Мельгунов С.П. Как большевики захватили власть.

Михаил Геллер. Историк и свидетель. Введение

Есенин не ошибался когда писал: Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии. Издалека видно целое – историки хорошо это знают. Но они знают также, что издалека, на расстоянии, пропадают детали, мелочи, без которых история становится либо перечнем дат и цифр, либо иллюстрацией концепций, сочиненных историком. Декарт заметил, что иногда историки древнего Рима посвящали жизнь поискам фактов, которые были отлично известны служанке Цицерона. Историки-свидетели своего времени ограничены невозможностью знать «чем это кончится», им не легко уйти от злобы дня (часто они и не хотят этого). Зато они знают все о своем времени, о тех, кто делал историю или думал, что ее делает.

Сергей Петрович Мельгунов – историк, которому судьба дала возможность быть свидетелем важнейшего события XX века – русской революции. Свидетелями были все обитатели российской империи, пережившие «минуты роковые» 1917 и последующих лет. В их числе были и все русские историки. Особое место С. П. Мельгунова среди свидетелей связано с тем, что он стал единственным русским историком, который посвятил себя истории русской революции. О революционной эпохе написано множество воспоминаний (кроме отдельных мемуаров, есть двадцатитомный «Архив русской революции», статей по отдельным вопросам. Но только С. П. Мельгунов – из русских историков – писал историю революции1. В своих воспоминаниях Сергей Петрович, не имея возможно этого в виду, объясняет причину, по которой крупнейшие русские историки, свидетели событий, вынужденные покинуть родину после революции, по-настоящему ее не изучали. Для профессоров Московского университета, в котором учился в начале века Мельгунов, «XIX век был публицистикой»2. Молодым историкам внушали, что только изучение старины – дело настоящей науки. С. П. Мельгунов стал нарушителем «научных» традиций с первых студенческих лет: поступив на историко-филологический факультет Московского университета, он одновременно стал активно сотрудничать в газете «Русские ведомости», самом серьезном и влиятельном органе печати в России.

Будущий историк родился в 1879 г. в старинной дворянской семье. В автобиографии он подчеркивает, что является потомком известного русского масона. Мать С. Мельгунова ушла от мужа, московского педагога и историка, когда мальчику было 6 лет. Одинокой женщине, несмотря на наследственные земли, пришлось очень трудно (аренда с них не приходила годами). Работа в «Русских ведомостях» приносила юному студенту не только интеллектуальное удовлетворение, но и деньги (очень небольшие: газета платила мало, работа в ней считалась большой честью), позволявшие учиться.

В 1904 г. С. П. Мельгунов окончил университет, избрав специальностью русскую историю, в частности русское сектантство. Изучение сектантства позволило историку установить связь с Л. Н. Толстым, хотя взгляды их резко разнились. С. П. Мельгунов вспоминает, что во время беседы, Толстой настаивал: «Бросьте вы эту ерунду «Русские ведомости», они вас совсем испортят»3. Лев Толстой считал, что Мельгунов должен посвятить себя исключительно изучению религиозных движений в России «может быть единственному положительному и самому важному в современной общественной жизни»4.

С. П. Мельгунов придерживался иных взглядов. Он изучал сектантство и написал много статей, собранных в книгах «Религиозно-общественные движения в России в XIX веке», «Религиозно-общественные движения в России XVII–XVIII веков», «Церковь и Государство в России» (в двух томах). Но его интересы не ограничивались сектантством. Он написал объемный труд «Дела и люди Александровского времени», представляющий интерес до сих пор. Под редакцией С. Мельгунова вышли многотомные коллективные работы, в которых участвовали крупнейшие русские ученые: «Великая Реформа 19 февраля 1861 г.» (7 томов), «Отечественная война и русское общество» (6 томов), «Русское масонство в его прошлом и настоящем» (3 тома). Он составил «Книгу для чтения по истории нового времени» (в 7 томах).

В 1913 г. совместно с известным историком русского крестьянства B. И. Семевским С. П. Мельгунов организовал исторический журнал «Голос минувшего», посвященный прежде всего истории русского общественного движения. Общественное движение интересовало С. П. Мельгунова не только как историческое явление – он принимал в нем живейшее участие.

Сотрудник «Русских ведомостей» – оплота русского либерализма, C. П. Мельгунов был близок и кругу писателей, группировавшихся вокруг журнала «Русское богатство», представлявшего народническое движение.

В 1907 г. С. П. Мельгунов принял участие в создании народно-социалистической партии. «По своим воззрениям, – писал Мельгунов, – эта партия отличалась от других социалистических партий тем, что в основу она клала не классовую борьбу, а интересы человеческой личности, как таковой... Партия не могла иметь широкого развития в буйное время революции, когда на сцену выступила демагогия. Но ее умеренный социализм, ее непрерывная защита интересов государства как целого, интересов нации привлекло в ее ряды много лучших представителей русской демократической интеллигенции»5.

Выражением общественно-политических взглядов С. П. Мельгунова было созданное им в 1911 г. издательство «Задруга». Сербским словом, означающим большую патриархальную сельскую семью, живущую под одной крышей, под руководством старейшины, было названо авторское кооперативное издательство. «Задруга» насчитывала около 600 членов, выпустила (до ликвидации в 1922 г.) несколько сот книг – в том числе собрание сочинений В. Г. Короленко (члена кооператива), готовила полное собрание сочинений Л. Толстого (под редакциейС. П. Мельгунова и А. Л. Толстой). Частью издательства были две типографии, также организованные на товарищеских началах (рабочие типографии были полноправными членами кооператива).

Февральская революция представляется С. П. Мельгунову осуществлением мечты русской интеллигенции, либерально-демократическим поворотом в истории России. Он активно поддерживает Временное правительство, редактируя, вместе с другими лидерами народно-социалистической партии – В. А. Мякотиным и А. В. Пешехоновым – партийные газеты.

После Октябрьского переворота С. П. Мельгунов остается в Москве (с 1919 г. на нелегальном положении), «все время, – по его собственным словам, – неуклонно борясь с насилием, воцарившимся в России»6. Историк подвергается бесчисленным обыскам, пять раз сидит в тюрьме. В своих воспоминаниях, написанных урывками в тюрьме ВЧК на Лубянке, Мельгунов с грустью пишет о прошлом, в частности о «царской тюрьме, блаженной памяти тюрьме, о которой политическим заключенным теперь остается вспоминать почти с радостным чувством»7.

В 1920 г. С. П. Мельгунов, арестованный в очередной раз, привлекается по делу «Тактического центра». Его обвиняют в участии в создании Союза возрождения России, политической группировки, объединявшей все антибольшевистские демократические партии. Александр Солженицын, рассказывая о «деле», цитирует воспоминания С. П. Мельгунова и отмечает, как легко попадались арестованные на угрозы и посулы следователей ВЧК и давали показания8. Русская интеллигенция, десятилетиями мечтавшая о революции, готовившая ее, оказалась совершенно неподготовленной, прежде всего морально, к встрече с новым миром, воплощенным в чекистах. Историк чекизма Д. Л. Голинков с гордостью пишет о суде над «Тактическим центром»: «Впервые в истории советских судебных процессов прозвучало на весь мир раскаяние обвиняемых в контрреволюционной деятельности»9. С. П. Мельгунов вместе с Д. М. Щепкиным, С. М. Леонтьевым и С. Е. Трубецким был приговорен к смертной казни, которая была заменена десятью годами тюрьмы.

О процессе, одном из первых сфабрикованных «органами» дел, написано немало, в том числе С. П. Мельгуновым и А. Л. Толстой, приговоренной к трем годам концлагеря за то, что «ставила самовар заговорщикам». Красноречивым свидетельством характера «красного террора» может служить изображение С. П. Мельгунова в двухтомном труде по истории ВЧК-ОГПУ, изданном в Москве. Его называют «беспартийный профессор»10, а в другом месте «кадет»11, затем вдруг его обнаруживают в Уфе (где он не был). Для историка чекизма важно одно: Мельгунов – враг.

После годичного заключения в тюрьме (преимущественно в одиночке) С. П. Мельгунова освобождают по ходатайству Академии наук и Кропоткина. В 1922 г. ему разрешают выехать за границу при условии, никогда не возвращаться на родину. Через год историка лишают советского гражданства – за рубежом он опубликовал первые статьи о красном терроре, которые затем вышли книгой.

Начинается новая глава в жизни С. П. Мельгунова. Темой его занятий, центром его жизни становится изучение истории русской революции. Он организует издание исторического журнала «На чужой стороне», который является как бы продолжением «Голоса минувшего» и пишет – одну за другой – книги, в которых исследует различные этапы и аспекты истории России в «роковой год».

До последнего дня своей жизни (умер в 1956 г.), С. П. Мельгунов работает. Перечень его книг убедительно свидетельствует о размерах проделанной работы и неизменности интересов историка: «Красный террор в России» (1924), «Трагедия адмирала Колчака» (в трех томах, 1930–31), «На путях к дворцовому перевороту» (1931), «Золотой немецкий ключ к большевистской революции» (1940), трилогия «Революция и царь», включающая «Легенду о сепаратном мире» (1957), «Мартовские дни 1917 года», написаны в годы войны, изданы после смерти автора 1961 г.), «Судьба императора Николая II после отречения» (1951), «Как большевики захватили власть» (1939). Кроме того С. П. Мельгунов написал воспоминания, множество статей, редактировал журнал.

Особенность исторического метода С. П. Мельгунова связана с тем, что он был привилегированным свидетелем событий, о которых писал. Историк и участник событий, он знал тех, кто делал революцию. А. Солженицын подчеркивает это качество, замечая, что Мельгунов «проницательно» объяснил немало исторических лиц русской революции12. Историк Д. Анин считает, что он, «проделал огромную работу по изучению отдельных решающих фаз революции», что «историки и читатели будут благодарны Мельгунову, хотя сейчас его имя на родине почти не упоминается»13.

Главной заботой С. П. Мельгунова-историка были факты, установление фактической канвы событий, выяснение – что произошло на самом деле, а что является лишь воображением современников.

«Между тем годы идут, – писал С. Мельгунов в предисловии к истории заговоров перед революцией 1917 г. – Время изглаживает из памяти детали и подчас так основательно, что непосредственным участникам действия кажется, что его даже не было. И нужно уже коллективное творчество для того, чтобы восстановить предреволюционное время»14. В 30–40-е годы было уже трудно восстановить и революционное время. С. П. Мельгунов тщательно изучает все доступные ему печатные источники, опрашивает участников событий – ищет факты, детали времени. П. Б. Ковалевский, историк русской культуры в зарубежье, упрекает С. Мельгунова: «Его исследования отличаются большой объективностью и дают материалы из самых разнообразных источников, но, к сожалению, не содержат синтеза и выводов и могут служить, главным образом, справочниками по данному периоду»15. Упрек оборачивается высокой положительной оценкой: если Мельгунов сумел собрать «с большой объективностью» факты – он сделал великое дело. «Синтезы» и «выводы» – вещь нетрудная, в особенности при отсутствии фактов. Факты ограничивают возможности произвольного толкования прошлого, препятствуют национализации памяти.

«Как большевики захватили власть» стоит особняком среди работ С. Мельгунова– главные его труды посвящены Февральской революции и событиям, ей предшествовавшим. Историк сознавал, что берется за другую тему: «Наступила в сущности новая эпоха, не связанная с основными идеями революции 17 года». Для Мельгунова – в 1917 г. в России было две разных, не связанных между собой, революций. Как это случается с историками, честно делающими свою работу, добросовестно собирающими факты, представленный ими материал опровергает выводы, которые они делают.

«Как большевики захватили власть» – подробнейшее изложение «фактической канвы» Октябрьского переворота в Петрограде и Москве – не оставляет сомнений у сегодняшнего читателя: партия Ленина захватила власть в результате Февральской революции, Октябрь был продолжением Февраля. Работа С. П. Мельгунова состоит из трех частей: Свержение Временного правительства; Под знаменем революционной демократии; Московская неделя. Факты, представленные С. П. Мельгуновым, красноречивы: в октябре 1917 г. столкнулись большевики, не скрывавшие стремления установить диктатуру своей партии, и «революционная демократия» – социалистические и либерально-демократические партии. Но лагерь противников большевизма был ослаблен неспособностью организовать подлинное сопротивление тем, кто еще вчера считался соратником по борьбе с самодержавием. Революционная мифология, инерция «борьбы с царизмом» мешала напрячь силы для борьбы с большевиками.

С. П. Мельгунов обладает качеством, без которого даже ценнейшие исторические исследования остаются достоянием пыльных библиотечных полок: он пишет интересно, увлекательно. Сам Мельгунов, как бы стеснялся своего дара, как бы оправдываясь он называл свои работы «очерками».

Историк и свидетель времени С. П. Мельгунов обладал способностью оживлять прошлое, заставить его говорить с читателями. Участие в событиях, дружба или вражда с многими из тех, кто «делал революцию» не мешала ему добросовестно и тщательно собирать все свидетельства о минувшем. Поэтому книги С. П. Мельгунова переиздаются и читаются – они помогают сохранить память о прошлом, без которой человек жить не может.

Михаил Геллер

От автора

Моя работа, посвященная октябрьскому перевороту 1917 г., имеет целью восстановить конкретную обстановку, в которой протекали вооруженное восстание большевиков и такое же вооруженное сопротивление, оказанное ему русским обществом. Она описывает лишь небольшой отрезок времени: «десять дней, которые потрясли мир», вставлены, правда, в несколько более широкую рамку – это три недели, охватывающие и самый переворот и время его подготовки. Изложение мое носит преимущественно статистический характер, и я почти не касаюсь тех вопросов, которые подлежат отнесению к динамике истории – вот почему в отдельном приложении мне казалось уместным воспроизвести хотя бы краткий анализ некоторых материалов, характеризующих те настроения в деревне, на которые до известной степени пытались опереться творцы октябрьского социального эксперимента.

