый Богъ терпѣлъ, когда дерзко измышлялось такое ужасное злодѣяніе, когда лилось столько крови, — терпѣлъ, хотя могъ бы воспрепятствовать, показывая столь великое долготерпѣніе вслѣдствіе тайныхъ и мудрыхъ Своихъ плановъ. Когда, затѣмъ, (Христосъ) возвратился изъ страны иноплеменниковъ и выросъ, противъ Него начала возбуждаться вражда отовсюду. Сначала недоброжелательствовали и завидовали ученики Іоанна, хотя самъ Іоаннъ относился съ почтеніемъ къ дѣлу Его, и говорили, что Иже бѣ съ тобою обонъ полъ Іордана, се Сей крещаетъ и вси грядутъ къ Нему (Іоан. 3, 26); это были слова людей, находившихся въ состояніи раздраженія, одержимыхъ завистію и изнуряемыхъ этою болѣзнію. Потому-то одинъ изъ учениковъ, сказавшихъ эти слова, даже спорилъ съ нѣкоторымъ іудеяниномъ и состязался объ очищеніи, крещеніе сравнивая съ крещеніемъ, крещеніе Іоанново — съ крещеніемъ учениковъ Христа. Бысть, говорится, стязаніе отъ учениковъ Іоанновыхъ съ нѣкоторымъ іудеяниномъ о очищеніи (Іоан. 3, 25). Когда, опять, Христосъ началъ творить знаменія, сколько было злословія? Одни называли Его самаряниномъ и бѣснующимся, говоря, что самарянинъ еси Ты, и бѣса имаши (Іоан. 8, 48), другіе — обманщикомъ, говоря: нѣсть Сей отъ Бога, но льститъ народъ (Іоан. 7, 12), иные — волшебникомъ, говоря, что о князѣ бѣсовстѣмъ Веельзевулѣ изгонитъ бѣсы (Матѳ. 9, 34), и это повторяли постоянно; называли врагомъ Богу и любящимъ ѣсть и служить чреву, любящимъ пить вино и другомъ людей порочныхъ и развращенныхъ: пріиде, говорится, сынъ человѣческій ядый и пія, и говорятъ: вотъ сей человѣкъ ядца и винопійца, другъ мытаремъ и грѣшникомъ (Лук. 7, 34). Когда же бесѣдовалъ съ блудницею, называли Его лжепророкомъ: аще бы былъ пророкъ, говорится, то зналъ бы, кто эта женщина, говорящая съ Нимъ (Лук, 7, 39); и ежедневно изощряли зубы противъ Него. И не іудеи только такъ враждовали противъ Него, но и тѣ сами, которые, казалось, были братьями его, не относились къ Нему искренно, и изъ среды домашнихъ была возбуждаема противъ Него вражда. Какъ растлѣнны были и они, это усматривай изъ словъ, какія сказалъ евангелистъ: ни братія бо Его вѣроваху въ Него (Іоан. 7, 5).

4. Если, затѣмъ, ты вспоминаешь, что многіе соблазняются и вводятся въ заблужденіе теперь, то (спрошу тебя): сколько, думаешь ты, изъ учениковъ Его соблазнилось во время креста? Одинъ предалъ, другіе убѣжали, третій отрекся, и когда всѣ отстали — былъ ведомъ только одинъ связанный. Сколько, ты думаешь, соблазнилось въ то время изъ тѣхъ, которые недавно зрѣли Его творящимъ знаменія, воскрешающимъ мертвыхъ, очищающимъ прокаженныхъ, изгоняющимъ бѣсовъ, источающимъ хлѣбы и совершающимъ другія чудеса, (соблазнилось при видѣ того), какъ Его только вели связаннымъ, когда Его окружали ничтожные воины, и священники іудейскіе слѣдовали за Нимъ, производя шумъ и смятеніе, при видѣ того, что все враги только, захвативъ Его, держатъ въ своей средѣ, и что предатель присутствуетъ при этомъ и торжествуетъ? А что, когда Его бичевали? И вѣроятно, при этомъ присутствовало безчисленное множество людей, потому что былъ славный праздникъ, который собиралъ всѣхъ, а городомъ, пріявшимъ это зрѣлище беззаконія, была столица, и происходило это въ самый полдень. Итакъ, сколько людей, думаешь, присутствовало тогда и соблазнялось, видя, какъ Онъ былъ связанъ, подвергнутъ бичеванію, обливался кровью, испытывался судилищемъ игемона, и при этомъ не было никого изъ Его учениковъ? А что, когда совершались надъ Нимъ разнообразныя издѣвательства, слѣдовавшія непрерывно одно за другимъ, когда то увѣнчивали Его терніемъ, то облекали въ хламиду, то давали въ руки трость, то, падая, покланялись Ему, проявляя всѣ виды издѣвательства и осмѣянія? Сколько людей, ты думаешь, соблазнялось, сколько приходило въ смущеніе, сколько приводилось въ замѣшательство, когда били Его по ланитѣ и говорили: прорцы намъ, Христе, кто есть ударей Тя (Матѳ. 26, 68)? Когда водили Его туда и сюда, истратили весь день на остроты и ругательства, на издѣвательство и осмѣяніе, и это — въ срединѣ іудейскаго зрѣлища? А что, когда рабъ архіерея ударялъ Его? А что, когда воины раздѣляли Его одежды? А когда Онъ, обнаженный, былъ вознесенъ на крестъ со слѣдами бичей на спинѣ, и былъ распинаемъ? Вѣдь даже и тогда эти дикіе звѣри не смягчались, но дѣлались еще болѣе бѣшеными, и злодѣянія усугублялись, и издѣвательства усиливались. Одни говорили: разоряяй церковь, и треми денми созидаяй ю (Матѳ. 27, 40). Другіе говорили: иныя спасе, Себе ли не можетъ спасти (Матѳ. 27, 42)? Иные говорили: аще Сынъ еси Божій, сниди со креста и увѣруемъ въ Тебя (Матѳ. 27, 40. 42). А что, когда напитавши губу желчію и уксусомъ, оскорбляли Его? А что, когда, разбойники поносили Его? А что (о чемъ я и прежде говорилъ: о томъ страшномъ и беззаконнѣйшемъ дѣлѣ), когда говорили, что болѣе достойно требовать освобожденія не Его, а того разбойника, вора и виновника безчисленныхъ убійствъ, и, получивши отъ судьи право выбора, предпочли Варавву, желая не только распять Христа, но и запятнать Его худою славою? Думали, что отсюда можно сдѣлать выводъ, что Онъ былъ хуже разбойника, и такъ беззаконенъ, что Его не могли спасти ни человѣколюбіе, ни достоинство праздника. Вѣдь все они дѣлали ради того, чтобы перемѣнить мнѣніе о Немъ въ худую сторону; потому-то распяли вмѣстѣ съ Нимъ и двухъ разбойниковъ. Но истина не осталась скрытою, а просіяла даже сильнѣе. И въ присвоеніи царской власти обвиняли Его, говоря: всякъ, иже царя себе творитъ, не другъ Кесарю (Іоан. 19, 12), — на Того, Кто не имѣлъ, гдѣ преклонить главу, возводя обвиненіе въ желаніи царской власти. И въ богохульствѣ дѣлали ему ложное обвиненіе: первосвященникъ разодралъ свои одежды, говоря: хулу глагола: что еще требуемъ свидѣтелей (Матѳ. 26, 65)? А смерть какова? Развѣ не насильственная? Развѣ не смерть осужденныхъ? Не смерть проклятыхъ? Развѣ не самая постыдная? Развѣ не смерть самыхъ послѣднихъ беззаконниковъ, недостойныхъ даже испустить и дыханіе на землѣ? А устройство погребенія не совершается ли въ качествѣ милости? Нѣкто, придя, испрашивалъ себѣ Его тѣло. Такимъ образомъ, даже и погребающій Его не былъ изъ числа близкихъ, облагодѣтельствованныхъ Имъ, изъ числа учениковъ, насладившихся столь полной близостью къ Нему и вкусившихъ спасенія, такъ какъ всѣ они сдѣлались бѣглецами, всѣ убѣжали. А та худая молва, которую распустили по вокресеніи, сказавши, что пришли ученики Его и украдоша Его (Матѳ. 28, 13), сколь многихъ соблазнила, сколь многихъ ввела въ обманъ? Эта молва тогда находила довѣріе, и хотя она была ложна и куплена за деньги, все же возъимѣла силу въ сознаніи нѣкоторыхъ, послѣ печатей, послѣ столь великой очевидности истины. Народъ же и не зналъ ученія о воскресеніи. Это и неудивительно, когда и сами ученики не вѣрили: тогда они и не знали, говорится, яко подобаетъ Ему изъ мертвыхъ воскреснути (Іоан. 20, 9). Итакъ, сколько, думаешь, соблазнилось въ тѣ дни? Но долготерпѣливый Богъ переносилъ, все устрояя по Своей неизглаголанной мудрости.

