Апологеты (Аристид, Иустин, Татиан, Афиногор, Феофил, Тертуллиан, Минуций Феликс – совсем утеряны или сохранены лишь в небольших отрывках апологии Квадрата, Мелитона, Аполлинария, Мильтиада; много древнего и ценного сохранено и под именем Иустина) отстаивали христианство общин по всем пунктам; поэтому они стояли на почве Ветхого Завета, выставляли универсализм христианского откровения и твердо держались традиционной эсхатологии. Они отрицали гностицизм и видели в нравственной силе, которую вера давала необразованным, одно из главнейших доказательств ее истины. Но, стараясь представить христианство образованным как высшую и несомненнейшую философию и доказать его значение также и вне религиозных условий, они развили морально-рассудочный образ мышления, который язычники-христиане с самого начала навязали Евангелию как христианский. Этим они превратили христианство в нечто рациональное и привели его в такую формулу, которая соответствовала здравому смыслу всех серьезно мыслящих и разумных людей того времени. При этом они в своих связных изложениях сумели воспользоваться традиционным положительным материалом – Ветхим Заветом, историей Христа и поклонением Ему, - исключительно как отсутствовавшими до тех пор и горячо искомым доказательством и подтверждением этой рассудочной религии. В теологии апологетов христианство понимается как религиозное просвещение, данное самим Богом и приноровленное к основным способностям человека, и ставится в резкое противоречие ко всем политеистическим, национальным и церемониальным верованиям. Апологеты выставили его с большой энергией, как религию духа, свободы и абсолютной морали. Положительный же материал христианства всецело превращен в большой аппарат доказательств. Не религия получает свое содержание из исторических фактов – она его получает из божественного откровения, которое проявляется первично в прирожденных человеку разуме и свободе, впоследствии в возвещении пророков и божественного Учителя, Христа, - нет: исторические факты способствуют устранению власти демонов, удостоверению религии, разъяснению ее в борьбе с частичными ее затемнениями и ее всемирному распространению. Это и было именно то, чего искало большинство. Им казалось, что они знают, в чем состоят религия и мораль; но еще не было уверенности, что они суть реальности, что их награды и наказания несомненны, что истинная религия исключает политеизм и идолопоклонство. Христианство, как покоящееся на откровении, удостоверяло все это. Оно даровало победу и прочность самому ценному достоянию греческой философии и верховенству теистической морали; оно дало смелость этой философии, как познанию мира и морали, освободиться от политеистического прошлого и снизойти из круга ученых к народу. Апологеты были в противоположность к гностикам консерваторами, потому что они не хотели подойти к собственно церковной традиции и объяснить ее содержание. Понимание христианства как религии исполненных пророчеств – но только в самой внешней форме – соединяло их с великой церковью. Гностики искали в Евангелии новой религии, апологеты же искали в нем утверждения их религиозной морали. Первые держались идеи искупления и подчиняли ей все; эти же ввели все в схему естественной религии и отводили идее искупления, поскольку она не была в связи с борьбой с демонами, место в окружности этой схемы. И те и другие эллинизировали Евангелие; но только спекуляции апологетов были узаконены тотчас же, потому что они преследовали цель свести все к отрицанию политеизма, оставляли неприкосновенным Ветхий Завет и возвещение и сильно подчеркивали свободу и ответственность. Апологеты и гностики продолжали дело, начатое александрийскими иудейскими мыслителями в отношении ветхозаветной религии; но они, так сказать разделили эту работу между собой; первые обрабатывали больше платонически религиозную, последние же стоически рациональную сторону этой задачи. Впрочем, это разделение не могло быть строго проведено; ни один из апологетов не оставил идеи искупления совсем в стороне (только Логос может освободить от владычества демонов). С Иринея начинается соединения этих двух задач в теологической работе церкви. К этому привела не только борьба с гностицизмом; но и дух времени все больше и больше обращался от стоического морализма к неоплатоническому мистицизму, в оболочке которого было заключено стремление к религии, к живому Богу.