Первая часть моей работы говорит с том, как произошел большевистский переворот в Петербурге, т. е. как свергнуто было в центре фантастами насильственной политики Временное Правительство. С момента заключения членов Временного Правительства в Петропавловскую крепость вооруженная борьба с большевиками перешла фактически в руки так называемой революционной демократии – ее именем двигались войска с фронта, она сделалась центром противобольшевистской акции. Поэтому вторую часть работы я назвал «Под знаменем революционной демократии», хотя руководитель прежнего Правительства еще оставался действующим лицом. Особо пришлось выделить борьбу в Москве – в той Москве где «марксистские» идеологи вооруженного выступления надеялись не встретить никакого сопротивления, и где боевые дни, вопреки их ожиданиям, растянулись на целую неделю. В этой «московской неделе» можно было, пожалуй, наиболее отчетливо, опираясь на свидетельские показания самих руководителей восстания, вскрыть реальные действенные силы большевистского переворота. К тому же я и сам здесь являюсь непосредственным очевидцем.

Изложение мое ограничивается лишь тем, что произошло в центре. Я мог только в очень беглых чертах затронуть провинцию. Рассказу о том, как реагировала страна на насильственный акт, произведенный в столицах, должен быть посвящен особый очерк.

В целях экономии места я должен был отбросить все ссылки под текстом и ограничиться лишь общим перечнем литературных источников, цитированных в работе. Надо отметить, что обильный газетный материал того времени использован мною непосредственно далеко не полно – слишком трудно было в условиях эмигрантского быта систематически наводить справки в библиотеке Венсенскаго Музея, где только и можно найти в Париже более или менее полные собрания русских газет за 1917 г. Я постоянно обращался к имеющемуся, у меня комплекту московских газет («Русские Ведомости» и «Власть Народа»); петербургская печать была в моем распоряжении лишь частично – и я ею пользовался до некоторой степени по выдержкам в таких сводных изданиях, как выпущенная советской властью шеститомная подневная «Хроника событий» революции 1917 г. («Хроника» за октябрь, несомненно, принадлежит к числу лучших изданий советской исторической литературы), сборник «Октябрьский переворот», вышедший еще в 1918 г. под редакцией Рожкова, и обзор Ольденбурга, появившийся, к сожалению, только на французском языке в серии издательства Пайо. (Аналогичный справочник издан г. г. Буньяном и Фишером в серии Стэнфордского Университета).

Предупредительность Правления Тургеневской Библиотеки и администрации Русского Заграничного Исторического Архива дала мне возможность использовать некоторые книги из богатейшего хранилища советской литературы в пражском учреждении. Я пользовался и неизменным гостеприимством Б. И. Николаевского в его Международном Институте социальной истории в Париже, равно как и библиотеки Musée die la Guerre.

1-ое марта 1939 г.

P.S. И нет теперь ни Тургеневской библиотеки, ни архива Николаевского, пострадал существенно и русский отдел Венсенской библиотеки в Париже, а пражский Русский Заграничный Архив отправлен в СССР.

* * *

1 

Я имею в виду свободное изучение истории революции и поэтому оставляю в стороне советскую историю, национализированную государством.

2 

С. П. Мельгунов. Воспоминания и дневники. Выпуск I, Париж, 1964, С. 79.

3 

С. П. Мельгунов. Воспоминания и дневники. Выпуск I, С. 127.

4 

Там же.

5 

С. П. Мельгунов. Воспоминания и дневники. Выпуск II, С. 84.

6 

С. П. Мельгунов. Воспоминания и дневники, вып. II, С. 85.

7 

Там же, вып. I, С. 139.

8 

Александр Солженицын. «Архипелаг ГУЛаг». Собр. соч., т. 5, Вермонт-Париж, 1980, С. 321–329.

9 

Д. Л. Голинков. «Крушение антисоветского подполья». В двух томах. М., 1975, т. 2, С. 12.

10 

Там же, т. 1, С. 108.

11 

Там же, С. 217.

12 

Александр Солженицын. «Архипелаг ГУЛаг». Собр. соч. т. 5, С. 328.

13 

Д. Анин. «Революция 1917 года глазами ее руководителей». Рим, 1971, С. 60, 61.

14 

С. Мельгунов. «На путях к дворцовому перевороту». Париж, 1979, С. 8.

15 

П. Е. Ковалевский. «Зарубежная Россия». Париж, 1971, С. 179.

 

 

Часть I. Свержение временного правительства

Глава первая. Назначенное восстание

«Октябрь волею людей, а не силою стихии стал неминуем».

А. Ф. Керенский.

Я не поведу читателя в глубины тех социальных процессов, которые двигают историю и, может быть, отчасти объясняют, почему большевизм охватил Россию. Для некоторых исследователей нашего прошлого эти социальные процессы почти фатально предопределяют ход событий. В исторической жизни, конечно, нет такого детерминизма, и не всякая революция должна неизбежно идти по определенному пути и пережить все «естественные стадии».

Марксистская «диалектика» неожиданно увлекла даже Милюкова, когда он писал свою вторую работу по истории революции, озаглавленную им «Россия на переломе», и когда он пытался установить закон необходимости, которому следует стихийный революционный процесс16. Борьба с историческим роком лежит как бы вне пределов индивидуальных человеческих возможностей, и следовательно историку октябрьских дней 1917 г., признавшему такую концепцию, оставалось бы только повторить образные слова современника: «все, что мы... делали, было: тщетной попыткой остановить какими то ничтожными щепочками разрушительный стихийный поток». Такой итог подвел Церетелли в беседе с Набоковым после большевистского переворота. Нет! «Октябрь» не был реализацией «февраля». Я не боюсь прослыть «революционным Иловайским»17 и предпочитаю повторить слова, взятые эпиграфом: «неиэбежным» захват власти большевиками сделали лишь ошибки тех, кто могли его предотвратить.

В настоящей работе я ставлю себе более простую задачу – если не объяснить, то конкретизировать ту общественную обстановку, в которой могло создаться необычайное явление, поразившее в свое время известного общественного деятеля Вина вера: «будущий историк, – писал он в «Последних Новостях», – не поверит нам. Не поверит, что все это для нас не было неожиданностью, что мы задолго до 25 октября знали о готовящемся выступлении, ибо против ожидаемого бедствия защищаются, готовятся к защите. А здесь...» Сила сопротивления, по выражению Троцкого (правда, позднейшему и преувеличенному), оказалась «ровным счетом нуль». И то, что вызывало недоумение Винавера, Троцкий в своих воспоминаниях об октябрьском перевороте формулирует в иных терминах: «мировая история знает немало революционных переворотов и восстаний. Но тщетно память пытается найти в истории другое восстание угнетенного класса, ... которое было бы заранее во всеуслышание назначено на определенное число и было бы в положенный день совершено и притом победоносно» – назначив государственный переворот, «мы открыто на глазах общества и его правительства готовили вооруженную силу для этого переворота».

Как могло это произойти? «Кто виноват, что нас слопали большевики, еще недавно «quantité négligeable? – записал в те дни на фронте ген. бар. Будберг, автор одного из интереснейших дневников современности.

I. Индульгенция большевикам

Тогдашний глава Временного Правительства склонен вообще рассматривать победу большевиков, как результат корниловского «мятежа»: не будь корниловского выступления, не было бы и большевистского восстания – 27 августа породило собой 25-ое октября. Много раз уже такую точку зрения Керенского оспаривал первый историк нашей революции Милюков. Я не имею возможности останавливаться здесь на этом вопросе. Но совершенно объективно можно отметить после неудачного корниловского выступления повсеместное развитие большевистских ячеек и постепенный, все больший захват большевиками советов Р. и С. Д. Августовские дни нанесли непоправимый удар идее коалиционного правительства, провели глубокую трещину в настроении руководителей так называемой революционной демократии и открыли широкое поле для деятельности безответственных демагогов из большевистского лагеря. Решающее значение, однако, имело не столько само выступление ген. Корнилова, сколько меры, – пусть даже «вынужденныя», принятые правительством для ликвидации корниловского движения. Недаром Ленин из своего подполья в сентябрьском письме, обращенном к ЦК партии большевиков, настаивал на необходимости изменить тактику: «агитировать надо сию минуту не столько прямо против Керенского, сколько косвенно... требуя активной, активнейшей войны с Корниловым. Развитие этой войны одно только может нас привести к власти». Надо предъявлять частичные требования к Керенскому – арестуй Милюкова, вооружи питерских рабочих, позови кронштадтские, выборгские и гельсингфоргские войска, разгони Государственную Думу, арестуй Родзянко и пр. и пр. «И не только к Керенскому, не столько к Керенскому должны мы предъявлять эти требования, сколько рабочим, солдатам, крестьянам, увлеченным ходом борьбы против Корнилова».

Некоторая доля «частичных требований» Ленина как хорошо известно, получила практическое осуществление. Большевики были призваны к борьбе с Корниловым во имя защиты революции, и Скобелев, по образному и ядовитому замечанию Троцкого в заседании Петроградского Совета 24 октября, приходил со шляпой в руке просить большевиков о том, чтобы матросы «Авроры» охраняли Зимний Дворец – те самые матросы, которые в ночь на 26-ое октября потом расстреливали в Петербурге последнюю цитадель Временного Правительства. «Координировать» свою агитационную работу с действиями других революционных организаций было предложено большевикам и в Москве – сделано было это по инициативе соц. революционеров и меньшевиков. Наряду с правительственными агентами и представителями социалистической партии большевики приняли самое непосредственное и деятельное участие во всех временных органах борьбы о «контрреволюцией». Можно даже сказать, что они сыграли в эти дни главенствующую роль – не даром большевистский «Рабочий Путь» утверждал 16-го сентября, что «в корниловские дни власть уже перешла к советам» – «Если бы не гнусные, бесчестные и подлые колебания с. р. и меньшевиков, власть повсюду бы была в руках советов».

Большевикам была дана, таким образом, общественная индульгенция со стороны социалистической демократии – они были как бы окончательно реабилитированы в глазах широких масс от июльских обвинений в измене и предательстве18. Троцкий вновь не без язвительности рассказывает, как он, «гогенцоллернский агент», из тюрьмы – «Крестов» – сразу попал в комитет по обороне революции. Все эти «пятерки» и «девятки» на местах имели самые губительные последствия для авторитета правительственной власти. Уже тогда оппортунистически настроенный ген. Половцев, бывший командующий войсками в Петербурге в момент июльского большевистского выступления, счел для себя «предприятием невыгодным» поддерживать Правительство, обреченное «на гибель». Но самое главное заключалось о том, что большевики, стремившиеся закрепить позиции, занятые в «корниловские дни», до некоторой степени получили возможность легально вооружаться: именно это и было, по словам советского- историка гражданской воины Анишева, одним из серьезнейших завоеваний сентябрьского «единого фронта»19. В распоряжение столичного пролетариата, по словам Урицкого, попало 40.000 винтовок. В корниловские дни начались массовые формирования в рабочих районах красной гвардии. (К началу октября красная гвардия, напр., в Петербурге, по утверждению Подвойского, насчитывала 12–14 тысяч, человек). О разоружении ее после ликвидации корниловского «мятежа» не могло быть и речи.

В период «единого сентябрьского фронта» (как видим, выражение большевистских исследователей) были сделаны попытки придать коалиции с большевиками на местах характер общегосударственный путем организации однородной социалистической власти. В комментариях к своим показаниям по «делу Корнилова» Керенский рассказал, что за месяц до большевистского восстания, в дни не изжитого еще правительственного кризиса, он в закрытом заседании бюро ЦИК с президиумом Демократического Совещания и представителями социалистических партий (в том числе и большевиков) «ставил вопрос об отношении присутствующих к власти» и заявил, что со своей стороны сделает «все возможное для безболезненного и быстрого перехода государства к новой системе управления», если собравшиеся примут на себя ответственность за разрыв коалиции с цензовыми элементами и укажут лицо, которое выполнит задачу сформирования нового состава Врем. Правительства, так как эту задачу сам Керенский «по совести выполнить не мог бы». «Решительности и смелости взять на себя ответственность за все последствия создания однородного правительства, – добавляет Керенский, – у собрания не оказалось». Почему? Отвечают на это отчасти воспоминания Дана: «Каменев много говорил о необходимости покончить с коалицией и убеждая президиум ЦИК взять власть в свои руки, обещая демократическому правительству поддержку большевиков... Тогда я в упор поставил Каменеву вопрос: обязуются ли большевики поддерживать новое правительство до Учредительного Собрания. После совещания большевиков между собою Каменев ответил от их имени, что поддерживать демократическое правительство они берутся, но не до Учредительного Собрания, а лишь до советского съезда – на каких-нибудь 3–4 недели. Это была явная насмешка и, конечно, о создании такой власти-поденки не могло быть и речи, тем более, что при таких условиях «поддержка» сводилась бы в лучшем случае к отказу от попыток насильственного свержения до недалекого уже съезда и только»20.

2. Восстание «по марксистски»

Ленин в подполье был решительно против всякого рода обволакивающих маневров и затемнения боевого сознания пролетариата «конституционными иллюзиями». Всем своим авторитетом он давит на партию, требуя постановки «на очередь дня вопроса о восстании в Питере и Москве». С упрямой настойчивостью ведет он осаду партийных организаций в своих сентябрьских (и начала октября) письмах, адресованных Центральному, Московскому и Петербургскому партийным комитетам. Помимо официальных писем, очевидно, были и другие обращения к единомышленникам, за спиной уже партийных организаций – иначе непонятно, почему эти письма вождя обсуждаются иногда в «секретных» частных групповых собраниях, как это было, напр., в Москве. Троцкий со своей стороны определенно говорит, что Ленин «пускал обходными путями» в партию свои лозунги. «Вопрос идет не о дне восстания, не о моменте его в узком смысле», – начинает, как будто бы, рассуждать Ленин. Надо в первую очередь убедить только «филистеров» не пугаться неизбежности гражданской войны и обдумать, как агитировать за восстание, «не выражаясь так в печати». Но в действительности с упорством маньяка в состоянии какого то самогипноза он ставит дилемму: теперь или никогда – ставит ее еще в дни Демократического Совещания и разговоров о едином фронте революционной демократии. Восстание становится для Ленина навязчивой идеей. Он набрасывает конкретные, весьма, впрочем, фантастические и быстро переменяющиеся в его собственном сознании, планы захвата власти, впоследствии представленные поклонниками, как «великие образцы революционной стратегии и тактики».