5. Потомъ, послѣ трехъ дней, ученики опять скрываются, прячутся, становятся изгнанниками, пребываютъ въ трепетѣ и постоянно мѣняютъ мѣсто за мѣстомъ, чтобы укрыться, и послѣ пятидесяти дней начавъ показываться и творить знаменія, даже и тогда не пользовались безопасностью. Но и среди болѣе слабыхъ происходило множество соблазновъ, когда ученики были подвергаемы плетямъ, когда церковь была потрясаема, когда ученики изгонялись, когда враги во многихъ мѣстахъ дѣлались сильными и производили смятенія. Такъ, когда, благодаря знаменіямъ, ученики пріобрѣли бóльшее дерзновеніе, тогда опять смерть Стефана причинила тяжелое преслѣдованіе, разсѣяла всѣхъ и ввергла церковь въ смятеніе; ученики опять въ страхѣ, опять въ бѣгствѣ, опять въ тревогѣ. И все же дѣла церкви постоянно росли, процвѣтали чрезъ знаменія, свѣтлѣли вслѣдствіе (положенныхъ въ ихъ основаніе) началъ. Одинъ былъ спущенъ чрезъ окно, и такимъ образомъ избѣжалъ рукъ начальника; другихъ вывелъ ангелъ, и такимъ образомъ освободилъ отъ узъ; иныхъ, изгоняемыхъ тѣми, которые обладали могуществомъ, принимали и услуживали всякимъ образомъ торговцы и ремесленники, торгующія пурпуромъ женщины, приготовляющіе палатки и кожевники, живущіе на самыхъ окраинахъ городовъ, подлѣ самаго берега моря. А часто ученики Христовы даже не осмѣливались и показываться въ срединѣ городовъ; если же они сами и осмѣливались, то не дерзали оказывавшіе имъ гостепріимство. Такъ-то текли дѣла посреди искушеній, посреди успокоеній, и раньше соблазненные впослѣдствіи поправлялись, заблудшіе приводились опять на путь, и разрушенное до основанія устраивалось еще лучше. Поэтому когда св. Павелъ просилъ, чтобы проповѣдь распространялась только среди тишины, всемудрый и все прекрасно устрояющій Богъ не сдѣлалъ по волѣ ученика, не внялъ ему, несмотря и на частыя его просьбы, но сказалъ: довлѣетъ ти благодать Моя: сила бо Моя въ немощи совершается (2 Кор. 12, 9). Если желаешь и теперь поразмыслить наряду съ печальными событіями и о радостныхъ, то увидишь много если не знаменій и чудесъ, то во всякомъ случаѣ похожаго на знаменія и неизреченное множество доказательствъ великаго промышленія Божія и помощи. Но, чтобы ты не все услышала отъ насъ безъ всякаго труда, эту часть я оставляю тебѣ, дабы ты тщательно собрала все (радостное) и сопоставила съ печальнымъ, и, занявшись прекраснымъ дѣломъ, отклонила себя такимъ образомъ отъ унынія, потому что и отсюда ты получишь большое утѣшеніе. Утѣшь весь твой благословенный домъ, передавъ отъ насъ великое привѣтствіе. Пребывай сильною и радостною, достопочтеннѣйшая и боголюбезнѣйшая моя госпожа!

Если желаешь писать мнѣ пространно, то извѣсти меня объ этомъ, не обманывая меня однако, что ты оставила всякое уныніе и проводишь жизнь въ спокойствіи. Въ томъ вѣдь, и заключается лѣкарство моихъ писемъ, чтобы доставить тебѣ большую радость: и ты будешь получать отъ меня письма постоянно. Но не пиши мнѣ опять: «я получаю большое утѣшеніе отъ твоихъ писемъ», потому что это знаю и я; (пиши) — что получаешь такое (утѣшеніе), какое я хочу, что не смущаешься, не плачешь, а проводишь жизнь въ спокойствіи и радости.

Письмо 2-е.

1. Хотя и того письма, которое недавно пришло къ твоей благопристойности, достаточно было, чтобы успокоить горючесть твоей скорби, но такъ какъ властная сила унынія весьма изнурила тебя, то я счелъ необходимымъ къ первому письму присоединить и второе, чтобъ ты могла воспользоваться изобильнымъ утѣшеніемъ и чтобъ твое здоровье на будущее время не подвергалось опасности. Итакъ сюда! Я хочу разсѣять пепелъ твоего унынія, прибѣгнувъ къ другимъ средствамъ. Хотя я и думаю, что уныніе изъ гнойной раны и опухоли превратилось въ пепелъ, однако даже и при такихъ обстоятельствахъ не слѣдуетъ пренебрегать заботою о твоемъ здоровьѣ, потому что и пепелъ, если тщательно не сдувать его, наноситъ вредъ самому лучшему изъ членовъ, мутя прозрачность глаза и разстраивая все зрѣніе безпечнаго человѣка. Итакъ, чтобы не случилось того же и здѣсь, уничтожимъ старательно и остатокъ зла. Но и ты возстань и протяни намъ руку, потому что какъ обычно случается съ тѣлами больныхъ, что уничтожается (всякая) польза для здоровья, если врачи будутъ исполнять свой долгъ, а тѣ не станутъ выполнять требуемаго отъ нихъ, такъ обыкновенно бываетъ и съ душою. Чтобы этого не случилось, старайся же и ты съ подобающею тебѣ разсудительностію содѣйствовать намъ съ своей стороны, чтобы такимъ образомъ польза происходила съ обѣихъ сторонъ. Но, можетъ быть, ты скажешь: я желаю, но не могу, потому что не въ состояніи удалить отъ себя густое и мрачное облако унынія, даже и при упорной настойчивости. Это только отговорка и предлогъ. Я знаю благородство твоего ума, знаю крѣпость твоей богобоязненной души, знаю обиліе разсудительности, силу любомудрія, знаю, что тебѣ достаточно только приказать свирѣпѣющему морю унынія, чтобы все сдѣлалось спокойнымъ. А чтобъ это стало для тебя болѣе легкимъ, окажемъ и мы, съ своей стороны, содѣйствіе. Какъ же именно будешь ты въ состояніи легко сдѣлать это? Съ одной стороны, обдумывая все заключающееся въ первомъ письмѣ (потому что многое въ немъ сказано нами въ виду этого предмета), съ другой — дѣлая вмѣстѣ съ тѣмъ и то, что я теперь приказываю.

Что же именно? Когда услышишь, что одна изъ церквей пала, а другая колеблется, третья заливается свирѣпыми волнами, иная претерпѣла другія непоправимыя бѣдствія, одна взяла волка вмѣсто пастыря, другая морского разбойника вмѣсто кормчаго, третья — палача вмѣсто врача, то хотя скорби́, — потому что не должно переносить этого безъ боли, — но скорби́ такъ, чтобы печаль не переходила должныхъ границъ. Въ самомъ дѣлѣ, если и въ тѣхъ дѣлахъ, въ которыхъ мы сами погрѣшаемъ и въ которыхъ имѣемъ дать отчетъ, излишняя скорбь не необходима и не безопасна, а напротивъ даже очень пагубна и вредна, то еще болѣе излишнее и напрасное и, сверхъ того, сатанинское и пагубное для души дѣло малодушествовать и сокрушаться о погрѣшностяхъ другихъ.