Благо философии.
Христианство – откровение и философия; вот тезис почти всех апологетов, от Аристида до Минуция Феликса. С утверждением, что христианство – философия, они выступили против мнения, распространенного среди общин, что оно – противоположность всей мирской мудрости; но они их примирили радостным признанием, что начало христианства сверхъестественно и что оно, как откровение, несмотря на свое рассудочное содержание, может быть понято только богопросвещенным разумом. В основах этого понимания все апологеты были согласны. Стоический морализм и рационализм резче всего проявляется у Минуция; сочинения Иустина (апология и диалог) содержат наиболее явные отношения к вере общин и к фактам евангелической истории. С другой стороны Иустин и Афинагор имеют самое выгодное мнение о философии (языческое умозрение как подготовительная ступень к принятию христианства, философы – это провозвестники божественной истины, которая, находясь под водительством Слова, получила в Евангелии только полнейшее и совершеннейшее выражение), между тем как впоследствии суждение делается все суровее (у Феофила и Тациана), хотя суждения о философском содержании христианства не меняются. Общее убеждение можно выразить таким образом: христианство есть философия, потому что оно имеет рациональное содержание и потому что оно дает удовлетворительные ответы на вопросы, над которыми трудились все истинные философы; но оно в то же время и не философия, и даже прямая противоположность философии. Оно свободно от всякой нерешительности и опровергает многобожие, то есть поскольку оно покоится на откровении и, следовательно, имеет божественное происхождение, являющееся конечным основанием истинности и несомненности его учения. Эта противоположность философии сказывается уже в нефилософской форме, в которой выражается христианская проповедь. В частностях этот тезис допускал различные суждения о конкретном отношении христианства к философии и требовал от апологетов ответа на вопрос, почему рациональное учение нуждалось еще и в откровении.
Но и здесь можно установить еще следующие общие убеждения. По мнению апологетов, христианство – откровение, то есть оно – божественная мудрость, которая с древних времен была возвещена пророками и в этом своем происхождении имеет залог своей несомненности, осязательным доказательством которой было исполнение пророчеств (это последнее – единственное достоверное доказательство; оно само по себе не имеет отношения к содержанию религии, оно только сопровождает ее). Как божественная мудрость, христианство противоположно всему естественному и философскому знанию и довершает его. Христианство – просвещение, которое соответствует естественному, но затуманенному знанию человека; оно обнимает все философские истины, поэтому оно есть философия; и оно помогает человеку осуществить врожденное ему познание. Откровение рационального было необходимо и остается таковым, потому что человечество попало под власть демонов. Поиски философами истины были напрасны, что ясно уже сказывается в том, что они не устранили ни политеизма, ни господствующей безнравственности. А впрочем, даже те истины, которые были найдены философами, были почерпнуты у пророков (так учили уже и александрийские иудеи) и, по крайней мере, не доказано, чтоб они познали хотя бы отрывки истины, благодаря спорадическим воздействиям Логоса; но несомненно, что многие кажущиеся истины у философов не что иное, как подражание истине, внушенные злыми демонами (к ним сводится содержание всего политеизма, который отчасти состоит из подражаний христианским учреждениям). Признание мудрости пророков непосредственно заключает в себе признание Христа; Христос не дал учению пророков нового содержания; он его только укрепил и приспособил к миру (победа над диаволом, своеобразные идеи, признанные Иустином). Практическое испытание христианства заключается в следующем: в его удобопонятности (необразованные и женщины становятся мудрыми), в изгнании демонов, в силе вести святую жизнь. В трудах апологетов христианство завладело античностью, то есть плодами эллинского монотеизма и этики. Оно свело свое начало к началу мира. Всякая истина и всякое добро, возвышающие человечество, исходят от Божьего откровения и в то же время представляют собой нечто вполне человеческое, будучи явным выражением того, что человек находит в своей душе и для чего он предназначен. Но вместе с тем они являются и христианским началом, потому что христианство – не что иное, как учение об откровении. Невозможно придумать другой формулы, в которой бы так резко высказывалось притязание христианства быть всемирной религией (отсюда и стремление христианства примирить мирское государство с новой религией), другой формулы, в которой собственное содержание традиционного христианства было бы в такой степени нейтрализовано, как здесь. Но самое важное – это то, что здесь духовная культура человечества является примиренной и соединенной с религией: откровение – это только внешнее чудесное сообщение (пассивность пророков) того, что само по себе разумно; а что оно разумно (теистическая космология и мораль) и, как таковое, есть общее владение человечества, это догматически предполагалось. Все, что в философии есть хорошего, признается христианским. Так-то доказательство истинности христианства на основании его удобопонятности и силы ставится рядом с доказательством на основании исполнения пророчеств.