Прямолинейность подпольщика смущает даже его политических единомышленников.

Алданов в своих «Картинах октябрьской революции» приводил уже характерный рассказ Бухарина о том, как ЦК партии большевиков постановил «единогласно» даже сжечь одно из обращений Ленина, которое могло быть написано, действительно, только в состоянии какого то пароксизма невменяемости: «вы все будете предателями и негодяями, если сейчас же всю фракцию большевиков не распустите, по фабрикам и заводам и не окружите Демократическое Совещание и не арестуете всех мерзавцев». Надо думать, что речь идет о тех письмах Ленина, которые обсуждались в заседании ЦК 15 сентября. Комментатор протокола называет письма: «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание». В напечатанном тексте этих писем нет тех строк, которые приводил Бухарин на «вечере воспоминаний»21, но суть одна и та же. Что значит отнестись к восстанию «по-марксистски»? Надо, «не теряя ни минуты», организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки в самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать Генеральный штаб и Правительство, послать к юнкерам и дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центру города; мы должны мобилизовать вооруженных рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы».

Как будто бы Ленин развивает свои наивный план только для «примера», в качестве «иллюстрации», но в сущности он делает конкретное предложение – так рассматривали вопрос и члены ЦК, собравшиеся 15-го сентября. Сталин предлагал «письма» Ленина разослать «в наиболее верные организации и обсудить их». Решение этого вопроса откладывается до ближайшего заседания. Затем ставится на голосование, вопрос: «кто за то, чтобы был сохранен только один экземпляр писем». За – 6, против – 4, воздержалось – 6. Таким образом единогласия нет. Мало того, формально резолюция Каменева, предлагающая отвергнуть «практические предложения», которые заключают в себе письма Ленина, подтверждающая недопустимость каких-либо выступлений на улицу, отклоняется. Но тем не менее никто по существу не поддержал предложения Ленина, и практически членам военной организации и петербургского комитета «поручается принять меры к тому, чтобы не возникло каких-либо выступлений в казармах и на заводах»22.

В дальнейших заседаниях большевистского центра вплоть до 10-го октября больше вопрос о восстании не поднимается – о «письмах» Ленина постарались как бы забыть. Очевидно, ЦК не очень сочувствовал и по соображениям полицейским и по соображениям тактическим распространению взглядов Ленина. 21-го сентября обсуждается вопрос об отношении к Демократическому Совещанию, и вопреки мнению Ленина о бойкоте решено в Совещании оставаться, но в Предпарламент не входить. Последняя поправка принята лишь одним голосом, поэтому окончательное решение вопроса передается фракции на Дем. Совещании. Фракция 77 голосами против 50 останавливается, однако, на решении – «позорном», по квалификации Ленина – принять участие в Предпарламенте. Бойкот Предпарламента, – формулирует мнение большинства Ногин, – «это призыв к восстанию», т. е. повторение июльских дней. «Мы июльских дней не забыли и новой глупости не сделаем», – добавляет в разговоре с Даном выражающий скорее мнение среднего большевика И. Жуков. Через три дня на совещании Центрального и Петербургского комитетов с местными партийными работниками, прибывшими на Демократическое Совещание, выступает с докладом о текущем моменте Бухарин: самое большее, до чего доходит Докладчик, это до признания, что «ход событий, по-видимому, ведет к открытому столкновению классов», и что политическим лозунгом должен остаться призыв «вся власть советам», который одно время большевики хотели анулировать, так как в советах у них не было большинства. Как это далеко от дилеммы: теперь или никогда! По протоколам сентябрьских заседаний петербургского комитета скорее можно заключить, что основной тенденцией руководящего органа столичного пролетариата была теза о «мирном развитии революции»: говорить о «борьбе за власть еще рано», – утверждал, например, Невский 10-го сентября.

Ленин все еще неистовствует: «мы губим революцию». Он не может примириться с наблюдаемым в верхах партии «равнодушием» к восстанию, и его, конечно, не могут удовлетворить «курсы» для «подготовки кадров» будущего вооруженного восстания, которые организует во второй половине сентября в Петербурге большевистская военная комиссия. Бомбардировка письмами партийных органов не прекращается – за немедленное восстание, за немедленный захват власти. В письме от 29 сентября, где вождь заявляет о своем выходе из ЦК для того, чтобы вести агитацию в низах партии, так как ему зажимают рот и «оставляют» его настояния даже «без ответа», он суммирует все практические аргументы в пользу восстания: победа «обеспечена теперь» – «1) мы можем ударить внезапно из трех пунктов, из Питера, из Москвы, из Балтийского флота; 2) мы имеем лозунги, обеспечивающие нам поддержку и подавляющее крестьянское восстание; 3) мы большинство в стране; 4) развал у меньшевиков и эсеров полный; 5) мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью); 6), мы имеем тысячи вооруженных рабочих и солдат в Питере, которые могут сразу взять и Зимний Дворец, и Генеральный штаб, и станции телефонов, и все крупные типографии; не выбить нас оттуда, а агитация в армии пойдет такая, что нельзя будет бороться с этим правительством мира, крестьянской земли и т. д. Если мы ударим сразу, внезапно из трех пунктов, в Питере, в Москве, в Балтийском флоте, то 99/100 за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3–5 июля, ибо не пойдут войска против правительства мира». Эти «99 шансов из 100» говорили уверенно Ленину и о том, что немцы пойдут «по меньшей мере на перемирие», а «получить перемирие теперь – это значит уже победить весь мир».

Протоколы ЦК умалчивают о том, как реагировали большевистские цекисты на заявление Ленина о своем выходе – слишком очевидно, что и самое заявление имело целью только воздействовать на колеблющихся: «allssprechen was ist», по выражению Ленина, «сказать, что есть», «признать правду», и «побороть» течение в верхах партии за «ожидание съезда советов» и против немедленного восстания – иначе большевики опозорят себя «на веки и сойдут на нет, как партия». Только в протоколе от 3 октября имеется пометка, косвенно освещающая этот вопрос: «предложить Ильичу перебраться в Питер, чтобы была возможной постоянная и тесная связь». Эти слова как бы говорят, что Ленину необходимо выйти из подполья и более непосредственно ощутить биение реальной жизни. Ленину поручается разработать в «особой брошюре» поставленный в его письмах вопрос «об оценке текущего момента и политики партии» – таково происхождение известной статьи «Удержат ли большевики государственную власть»23.

Трудно назвать «идеологией» ту амальгаму, которую дает в общем Ленин, – амальгаму пережитков былого русского народнического утопизма с зап.-европейским анархо-синдикализмом, приправленную лишь марксистской терминологией в виде привычного аккомпанемента, что восстание возможно тогда, когда революционная партия имеет большинство в передовых отрядах революционного класса и в стране. «Алхимику революции», конечно, все условия для удержания власти большевиками представляются на лицо. «Настоящая революция» пробудит «скрытый социализм» народных масс и «авангард угнетенных классов» встретит лишь «безнадежный бунт кучки корниловцев». Победоносный пролетариат через советы «технически овладеет государственным аппаратом», т. е. той «машиной насилия», которая произведет общественную нивеллировку и дисциплинирует анархическую «бедноту». Но вовсе не «идеологией», не «марксистским» анализом склонен руководиться в действительности Ленин в своей тактике дня – все дело в «дантоновской» смелости дерзания. В 1923 году в маленькой заметке в «Правде» по поводу «записок о революции» Суханова он с большой яркостью определил свой девиз: «Помнится, Наполеон писал: «он s’engage et pu on voit». В вольном русском переводе это значит: «сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже будет видно...». Следовательно по отношению к самому Ленину более, чем к кому-либо, применимы пренебрежительные экивоки, обращенные им по адресу «крикливых пессимистов» в рядах партии: у них «авось да небось, в этом вся сила довода».

У вождей массовых движений типа Ленина, скорее фанатиков, чем гениальных провидцев, нет чувства исторической перспективы и какой-либо моральной ответственности за свои действия – поэтому и могло казаться Ленину, что начать революцию в России словно «перышко поднять»; поэтому так мало считался он в практических лозунгах с конкретной обстановкой и так легко предавался «примитивной и бесшабашной» демагогии, которую не сдерживал, по характеристике Суханова, «здравый смысл». В первые сентябрьские дни «тысячи вооруженных рабочих и солдат в Питере», в представлении Ленина, легко могли разгромить «правительственную банду». Но не обязательно начать с Петербурга – здесь можно «выждать». С конца сентября у Ленина большие надежды на Москву. В специальной «письме», направленном по адресу московского и петербургского комитетов в начале октября, он пишет: «Если нельзя взять власть без восстания, надо идти на восстание тотчас. Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания, напр., если бы московский совет сразу тотчас взял власть и объявил себя (совместно с питерским советом) правительством. В Москве победа обеспечена, и воевать некому. В Питере можно выждать. Правительству нечего делать и нет спасения – оно сдастся; ибо московский совет, взяв власть, банки, фабрики, «Русское Слово», получит гигантскую базу и силу, агитируя перед всей Россией, ставя вопросы так: мир мы предлагаем завтра... землю крестьянам тотчас» и т. д. Если Москва начнет бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствием, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска24 идут на Питер». Это наступление извне на Петербург, организация главного штаба возстания в Финляндии – одна из ad hoc установленных и пропагандируемых Лениным возможностей. «Мы можем оказаться в смешных дураках», – пишет он в Выборг Смилге25 – « прекрасными резолюциями и с советами, но без власти». Ленин дает «директиву», – «все внимание отдать военной подготовке финских войск, флота для предстоящего свержения Керенского. Создать тайный комитет из надежнейших военных... собрать точнейшие сведения о составе и расположении войск под Питером». Ему рисуется возможность воспользоваться ожидаемым немецким десантом для того, чтобы начать действия. С исключительной откровенностью передает он Смилге, что в Петербурге считают опасность десанта через две недели «равной нулю» – «значит, времени на подготовку у нас совсем немного». «Мы ни в коем случае не можем позволить увода войск из Финляндии», – прибавляет политический циник. Ленин предусмотрительно просил Смилгу «сжечь письмо». Адресат этого не сделал – к счастью для истории, но не во славу большевистского вождя26

Финляндская авантюра отнюдь не ослабляла у Ленин надежд на Москву – самых преувеличенных и совершенно необоснованных27. «Надо обратиться к московским товарищам» – вновь взывает Ленин на петербургской партийной городской конференции в первых числах октября – убеждая их взять власть в Москве, «объявить правительство Керенского низложенным и Совет Раб. Деп. в Москве объявить Временным Правительством России». Конференция должна «немедленно послать делегации в Гельсингфорс, Выборг, Кронштадт, Ревель, в войсковые части к югу от Питера и в Москву для агитации... за необходимость быстрым общим восстанием и свержением Керенского открыть дорогу к миру, к спасению Петрограда и революции, к передаче земли крестьянам и власти советам». «Революция погибла, если правительство Керенского не будет свергнуто пролетариями и солдатами в ближайшем будущем». «Надо все силы мобилизовать, чтобы рабочим и солдатам внушить идею о безусловной необходимости отчаянной последней решительной борьбы за свержение правительства Керенского».

В энергии Ленину отказать нельзя. Эти настойчивые, достаточно сумбурные и почти истерические призывы, – едва ли в них можно найти проявление «глубокой марксистской диалектики» и следы плодотворного изучения военных доктрин немецкого стратега-философа Клаузевица – в конце концов заражали те «верхи» партии, с инертностью которых в идеале восстания с такой фанатической страстностью боролся Ленин. «Трезвый, ясный, смелый, гениальный учет и прогноз Ленина» побеждая, и ЦК постепенно становился на рельсы ленинской политики.

3. Ленин и оппозиция

Большевики ушли с первого заседания Совета Республики, заявив, что они не имеют «ничего общего» с правительством «народной измены», и, взывая к «бдительности и мужеству рабочих, солдат и крестьян всей России», так как «революция в опасности». 10 октября в квартире жены меньшевика-интернационалиста Суханова состоялось то тайное заседание ЦК большевиков, которое формально санкционировало тактику Ленина. На заседании присутствовал и Ленин. Он, конечно, настаивал на самых «решительных действиях», хотя «время значительно упущено». Узнав из сообщения Ломова, что Москва склонна занимать «выжидательное положение»28, а что Минск может «послать корпус (?) на Петроград», Ленин тут же готов воспользоваться этим предложением для начала решительных действий – для наступления на Петербург извне. Никакой практический план выступления 10-го не обсуждался, хотя по свидетельству Троцкого в истории революции, им написанной, между собой было условлено, что восстание, произойдет не позже 15 октября (?) – другими словами через пять дней... Формально резолюция собрания ставила только «на очередь дня вооруженное восстание». Признавая, что оно «неизбежно и вполне назрело», ЦК предлагал «всем организациям партии руководиться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы». Для политического руководства восстанием было избрано семичленное бюро в составе Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого, Сталина, Сокольникова и Бубнова, и тем самым было положено начало технической подготовки выступления.