2. И чтобы знать тебѣ, что излишняя скорбь дѣйствителыю дѣло сатаны, я разскажу тебѣ древнюю исторію. Одинъ коринѳскій мужъ (1 Кор. гл. 5), причастившійся святыхъ водъ и очищенный чрезъ таинство крещенія, получившій участіе въ страшной трапезѣ и сдѣлавшійся участникомъ всѣхъ вообще нашихъ таинствъ (а многіе говорятъ, что онъ занималъ даже мѣсто учителя), послѣ этого священнаго введенія въ общеніе таинствъ, послѣ того какъ былъ допущенъ ко всѣмъ неизреченнымъ благамъ и занималъ въ церкви первыя ступени, согрѣшилъ тягчайшимъ грѣхомъ. Посмотрѣвъ нечестивыми глазами на жену своего отца, онъ не остановился на этой безчестной похоти, но привелъ свое необузданное желаніе даже и въ дѣйствіе: и то, на что онъ отважился, было не только блудъ, но и прелюбодѣяніе, а лучше сказать, дѣло гораздо болѣе тяжкое, чѣмъ и прелюбодѣяніе. Поэтому и блаженный Павелъ, услышавъ (о преступленіи) и не въ силахъ будучи дать свойственное грѣху и надлежащее имя, иначе показалъ тяжесть этого беззаконія, говоря такъ: отнюдъ слышится въ васъ блуженіе, и таково блуженіе, яково же ни во языцѣхъ именуется (1 Кор. 5, 1). Не сказалъ: и не терпимо, но: и не именуется, желая показать крайнюю степень этого беззаконія. Онъ предаетъ его діаволу, отлучаетъ отъ всей церкви и не дозволяетъ, чтобы онъ съ кѣмъ-либо участвовалъ въ общей трапезѣ. Съ таковымъ, говоритъ онъ, не слѣдуетъ и ѣсть вмѣстѣ (1 Кор. 5, 11). Наконецъ проникается духомъ (ревности), требуя для грѣшника высшей мѣры наказанія, воспользовавшись для этого въ качествѣ палача сатаною, чтобы чрезъ этого послѣдняго измождить плоть преступника. И однако тотъ самый Павелъ, который отсѣкъ грѣшника отъ церкви, не позволилъ ему даже участвовать съ кѣмъ-нибудь въ общей трапезѣ, повелѣлъ всѣмъ плакать за него [и вы разгордѣсте, говоритъ, и не паче плакасте, да измется отъ среды васъ содѣявый дѣло сіе (1 Кор. 5, 2)], отовсюду изгонялъ его какъ какую-нибудь заразу, закрылъ для него доступъ во всякій домъ, предалъ сатанѣ, требовалъ для него столь великаго наказанія, — этотъ самый Павелъ, когда увидѣлъ, что онъ пораженъ скорбію и раскаялся въ своемъ грѣхѣ, и что самыми дѣлами свидѣтельствуетъ объ отреченіи (отъ грѣха), и самъ такъ опятъ измѣнился, что тѣмъ, кому предписалъ вышесказанъое, далъ затѣмъ противоположное приказаніе. Въ самомъ дѣлѣ, сказавши: отсѣките, отвергните, плачьте и да возьметъ его діаволъ, что говоритъ онъ теперь? Утвердите къ нему любовь, да не како многою скорбію пожертъ будетъ таковый, и да не обидимы будемъ отъ сатаны: не неразумѣваемъ бо умышленій его (1 Кор. 5, 7-8. 11). Видишь, какъ неумѣренная скорбь является сатанинскимъ дѣломъ и произведеніемъ его коварства; видишь, какъ и спасительное лѣкарство онъ дѣлаетъ вредоноснымъ вслѣдствіе неумѣренности? И дѣйствительно оно становится вредоноснымъ и предаетъ ему (сатанѣ) человѣка, когда онъ впадетъ въ неумѣренность. Вотъ почему Павелъ и говорилъ: да необидимы будемъ отъ сатаны. Смыслъ его словъ таковъ: овца покрылась множествомъ шелудей, была отчуждена отъ стада, отлучена отъ церкви, по поправилась отъ болѣзни и сдѣлалась овцою, какою была прежде (такова сила покаянія), наконецъ возвратилась въ наше стадо; привлечемъ же ее къ себѣ всецѣло, примемъ съ распростертыми руками, обхватимъ, обнимемъ, введемъ въ единеніе съ нами самими, потому что если бы мы не захотѣли сдѣлать этого, то значило бы, что діаволъ обманываетъ насъ, захватывая не своего, но того, который сдѣлался нашимъ, — захватывая по причинѣ нашей безпечности, утопляя его благодаря неумѣренному унынію и, наконецъ, дѣлая его своею собственностію. Поэтому-то апостолъ и присоединилъ: не неразумѣваемъ бо умышленій его, такъ какъ діаволъ имѣетъ обыкновеніе вовлекать неосторожныхъ въ обманъ, даже и при посредствѣ того, что часто приноситъ пользу, если это полезное получаетъ не должное примѣненіе.

3. Если же Павелъ не дозволяетъ предаваться излишней печали даже и въ виду допущеннаго грѣха, и притомъ грѣха столь тяжкаго, но спѣшитъ, торопится, дѣлаетъ все и заботится, чтобы уничтожить бремя унынія, называя неумѣренность сатанинскою, говоря, что она выгодна для діавола и есть дѣло его злости и безчестныхъ его намѣреній, то какъ же не признакъ крайняго безумія и сумасшествія убиваться и скорбѣть изъ-за того, въ чемъ согрѣшили другіе, и за что другіе же должны дать отчетъ, — убиваться и скорбѣть до такой степени, чтобы привлекать въ свою душу неизреченный мракъ, безпокойство, смущеніе, тревогу и невыразимую бурю? Если же ты опять скажешь мнѣ то же самое, что хотя и желаю, но не имѣю силы, то и я опять скажу тебѣ то же самое, что это — только предлогъ и отговорка, потому что я знаю силу твоей любомудрой души.

А чтобы и инымъ способомъ сдѣлать для тебя болѣе легкими и сопротивленіе этому неумѣстному и пагубному унынію, и побѣду надъ нимъ, для этого опять исполняй — что я приказываю. Когда услышишь, что кто-либо разсказываетъ объ этой гибели, то быстро убѣгай отъ размышленій объ этомъ, бѣги къ мысли о томъ страшномъ днѣ и размышляй о страшномъ сѣдалищѣ, о Судьѣ неподкупномъ, о рѣкахъ огня, протекающихъ предъ тѣмъ сѣдалищемъ и шумящихъ сильнѣйшимъ пламенемъ, объ изощренныхъ мечахъ, жестокихъ наказаніяхъ, о мученіи, не имѣющемъ конца, мракѣ безпросвѣтномъ, тьмѣ кромѣшной, червѣ смертоносномъ, узахъ неразрѣшимыхъ, скрежетѣ зубовъ и плачѣ неутѣшномъ, о зрѣлищѣ вселенной, лучше же — зрѣлищѣ той и другой твари: высшей и низшей. И силы небесныя, говорится, подвигнутся (Матѳ. 24, 29), потому что, хотя онѣ и ничего не сознаютъ за собой и не должны давать отчета, но, созерцая судимыми весь родъ человѣческій и безчисленные народы, предстоятъ тамъ не безъ страха. Столь великъ тогда будетъ страхъ. Итакъ помышляй объ этомъ и о тѣхъ обличеніяхъ, спастись отъ которыхъ не будетъ никакой возможности. Тотъ Судья не нуждается ни въ обвинителяхъ, ни въ свидѣтеляхъ, ни въ доказательствахъ, ни въ уликахъ, но все, какъ оно было сдѣлано, объявляетъ публично и предъ глазами согрѣшившихъ. Тогда не будетъ никого, кто явился бы и спасъ бы отъ наказанія, (не помогутъ) ни отецъ, ни сынъ, ни дочь, ни мать, ни другой какой-либо родственникъ, ни сосѣдъ, ни другъ, ни защитникъ, ни деньги, ни обиліе богатства, ни величіе власти; все это удалено, какъ пыль отъ ногъ, и одинъ только подсудимый ожидаетъ за свои дѣла или оправдательнаго или обвинительнаго приговора. Тогда никто не судится за то, въ чемъ согрѣшилъ другой, и лишь за то, въ чемъ погрѣшилъ каждый самъ. Итакъ, соединивши все это, пріумноживъ тотъ страхъ и противопоставивъ его сатанинской и душевредной печали, стань такимъ образомъ противъ нея въ боевомъ строю, въ которомъ и показавшись только, ты будешь въ состояніи разсѣять и уничтожить ее легче, чѣмъ паутину. Въ самомъ дѣлѣ, печаль эта, кромѣ того, что суетна и безполезна, еще и очень гибельна и вредна: а этотъ страхъ и необходимъ, и выгоденъ, и полезенъ, и соединенъ съ большою прибылью. Но я, впрочемъ, незамѣтно увлекся полетомъ слова и предложилъ неподходящее къ тебѣ увѣщаніе. Вѣдь это для меня и для тѣхъ, которые, подобно мнѣ, погружены во множество грѣховъ, необходима эта рѣчь, потому что она устрашаетъ и возбуждаетъ, а тебя, цвѣтущую такимъ множествомъ добродѣтелей и коснувшуюся уже самаго свода небесъ, она вовсе не можетъ поражать страхомъ. Поэтому, бесѣдуя съ тобой, я обращусь къ пѣсни другого рода и стану ударять по другой струнѣ, потому что этотъ страхъ не можетъ поразить тебя, а если и поражаетъ, то только въ такой развѣ степени, въ какой — и ангеловъ. Итакъ перейдемъ къ другому, а вмѣстѣ съ нашею рѣчью перейди сюда и сама ты, а именно помышляй о воздаяніяхъ за свои добродѣтели, о блестящихъ наградахъ, о свѣтлыхъ вѣнцахъ, о хороводѣ вмѣстѣ съ дѣвами, о священныхъ обителяхъ, о небесномъ брачномъ чертогѣ, объ удѣлѣ общемъ съ ангелами, о полномъ дерзновеніи и общеніи съ Женихомъ, о томъ удивительномъ шествіи съ факелами, о благахъ, превосходящихъ и слово, и умъ.

