Письмо к Корнелию о признании его епископом и о Фелициссиме

Священномученик Киприан, епископ Карфагенский.

Письмо к Корнелию о признании его епископом и о Фелициссиме

Киприан брату Корнелию желает здоровья.

Как было прилично рабам Божиим и особенно священникам правдивым и миролюбивым, мы недавно послали, возлюбленнейший брат, сослужителей наших Калдония и Фортуната, дабы они не только посредством нашего письменного убеждения, но и чрез личное свое присутствие и общее с вами совещание оказали содействие и употребили, какие можно, меры к тому, чтобы совокупить члены разделенного тела в единство Вселенской Церкви и связать их узами христианской любви. Во внимании к тому, что противная сторона, по упорному и непреклонному упрямству, не только отторглась от корня и уклонилась от недр и объятий матери, но еще, усиливая и возобновляя раздор на худшее, избрала себе епископа и, в противность однажды преданному таинству Божественного устроения и вселенского единства, поставила прелюбодейную и неприязненную главу вне Церкви, мы, получивши письма от тебя и от наших сослужителей, и по прибытии добрых мужей и возлюбленнейших наших товарищей, Помпея и Стефана, все это к общей радости твердо засвидетельствовавших и доказавших, как того требовала святость и истина Божественного предания и церковного чиноположения, отправили к тебе наше письмо и, сообщив о том каждому из наших товарищей в области, распорядились, чтобы и с их стороны отправлены были письма с нашими братьями. Впрочем, наша мысль и наше решение были уже там явны братьям и всему народу; потому что из писем, полученных недавно от той и от другой стороны, мы прочли только твое письмо, объявив во всеуслышание о поставлении тебя во епископы; а то, что с оскорбительными грубостями изложено было противною стороною в присланном к нам свитке, с пренебрежением отвергли ради общей чести и из почтения к важности и святости священства, рассуждая и соображая, что при столь многочисленном и благочестивом собрании братьев, где совосседают священники Божии, не должно этого ни читать, ни слушать. В самом деле, не следует обнаруживать и оглашать неосторожно и безрассудно того, что, будучи написано во враждебном тоне, может причинить слушателям соблазн и неверною молвою смутить братьев, находящихся вдали и живущих за морем. Пусть это поймут те, кои, служа своему неистовству или похоти своей и забывая закон Божий и уважение к святыне, находят удовольствие хвастать тем, чего не могут доказать, и, не в силах будучи подорвать и одолеть невинность, считают достаточным пятнать ее обманчивою молвою и ложными слухами. Так, все подобное, излагаемое некоторыми в письмах, мы, как предстоятели и священники, всячески должны отвергать с презрением. Иначе, где будет то слово Писания, которому научались мы и учим: удержи язык твой от зла, и устне твои, еже не глаголати льсти (Пс. 33, 14)? Или другое слово Писания: уста твоя умножиша злобу, и язык твой сплеташе льщения: седя на брата твоего клеветал еси, и на сына матере твоея полагал еси соблазн (Пс. 49, 19–20)? Также сказанное Апостолом: всяко слово гнило да не исходит из уст ваших, но точию еже есть благо к созданию веры, да даст благодать слышащим (Еф. 4, 29)? Притом мы показываем, что этому так и должно быть, если не дозволяем читать у себя таковых писем, написанных некоторыми дерзкими клеветниками. Поэтому, возлюбленнейший брат, я велел читать пред клиром и народом те из доставленных ко мне писем о тебе и совосседающих с тобою сопресвитерах, которые отзывались благочестивою простотою, а не лаянием злословий и ругательств. А что мы ожидали писем от сослужителей наших, присутствовавших там при поставлении твоем, — это не значило, будто бы мы, забывая древний обычай, домогались чего-то нового; достаточно бы и одного твоего письменного извещения о поставлении тебя во епископы, — если б не было против тебя заговора, возмутившего умы и расстроившего сердца как сослужителей, так и весьма многих братьев своими преступными и злоречивыми вымыслами. Для утишения сего мы сочли необходимым, чтобы дано было оттуда твердое и крепкое удостоверение чрез письма наших товарищей; представляя со своей стороны письменные свидетельства, достойные твоих нравов, жизни и образа действования, они отняли всякий — даже самомалейший — повод к сомнению и несогласиям у завистников, кои любят пользоваться новизною или же неправильным ходом дел; и умы волнующихся братьев, последуя нашему совету, который взвешен был здравым смыслом, искренно и решительно склонились к подтверждению твоего священства. Мы наиболее заботимся и должны заботиться, брат, о том, чтобы по мере возможности поддерживать единство, преданное от Господа чрез апостолов нам, их преемникам, и, сколько зависит от нас, собирать в Церковь рассеянных и блуждающих овец, коих отделил от матери упорный замысел некоторых и еретическое покушение, оставляя вне только закосневших в своем упорстве или неистовстве и не захотевших возвратиться к нам; они сами воздадут Господу ответ за произведенный ими раскол и отделение и за оставление ими Церкви. Относительно же того, что у нас постановлено по делу некоторых пресвитеров и Фелициссима, товарищи наши для твоего сведения послали к тебе за собственноручною подписью письмо, из которого ты узнаешь их мнение и приговор. Еще лучше сделаешь, брат, если копии с писем, писанных мною о том же Фелициссиме и пресвитерах его шайки к здешнему клиру и народу, в которых излагается порядок и обстоятельство этого дела и которые, ради общей любви, я недавно послал к тебе для прочтения чрез сотоварищей наших Калдония и Фортуната, прикажешь прочитать у себя пред братьями, чтобы и там и здесь братство наше относительно всего было нами одинаково вразумляемо. Те же копии я и теперь посылаю чрез Меттия иподиакона и аколуфа Никифора.

Желаю тебе, возлюбленнейший брат, всегда здравствовать.