Только два члена ЦК (Каменев и Зиновьев) голосовали против революции, обосновав свои возражения в особом резюмэ, которое было ими разослано в партийные организации: «мы глубочайшим образом убеждены, – писали они, – что объявлять сейчас вооруженное восстание, значит, ставить на карту не только судьбу нашей партии, но и судьбу русской и международной революции.. Говорят: 1) за нас уже большинство народа в России и 2) за нас большинство международного пролетариата. Увы! Ни то, ни другое не верное и в этом все дело... Перед историей, перед международным пролетариатом, перед русской революцией и российским рабочим классом мы не имеем права ставить теперь на карту вооруженного восстания все будущее. Ошибкой было бы думать, что теперь подобное выступление в случае неудачи привело бы только к тем последствиям, как 3–5 июля. Теперь дело идет о большем. Дело идет о решительной бое, и поражение в этом бою было бы и поражением революции... Глубокой исторической неправдой будет такая постановка вопроса о переходе власти в руки пролетарской партии: или сейчас или никогда. Нет! Партия пролетариата будет расти... И только одним способом может прервать она свои успехи именно тем, что она в нынешних обстоятельствах возьмет на себя инициативу выступления и тем поставит пролетариат под удары всей сплотившейся контрреволюции, поддержанной мелкобуржуазной демократией. Против этой губительной политики мы подымем голос предостережения».

К конкретной аргументации авторов заявления «к настоящему моменту» мы еще вернемся. Казалось бы, что довольно обосновано они указывали на то, что «всякий, не желающий только говорить о восстании, обязан твердо взвесить и шансы его». Нельзя было; в вопросе о технической подготовке восстания руководиться лишь теоретическим «объективным анализом и оценкой революции», как склонен был утверждать Ленин. Нетрудно было, как будто, разгадать «тайну господства над стихией», но гораздо труднее было организовать эту стихию и направить ее в нужном направлении. Предложить мир, по Ленину, значит «победить». «Нашу редакцию», – вспоминает Суханов, – люди из окопов в то время буквально заваливали письмами. И только один был в них мотив – конец войны: «безразличны и партии, и политика, и революция. Поддержат всех, кто покажет хоть призрак мира»29. Восстание – это лозунг войны. Записка двух оппозиционеров отмечает «крайне важный симптом»: «делегаты с фронта, которые теперь ведут такую агитацию против войны, прямо просят наших ораторов не говорить о революционной войне, ибо это -отталкивает солдат». Поддержит ли фронт при таких условиях восстание? Каждый солдат в октябре, по мнению Подвойского, был большевиком, относясь однако «с полным несознанием к самому большевизму». Когда предполагается вывести петербургский гарнизон на фронт, естественно «самые отсталые» готовы присоединиться к большевистским лозунгам: кому охота вольное петербургское житие менять на опасный фронт с его полуголодным пайком30. На митинге может показаться, что из этих тысяч тыловых солдат «каждый в любую минуту готов выйти на улицу с оружием в руках» – так представляется итог Раскольникову по воспоминаниям после выступления его и Каменева на митинге 11-го октября в запасном огнеметательном химическом батальоне. Но охлаждает мемуариста более трезвый Каменев: «от петербургского гарнизона трудно ожидать боевой решимости и готовности победить или умереть. При первых критических обстоятельствах солдаты нас бросят и разбегутся». «За нами идут большие и разнородные массы, – продолжает излагать Каменев свои сомнения в частной беседе в те дни с Раскольниковым, – они охотно принимают наши резолюлюции, но от бумажного голосования до активного участия в вооруженном восстании еще очень далеко».На Суханова в свое время произвело сильнейшее впечатление настроение толпы, собравшейся на митинг в Народном Доме, где выступал Троцкий. С большим воодушевлением описывает мемуарист потрясающую картину почти экстаза, которую ему пришлось наблюдать – казалось, вот-вот толпа запоет религиозные песнопения. Тысячная толпа клянется умереть за рабоче-крестьянское дело. А современный Саванаролла, бичующий зло, взывает: советская власть отдаст все, что есть в стране, бедным и обездоленным. У тебя, буржуй, две шубы – отдай одну солдату, которому холодно в окопах. У тебя имеются теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему. Советская власть даст мир земле и уврачует внутреннюю разруху. Реквизирует хлеб у имущих и бесплатно отправит в город и на фронт...

Что и говорить, прекрасный демагог Троцкий. Некогда наэлектризованные ненормальным Тедосиенко сектанты «толстовцы» в знаменитых Павловках разгромили церковь, желая высвободит ь заключенную там «правду»; вероятно на аналогичный подвиг в этот вечер способна была в состоянии коллективного психоза толпа в Народном Доме31. Но отдельные эксцессы возбужденной толпы – «иррациональные моменты» в революции – далеко еще не определяют собой реальную конъюнктуру, при которой возможно организованное народное движение.

Объективные условия жизни того времени, конечно, создавали самую благоприятную обстановку для восприятия упрощенной в своей грубости большевистской демагогии, яркий образец которой и дал Троцкий в Народном Доме. Бытописатели тех дней, враждебные политике социалистических партий, пожалуй, чрезмерно склонны всю остроту своей критики направлять преимущественно в сторону подрывавшей государственный экономический механизм хозяйственной разрухи, которая создавалась на почве ненормальных условий производства, пониженности трудоспособности и преувеличенных требований рабочего класса в революционную эпоху, но они слишком часто забывают, что символистическая: «костлявая рука голода», о которой вызывающе говорил свое время Рябушинский на торгово-промышленном съезде (тенденции этого августовского съезда даже на столбцах «Рус. Вед.» были названы «большевизмом буржуазии»), становилась фактически далеко не призрачной реальностью: голодающая нередко деревня, потребляющая хлебные суррогаты, громящая продовольственные склады, и рост безработицы в городах свидетельствуют о том бунтарском настроении, которое создавалось в массах, и которым должны были пользоваться социальные прожектеры – официальная статистика отмечает, например, в одном союзе металлистов северной столицы скачек числа, безработных за первую неделю октября с 1.832 на 5.49732. Предоктябрьские «дни были временем острых и длительных экономических конфликтов (напр., на огромном Путиловском заводе), и вызывались они все же в значительной степени несоответствием заработной платы росту дороговизны: по данным, которые представила большевистская фракция на Демократическом Совещании, цены на продукты возросли в 6 1/2 раз, а заработная плата в 3 1/2. Отсюда вытекало и значение фабрично- заводских комитетов, вмешательство которых в предоктябрьские дни в производство и распределение продуктов отчасти вызывалось самой жизнью. Но «безсознательный большевизм масс» не решает еще дела.

«Если бы все задавленные нищетой люди всегда были готовы поддержать восстание социалистов, мы давно бы завоевали социализм», – говорит цитированная записка оппозиционеров. «Решающий вопрос заключается в том, действительно ли среди рабочих и солдат столицы настроение таково, что они сами видят спасение уже только в уличном бою, рвутся на улицу». «Нет, – отвечают они, – этого настроения нет. Сами сторонники выступления заявляют, что настроения трудящихся и солдатских масс не напоминают хотя бы настроений перед 3 июля». «Я много бы дал, – добавляет французский журналист Анэ, наблюдавший Петербург того времени, – если бы мне показали такое неведомое здесь существо, которое готово было бы отдать жизнь свою за торжество ленинских идей». И действительно, если от проявления революционного кликушества или «демагогической мазни», как выразился Бернштейн в своей истории германской революции, обратиться к деловой революционной работе, которую должны были выполнить заговорщики в момент, когда теория претворялась в дело, то картина получится приблизительно та, которую рисовали противники немедленного выступления. Ни в казармах, ни на заводах не было еще той боевой атмосферы, на которой строили свои рассчеты адепты вооруженного восстания и в частности Ленин, отличавшийся якобы «непревзойденной способностью» подслушивать настроения массы – этим подлинным «искусством революционеров», по мнению Троцкого (в действительности искусством демагогов)...

Пять дней прошло с момента, когда родилась историческая резолюция 10 октября. Происходит заседание партийного городского комитета с представителями районов. Докладчики с мест могут констатировать более или менее боевое настроение рабочих только в 8 районах из 19, при чем из этих восьми три не имели прямого отношения к территории Петербурга – национальные группы латышей, эстов и финнов. В остальных районах настроение в отношении к вооруженному восстанию или неопределенное или даже отрицательное (5 районов). Чрезвычайно характерно, что представитель военной организации считал преждевременным ставить вопрос о восстании «так остро», как это делает Ц. К., ибо надлежит прежде усиленно заняться организационной работой в массах. Нельзя ограничиваться одним Петербургом. Может ли ЦК гарантировать поддержку России? – спрашивал Невский. Деревня, по его мнению, не поддержит и в случае восстания не даст хлеба33. Нет гарантии и в том, что правительство не сможет двинуть армию с фронта. Представитель военной организации не доверяя словесным резолюциям, поступающим из армии, так как приезжающие делегаты говорят другое. Одним словом, прежде, чем начинать, надо конкретно учесть силы. Наиболее горячие защитники выступления, считавшие его «неизбежным» все же оговариваются, что «это не значит, что нам придется выступать завтра» (Евдокимов). Сам докладчик по «текущему моменту» от Ц. К. Бубнов, избранный 10-го в число политических руководителей восстания, занимает двойственную позицию: с одной стороны «все висит на волоске», а с другой «назначать восстания нельзя» – оно «само выльется, если будут для того подходящие условия»; если большевики не возьмут власть, «стихийная волна перескочит через нас». Таковы рассуждения за десять дней до фактического восстания. Не мудрено что Калинин соглашавшийся с тем, что большевики как бы уперлись в восстание, все же предлагал последнее отложить ни более, ни менее, как на год (!). Неужели можно назвать это «неописуемым энтузиазмом рабочих»?

На следующий день, 16 октября, на расширенном заседании ЦК с членами, представляющими городской и окружной комитеты, военную организацию, советы, профессиональные союзы, фабрично-заводские комитеты, вновь подвергается обсуждению резолюция 10 октября – как будто бы с точки зрения проведения ее в жизнь, в действительности вопрос ставится о толковании ее и даже о возможности ее пересмотра. Заседание чрезвычайно показательно. На нем опять присутствует Ленин.

В промежуток времени, протекший с решения начать восстание, Ленина в подполье посетили большевистские спецы по военным делам в целях убедить его в необходимости отложить восстание на несколько недель и употребить это время на самую интенсивную подготовку в Петербурге, провинции и на фронте. Антонов-Овсеенко выражал уверенность, что флот выступит по первому призыву, но сомневался в том, что флот сможет прибыть вовремя в Петербург. Самое продвижение флота встретит, по мнению Невского, «колоссальные затруднения», так как матросам без офицеров вряд ли удастся провести корабли через минные заграждения и управлять боем. Настроение войск петербургского гарнизона, по убеждению Подвойского, «явно сочувственно восстанию», но нужно время подготовиться, тем более, что части, выступавшие в июле, деморализованы и выступят, только поверивши в выступление других частей, «бывших ранее реакционными», а готовность их к восстанию нуждается в поверке. На фронте могут оказаться части, «реакционно обработанные», и Правительство может опереться на особые сводные отряды. Все эти доводы, как свидетельствует Подвойский, «нисколько не убедили» Ленина – промедление восстания приведет лишь к тому, что Правительство, осведомленное о восстании и готовящееся к нему, приготовится еще больше.

На заседании 16-го Ленин мог выслушать и другие аргументы. От имени петербургского комитета Бокий информирует о настроениях в районах: настроение трудно учесть, настроение бесшабашное, стремления выступить нет, дело плохо, настроение выжидательное, сомнение выступать ли – только в невском районе и в Шлиссельбурге отмечается: настроение круто повернулось в нашу сторону. Крыленко от военного бюро сообщает, что «у них резкое расхождение в оценке настроений» – «большая часть бюро полагает, что не нужно заострять вопроса практически, но меньшинство думает, что можно взять на себя инициативу». Володарский от Совета докладывает: «общее впечатление, что на улицу никто не рвется, но по призыву Совета все явятся»; Шмидт от профессиональных союзов: «настроение таково, что активных выступлений ожидать не приходится». Шляпников: в союзе металлистов, где влияние большевиков преобладает, «выступление не является популярным – слухи об этом вызвали даже панику».

На основании выслушанных докладов Милютин считает, что для нанесения «первого удара» партия не готова: «низложить, арестовать в ближайшие дни власть мы не можем». Встает другая перспектива – «возможность не восстания, которое предполагает нашу инициативу, но столкновения, которое является результатом объективных условий». Перспектива эта отлична от восстания, к такому столкновению «мы должны быть готовы». Милютин и предлагает в этом смысле конкретизировать резолюцию 10 октября. Невозможность выступления доказывает и Шотман, ссылаясь на то, что «на городской конференции и в Пет. Комитете и в Военке настроение было гораздо более пессимистично».

«Если резолюция – приказ, то он уже не выполнен», – констатирует Володарский. «Если вопрос о выступлении ставится, как вопрос завтрашнего дня, то мы должны прямо сказать, что у нас для этого ничего нет. Я выступал среди... (пропуск в оригинале), но утверждаю, что массы с недоумением приняли мой призыв». Немедленно переходить «в штыки» не согласен и Фенитштейн, так как «технически вооруженное восстание нами не подготовлено. Мы не имеем еще даже центра. Мы идем полусознательно к поражению». «Недельные результаты, – утверждает Каменев, – говорят за то, что данных за восстание теперь нет. Нельзя говорить, что: резолюция только возбудила мысль, она требовала перехода от слов к делу. А этого нет. Аппарата восстания у нас нет; у наших врагов этот аппарат гораздо сильнее и, наверное, за эту неделю еще возрос»34.