4. Не противорѣчь моимъ словамъ, если даже я и причислилъ тебя, прожившую во вдовствѣ, къ хору тѣхъ святыхъ дѣвъ. Ты часто слышала меня и наединѣ, и публично бесѣдовавшаго о томъ, какъ вообще опредѣляется дѣвство, и что никогда нельзя было бы воспрепятствовать тебѣ быть сопричисленною къ хору тѣхъ дѣвъ, а лучше сказать — превзойти и ихъ въ значительной степени, тебѣ, которая проявила великое любомудріе и въ остальныхъ добродѣтеляхъ. Вотъ почему и Павелъ, давая опредѣленіе дѣвства, назвалъ дѣвою не ту, которая не знаетъ брака и свободна отъ сожительства съ мужемъ, но ту, которая «печется о Господнихъ» (1 Кор. 7, 34). И Самъ Христосъ, показывая, насколько важнѣе дѣвства милостыня, скипетръ которой ты сама крѣпко держишь и за которую давно стяжала себѣ вѣнецъ, изгналъ изъ того сонма половину дѣвъ, такъ какъ онѣ вошли безъ этой добродѣтели, лучше же сказать, потому, что не владѣли ею въ достаточной степени, — потому, что масло у нихъ было, но не въ достаточной мѣрѣ, — а тѣхъ, которыя вошли безъ дѣвства, но облечены были добродѣтелью милостыни, принялъ съ великой честью, называя ихъ и благословенными Отца и призывая къ Себѣ, даруя имъ участіе въ царствѣ Своемъ и провозглашая (объ ихъ добродѣтели) передъ всей вселенной (Матѳ. гл. 25), и въ присутствіи ангеловъ и всей твари не отказался назвать ихъ питавшими Его и оказывавшими гостепріимство. Этотъ блаженный голосъ и сама ты услышишь тогда и въ изобиліи вкусишь эту награду. Если же только за милостыню такое великое воздаяніе, такіе вѣнцы, такое отличіе, такой почетъ и слава, то, если бы я перечислилъ и остальныя твои добродѣтели, какой великой милости ты заслуживала бы, — ты, которая должна бы въ силу этого уже праздновать, радоваться и ликовать, и увѣнчивать себя, а между тѣмъ убиваешь себя печалью изъ-за того, что такой-то неистовствуетъ, а такой-то низринулся съ крутизны, и дѣлаешь болѣе легкимъ нападеніе на твою святую душу для діавола, котораго ты до сего дня непрестанно уничтожала. Въ самомъ дѣлѣ, что могъ бы кто-нибудь сказать о твоемъ терпѣніи, которое такъ разнообразно проявляется во множествѣ видовъ и образовъ? Какое слово, опять, будетъ у насъ достаточно, каковы должны быть разсказы, если кто-нибудь сталъ бы перечислять твои страданія, начиная съ дѣтскаго возраста до настоящаго времени, страданія отъ домашнихъ, отъ чужихъ, отъ друзей, отъ враговъ, отъ находящихся въ родствѣ, отъ тѣхъ, кто ни въ какихъ родственныхъ отношеніяхъ не стояли, отъ обладающихъ могуществомъ, отъ людей простыхъ, отъ начальниковъ, отъ частныхъ людей, отъ принадлежащихъ къ клиру? Вѣдь каждое изъ этихъ страданій, если бы кто сталъ излагать его только само по себѣ, въ состояніи превратить разсказъ о немъ въ цѣлую исторію. А если бы кто перешелъ къ другимъ видамъ этой добродѣтели и сталъ повѣствовать о страданіяхъ, причиненныхъ тебѣ уже не со стороны другихъ людей, а тобою же, то какой камень, какое желѣзо, какой адамантъ онъ найдетъ не побѣжденными тобою? Въ самомъ дѣлѣ, получивъ такое мягкое и нѣжное тѣло, выросшее во всякомъ видѣ роскоши, ты такъ преслѣдовала его разнообразными страданіями, что оно находится теперь въ положеніи нисколько не лучшемъ того, какъ если бы оно уже умерло: ты зажгла вь себѣ такое множество болѣзней, что стали напрасны и искусство врачей и сила лѣкарствъ и всякія попеченія, и всецѣло предалась непрерывнымъ страданіямъ.

5. Если же кто-нибудь пожелалъ бы разсказать о твоей воздержности и терпѣливости, проявляющихся за обѣдомъ и во время ночей, то какъ много пришлось бы ему говорить? Впрочемъ, въ отношеніи къ тебѣ эти добродѣтели нельзя уже назвать ни воздержаніемъ, ни терпѣливостью; для нихъ намъ слѣдуетъ искать другое — гораздо болѣе сильное названіе. Въ самомъ дѣлѣ, мы говоримъ, что тотъ воздерженъ и твердъ, кто, обезпокоиваемый какою-либо страстью, одерживаетъ верхъ надъ нею. Тебѣ же не надъ чѣмъ одерживать верхъ, потому что ты, съ самаго начала напавши на плоть, съ большою стремительностью потушила ея страсти, не обуздавъ коня, но связавъ и повергнувъ на землю и заставивъ его лежать неподвижно. И если тогда ты вполнѣ овладѣла воздержаніемъ, то теперь владѣешь наконецъ безстрастіемъ. Страсть къ роскоши не надоѣдаетъ уже тебѣ, и ты не трудишься, чтобы преодолѣть ее, но, разъ навсегда истребивъ ее и сдѣлавъ плоть свою недоступною для нея, ты пріучила свой желудокъ вкушать пищи и питья лишь столько, сколько нужно, чтобы не умереть и не потерпѣть за это наказанія. Вотъ почему я и называю это не постомъ и не воздержаніемъ, но чѣмъ-то инымъ, бóльшимъ этого. То же самое можно видѣть и въ твоемъ священномъ бодрствованіи, потому что, когда потушена была вышеупомянутая страсть, вмѣстѣ съ нею была потушена и страсть ко сну, такъ какъ сонъ питается пищею. Ты уничтожила эту страсть и другимъ образомъ, сначала насилуя самую природу и проводя цѣлыя ночи безъ сна, а впослѣдствіи, въ силу постоянной привычки, возведя это и на степень природнаго свойства, до того, что какъ для другихъ спать — дѣло сообразное съ природой, такъ для тебя — бодрствовать. Все это удивительно и изумительно уже и само по себѣ. Если кто-нибудь обратитъ вниманіе на время, — на то, что достигла этихъ добродѣтелей въ незрѣломъ возрастѣ, затѣмъ — на отсутствіе людей, которые могли бы научить, и на множество соблазнителей, а также и на то, что все это совершалось въ душѣ, недавно вышедшей изъ нечестиваго дома и только-что обратившейся къ истинѣ, и что все это происходило въ женскомъ тѣлѣ и притомъ, вслѣдствіе знатности и роскоши предковъ, тѣлѣ нѣжномъ, — то какія моря чудесъ откроются предъ нимъ, если онъ станетъ разсматривать все это въ отдѣльности одно отъ другого? Объ остальномъ — смиренномудріи, любви и прочихъ добродѣтеляхъ твоей святой души не стану, поэтому, и упоминать. И въ самомъ дѣлѣ, только-что я вспомнилъ объ этихъ добродѣтеляхъ и перечислилъ ихъ, какъ умъ мой опять заструился безчисленными источниками, и вынуждается сказать, хотя бы отчасти, о видахъ и этихъ добродѣтелей, подобно какъ и предшествующей, или лучше — только объ ихъ основаніяхъ, потому что объ этомъ надо было бы говорить безъ конца. Но чтобы не уклониться отъ того предмета, который я рѣшился раскрыть, я не дозволяю себѣ унестись въ безпредѣльное море. Если бы теперь не было у меня назначено съ корнемъ исторгнуть у тебя уныніе, то я съ удовольствіемъ занялся бы этими рѣчами и поплылъ бы по безпредѣльному морю, а лучше сказать — по морямъ, пролагая разнообразные пути каждой твоей добродѣтели, изъ которыхъ всякій путь рождалъ бы опять море, и у меня была бы рѣчь или о терпѣніи, или смиренномудріи и милостынѣ, разнообразно проявляющейся и распространившейся до самыхъ концовъ вселенной, или о любви, одерживающей верхъ надъ безчисленными страстями, или о безмѣрномъ благоразуміи, исполненномъ великой благодати и превосходящемъ мѣры природы. А если бы кто желалъ перечислить порожденныя отсюда добродѣтели, то онъ сталъ бы дѣлать то же самое, какъ если бы кто вздумалъ считать морскія волны.

6. Поэтому, пробѣжавъ мимо безпредѣльныхъ этихъ морей, я попытаюсь показать льва по ногтю, сказавши нѣсколько словъ о твоемъ платьѣ, объ одеждахъ, облегающихъ тебя просто и кое-какъ. Повидимому эта добродѣтель меньше остальныхъ; но если бы кто изслѣдовалъ ее тщательно, то нашелъ бы, что она очень велика и требуетъ души мудрой, презирающей все житейское и стремящейся къ самому небу. Вотъ почему не только въ новомъ завѣтѣ, но даже и въ ветхомъ, когда Богъ велъ человѣческій родъ посредствомъ тѣни и образа и когда образъ жизни устроялся болѣе плотски, когда не было еще никакой рѣчи о небесномъ, никакого указанія на будущее, никакого намека на господствующее теперь любомудріе, когда законы евреевъ писались въ очень грубой и плотской формѣ, въ то еще время Богъ строго запрещалъ проявляющуюся въ одеждахъ страсть къ украшеніямъ, говоря чрезъ пророка: сія глаголетъ Господь на начальныя дщери Сіони: понеже вознесошася дщери ихъ, и ходиша высокою выею, и помаваніемъ очесъ и ступаніемъ ногъ, ризы влекущія, и ногами купно играющыя. И смиритъ Господь началныя дщери Сіони, и открыетъ срамоту ихъ, и отъиметъ славу ризъ ихъ, и будетъ тебѣ вмѣсто вони добрыя смрадъ, и вмѣсто пояса ужемъ препояшешися, и вмѣсто украшенія, еже на главѣ твоей, плѣшъ имѣти будеши дѣлъ твоихъ ради, и вмѣсто ризы багряныя препояшешися вретищемъ (Ис. 3, 16-18. 23): это тебѣ будетъ вмѣсто украшенія. Видишь, какой чрезвычайный гнѣвъ? Видишь, какое сильное наказаніе и мщеніе? Видишь, какой жестокій плѣнъ? Отсюда догадывайся о величинѣ грѣха, потому что Человѣколюбецъ никогда не наслалъ бы столь тяжкаго наказанія, если бы грѣхъ, навлекавшій его, не былъ еще болѣе тяжкимъ. Если же грѣхъ великъ, то очевидно, что и добродѣтель, которая ему противостоитъ, весьма велика. Поэтому-то и Павелъ, бесѣдуя съ женщинами, любящими мірскую жизнь, не только отклоняетъ ихъ отъ ношенія золотыхъ украшеній, но не дозволяетъ облекаться и въ дорогія одежды. Онъ зналъ, зналъ ясно, что это опасная и трудноодолимая болѣзнь души, болѣзнь, которая служитъ величайшимъ доказательствомъ растлѣннаго ума и для борьбы съ которою нуженъ умъ очень мудрый, что и доказываютъ не только женщины, слѣдующія обыкновенному образу жизни и вступившія въ бракъ съ мужьями, изъ каковыхъ ни одна безъ труда не оказалась послушною этому совѣту, но и такія женщины, которыя, повидимому, были мудры и получили въ удѣлъ — принадлежать къ сонму дѣвъ. Многія изъ такихъ женщинъ, приступивъ къ борьбѣ съ властною силою природы и въ чистотѣ совершая путь дѣвства, подражая въ этомъ ангельскому образу жизни и въ смертномъ тѣлѣ показывая зачатки воскресенія, потому что въ томъ вѣкѣ, говоритъ Христосъ, ни женятся, ни посягаютъ (Лук. 20, 35), — соревнуя безплотнымъ силамъ и въ тлѣнномъ тѣлѣ споря съ нетлѣніемъ и, — что для многихъ даже и слышать трудно, — самыми дѣлами счастливо выполняя это, отталкивая отъ себя похоть какъ бы бѣшеную и постоянно нападающую собаку, успокоивая свирѣпѣющее море и спокойно плывя среди дикихъ волнъ, счастливо несясь съ попутнымъ вѣтромъ по взволнованному морю, стоя въ печи естественной страсти и не будучи сожигаемы, но попирая эти угли, какъ грязь, — многія и изъ такихъ дѣвъ были постыдно и плачевно плѣнены этою страстью и, превозмогши большее, были покорены этимъ порокомъ.