Враги секулярной философии.
В отличие от основного направления аргументации, используемого большинством апологетов и ориентированного на доказательство непротиворечивости христианства и философской традиции античной мудрости, Тертуллиан является основоположником той традиции, которая провозгласила принцип несовместимости христианской веры с языческой мудростью. И хотя эти идеи были высказаны до него (противопоставление Татианом мудрости эллинов христианству как «мудрости варваров»), тем не менее, именно Тертуллианом впервые зафиксирована парадоксальность связи веры и мудрости как таковых, причем речь идет не только о спекулятивной ситуации того обстоятельства, что содержание веры по своему когнитивному статусу не нуждается в рационально-теретической аргументации. Тертуллиан схватывает то противоречие, которое красной тенью пройдет сквозь всю историю христианской теологии: именно ему (как в философской, так и в теологической традиции) принадлежит первенство в усмотрении невозможности постижения концептуальным разумом истины, открывающейся в непосредственном акте веры – откровении. В этом находит свое выражение глубинная внутренняя противоречивость между основополагающим для такого типа вероучения, как теизм, признанием «живого Бога» и оформляющейся в рамках теизма теологии как концептуальном учении о нем. Сама установка на богопознание как рационально-теоретическую, а значит, субъект - объектную процедуру кощунственна в теистическом контексте сакрального диалога с Богом. Созерцание Бога, данное в акте откровения, есть результат его воли и не достигается в одностороннем порядке ни когнитивным усилием, ни напряжением веры. Более того, созерцание Бога в принципе не может быть понято как когнитивный процесс, ибо неизбежно предполагает встречу с его взыскующим и милосердным взором. Весь этот комплекс идей, который позднее задаст оппозицию таких способов богопознания, как мистика и схоластика, и конституирует проблематику христианской теологии на всем протяжении ее эволюции. Хотя и не выражен эксплицитно, но адекватно осмыслен Тертуллианом (Что общего у Афин и Иерусалима?) и точно схвачен в известном тезисе «верую, ибо абсурдно». Рациональные структуры ни теоретического, ни аксиологического порядка абсолютно не валидны в делах веры. Тертуллиан понимает христианина как «пребывающего всегда в присутствии Бога», и потому, ориентируясь не на теорию, а на мистический опыт, а на мистический опыт, полагает необходимым доверять чувству, собственным душевным движениям. Мистический опыт актуализирует глубинные проявления человеческой души, позволяя им реализовать себя сквозь все напластования внешней рациональности.
Синтез теологии и философии апологетов.
«Догматы» христианства – это понятие было впервые употреблено в техническом смысле апологетами; это те данные пророками в Священном писании истины рассудка, сосредоточенные во Христе, из которых вытекают добродетель и вечная жизнь. Наставления приписываются Богу; осуществление праведной жизни Бог должен был предоставить человеку. Христианство есть вновь добытое при посредстве самого Бога познание Его и праведная жизнь по закону разума, основанная на стремлении к вечной жизни и уверенности в награде. Познание истины и творение добра делают человека справедливым, во имя Христа и сила Его освобождают его от власти демонов; таким образом, он приобщается высшему блаженству. Основа знания – это вера в божественное откровение. Так как, без сомнения, человечество не может без откровения спастись от власти диавола, то откровения имеет в то же время характер и силу искупления. Все это обладает большим сходством с греческой мыслью.