Защитники немедленного выступления в сущности иной аргументации, кроме той, которую выдвинул Скрынник, привести не могли: «Все доводы, которые здесь приводились – только отсрочка». «Гарантии победы нет», но, «если у нас нет сил, то их позже больше не станет; если мы теперь не удержим власть, то потом будет еще хуже... у нас потом не будет сил и для обороны». Это уже открытая ставка на «авось», прикрываемая Лениным наукообразной формой: «настроением масс руководиться невозможно, ибо оно изменчиво и не поддается учету35; мы должны руководиться объективным анализом и оценкой революции». Анализ подсказывал Ленину уверенность в том, что при выступлении «мы будем иметь теперь на своей стороне всю пролетарскую Европу» – мировая революция созрела. («Мы стоим в преддверии всемирной пролетарской революции», – уверял он в статье 7 октября).

Но вот что опять чрезвычайно характерно для настроений, проявившихся на заседании 16 октября. Один за другим ораторы из числа сторонников выступления пытаются толковать резолюцию 10-го, не как приказ центра, обязательный для партийных организаций, а как установление лишь основной тактики партии – «на восстание». В такой постановке как бы стираются острые углы разногласий. Сокольников находит, что «совершенно напрасно» толкуют резолюцию, как «приказ выступать. Если бы оказалось, что события добудут отсрочку, то мы, конечно, ею воспользуемся». Резолюция вовсе не приглашает «завтра выступать», – толкует Калинин: она лишь «переводит вопрос из политики в стратегию». «День восстания должен быть целесообразен» – только «так надо понимать резолюцию», по мнению Сталина. «Я смотрю на нее, как на барометр, показывающий не бурю», – поясняет Степанов. «Резолюцию нельзя понимать, как приказ выступать, это есть отказ от тактики воздержания и признание возможности и обязательности восстания при первом подходящем случае», – дает толкование Иоффе.

«Теперь вопрос становится яснее и возражать против подготовки революции не приходится», – соглашается уже оппонировавший Шмидт, «Резолюция была написана иначе, чем ее толкуют теперь... вопрос идет о курсе на восстание. Это было еще в сентябре намечено. Насчет курса никто не спорит», – делает вывод Милютин и добавляет: «эта резолюция должна быть для внутреннего употребления». Уступают и главные оппоненты на заседании 10-го. «Нынешняя интерпретация» есть «отступление, ибо раньше говорили, что выступление должно быть до 20-го», – заключает Каменев. «Если восстание ставится, как перспектива», – говорит Зиновьев: «то возражать нельзя, но если это приказ на завтра или послезавтра, то это авантюра», но и он соглашается, что, если вопрос ставить «политически», то надо признать, что «возстание неизбежно».

Удовлетворен как будто бы и Ленин: «если бы все резолюции так проваливались, то лучшего желать нельзя было бы»; «если говорить, что восстание неизбежно, то говорить о заговоре не приходится». Ленин предлагает «резолюцию подтвердить, к подготовке решительно готовиться и предоставить Ц. К. и Советам решить, когда». Внешне вождь делает огромную уступку и отказывается от намерения форсировать события. И Зиновьев, и Каменев пытаются закрепить такую формальную постановку. «Мы обязаны разъяснить массам, что в эти 3 дня на выступление не зовем», – предлагает Каменев. «Наш трезвон за последнее время неправилен даже с точки зрения резолюции ЦК, ибо зачем нам надо давать подготовиться», – вторит ему Зиновьев: «пока не съедутся наши товарищи, и мы не посоветуемся, мы не должны начинать восстания». Зиновьев оглашает проект резолюции: «Не откладывая разведочных подготовительных шагов, считать, что такие выступления впредь до совещания с большевистской частью съезда советов не допустимы». Резолюция Зиновьева отклоняется. Принята 19 голосами против двух, при 4 воздержавшихся формулировка Ленина: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленной подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого центра36 и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный37 момент и целесообразные способы наступления».

Уходя с заседания 16-го, каждый по собственному разумению мог толковать принятое решение и на свой фасон успокаивать свою политическую совесть. Партия от нападения перешла к обороне, но «противник может принудить... принять решительный бой». «Объективные» условия могут приблизить «боевой момент». В представлении Крыленко – одного из тех, кто признавал назначение восстания «нецелесообразным» – факт «наступления» противника уж имеется и им можно воспользоваться: это вопрос о выводе войск из Петербурга. Здесь и можно дать «бой», так как для выступления солдат нужно, «чтобы что-нибудь их решительно задело». С достаточно откровенной циничностью Крыленко рисовал обстановку, в которой создаются «объективные» моменты: «На Черемиссовском совещании38 будет доказано, что войска вывести нужно, на это мы ответить не сможем, но не будет сделана, ибо нет доверия к генералам... начало уже есть». «Наша задача – поддержать восстание вооруженной силой; если бы оно где-нибудь вспыхнуло».

Ленину не приходилось искать «начала». Он считал себя победителем в «решительном бою» на собрании ЦК, и « критическим днем» для него по старому оставалось «20 октября». Формальный секретарский протокол не передает, конечно, характера заседания. Страсти, очевидно, кипели, когда, по выражению Ленина, «Каменев бесстыдно кричал», а Зиновьев «нагло» требовал пересмотра «резолюции». Но в полный пароксизм бешенства впал Ленин, когда до его подполья дошли «питерские газеты от среды 18/Х». В «Новой жизни» он прочитал заметку, озаглавленную «Ю. Каменев о выступлении». От имени Каменева в связи с упоминанием в напечатанной накануне статье Базарова о «листке» двух видных большевиков против выступления разъяснялось, что дело идет о том письме, с которым Каменев и Зиновьев «в виду усиленного обсуждения вопроса о выступлении» обратились в партийные организации и в котором они «решительно высказывались против того, чтобы партия наша брала на себя инициативу каких-либо вооруженных выступлений в ближайшие сроки». «Должен сказать», – сообщал Каменев, – «что мне неизвестны какие-либо решения нашей партии, заключающие в себе назначение на тот или иной срок какого-либо выступления. Подобных решений партии не существует...». «Ни одна революционная партия... не может, не имеет права отказываться... от восстания»..., но «в настоящий момент при данном соотношении общественных сил независимо и за несколько дней до съезда Советов» инициатива вооруженного восстания была бы «недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом». Восстание было бы «обречено на поражение» – это был бы «шаг отчаяния»."Бесстыдство», «наглость», «кляузная ложь», «жульничество», «подлость» – термины, так и пестрящие в двух письмах в ЦК, которые поспешил немедленно отправить Ленин. Он никогда не жалел «энергичных слов». Это измена, штрейкбрехерство – «господа Зиновьев и Каменев» должны быть исключены из партии. «По важнейшему боевому вопросу накануне критического дня 20 октября двое «видных большевиков» нападают на «неопубликованное решение центра партии»... «Каменев и Зиновьев выдали Родзянке и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании и о сокрытии от врага подготовки вооруженного восстания, выбора срока для вооруженного восстания. Это факт. Никакими увертками нельзя опровергнуть этого факта». В ряды борцов «вносятся колебания и смута». «Я издалека не могу судить, насколько именно испорчено дело штрейкбрехерским выступлением» («теперь так близко к 20 октября»), но «вопрос о вооруженном выступлении, даже если его надолго отсрочили выдавшие дело Родзянке и Керенскому штрейкбрехеры, не снят, не снят партией». Рассмотрение отношений большевиков между собою – это сфера исследования партийных историков. Только что рассказанная страница может дать богатейший материал для общественного психолога. Нам важно отметить лишь неразбериху и сумятицу, которые создались на верхах заговорщиков почти накануне восстания; ту двойственность и неопределенность, которые характеризовали собой позиции главного политического штаба поднявших мятеж против Временного Правительства. Достаточно наглядно это выступило и тогда, когда ЦК приступил к обсуждению протестующих писем Ленина (в заседании 20 октября). Некоторые «ленинцы» (напр., Дзержинский) требовали полного отстранения Каменева от политической деятельности; для других членов ЦК «вообще ничего особенного не произошло» (Милютин). Для нашего времени, быть может, курьезно, что именно Сталин ратовал за сохранение «единства партии», так как, несмотря на «резкость тона» Ленина39 «в основном мы остаемся единомышленниками». Сталин полагал, что после заявлении Каменева в Совете и разъясняющего письма в редакцию «Рабочего Пути» Зиновьева, вопрос можно считать исчерпанным. (Выступление Каменева в Совете 17 октября последовало после публичного заявления Троцкого от имени «полномочного представительства петроградского пролетариата и революционного гарнизона» о том, что «никаких вооруженных выступлений нами не было назначено. Но если бы по ходу вещей Совет был вынужден назначить выступление – рабочие и солдаты, как один человек, выступили бы по его зову». Каменев поспешил присоединиться к Троцкому, сказав, что подписывается под каждым его словом40. В заседании ЦК речи об исключении Каменева из партии, как того требовал Ленин, не было. Дело шло лишь об отказе Каменева от звания члена ЦК, сделанного им еще в заседании 16 октября. Отставка была формально принята 5 голосами против 3. Но Каменев фактически из состава ЦК не ушел и поплелся уже за колесницей будущих триумфаторов, принимая непосредственное участие в губительной «тактике заговора».

Не мало лиц из большевистских верхов, вероятно, даже сочувствовали внешнему выявлению споров о восстании. В заседании 16 октября Сокольников считал обвинение Каменевым партии в том, что она «раззвонила свое выступление» лишенным убедительности. Ведь Каменев требует «заговора», а именно «величайшая особенность и наша сила в том, (что) мы открыто готовим выступление». Нетрудно вскрыть внутренний смысл этих слов – те, кто устраивают заговоры, открыто не говорят о восстании. Осторожные были не прочь сохранить мимикрию, которой они прикрывались 3–5 июля, когда большевики вынуждены де были вмешаться в стихийное движение, чтобы придать ему организованные формы и ввести его в рамки известной «легальности». Так и теперь на случай провала «авантюры» готовили отступление.

Есть ли хоть какие либо сомнения в том, что восстание 25 октября непосредственно не было вырвано напором разбушевавшихся народных страстей? Сделанное выше обозрение документальных официальных партийных данных не свидетельствует ли с яркой и неоспоримой очевидностью, что о стихийности выступления не приходится и говорить? Пускаясь в «авантюру», надо было массы искусственно разжечь самой неудержимой демагогией. Это было выступление не по разработанному и тщательно обдуманному плану, как потом старались представить большевистские историографы. Плохо осознанный «революционный инстинкт», т. е. фанатизм, а не политический разум руководил теми, кто ставил на карту судьбы России. «Гарантии победы» не было. «On s’engage et puis on voit». Это не было даже тем революционным дерзанием, о котором в свое время говорили Дантон и наш песнопевец революции – декабрист Рылеев.

4. Западня Троцкого

Троцкий – «блестящий спутник» Ленина, имя которого, как это ни странно, ни разу не фигурирует в протоколах ЦК большевиков в момент словесного «решительного боя» между сторонниками восстания и его противниками, попытался дать иную концепцию октябрьских дней. Усиленно выставляя свою кандидатуру на главного героя октябрьской эпопеи – он им и был, по мнению Суханова – Троцкий изобразил (в воспоминаниях об октябрьском перевороте и в статье «октябрьские уроки») протекшие события в виде осуществления хитроумного плана, им, Троцким, выдуманного и им, Троцким, проведенного в жизнь, при чем противники «целиком и полностью» были «пойманы» в «ловушку», расставленную «сладковатым тенором большевизма» (выражение Потресова).

Постановка вопроса Лениным предполагала «подготовку и совершение восстания партийным путем и от лица партии с тем чтобы затем освятить победу через съезд советов». Центральный Комитет, – утверждает Троцкий, – «не принял (?) этого предложения. Восстание было введено в советское русло и агитационно связывалось со вторым съездом». «Подготовка восстания и проведение его под прикрытием подготовки второго съезда и под лозунгом защиты его дали нам в руки неоценимые преимущества... С того момента, как мы, петроградский совет, опротестовали приказ Керенского о выводе двух третей гарнизона на фронт, мы уже вступили фактически в состояние вооруженного восстания... Исход восстания 25 октября был уже на три четверти, если не больше, предопределен... Мы имели возможность... приурочить захват власти к моменту второго съезда только потому, что «тихое», почти «легальное» вооруженное восстание... было уже на 3/4, если не на 9/10 совершившимся фактом. Мы называем это восстание «легальным» в том смысле, что оно выросло из «нормальных условий» двоевластия. И при господстве соглашателей в Петроградском Совете бывало не раз, что Совет проверял или исправлял решения правительства. Это как бы входило в конституцию того режима, который вошел в историю под названием «керенщены»... Мы прикрыли традициями и приемами легального двоевластия фактическое восстание петроградского гарнизона». Наши противники... склонны были советское прикрытие принимать за существо. Они хотели быть обманутыми, и мы доставили им полную эту возможность... Ведя наступление по всей линии, мы сохраняли видимость обороны... Соглашатели оказались... целиком и полностью пойманы на удочку советской легальности».

Весьма искусственное, несмотря на верность отдельных деталей, позднейшее построение Троцкого вызвало бурные возражения в большевистском лагере в период, когда на советском небосклоне померкла звезда идеолога так называемой «перманентной революции», и когда нелестно было коммунистическим заправилам делать Троцкого центральной фигурой октябрьских дней. (В концепции Троцкого тускнела роль великого провидца, покоющегося в «кремлевском» мавзолее, провидца, который на присущем ему крикливо-вульгарном жаргоне в свое время писал: «ждать съезда Советов есть полный идиотизм («ребяческой игрой» называет он эту тактику в другом письме), ибо это значит пропускать недели, а недели, даже дни, решают теперь все. Это значит трусливо отречься от взятия власти, ибо 1–2 ноября оно будет невозможно (и политически и технически: соберут казаков ко дню глупеньким образом «назначенного восстания»).