7. Дѣйствительно, дѣвство столь великое дѣло и требуетъ такого великаго труда, что Христосъ, сойдя съ неба для того, чтобы сдѣлать людей ангелами и здѣсь насадить вышній образъ жизни, не рѣшился даже и при такой цѣли предписать его и возвести на степень закона, и несмотря на то, что далъ законъ и умирать (что могло бы быть тяжелѣе этого?), постоянно распинать себя и благодѣтельствовать врагамъ, дѣвства тѣмъ не менѣе не узаконилъ, а предоставилъ на добровольный выборъ слушателей, сказавъ: могій вмѣстити, да вмѣститъ (Матѳ. 19, 12). Велико, дѣйствительно, бремя этого дѣла, трудность этихъ подвиговъ и потъ отъ этихъ состязаній, равно какъ и мѣсто этой добродѣтели весьма обрывисто. Это доказываютъ и тѣ, которые процвѣтали многими добродѣтелями въ ветхомъ завѣтѣ. Такъ даже тотъ великій Моисей, глава пророковъ, преискренній другъ Божій, насладившійся такимъ дерзновеніемъ, что могъ исторгнуть отъ ниспосланнаго Богомъ пораженія шестьсотъ тысячъ подлежавшихъ наказанію, — этотъ столь великій и славный мужъ, несмотря на то, что приказалъ морю и раздѣлилъ воды, расторгнулъ скалы, измѣнилъ воздухъ, воду нильскую превратилъ въ кровь, воздвигнулъ противъ фараона полчище жабъ и саранчи, измѣнилъ всю тварь, показалъ другія безчисленныя чудеса и представилъ много примѣровъ добродѣтели, — а онъ блисталъ и тѣмъ и другимъ, — даже и онъ былъ не въ силахъ посмотрѣть на эти состязанія, но нуждался въ бракѣ, сожительствѣ съ женой и проистекающей отсюда безопасности, даже и онъ не отважился пуститься въ море дѣвства, боясь несущихся оттуда волнъ. Равнымъ образомъ и патріархъ, приносившій въ жертву сына, былъ въ состояніи преодолѣть властнѣйшее чувство природы и могъ убить сына, и притомъ сына Исаака въ самомъ цвѣтущемъ возрастѣ, въ самую лучшую пору юности, единороднаго, дорогого, даннаго вопреки всякой надеждѣ, сына, который былъ единственною его опорой, и притомъ во время глубокой старости, сына украшеннаго многими добродѣтелями, и его-то онъ былъ въ состояніи возвести на гору, намѣреваясь на ней совершить свое дѣло, построилъ жертвенникъ, сложилъ дрова, положилъ жертву, взялъ ножъ и вонзилъ его въ гортань сына (Быт. гл. 22). И въ самомъ дѣлѣ онъ вонзилъ, и этотъ адамантъ обагрился кровію, а лучше сказать — и адаманта твердѣйшій, такъ какъ тотъ владѣетъ твердостью по природѣ, а этотъ подражалъ естественной твердости черезъ свою мудрость, проистекавшую изъ доброй его воли, и проявилъ своими дѣлами безстрастіе ангеловъ. И все же, оказавшись въ состояніи довести до конца столь великое и прекрасное состязаніе, выступивъ изъ границъ самой природы, онъ не отважился приступить къ подвигамъ дѣвства, но убоялся и самъ этихъ опасностей и предпочелъ покой, какой даетъ бракъ.

8. Если угодно, къ упомянутымъ лицамъ присоединю и Іова, праведнаго, любящаго истину, благочестиваго, воздерживающагося отъ всякаго дурнаго дѣла»(Іов. гл. 1). Этотъ Іовъ сокрушилъ уста діавола, ударяемый, не ударяя, онъ опустошилъ весь его колчанъ и, постоянно поражаемый отъ него стрѣлами, онъ выдержалъ всякій видъ искушеній, и каждый — съ совершеннымъ превосходствомъ. Въ самомъ дѣлѣ, что въ жизни кажется печальнымъ, и въ дѣйствительности является таковымъ? Это, по преимуществу — бѣдность, болѣзнь, потеря дѣтей, возстаніе враговъ, неблагодарность друзей, голодъ, постоянныя страданія плоти, обиды, клевета и стяжаніе дурного о себѣ мнѣнія. Все это излилось на одно тѣло и было приготовлено противъ одной души; и что было еще тяжелѣе — все это налегло на человѣка неприготовленнаго къ тому. Этими словами я хочу сказать слѣдующее: тотъ, кто родился отъ бѣдняковъ и воспитался въ такого же рода домѣ, легко можетъ перенести тяжесть бѣдности, такъ какъ онъ упражнялся въ перенесеніи ея и привыкъ къ ней; тотъ же, кто обладаетъ великимъ имуществомъ и изобилуетъ великимъ богатствомъ, а потомъ сразу подвергнется измѣненію своей участи на противоположную ей, не можетъ легко перенести перемѣны, потому что она, приключившись внезапно, человѣку неопытному кажется болѣе тяжелою. Опять, человѣкъ незнатный и родившійся отъ незнатныхъ же родителей, живущій въ постоянномъ пренебреженіи со стороны другихъ, былъ бы не особенно смущенъ, если бы его стали злословить и оскорблять; но тотъ, кто пользовался великою славою, кого всѣ охраняли, кто былъ на устахъ у всѣхъ и о комъ повсюду громко говорили, — (такой человѣкъ), ниспавъ въ безславіе и ничтожество, испыталъ бы то же самое, что и человѣкъ, который изъ богатаго вдругъ сдѣлался бѣднымъ. Равнымъ образомъ, опять, человѣкъ, лишившійся дѣтей, даже если бы онъ лишился всѣхъ ихъ, но не въ одно и то же время, имѣетъ утѣшеніе за умершихъ въ остающихся, и когда горе, вызванное смертью первыхъ, прекратится, то, если со временемъ присоединится и смерть еще слѣдующаго, это горе для него бываетъ уже болѣе тихимъ, потому что оно приходитъ не тогда, когда рана свѣжая, но когда она уже успокоилась и исчезла, что, конечно, не мало убавляетъ скорби. Іовъ увидѣлъ, что весь сонмъ похищенъ у него въ одинъ мигъ, и притомъ горчайшимъ родомъ смерти. Въ самомъ дѣлѣ, смерть была и насильственная, и безвременная, даже время и мѣсто не мало увеличивали скорбь, потому что смерть произошла во время пира и въ домѣ, открытомъ для гостей, такъ что домъ этотъ для нихъ сдѣлался могилою. Что могъ бы кто-нибудь сказать о томъ необыкновенномъ, неподдающемся объясненію, голодѣ, голодѣ добровольномъ и невольномъ? Не знаю, какъ мнѣ назвать его, потому что не нахожу и имени, которое можно бы приложить къ этому виду неожиданно обрушившагося несчастія. И въ самомъ дѣлѣ, онъ воздерживался отъ находившейся предъ нимъ трапезы и не касался лежавшей предъ его глазами пищи, потому что зловоніе отъ бывшихъ на тѣлѣ ранъ, встрѣчаясь съ желаніемъ пищи, уничтожало это желаніе, и самую трапезу дѣлало отвратительной. Указывая на это, онъ говоритъ: смрадъ бо зрю брашна моя (Іов. 6, 7). Сила голода заставляла его касаться предлежавшихъ яствъ, но невѣроятное зловоніе, происходившее отъ тѣла, преодолѣвало силу голода. Вотъ почему я и сказалъ, что не знаю, какъ его назвать. Добровольнымъ? Но онъ желалъ вкусить предлежавшихъ яствъ. Невольнымъ? Но пища была налицо, и никто не препятствовалъ вкушать ее. Какъ могъ бы я разсказать о мукахъ, потокахъ червей, о стекавшемъ гноѣ, объ упрекахъ отъ друзей, презрѣніи отъ слугъ? Слуги мои, говоритъ, не пощадили меня отъ оплеваній лица (Іов. 30, 10). А объ оскорблявшихъ, нападавшихъ на него? Ихже, говоритъ онъ, не вмѣняхъ достойными псовъ моихъ стадъ, эти теперь напали на меня, и даютъ наставленія мнѣ люди ничтожные (Іов. 30, 1). Тяжело и на самомъ дѣлѣ. Сказать ли мнѣ о главнѣйшемъ изъ бѣдствій, о вершинѣ несчастія, наиболѣе давившей его? Буря смятеній, бывшихъ въ его разсудкѣ — вотъ что больше всего невыносимо давило его, и чистая совѣсть его болѣе всего превращала это во внутреннюю бурю, помрачала разсудокъ и приводила въ замѣшательство кормчаго. Въ самомъ дѣлѣ, люди, сознающіе за собою много грѣховъ, если и потерпятъ какое-нибудь несчастіе, по крайней мѣрѣ, могутъ найти причину происходящаго, взвѣшивая свои грѣхи и такимъ образомъ устраняя смущеніе, рождающееся отъ неизвѣстности. Опять, если что-нибудь подобное испытаютъ люди, не сознающіе за собою ничего, но украшенные добродѣтелями, то, зная ученіе о воскресеніи и помышляя о будущихъ воздаяніяхъ, знаютъ, что приключающаяся имъ борьба служитъ основаніемъ и для безчисленныхъ вѣнцовъ. Этотъ же, и будучи праведнымъ, и ничего не зная о воскресеніи, больше всего обуреваемъ былъ сомнѣніемъ, не зная причины того, что испытывалъ, и мучился незнаніемъ ея болѣе, чѣмъ червями и страданіями. И чтобы ты поняла, что это такъ, обрати вниманіе на слѣдующее: когда человѣколюбивый Богъ счелъ Іова достойнымъ того, чтобы сказать ему причину этой борьбы, сказать, что все это допущено за тѣмъ, чтобы обнаружилась его праведность, то онъ такъ ожилъ духомъ, какъ будто бы не испыталъ ни одной изъ тѣхъ печалей, что онъ и выразилъ въ произнесенныхъ имъ тогда словахъ. И все-таки, несмотря на то, что онъ страдалъ, прежде чѣмъ понялъ причину, онъ мужественно переносилъ страданія, и послѣ потери всего произнесъ тѣ удивительныя слова: Господь даде, Господь отъятъ: яко Господеви изволися, тако и бысть: буди имя Господне благословенно во вѣки (Іов. 1, 21).