Основная мысль догматов, выражающих познание Бога и мира, та, что противоположностью сотворенному, условному и преходящему миру стоит нечто самосущее, не изменяющееся и вечное, что и есть причина мира. Оно не имеет качеств, присущих миру, поэтому оно выше всякого имени и не имеет в себе различий. (Изречения Платона о Боге считаются непревосходимыми.) Поэтому оно едино и неделимо, безупречно в духовном отношении и вследствие всего этого совершенно. Апологеты установили три положения об отношении Бога к миру: Бога следует мыслить как первичную причину, принцип нравственного добра есть также принцип мира, божество составляет противоположность миру, как преходящему. Догматы о Боге составлены не с точки зрения искупленной общины, но на почве созерцания мира и нравственной природы человека (которая сама явление космоса). В последнем же господствует разум и порядок (противоположность гностицизму); он носит печать Логоса (как отражение высшего мира и как продукт разумной воли). Даже материя, которая лежит в основе его, не дурна, а сотворена Богом. Несмотря на все это, апологеты не сделали Бога прямым Творцом вселенной, а олицетворили божественный разум, сказывающийся в мире, и поставили его между Богом и миром. Это было сделано не с целью найти место Христу или чтобы отделить Бога от мира: формула о Логосе была давно готова в тогдашней религиозной философии, и возвышенное понятие о Боге требовало такого существа, которое представляло бы актуальность и многостороннюю деятельность Бога так, чтобы неизменяемость Бога от этого не пострадала (скрытый дуализм: Логос – ипостась деятельной силы разума, которая дает возможность мыслить Бога как покоящееся надсущное начало; он одновременно и принцип мира и принцип откровения, он «другой Бог». Все это не ново; но апологеты изображают Логоса не как нечто мыслимое, а как несомненную реальность). Большинство не идет дальше проведения мысли, что принцип космоса в то же самое время и принцип откровения; но неясное отличие Логоса от святого Духа свидетельствует об их зависимости от веры общины.
Человек – цель сотворения мира, а цель человека – посредством прирожденного разума (подобие Бога) и свободы достигнуть божественного естества, то есть вечной жизни. Люди ни смертны, ни бессмертны, а способны и к смерти и к вечной жизни. В учениях, что Бог – полновластный господин материи, что зло не есть качество материи, но что оно произошло во времени и по самостоятельному решению духов, наконец, что мир направляется к преображению, дуализм в космологии кажется побежденным в принципе. Но он не устранен в том отношении, что фактически все чувственное все-таки считалось порочным. Апологеты считали эти учения о Боге, Логосе, мире и человеке главнейшим содержанием христианства. Бог – спаситель, поскольку он (хотя мироздание и разум суть достаточные источники откровения) дал еще непосредственные, чудесные сообщения истины и силою Христа поразил диавола. Он послал пророков с целью осветить затемненный разум и укрепить свободу. В них непосредственно действовал Логос. Но несомненно всеми признается полное откровение Логоса в Иисусе Христе, в котором исполнились все пророчества и который сделал истину легкодоступной всем. Иустин, например, сильно подчеркнул тайну воплощения и распятия и выдвинул возрождение, крещение и причастие, как деяние и дары Божьи; у него даже встречаются рассуждения, в которых ход истории воплощенного Логоса выставлен как цепь деяний, противодействующих греховности человеческого рода и обновляющих его.
Апологеты имели значение не только в истории догматов, их главное значение заключается в том, что они боролись с политеизмом и защищали христианство от обвинений в атеизме и грубой безнравственности. При этой защите они воспользовались критикой с древних времен имела своих представителей в эллинизме и нашла себе последователей в иудейских религиозных философах в Александрии.