По Троцкому, восстание имело только «дополнительный» характер – именно потому оно прошло так безболезненно. И вновь мудрость «великого» ставилась под сомнение – он превращался в типичного заговорщика в стиле тривиального бланкизма: Троцкий изобразил Ленина «карликом-бланкистом», по выражению Сталина. Впрочем, и здесь мы можем оставить в стороне споры партийных талмудистов41. Если в том небольшом отрезке времени, который занимает нас, подготовка восстания пошла по стезе, намеченной как будто бы хитроумным «планом» Троцкого, то это произошло только в силу фактической слабости и неподготовленности заговорщиков. Прямое действие Ленина при столкновении с жизнью неизбежно цеплялось применительно к сложившейся традиции за пресловутую советскую «легальность» и прикрывалось зиновьевской фальшивой «оборонительно-выжидательной позицией» – партийный именем большевиков нельзя было вывести из казарм ни одной войсковой части. Выступление могло удасться только на фоне «полного бездействия» Правительства. И поэтому отсрочка съезда на 25-ое пришлась, «как нельзя более кстати», по признанию Троцкого, – большевики выигрывали время.

В действительности в свои коварные сети Троцкий мог уловить немногих. Объяснение бездействия власти и поразительной непредусмотрительности значительной части русской общественности различных политических кругов в «сумасшедшие дни» (выражение в дневнике ген. Болдырева) приходится искать в другой плоскости.

Глава вторая. «Обманутые»

 

1. Революционная демократия

Решения большевиков и разногласия в их среде сделались секретом полишинеля – об этом позаботились своим «трезвоном» прежде всего сами большевики. Естественно, что петербургские газеты того времени полны сообщениями о готовящемся вооруженном выступлении.

«Легальное» восстание, по утверждению Троцкого – началось еще 9 октября с момента принятия петроградским советом резолюции по поводу проекта Правительства вывести из города часть гарнизона для обороны подступов столицы. Проект этот стоял в связи с общим решением произвести эвакуацию Петербурга. Конечно, руководились в данном случае гораздо больше целями политическими, чем стратегическими – непосредственно Петербургу мало что угрожало. Французский посол Нуланс совершенно прав, устанавливая этот факт в своих воспоминаниях. Угроза со стороны возможного германского выступления была выдвинута лишь в качестве официального мотива. Со включением Петербурга в зону военных действий и подчинением его военным властям, Правительству лучше было бы переехать в Москву и в атмосфере менее «накаленной политической борьбой» созвать Учредительное Собрание. Инициатором проекта едва ли не являлся сам Керенский.

По сообщению газет в заседании Правительства 4-го октября произошли «бурныя прения». Министры-социалисты полагали, что не следует форсировать вопроса о переезде Правительства, чтобы не раздражать «революционные организации», которые могут «отнестись к нему отрицательно, как к стремлению Правительства выйти из под их влияния». Вынесение окончательного решения было отложено Правительством до обсуждения вопроса во Временном Совете Республики, открытие которого должно было состояться 7 октября. Предпарламент отнесся несочувственно к идее переезда Правительства в Москву, и вопрос в сущности был снят с очереди. В заседании Совета Республики 13 октября Правительство заявило, что Учредительное Собрание будет созвано, если окажется возможным, в Петербурге, и что само оно покинет столицу только в момент, когда последней будет угрожать непосредственная военная опасность. Против такой формулы раздался в Совете только единичный голос. Нe одни социалисты, но и торгово-промышленная группа в лице Кутлера высказалась против эвакуации, слухи о которой грозят нарушить «спокойствие в Петрограде».

Для Ленина тем не менее нет сомнения: «русская буржуазия и Керенский с К°» решили «сдать Питер немцам для того, чтобы нанести удар в спину революции» – идет «явное подготовление второй корниловщины»; «только наша победа в восстании сорвет игру с сепаратным миром против революции». Этот мотив лег в основу аргументации необходимости вооруженного восстания в резолюции ЦК большевиков 10 октября. Лозунг был дан, и на все перепевы повторяет его большевистская печать, пытающаяся играть на патриотическом чувстве масс. Контрреволюция готова раскрыть «фронт врагу» и заключить мир с Вильгельмом «за счет России», – пишет в «Рабочем Пути» Зиновьев. Вильгельм возьмет нож и отхватит себе добрый кусок русской земли. «Что нас ждет», – так озаглавлена анонимная статья того же «Рабочаго Пути» на другой день после заседания предпарламента: буржуазия и Правительство намерены «усмирить» Петроград путем сдачи его немцам и сорвать Учредительное Собрание. (Статья написана Сталиным). Но еще накануне заседания большевистского ЦК в петроградском Совете, по предложению фракции большевиков, было постановлено «в минуту смертельной опасности для народа и революции» организовать «революционный комитет обороны, который... принял бы все меры к вооружению рабочих и таким образом обеспечил бы и революционную оборону Петрограда и безопасность народа от открыто подготовляющейся атаки военных и штатских корниловцев». Так в «замаскированной форме» было положено начало будущему Военно-Революционному Комитету – от этой даты и начинается якобы история октябрьского восстания.

«Правительство может бежать из Петрограда, – патетически восклицал Троцкий на съезде советов Северной области, открывшемся 11 октября, – но петроградский Совет и революционный народ никуда не уйдет, будет бороться и, если понадобится, умрет на своем посту». «План сдачи революционного Петрограда, который скрывается за эвакуацией, диктуется ненавистью к революционному пролетариату и гарнизону и стремлением от них избавиться»42. Во времена «корниловщины» Правительством также «принимались меры к выводу петроградского гарнизона с тем, чтобы обезоружить и задушить Советы». «На этом съезде мы должны, – заканчивал Троцкий, – практически и действенно поставить вопрос о переходе всей власти к советам – в этом подлинное содержание работ съезда». На другой день опять Троцкий: «Время слов прошло». «Наш съезд должен показать, что за нами не (только слова, но и материальная сила. Наступил час смертельного поединка революции с контрреволюцией». «Всe положение страны говорит нам: вы обязаны разрешить задачу, которая стоит перед страной и хотя бы ценою жизни, взять власть в свои руки». Составитель «хроники событий» за эти дни далеко не без основания замечает: «предложенная Троцким резолюция призывает к восстанию, совершенно не связывая последнего со всероссийским съездом советов». Творец хитроумного плана «легального» восстания фактически выполнял директивы Ленина, возлагавшего особые надежды на съезд советов Северной области в смысле возможности активного вооруженного выступления. Дальше общих резолюций, составляемых в обычно крикливых терминах и провозглашавших программу будущего уже «советского правительства», дело однако не пошло.

Не удалось, конечно, в несколько дней раскачать гарнизон на немедленное выступление и по связи с «черемиссовским совещанием». Припомним, что на это совещание, как на плацдарм для начала восстания, возлагал свои надежды Крыленко – об этом он говорил как раз накануне совещания. «План» Крыленки по существу был таким блефом, что о нем почти не стоит упоминать. Совещание с участием 40 представителей от полковых комитетов петербургского гарнизона и совета состоялось в Пскове 17 октября в ставке главнокомандующего Северным фронтом ген. Черемиссова и сошло на нет – делегация огласила декларацию, выражавшую точку зрения большевиков, и заявила, что приехала исключительно для информации. Хотя, по словам Подвойского, ген. Черемиссов и доказал «неопровержимо» с военной точки зрения необходимость вывода войск из Петрограда и не встретил «серьезных» возражений со стороны делегации, в действительности Черемисов даже не очень настаивал на этой «стратегической необходимости», так как инициатива присылки войск из Петербурга принадлежала не ему, а с «оперативной» точки зрения небоеспособные части «находки» не представляют: «таких частей, – писал он Духонину, – у нас уже достаточно на фронте»...

На другой день в Смольном состоялось совещание представителей полковых комитетов по вопросу о выступлении. Далеко не все части гарнизона были представлены на совещании; далеко не все представители полковых комитетов высказались за выступление. А те, кто высказались за него, говорили о выступлении только от имени съезда. Таким образом «прямое действие» вылилось скорее снова в информацию о настроениях.

***

Приведенные иллюстрации отчасти поясняют причину, почему большевистские лидеры в эти дни публично открещиваются от приписываемого им намерения организовать вооруженное выступление и пытаются спрятаться в кусты стихийных настроений.

Первая стычка между большевиками и революционной демократией произошла 14 октября на соединенном заседании ЦИК Совета Р. и С. Д. и. К. Кр. Деп. Предметом дискуссии являлась «оборона страны». Представители революционной демократии были уже достаточно опытными политиками, хорошо знали изворотливую беспринципность большевистской демагогии и их, конечно, не так легко было поймать на удочку «советской легальности». Наивный, казалось бы, вопрос докладчика на указанном заседании Дана: готовят ли большевики выступление, конечно, только агитационный прием для воздействия на те массы, которые «на фабриках и заводах» обсуждают вопросы – «выступать или не выступать». Назвав вопрос Дана «прокурорским допросом с пристрастием», Рязанов принимает вызов: «выступление готовят не большевики; выступление подготовляется той политикой, которая в течение семи месяцев революции сделала столько для буржуазии и ничего для масс. Восстание подготовляют те, кто создает в массах настроения отчаяния и индеферентизма. Мы не знаем дня и часа для выступления, но мы говорим народным массам: готовьтесь к решительной борьбе за землю и мир, за хлеб и Свободу. Если в результате этой политики Правительства рабочие и крестьянские массы восстанут, мы будем в первых рядах восставших»43.

Из уклончивого по существу ответа Рязанова меньшевик Богданов делает определенный вывод: «большевики готовят вооруженное восстание и будут во главе восставших». «Но, – предсказывает Богданов, – всякая попытка к выступлению будет задавлена правительством». На улицу «выйдут не массы, а отдельные кучки». Этим воспользуются «контрреволюционеры» – в городе «уже носятся упорные слухи» о том, что «организуется какая-то белая гвардия». Отчет отмечает еще заявление Мартова от имени меньшевиков-интернационалистов, который согласен с Рязановым – «почва для восстания подготовляется Правительством», но не время сейчас «перестраивать власть»: выступление в «период застоя революции» явится полной «авантюрой». Собрание принимает резолюцию, предложенную Даном и сводящуюся к признанию положения, что выступление в настоящий момент «будет гибельно для обороны страны и приведет к контрреволюции». Отделились от «революционной демократии» только народные социалисты, признавшие резолюцию в такой ответственный момент «не достаточно определенной»44.

В этом собрании заложены как бы начала всей последующей тактики революционной демократии в критические октябрьские дни – уверенность, что большевистское выступление можно квалифицировать только, как авантюру, и страх перед пугалом, которое маячит на горизонте и именуется – «контрреволюцией». Никакие ухищрения большевиков замаскировать «революционно-повстанческий» характер их деятельности не могли завлечь в ловушку. Когда 16-го в петроградском совете обсуждался проект организации Военно-Революционного Комитета, как органа «обороны», фракция с. р. определенно заявила, что не будет даже принимать участия в обсуждении этого вопроса, а меньшевик Бройдо назвал большевистскую «затею» организацией «революционнаго штаба для захвата власти». Меньшевики отказывались быть участниками в «похоронах революции».

Через день на экстренном заседании Совета с участием делегатов всероссийского съезда фабрично-заводских комитетов Троцкий сделал свое вынужденное, как мы знаем, заявление о том, что большевики «никакого вооруженного выступления» не назначали. Троцкий издевался над «фактами», приведенными в «буржуазных» газетах, которые называют и «день выступления» – 22-го, когда назначен так называемый «день Совета», «день агитации, пропаганды, сплочения масс под знаменем Совета, день сборов в пользу Совета». Всех превзошла своим «тонким пророчеством» газета «День», напечатавшая даже «план» выступления, намеченных маршрутов и т. д. В зале «смех» – отмечает отчет. «Для нас совершенно ясна цель всей этой кампании», – продолжает Троцкий. «У нас с Правительством имеется конфликт, который может получить крайне острый характер. Это – вопрос о выводе войск. Мы не позволим подготовить новое корниловское выступление и в качестве подготовительной меры обнажить Петроград от его революционного гарнизона... И вот буржуазная печать хочет создать вокруг петроградских солдат и рабочих атмосферу вражды и подозрительности и вызвать к петроградским солдатам ненависть на фронте... Другой острый вопрос, о съезде советов (петроградский совет предложит съезду взять власть в свои руки)... теперешняя кампания лжи и клеветы подготовляет вооруженную атаку против съезда советов... вся революционная Россия ответит на нее самым решительный контр-наступлением, которое будет беспощадным, и которое мы доведем до конца». Но «мы не так наивны, – пишет 19-го «Рабочий Путь», – чтобы, очертя голову, первыми броситься в борьбу, заранее распубликовав еще день и час, как нам приписывает мудрая мещанская печать». «Клеветниками» и «провокаторами» именует большевистский официоз разоблачителей. «Кому то выгодно разносить по Москве тревожные слухи о выступлении большевиков 22-го октября», – вторят московские подголоски в «Социал-Демократе». «Мы не заговорщицкая партия и своих выступлений не назначаем. Когда мы решим выступить, то об этом скажем в своих печатных органах». «Братья-казаки», – гласит воззвание петроградского совета 21-го октября, – «негодяи и провокаторы» говорят, что Совет собирается устроить «какое-то восстание». Их цель «вызвать кровопролитие и в братской крови утопить вашу и нашу свободу».