9. Но подъ вліяніемъ любви къ этому мужу, я, кажется, ушелъ очень далеко отъ предложеннаго для разсужденія предмета: поэтому, присоединивъ еще нѣсколько словъ, я снова займусь тѣмъ, что мною раньше предположено. Итакъ, этотъ столь великій и славный мужъ, поправшій столько законовъ природы, — даже и онъ не осмѣлился устремиться на это состязаніе, а насладился и жизнью съ женою и сдѣлался отцомъ многихъ дѣтей. Столь велика трудность дѣвства, такъ высоки и велики соединенныя съ нимъ подвиги и тяжелы труды, и требуютъ для себя большой твердости духа. И все же многія изъ приступившихъ къ этому подвигу не побороли страсти къ щегольству въ одеждахъ, но были плѣнены и покорены ею болѣе, чѣмъ даже мірскія женщины. Не говори мнѣ того, что онѣ не носятъ на себѣ золота, не одѣваются въ шелковыя и шитыя золотомъ платья и не имѣютъ украшенныхъ драгоцѣнными камнями ожерельевъ. Что всего тяжелѣе и что особенно ясно обнаруживаетъ ихъ болѣзнь и властную силу страсти, это — то, что онѣ всѣми мѣрами старались и усиливались посредствомъ простыхъ своихъ одеждъ превзойти украшеніе облеченныхъ въ золото и въ шелковыя платья, и такимъ образомъ казаться болѣе ихъ прелестными, занимаясь, какъ сами онѣ думали, безразличнымъ дѣломъ, а какъ показываетъ сущность дѣла, гибельнымъ и вреднымъ, и ведущимъ въ глубокую пропасть. Вотъ почему тысячами устъ должно провозглашать о тебѣ, — по той именно причинѣ, что съ чѣмъ бороться оказалось труднымъ для дѣвъ, то оказалось такъ не трудно и легко для живущей во вдовствѣ, какъ и показано на опытѣ. Въ самомъ дѣлѣ, не невыразимой только простотѣ одѣянія, превосходящей простоту одеждъ и самихъ нищихъ, дивлюсь я, но въ особенности отсутствію всякой изысканности и искусственности въ одеждѣ, обуви, походкѣ, а это все — краски добродѣтели, извнѣ живописующія таящуюся въ душѣ мудрость. Одѣяніе мужа, говорится, и смѣхъ зубовъ, и стоны человѣка возвѣстятъ, яже о немъ (Сир. 19, 27). Въ самомъ дѣлѣ, если бы ты со всей рѣшительностью не низвергла долу и не попрала земныхъ размышленій о блескѣ этой жизни, то ты и не обнаружила бы въ такой степени презрѣнія къ нимъ, не побѣдила бы и не отогнала бы съ такою силою этого тягчайшаго грѣха. Никто да не обвиняетъ меня въ излишней рѣзкости слова, если я назвалъ этотъ грѣхъ тягчайшимъ. Если этотъ грѣхъ и на мірскихъ еврейскихъ женщинъ, и въ то еще время, навлекъ столь великое наказаніе, то какое могутъ получить извиненіе тѣ, которыя должны имѣть жительство на небесахъ и подражать ангельской жизни, которыя проводятъ жизнь въ благодати, если онѣ отваживаются на то же самое еще въ гораздо большей мѣрѣ? Въ самомъ дѣлѣ, когда увидишь, какъ дѣва нѣжится въ одеждахъ, влечетъ платье по землѣ, за что пророкъ произнесъ обвиненіе, ступаетъ гордой поступью, и голосомъ, и глазами, и одеждой готовитъ губительную чашу для взирающихъ на нее безстыдными глазами, болѣе и болѣе роетъ ямы для проходящихъ мимо и отсюда разставляетъ силки, то какъ ты назовешь ее послѣ этого дѣвою, а не причислишь ее къ женщинамъ-блудницамъ? Не столько дѣйствительно послѣднія обольщаютъ, сколько первыя, отвсюду распростирающія крылья удовольствія. Вотъ почему ублажаемъ тебя, вотъ почему удивляемся тебѣ, такъ какъ ты, освободившись отъ всего этого, и здѣсь показала образецъ умерщвленія, не наряжаясь, но обнаруживая юношескую отвагу, не украшаясь, но вооружаясь на борьбу.