Очевидно, Троцкий по своему ораторскому темпераменту срывался и отступал от политики мудрого змия, когда, увлекаясь фиоритурами красноречия, заявлял в ответ меньшевикам: «Нам говорят здесь, что мы готовим штаб для захвата власти. Мы из этого не делаем тайны», но дело идет только о «демонстрации сил (пролетариата». Какой итог может получиться от такой «демонстрации», как будто бы никто не сомневался. Чрезвычайно показательны в этом отношении отзвуки печати без различия направления – достаточно сопоставить кадетскую «Речь» с полубольшевистской «Нашей Жизнью», как это делает Суханов в своих записках современника. Подражая Толстому, Горький 18-го выступает со статьей «Нельзя молчать», где говорит о готовящемся повторении той «кровавой бессмысленной бойни» 3–5 июля, которая «подорвала во всей стране моральное значение революции». Если большевики выступят, то они будут раздавлены, – утверждала «Речь» 21-го: массы не пойдут за большевиками, их лозунги «способны толкнуть на улицу лишь небольшие кучки». «Перед нами не стихийно нарастающее движение, – писал Авилов в той же «Новой Жизни», – а определенная политическая кампания, которая стремится оформить стихийные настроения масс, ввести их в определенные, организованные рамки и направить к определенной цели».

Для «Дела Народа» – органа Центрального Комитета партии с.-р. – уже 15-го октября нет никакого сомнения, что выступление большевиков будет носить вооруженный характер. Но результатом его может быть лишь «вторая корниловщина», которая, по мнению газеты, гораздо опаснее первой.

Видный член той же партии и один из руководителей советского большинства Гоц за несколько недель до переворота убежденно говорит посетившим его представителям военной среды, обеспокоенным ходом революции: «слишком вы преувеличиваете роль и значение большевиков. Кто вообще с ними считается» (свидетельство Кваши).

Те, кому суждено было тогда находиться на авансцене исторической жизни, не дооценивали роли, которую может, в конце концов, сыграть в эпоху революционного брожения меньшинство, не только аппелирующее к народным страстям но и разнуздывающее их. Нельзя забывать и того, что промышленность военного времени внесла значительные изменения в самый состав рабочего пролетариата Петербурга, возросшего с 194 тысяч до 403 тыс., и что «наносные элементы» были и самыми неустойчивыми в общественном отношении, легче поддающимися заманчивым и эфемерным лозунгам большевистской пропаганды.

В таких условиях наиболее развитая и сознательная часть пролетариата (русский пролетариат, по характеристике Рожкова, всегда отличался «максималистическими тенденциями») не могла противостоять политически аморфному гарнизону, на который пыталась опереться агитация экстремистов. Поэтому так преждевременно «Известия» 20-го спешили подвести итоги: большевистская авантюра с вооруженным выступлением в Петербурге дело конченное. В этой авантюре они оказались «совершенно изолированными, были окружены со всех сторон не корниловцами, а всеобщим негодованием всей демократии и они уже сдаются».

Поэт Князев, впоследствии сделавшийся верный бардом победителей, в «Дне» (20-го) издевался над призывом Троцкого: ..."пугач то он пугач, наш Троцкий из Совета», но «вроде пистолета, из которого всю ночь, паля по небесам, пугаем мы воров».

По существу было нечто худшее, чем самообман. Быть может, и не отдавая себе отчета, бессознательно противники большевиков из лагеря революционной демократии только лили воду на мельницу слепых фанатиков и бессовестных авантюристов, по позднейшему выражению певца о революционной соколе.

Изумительное, например, воззвание было опубликовано ВЦИК-ом 17 октября по поводу тревожного настроения, которое царило в рабочих кварталах Петербурга, и тех зловещих слухов о предстоящих вооруженных выступлениях, которые волнуют гарнизон столицы45. Созвучно с призывом меньшевиков-интернационалистов, обратившихся с особым воззванием к населению, оно ищет «провокаторскую руку», которая явно стремится превратить в «черносотенный погром» брожение, вызванное в массах «бедственным положением и возмущением против политики Правительства». «Товарищи», – гласило воззвание ЦИКа: «Темные силы усиленно работают над тем, чтобы вызвать в Петрограде и других городах в ближайшие дни беспорядки и погромы, чтобы получить возможность потопить в крови все революционное движение. Под предлогом восстановления нарушенного порядка и охраны жизни обывателей, они надеются водворить ту самую корниловщину, которую революционному народу удалось раздавить недавно. Горе народу, если эти рассчеты удадутся. Торжествующая контрреволюция уничтожит советы и войсковые комитеты, сорвет Учредительное Собрание, приостановит переход земли к крестьянам, покончит со всеми надеждами народа на скорый мир и заполнит тюрьмы революционными солдатами и рабочими... Будет преступным легкомыслием всякая попытка организовать в эти дни выступление или демонстрацию хотя бы с самыми революционными целями»...

О большевиках как-то стыдливо замалчивается в этих воззваниях. Центр тяжести перенесен уже на грядущую контрреволюцию, причем органы революционной демократии скорее пытаются успокоить себя: «обыватель с Невского не народ» – «народ наш» (статья Святицкого в «Деле Народа» 22 октября). Таким образом, до известной степени стиралась грань между большевиками и их противниками в социалистической среде. Сохранялся единый революционный фронт, в пределах которого осуждалась лишь «азартная политическая борьба», пытающаяся несвоевременно «насильственным путем» свергнуть правительство. И в атмосфере такой пагубной для народного сознания психологии (ее в несколько утрированном виде Плеханов определяя словами: «гряди Ленин, полуленинцы приветствуют тебя») тонули предостерегающие голоса тех немногочисленных «умеренных» социалистов, которые требовали безоговорочной и решительной борьбы «всеми силами» (слова Потресова) с большевиками и отмены созыва съезда советов. К этой борьбе звали и правые с.-р. в «Воле Народа», еще в дни Дем. Совещания признавшие, что путей соглашения с большевиками нет, что «отсрочка боя» опасна, и что надо «железной рукой принудить большевиков покориться»; к этой борьбе звали и народные социалисты в «Народном Слове»46, и «Единство» Плеханова, и меньшевики-оборонцы в «Дне». Впрочем, и некоторым из них все же кажется, что большевики только «зарвались» и не могут найти путей для отступления. Никаких организационных действий все; эти группы не предприняли.

2. « Корниловцы»

Таково было настроение в рядах революционной демократии. Пытались ли организоваться те, которые могли явиться – не только в представлении одних большевиков – «водворителями порядка» и «придушить» революционное движение?

Выше цитировалась уже одна из руководящих статей «Речи». Газета видела неизбежность «гражданской войны», к которой влекут страну слепые силы; она изо дня в день говорила о том «ужасе» и «позоре», которые предстоит пережить России; «Речь» объясняла до известной степени русской «обломовщиной» отсутствие противодействия в обществе – эту рабскую подчиненность грядущим событиям; она обвиняла Правительство и политику выжидания. Но у нее не было сомнениия, что – чувство, самосохранения пробудится в населении, когда потечет кровь, и что у Правительства проявится воля к действию. Восстание большевиков будет, конечно, раздавлено. Но какой ценой? (статья 18 октября). Партийный официоз все же был только органом повседневной печати. Были ли сомнения в ответственных политических кругах? Октябрь – время партийных съездов и совещаний, вырабатывавших тактические директивы перед, выборами в Учредительное Собрание. Тщетно искать на этих заседаниях непосредственных откликов на тревожное время, переживаемое страной, и каких-либо указаний на попытку организованного отпора грядущим испытаниям. Наоборот, подчас звучат не только успокоительные, но и самоуверенные ноты, как, например, на московском съезде парт и народной свободы в речах, произнесенных лидером партии Милюковым 14–15 октября.

На съезде боролись два течения по вопросу о ближайшей тактике партии в Совете Республики. Одно из них полагало, что положение страны требует совместной деятельности всех государственно-мыслящих элементов. Ради создания такого большинства к. д. должны вступить в соглашение с близкими им по тактике социалистическими и демократическими группировками, сделав при этом необходимые уступки. Намечавшейся политике «"оглашения» – «последней попытке противопоставить нечто растущей волне большевизма», предшествовали в Петербурге предварительные переговоры, в которых играли «наиболее видную роль» Набоков, заменявший в ЦК партии отсутствовавшего Милюкова, и Церетелли. Набоков вспоминает, как на квартире Аджемова дважды собирались представители партии народной свободы с лидерами революционной демократии (Гоцом, Даном и Скобелевым – Церетелли уехал на Кавказ). «На наше определенное заявление, что главнейшей задачей вновь учрежденного Совета мы считаем создание атмосферы общественного доверия вокруг Временного Правительства и поддержки его в борьбе с большевиками, Дан ответил, что он и его друзья не склонны наперед, обещать свое доверие и свою поддержку, что все будет зависеть от образа действий Правительства, и что в частности они не видят возможности встать на точку зрения борьбы с большевиками прежде всего, и во что бы то ни стало». «Мы разошлись, – заключает Набоков, – с тяжелым чувством, с сознанием, что начинается опять старая канитель... и что все затраченные нами усилия... едва ли не пропали даром». Вина, по мнению мемуариста, лежала исключительно на неисправимости «левых». В действительности политические комбинаторы в поисках путей соглашения, как будто бы, не нащупали тогда реальной почвы, так как очевидно возможность фактического «соглашения» лежала не в плоскости переговоров с представителями тех кругов революционной демократии, которые еще не оставили в то время мысли о концентрации однородных революционных сил.

При такой комбинации отбрасывались «цензовые элементы», к которым целиком относили и партию народной свободы. По другому ставил вопрос Пешехонов в народно-социалистическом официозе (статья 4-го октября в «Народном Слове»); для него плодотворное соглашение могло быть лишь между теми «левыми», которые отмежевались от большевиков, и теми «правыми», которые порвали с контрреволюцией. При таких условиях некому будет заключать коалицию, – утверждало в ответ с.р. «Народное Дело».

Независимо от указанной тактической ошибки Набоков односторонен в своем суждении, как это видно из газетных отчетов о работе московского съезда.

Милюков, выражавший мнение меньшинства в ЦК своей партии и усиленно отгораживавшийся, по словам Гессена, в то время от социалистов, решительно восстал на съезде против того, чтобы «лицемерной фразеологии» приносить в жертву «ясные лозунги». Он подчеркивал усиливающийся в стране процесс разочарования в лозунгах, выдвинутых крайними партиями. По его мнению, произошел уже «несомненный сдвиг» – на местах усилились государственно мыслящие элементы, которые пойдут с партией народной свободы47. Центр демократии бессилен, следовательно и бесполезен. Коалиция в стране излишня. «Соглашения могут делать другие группы с нами, а не мы с ними» – другими словами «государственно-мыслящие» должны быть «ассимилированы» под флагом партии народной свободы. Участие к. д. в коалиционной (правительстве может быть лишь «педагогическим приемом» – для того, чтобы заставить Правительство перешагнуть через грань колебаний и осуществлять к. д. программу. И оратор иллюстрировал свою мысль даже остротой: Кишкин будет «министром призрения революционного правительства». Один из провинциальных делегатов пытался, кратко и отчетливо формулировать позицию, которую обосновывал на съезде лидер партии: «Наша задача – не в политике соглашения, а в обострении наших требований». Лидер поспешил присоединиться к такой формулировке – публицист «Власти Народа» (правый с. р. Воронов) назвал ее «кадетским большевизмом»48.

«Оглушительные овации», которыми встречались выступления Милюкова свидетельствовали о том, что съезд склонен поддерживать не «компромиссную» точку зрения, выраженную Аджемовым и Набоковым, а позицию «непримиримую», аналогичную «безответственному большевизму», по выражению Кусковой во «Власти Народа». Аджемову казалось, что съезд собрался «лет этак 50 после революции» (слова Аджемова относились непосредственно к аргументации Новгородцева), в действительности съезд происходил за 10 дней до большевистского восстания – через десять дней не было уже того Временного Правительства, поддержку которого по пресловутому принципу «постолько-поскольку» рекомендовал на съезде один из видных его деятелей (фактически на съезде была принята «примирительная формула»).

Можно удивляться, если угодно, отсутствию дальновидности у современников октябрьских дней49, но не служит ли их спокойствие, их уверенность объективным доказательством и того, что положение в (действительности не было так трагически безвыходно как это казалось потом, когда разразилась катастрофа?50 Слабость Правительства, – говорил на съезде Кишкин, – «в значительной мере лишь какой-то самогипноз». У революционного Правительства нет «революционного дерзания». Стоит только усвоить эту точку зрения, и у Правительства найдется «аппарат», и «анархия в стране кончится». Нельзя, таким образом, скорбный подчас голос современной публицистики принимать за точный фотографический снимок действительности. В некоторых исторических трудах стала популярной ссылка на передовую обобщающую статью «Русских Ведомостей» еще от 20 сентября, посвященную росту анархии внутри России и озаглавленную «Разложение». Газета писала: «толпа в худшем смысле этого слова все более выходит на улицу и начинает чувствовать себя господином положения, не признавая над собой никакой власти. Иногда эта толпа, глубоко невежественная, не признающая ничего, кроме грубых личных интересов, взбунтовавшиеся рабы. Демократия все больше приближается к полному распаду, из которого она уже не в состоянии будет выбраться собственными силами». За этой патриотической тревогой скрывался также своего рода педагогический прием51. По существу Кизеветтер на столбцах тех же «Русских Ведомостей» убедительно доказывал в статьях: «Анархия и Общество», что «призрак силы анархии рассеется без остатка». Знаменательно, что «Русские Ведомости» даже в трагический момент 25 октября, т. е. в день, когда пало Временное Правительство, сами не шли еще дальше параллели с теми же июльскими событиями. И только позднейшая оценка могла побудить Милюкова в своем историческом труде «Россия на переломе» сказать: «два последних месяца были уже только агонией».

Так или иначе революционная Россия под водительством изменяющегося в своем составе Временного Правительства дошла до выборов в Учредительное Собрание и не распалась на волостные и уездные «независимые республики», как то предрекали пессимистически настроенные публицисты52.