10. Теперь, когда мы показали льва по ногтю, да и то отчасти (потому что я не раскрылъ вполнѣ и этой твоей добродѣтели, боясь, какъ я раньше сказалъ, войти въ безпредѣльныя моря остальныхъ твоихъ добродѣтелей, — впрочемъ мы теперь и не ставили себѣ цѣли сказать похвалу твоей святой душѣ, а старались приготовить лѣкарство утѣшенія), снова повторимъ сказанное прежде. А что мы прежде сказали? Переставъ размышлять о томъ, почему тотъ согрѣшилъ и почему другой впалъ въ ошибку, помышляй постоянно о подвигахъ твоей выносливости въ трудахъ, твоего терпѣнія, поста, молитвъ, священныхъ всенощныхъ бодрствованій, воздержанія, милостыни, страннолюбія, разнообразныхъ трудныхъ и частыхъ испытаній. Помышляй, какъ съ перваго возраста до настоящаго дня ты непрестанно питала алчущаго Христа, напояла жаждущаго, одѣвала нагого, гостепріимно принимала Его странникомъ, посѣщала больного, приходила къ связанному. Имѣй въ мысляхъ море твоей любви, которое ты открыла до такой степени, что оно съ большою стремительностью достигаетъ самыхъ границъ вселенной, потому что не только твой домъ открытъ для всякаго пришедшаго, но и повсюду на землѣ и на морѣ многіе воспользовались твоею щедростью, благодаря твоему гостепріимству. Объединивъ все это, наслаждайся и увеселяйся надеждою на будущіе вѣнцы и награды. Если же желаешь увидѣть наказанными этихъ беззаконниковъ, питающихся кровію и совершившихъ гораздо болѣе еще тяжкія преступленія, то увидишь тогда и это, подобно тому какъ и Лазарь видѣлъ горящаго въ пламени богача (Лук. 16, 2-3), потому что хотя вслѣдствіе различія ихъ жизни имъ было назначено и различное мѣсто, и пропасть раздѣляла ихъ, и одинъ былъ на лонѣ Авраама, другой въ огнѣ невыносимымъ, — все же Лазарь и увидѣлъ его, и услышалъ его голосъ, и отвѣчалъ. Это тогда будетъ и съ тобою. Если, въ самомъ дѣлѣ, презрѣвшій и одного человѣка терпитъ такія наказанія и если, опять, соблазнившему и одного — лучше повѣсить себѣ мельничный жерновъ на шею и броситься въ море, (Матѳ. 18, 6), то соблазнившіе такую великую часть вселенной, истребившіе столько церквей, наполнившіе все смятеніемъ и замѣшательствомъ, превзошедшіе даже разбойниковъ и варваровъ жестокостью и безчеловѣчіемъ и приведенные въ такое крайнее неистовство ихъ вождемъ — діаволомъ и содѣйствующими ему демонами, что сдѣлали смѣшнымъ и для іудеевъ и для эллиновъ то страшное ученіе, полное святости и достойное давшаго его, потопившіе безчисленныя души и причинившіе по всей вселенной безчисленныя кораблекрушенія, зажегшіе столь великій костеръ, разсѣкшіе тѣло Христа и члены его разсѣявшіе во многихъ мѣстахъ, — говоритъ вѣдь апостолъ: вы есте тѣло Христово и уди отъ части (1 Кор. 12, 27), — впрочемъ зачѣмъ я стараюсь изобразить ихъ безуміе, для разъясненія котораго слово безсильно, — такъ какому наказанію, думаешь ты, подвергнутся эти губители и кровопійцы? Если не напитавшіе алчущаго Христа присуждаются вмѣстѣ съ діаволомъ къ неугасимому огню, то подумай, какое наказаніе потерпятъ люди, предавшіе голоду сонмы монаховъ и дѣвъ, обнажившіе одѣтыхъ, не только не принявшіе гостепріимно странниковъ, но даже и выгнавшіе ихъ, не только не посѣтившіе больныхъ, но измучившіе ихъ еще болѣе, не только не обращавшіе вниманія на связанныхъ, но и устраивавшіе, чтобы были ввергнуты въ темницу и разрѣшенные отъ узъ. И вотъ, ты увидишь тогда, какъ они будутъ горѣть въ пламени, будутъ сожигаемы, связаны, какъ будутъ скрежетать зубами, вопить, наконецъ, напрасно плакать и безполезно и безъ выгоды для себя раскаиваться, подобно тому, какъ тотъ богачъ. И они въ свою очередь увидятъ тебя, увѣнчанную въ томъ блаженномъ удѣлѣ, ликующую вмѣстѣ съ ангелами, соцарствующую Христу, и сильно будутъ призывать на помощь и плакать, раскаиваясь въ тѣхъ обидахъ, какія они тебѣ причинили, принося къ тебѣ мольбу, вспоминая о твоемъ состраданіи и человѣколюбіи, — и ничего уже для нихъ болѣе не будетъ.

11. Итакъ, помышляй и постоянно напоминай обо всемъ этомъ своей душѣ, и ты будешь въ состояніи разсѣять этотъ пепелъ. А такъ какъ есть еще, какъ мнѣ думается, и нѣчто другое, что заставляетъ тебя сильно страдать, то приготовимъ и для этого размышленія лѣкарство черезъ то, что сказано и что теперь скажемъ. Въ самомъ дѣлѣ, я думаю, что ты страдаешь не только по указаннымъ причинамъ, но и вслѣдствіе того, что разлучена съ нашимъ ничтожествомъ, думаю, что объ этомъ ты постоянно плачешь и всѣмъ говоришь: не слышимъ того языка, не наслаждаемся ученіемъ, къ которому привыкли, и томимся голодомъ, и чѣмъ Богъ угрожалъ нѣкогда евреямъ, теперь терпимъ мы — не алканіе хлѣба и не жажду воды, но голодъ божественнаго ученія (Амос. 8, 11). Что же мы на это скажемъ? А то, что тебѣ вполнѣ возможно и при нашемъ отсутствіи бесѣдовать съ нами письмами. И мы будемъ прилагать стараніе, всякій разъ какъ встрѣтимся съ доставителями писемъ, постоянно посылать тебѣ частыя и длинныя письма. Если же ты желаешь слышать наше ученіе въ живой рѣчи, то можетъ быть и это случится, и ты опять увидишь насъ а вѣрнѣе — не можетъ быть, а нисколько не сомнѣвайся въ этомъ. Напомнимъ тебѣ, что мы сказали это не необдуманно и не съ цѣлью обмануть тебя и ввести въ заблужденіе, но ты услышишь и отъ живого голоса то, что теперь узнаешь чрезъ письма. Если же ожиданіе печалитъ тебя, то пойми, что и оно для тебя не безполезно, а принесетъ тебѣ великую награду, если ты будешь мужественна, не станешь произносить ни одного горькаго слова, а будешь и за это прославлять Бога, что ты дѣйствительно постоянно и дѣлаешь. Перенести разлуку съ любимою душою, — это подвигъ не малый, для него нужна и очень мужественная душа и любомудрый умъ. Кто это говоритъ? Если кто умѣетъ любить искренно, если кто знаетъ силу любви, тотъ знаетъ, что я говорю. Но, чтобы намъ не блуждать въ поискахъ искренно любящихъ (а дѣйствительно, это — рѣдкое явленіе), поспѣшимъ къ блаженному Павлу, и тотъ скажетъ намъ, какъ великъ этотъ подвигъ и сколь великой души требуетъ онъ для себя. Въ самомъ дѣлѣ, этотъ Павелъ, совлекшій съ себя плоть и сложившій тѣло, обходившій вселенную почти обнаженною душою, изгнавшій изъ духа всякую страсть, подражавшій безстрастію безтѣлесныхъ силъ, обитавшій на землѣ, какъ бы на небѣ, стоявшій вверху съ херувимами, участвовавшій съ ними въ той таинственной пѣсни, хотя и переносилъ безъ труда все остальное, какъ бы страдая въ чужомъ тѣлѣ, — и тюрьмы, и узы, и изгнанія, и бичеванія, и угрозы, и смерть, и побіеніе камнями, и погруженіе въ море, и всѣ виды наказанія, — но, разлученный съ одною любимою имъ душою, онъ такъ былъ разстроенъ и смущенъ, что тотчасъ и ушелъ изъ города, въ которомъ ожидалъ увидѣть любимаго человѣка и не нашелъ его. И объ этомъ вмѣстѣ съ нимъ знаетъ Троада, оставленная имъ по этой причинѣ, такъ какъ она тогда не могла показать ему того, кого онъ любилъ. Пришедъ, говоритъ онъ, въ Троаду во благовѣстіе Христово и двери отверзенѣ ми бывшей о Господѣ, не имѣхъ покоя духу моему, не обрѣтшу ми Тита брата моего, но отрекся имъ, изыдохъ въ Македонію (2 Кор. 12, 12-13). Что это, о, Павелъ? Заключенный въ колодки, живя въ тюрьмѣ, имѣя отпечатлѣвшіеся слѣды бичеваній, съ текущею по спинѣ кровью, ты вводилъ въ таинства, крестилъ, приносилъ жертву и не пренебрегъ даже и однимъ человѣкомъ, который долженъ былъ получить спасеніе; а придя въ Троаду и видя, что нива расчищена и готова принять сѣмена, что рыбная тоня наполнена и доставляетъ тебѣ большую легкость, ты выбросилъ изъ рукъ такую прибыль, и несмотря на то, что по этой причинѣ ты и пришелъ (пришедъ, говоритъ, въ Троаду во благовѣстіе, т. е. ради евангелія), и никто не оказывалъ тебѣ противодѣйствія (двери, говоритъ, отверзенѣ ми бывшей), ты, однако, тотчасъ ушелъ? Да, говоритъ, потому что я былъ одержимъ силою унынія, потому что мой духъ очень смущало отсутствіе Тита, и печаль такъ овладѣла и осилила меня, что принудила сдѣлать это. А что, дѣйствительно, онъ испыталъ это вслѣдствіе унынія, о томъ намъ нѣтъ нужды заключать по какимъ-нибудь догадкамъ; мы можемъ заключать и узнать это отъ самого же Павла, такъ какъ онъ, указавъ причину своего удаленія, сказалъ: не имѣхъ покоя духу моему, не обрѣтшу ми Тита, но отрекся имъ, изыдохъ.

12. Видишь, какой величайшій подвигъ — быть въ состояніи спокойно перенести разлуку съ любимымъ человѣкомъ, и какъ горестно и печально это дѣло, какъ оно требуетъ для себя души возвышенной и мужественной? Этотъ подвигъ совершаешь и ты сама. Но чѣмъ болѣе великъ подвигъ, тѣмъ больше и вѣнецъ и блистательнѣе награды. Да будетъ тебѣ это утѣшеніемъ въ ожиданіи, равно какъ и то, что мы опять во всякомъ случаѣ увидимъ тебя, изобилующую наградою за этотъ подвигъ, увѣнчиваемую и осыпаемую славнѣйшими похвалами. Въ самомъ дѣлѣ, для любящихъ недостаточно одного лишь соединенія другъ съ другомъ душою, они не довольствуются этимъ для утѣшенія себя, а нуждаются и въ тѣлесномъ присутствіи другъ подлѣ друга; и если это не приходитъ, то исчезаетъ не малая доля радости. Что дѣйствительно такъ, — и это мы узнаемъ, если опять придемъ къ питомцу любви. Посылая письмо македонянамъ, онъ такъ говорилъ: мы же, братіе, осиротѣвше отъ васъ ко времени часа, лицемъ, а не сердцемъ, лишше тщахомся лице ваше видѣти: азъ убо Павелъ единою и дважды, и возбрани намъ сатана. Тѣмже уже не терпяще, благоволихомъ остатися во Аѳинѣхъ едини, и послахомъ Тимоѳея (1 Ѳес. 2, 17-18; 3, 1-2). О, какая сила заключается въ каждомъ выраженіи! Хранящееся въ его душѣ пламя любви онъ показываетъ съ большою ясностью. Въ самомъ дѣлѣ, не сказалъ: будучи разлучены съ вами, или: будучи отдѣлены отъ васъ, или: разставшись, или: будучи въ отсутствіи, но — осиротѣвше отъ васъ. Онъ отыскалъ выраженіе, достаточно сильное, чтобы показать страданіе его души. Хотя для всѣхъ онъ самъ былъ въ качествѣ отца, но говоритъ словами осиротѣлыхъ дѣтей, въ незрѣломъ возрастѣ лишившихся своего родителя, желая показать крайнюю степень своей печали. Дѣйствительно, нѣтъ ничего горестнѣе преждевременнаго сиротства, когда возрастъ не можетъ помочь сиротамъ ни въ какомъ дѣлѣ, и нѣтъ людей, которые бы искренно позаботились о нихъ, (а наоборотъ) является внезапно множество готовыхъ напасть и имѣющихъ противъ нихъ злые замыслы, когда сироты какъ агнцы бываютъ поставлены въ средину волковъ, которые отовсюду терзаютъ ихъ и наносятъ удары. Никто не можетъ изобразить словомъ величину этого несчастія. Вотъ почему и Павелъ, отыскивая повсюду слово, которое могло бы выразить какъ одиночество, такъ и тяжелое несчастіе, употребилъ это выраженіе, чтобы показать то, что онъ терпѣлъ въ разлукѣ съ любимыми. Дальше онъ опять усиливаетъ его непосредственно слѣдующими за нимъ словами. Осиротѣвше, говоритъ онъ, не на (долгое) время, но ко времени часа, и будучи разлучены не мыслію, но однимъ только лицемъ, мы даже и при такихъ обстоятельствахъ не переносимъ происходящей отъ этой разлуки скорби; хотя мы и имѣемъ достаточное утѣшеніе въ томъ, что соединены душою, что вы находитесь въ нашемъ сердцѣ, что мы видѣли васъ вчера и третьяго дня, однако все это не избавляетъ насъ отъ унынія. Чего же ты хочешь и желаешь, скажи мнѣ, и желаешь такъ сильно? Видѣть самое лицо ихъ. Лишше, говоритъ, тщахомся лице ваше видѣти. Чтó говоришь ты, высокій и великій мужъ? Ты, который имѣешь міръ распятымъ въ себѣ и самъ распятъ міру, ты, который освободился отъ всего плотского, сталъ почти безтѣлеснымъ, — до такой степени сдѣлался плѣненнымъ любовію, что спустился въ бренную, сотворенную изъ земли и чувственную плоть? Да, говоритъ, и я не стыжусь своихъ словъ, но еще и горжусь, и ищу этого потому, что имѣю изобилующую во мнѣ любовь-мать благъ. И не просто тѣлеснаго присутствія ищетъ онъ, но болѣе всего желаетъ увидѣть ихъ лицо. Лишше, говоритъ, тщахомся лице ваше видѣти. Итакъ, скажи мнѣ, ты стремишься увидѣть ихъ очи и желаешь созерцанія ихъ лица? Даже и очень, говоритъ онъ, такъ какъ здѣсь мѣсто собранія органовъ чувствъ. Обнаженная отъ тѣла душа, сама по себѣ сблизившись съ другою душою, не будетъ въ состояніи ни сказать чего-либо, ни услышать, а если я буду пользоваться тѣлеснымъ присутствіемъ, то и скажу что-либо, и услышу отъ любимыхъ. Поэтому я желаю увидѣть ваше лицо: тамъ есть и языкъ, который издаетъ звукъ и сообщаетъ намъ о происходящемъ внутри насъ, и слухъ, который воспринимаетъ слова, и глаза, живописующіе душевныя движенія, такъ что при посредствѣ ихъ можно лучше насладиться бесѣдою съ любимою душою.

13. И чтобы ты поняла, какъ онъ пламенѣетъ желаніемъ этого созерцанія, обрати вниманіе на слѣдующее. Сказавъ: лишше тщахомся, онъ не удовольствовался этимъ выраженіемъ, но прибавилъ: многимъ желаніемъ (1 Ѳес. 2, 17). Потомъ не перенося того, чтобы его смѣшивали съ прочими, но показывая, что онъ любитъ сильнѣе прочихъ, словами: лишше тщахомся и хотѣхомъ пріити къ вамъ (1 Ѳес. 2, 18) онъ отдѣлилъ себя отъ остальныхъ и, поставивъ только себя одного, прибавилъ: азъ убо Павелъ единою и дважды, чѣмъ и показываетъ, что онъ старался больше остальныхъ. Затѣмъ такъ какъ ему не удалось (придти къ солунянамъ), онъ не довольствуется письмами, но посылаетъ своего спутника Тимоѳея, который долженъ былъ быть для него вмѣсто писемъ, почему и прибавляетъ: тѣмже уже не терпяще. Какое опять благородство въ выраженіи! Какая сила изреченія, показывающая неудержимую и нестерпимую его любовь! И подобно тому какъ кто-нибудь, будучи сожигаемъ огнемъ и стараясь найти какое-нибудь облегченіе отъ пламени, употребляетъ всѣ средства, такъ и онъ, пламенѣя, задыхаясь и сгарая любовью, придумывалъ, насколько ему позволяли обстоятельства, возможное утѣшеніе. Уже говоритъ, не терпяще, послахомъ Тимоѳея служителя Евангелія, и споспѣшника нашего (1 Ѳес. 3, 1-2), отдѣливши самый необходимый членъ нашего собранія и промѣнявъ печаль на печаль. А что онъ не легко переносилъ отсутствіе и Тимоѳея, а избралъ себѣ эту великую печаль изъ-за нихъ, это онъ показалъ словами: благоволихомъ остатися едини. О, душа, совершенно претворившаяся въ самую любовь! Какъ только былъ разлученъ съ однимъ братомъ, уже говоритъ, что сдѣлался одинокимъ, я это тогда, когда имѣлъ съ собою многихъ другихъ.

Вотъ объ этомъ постоянно заботься и сама, и чѣмъ это дѣло для тебя мучительнѣе, тѣмъ болѣе считай его полезнымъ, — если переносишь съ благодарностью. Вѣдь не только наносимые тѣлу удары, но и страданіе души приноситъ неизреченные вѣнцы, и душевное страданіе даже больше, чѣмъ тѣлесное, если поражаемые переносятъ съ благодарностью. Подобно тому какъ если бы ты мужественно переносила терзанія и бичеванія тѣла, прославляя за это Бога, то получила бы большое вознагражденіе, такъ точно и за эти страданія души ожидай теперь великихъ воздаяній. Ожидай же и того, что, во всякомъ случаѣ, ты опять увидишь насъ, освободишься отъ этой скорби и получишь происходящую изъ печали большую прибыль, — и тогда, и теперь. Этого достаточно тебѣ для утѣшенія, лучше же не тебѣ только, но и кому угодно, хотя бы то былъ безумный и имѣлъ каменную душу. А гдѣ столь великое благоразуміе, гдѣ такое богатство богобоязненности и высота мудрости, и душа, презрѣвшая блескъ житейскихъ благъ, тамъ легче и уходъ за болѣзнію. Покажи же и въ этомъ твою любовь къ намъ, покажи, что мы и чрезъ письма имѣемъ у тебя большую силу и именно такую же, какую имѣли при личномъ присутствіи. А ясно ты покажешь это, если мы узнаемъ, что наши письма принесли тебѣ нѣкоторую пользу, лучше же — не только нѣкоторую пользу, но и такую именно, какой мы желаемъ. А желаемъ мы, чтобы ты теперь пребывала въ той же самой радости, въ какой мы видѣли тебя, живя тамъ. И если мы узнаемъ это, то и сами будемъ наслаждаться не малымъ утѣшеніемъ въ томъ одиночествѣ, въ какомъ мы находимся. Поэтому, если желаешь и намъ сообщить хорошее расположеніе духа (а я знаю, что желаешь и даже весьма озабочена этимъ), то покажи, что удалила весь соръ унынія и что живешь спокойно, и дай намъ эту награду за наше къ тебѣ благожеланіе и любовь, а ты знаешь, ясно знаешь, что опять ободришь нашъ духъ, если счастливо совершишь это и согласно съ истиной извѣстишь насъ объ этомъ письмомъ.

Полное собрание творений свт. Иоанна Златоуста. [Перевод Санкт-Петербургской Духовной Академии, 1897-1906 гг.]. Том третий. Часть 2-я.

Отзыв (0)

Оставить комментарий