***

Одновременно со съездом партии народной свободы в Москве происходил и второй съезд «Совещания общественных деятелей» – того разнородного конгломерата общественных сил, который кадеты, по выражению Новгородцева, пытались вовлечь «в орбиту» своего влияния, ибо задачей партии являлась ассимиляция «государственно-мыслящих» не только слева, но и справа. Естественно, что этот съезд, прошел под знаменем еще более отрицательного отношения к Временному Правительству. Вся революционная демократия бралась здесь под одну скобку. Так и сказал – по крайней мере по отчету «Власти Народа» – гегельянец Ильин, занявший уже тогда место на правом фланге русской общественности: «все население России теперь можно разделить на два лагеря: группу сторонников порядка и партию анархии, во главе которой стоит министр-председатель». О большевиках почти нет и речи. Большевизм, – говорил кн. Евг. Трубецкой, – это «эпидемическая зараза», у которой есть свое течение и свой срок. Оратор считал, что Признаки грядущего выздоровления имеются уже налицо. И в преддверии к роковым «октябрьским дням» все самые патетические речи на этом съезде становятся какой-то почти ненужной риторикой. Одной из «политических говорилен» назовет Гурко Совещание общественных деятелей, собравшихся в Москве «Мининых и Пожарских» (по выражению одного из ораторов).

По некоторым безответственным газетным выступлениям может показаться, что в Москве, в ее более спокойной политической атмосфере, в эти дни происходит не только концентрация контрреволюционных сил, но и кладется начало некоторому практическому действию. Например, в Суворинской «Новой Руси» можно было прочитать такие строки: «Россия идет к спасению широким половодьем. Уже открыто слагается второе правительство в Москве, туда собираются русские люди, и народ сам организует свой центр, который так бессильно оказалось организовать нынешнее «бред-правительство», правительство Керенского. Москва потребует к себе Корнилова». Мы не знаем, что делалось за кулисами.

Может быть, когда-нибудь из потаенных ящиков извлечены будут материалы, которые придадут реальную форму бесплотной пока тени нового Московского «заговора». Только в речи ген. Брусилова, явившейся, по мнению некоторых мемуаристов, «гвоздем» на Московском совещании, можно найти косвенный намек на своевременность и необходимость некоего действенного центра: «когда вы будете организованы и сильны, все будут уважать и бояться, и придет тот порядок, которого мы так жаждем». Невольно этот намек сопоставляется с эпизодом, рассказанный мне в письме покойным Н. И. Астровым. Приблизительно он совпадал со временем московского совещания или вернее ему несколько предшествовал.

Как то кн. Львов предложил Астрову поехать к ген. Брусилову: «послушайте его и скажите, что Вы об этом думаете. Я ничего не буду Вам говорить. Пускай впечатление у Вас будет непосредственное». «Смутно предугадывая цель визита к Брусилову, – пишет Астров, – я охотно согласился... Само собой разумеется, что и разговор и предстоящее свидание должны были храниться в тайне.. Нас встретила в передней жена ген. Брусилова и немедленно проводила в кабинет... Осведомившись, что князь Львов меня не посвятил еще в содержание предстоящего разговора..., Б. отметил, что ему хотелось бы знать мнение общественных деятелей и особенно москвичей по очень серьезному вопросу, который он готов сейчас же и поставить. Условились, что разговор имеет строго доверительный характер. Б. начал очень многословно и пространно развивать положение о том, что судьба России в опасности, положение становится все более нестерпимым, что Россия идет к гибели, что нужна сильная власть и крутые меры, чтобы остановить всеобщий развал... Брусилов хотел знать, как бы отнеслись общественные круги Москвы и в частности политические группы, если бы произведен был переворот, и создана была бы сильная власть, которая положила бы конец двоевластию и устранила бы Совет Р. и С. Д., ведущий страну к гибели. Предупреждая ответ, Б. в очень туманных чертах стал набрасывать план занятия Москвы надежными частями с фронта. Чем дальше развивал он эту часть своего многоречивого повествования, тем все становилось туманнее, общее, неопределеннее и неуловимее. Помню, что я указал на полную неясность и неопределенность, как технического плана, так и намерения. Выразил сомнение в осуществимости плана... Б. сказал, что подробный план еще не выяснен, что это дело исполнения. Условились еще раз сойтись. Уходя от Б., я сказал кн. Львову, что весь разговор произвел на меня весьма тягостное впечатление. Это не план создания власти, а легковесная болтовня. Кн. Львов согласился с моей оценкой и сказал, что нарочно не говорил раньше своего мнения, желая проверить свое впечатление. Действительно, здесь нет ничего серьезного. Новое свидание с Брусиловым не состоялось53

Ясно, что в концепции Брусилова дело шло о «перевороте», а не о помощи Правительству в случае выступления большевиков. Беспочвенны и теоретичны в такой обстановке были мечты о диктатуре, которая властной рукой успокоит океан взбаламученных народных страстей. Было ли что-либо реальное за всеми этими разговорами, мы не знаем – в жизни они никак не отразились. Карташев свидетельствует, что аналогичную беседу с ним на эту тему в указанное время однажды вел Савинков. Может быть, следует упомянутъ еще об одном, происходившем в Могилеве предоктябрьском совещании, о котором, как будто бы, не было упоминания в печати. По инициативе ген. Врангеля, находившегося в эти дни в бездействии при Ставке, был вызван с фронта быв. мин. юстиции Временного Правительства Переверзев (он заведовал тогда учреждениями городского союза). Врангель и Дидерихс поставили перед Переверзевым вопрос о своевременности военного выступления. Переверзев, очевидно, на совещании сыграл роль, приблизительно аналогичную роли Астрова в Москве. Из воспоминаний самого Врангеля (об упомянутом совещании в них нет речи) ясно, что все организационные попытки, начатые им еще в апрельские дни и связанные с последующим корниловским движением, по существу не носили серьезного характера.

С полным основанием Бьюкенен записал в свой дневник: буржуазные парт и не позаботились организовать самозащиту54. На Московском совещании не раздался призыв: Отечество в опасности! «Люди торговые», входившие в состав совещания, не призывали «спасать землю русскую», как это было в августе. Оптимизм совещания – это скорее ставка уже на будущее, ставка, при которой современность до некоторой степени как бы скидывается с политических счетов. «Finita Іа comedia!» воскликнул Гурко при известии о падении Временного Правительства. Можно ли, однако, такую психологию объяснить внедряющимся, быть может, даже против воли сознанием полезности большевистского эксперимента в целях «навсегда излечить» Россию от большевизма? «На партию народной свободы, – вспоминает Милюков в своей истории революции, – с этой точки зрения часто раздавались нарекания, что, препятствуя успеху большевизма, она только затягивает неизбежный революционный процесс». Под пером Керенского возможная психология некоторых очень ограниченных кругов русской общественности превратилась позже в организованный заговор правых – руками большевиков низвергнуть ненавистное Временное Правительство. Общественные группы, сочувствовавшие Корнилову, по словам Керенского, «постановили» не поддерживать Временное Правительство. Мало того, каждый удар, наносимый Лениным России, вызывал «нетерпеливую радость» в Совещании московских деятелей («Expériаnce»).

С этим тезисом впервые, впрочем, как мы увидим, установленным не Керенским, нам придется еще встретиться при описании конкретных фактов. Он получил некоторую популярность. Так непосредственная участница событий того времени, Кускова, уже склонна признать, что факт поддержки правыми большевиков «почти повсеместно» удостоверяется «почти всеми свидетельствами». Для другого современника, с. р. Соколова, помощь большевикам в их борьбе с Временным Правительством со стороны монархистов из «наиболее реакционных группировок» такой же «секрет полишинеля»55. Я очень сомневаюсь, что где-либо и когда-либо определенно ставился подобный вопрос даже в формулировке Милюкова. Такая оценка текущего момента – скорее всего и более всего индивидуальное субъективное восприятие. Оно и было, например, у члена ЦК партии народной свободы Изгоева, считавшего неизбежный «тяжелый предметный урок». Вероятно, его суждения и легли в основу утверждения Милюкова56.

Опасно приватные разговоры превращать в общественную идеологию. Но, если ими и характеризовать настроения, то, может быть, лучше это сделать словами Дана по поводу обвинения Керенским «правых» в коварных стратегических планах – они будут, на мой взгляд, более правдоподобны: «когда в кулуарах предпарламента велись разговоры о грозящем восстании большевиков..., то правые (тор. промышл., к. д. и особенно казаки) совершенно не стесняясь, признавались, что желают, чтобы большевики выступили возможно скорее. Но мотивировали они это свое желание не расчетом на свержение Вр. Правительства и триумф большевиков, которые де потом очень скоро провалятся под напором «здоровых» элементов русского народа, а как раз наоборот своей уверенностью, что в открытом бою большевики немедленно же будут на голову разбиты верными долгу частями гарнизона. Правые, несомненно, мечтали (и не скрывали этого) о «сильной» власти в корниловском духе, но добиться этой власти они думали не тем, что свергнут Вр. Правительство руками большевиков, а тем, что «спасут» его силою военщины и уже затем, как победители мятежа, продиктуют ему свою волю и (преобразуют в «своем духе»57). Как раз именно правая печать особенно резко нападала на Правительство за бездействие власти в отношении большевиков: «просто не верится, – писала «Русская Воля», – что в то время, как бунтари так открыто бросают преступный вызов, власть ходит вокруг да около, собирает сведения и ждет, приведут ли большевики свои угрозы в исполнение или не приведут».

3. Правительство

Во всяком случае можно сделать один определенный вывод. И «левые» и «правые» в большинстве приблизительно одинаково в то время оценивали шансы большевиков при выступлении – эта авантюра для Правительства сама по себе не страшна. Опасен не Ленин, а вожди «ошалевшей черни», – писал Белорусов в «Русских Ведомостях». «У правительства достаточно организованных сил для того, чтобы парализовать большевистское восстание. Французский журналист Домер на основании своих бесед с видными представителями партии народной свободы Маклаковым и Шингаревым считал, что назревавший кризис уже миновал. Если это была оберация, то, быть может, более всех повинно в ней само Правительство. Свой «самообман» оно внушило и другим.

Троцкий без обиняков утверждает – Правительство прозевало большевистское выступление. Такое утверждение, если и можно принять, то с очень большими оговорками. С первого дня до последнего в период подготовки восстания мы слышим систематические заверения и со стороны главы государства, и от других представителей власти: мы готовы и мы не допустим.

Уже 12 октября петербургский корреспондент «Русских Ведомостей» сообщает, что ожидаемое 20-го выступление большевиков (говорится о «манифестации» с требованием передачи власти советам) в правительственных кругах «особенной тревоги» не вызывает – выражается уверенность, что это выступление постигнет такая же участь, как и в памятные июльские дни. На совещании Правительства представителями Верховного Штаба (Керенский, Коновалов, Верховский, Духонин и Черемиссов) выяснилось, что спокойствие в Петербурге военными властями может быть вполне обеспечено.

13-го Правительство, в связи с докладом мин. прод. Прокоповича, вернувшегося из поездки по югу, имело особое суждение по вопросу о борьбе с «анархией». Прокопович пришел к выводу, что с «проявлением твердой власти в центре и на местах больше медлить нельзя». Анархияя должна быть подавлена: «мы должны перестать быть главноуговаривающими». Керенский, при поддержке воен. мин. Верховского, полагал, что Правительство должно управлять страной до Учредительного Собрания «без физического принуждения»; могущего подорвать его нравственный авторитет в глазах масс. Правительство должно не останавливаться «ни перед какими мерами для того, чтобы подавить... вооруженные выступления, угрожающие стране гражданской войной... для борьбы с анархией, порождаемой экономической разрухой, необходимы, хотя и весьма быстрые, но законодательные меры, проводимые с санкции парламента». Министры-"кадеты» и морской министр возражали: анархияя требует «такой же энергичной и неотложной расправы, какой потребуют большевики, если они решатся вызвать кровавое столкновение в столице». Мнения членов Правительства, – констатирует «Хроника» – «разделились почти поровну»58. Обсуждали и организацию ВРК при Совете. Решено было принять ряд мер к охране столицы и предупреждению выступления большевиков: «в случае если выступление все-таки состоится, то подавить его, не останавливаясь ни перед какими мерами, вплоть до применения вооруженной силы, действуя в данном случае в полном контакте с ЦИК». В тот же день Керенский выступил в Предпарламенте и говорил: «Временное Правительство в курсе всех предположений и предполагает, что никаких оснований для паники не должно быть – всякая попытка, если бы она была, противопоставить воле большинства и Врем. Правительства насилие меньшинства встретит достаточное противодействие».

14-го в беседе с журналистами о возможности выступления большевиков командующий войсками Полковников заявляет: «определенных сведений у нас не имеется, и мы питаемся слухами. Я думаю, что петроградский гарнизон... найдет в себе благоразумие, чтобы удержаться от участия в выступлении. Во всяком случае мы готовы. Будут приняты все меры, чтобы не допустить выступления». В заседании Правительства 16-го Полковников уже более определенно утверждает, что «настроение петроградского гарнизона в общем на стороне Вр. Прав., и что опасаться активного участия гарнизона в большевистском выступлении не приходится». 17-го Полковников, совместно с тов. мин. вн. дел Салтыковым и комиссаром Правительства при управлении столичного градоначальства Роговским, выступая в закрытом заседании Комиссии Предпарламента по борьбе с контрреволюцией, заверил еще раз, что все надлежащие меры на случай выступления приняты, и что никакие выступления допущены не будут. Никакой и «демонстрации» не будет, – успокаивал журналистов сам глава правительства: «Агитация в пользу выступления не имеет особого успеха ни в воинских частях, ни среди большинства рабочих. Все необходимые меры для подавления эксцессов приняты, как военной, так и гражданской властью». «Не допустит выступления и ЦИК, – со своей стороны информирует Гоц: «у нас достаточно сил, чтобы подавить какие-либо беспорядки».

Мы готовы... Бьюкенен передает в одной из своих предоктябрьских записей: «В своем недавнем разговоре со мной он (Керенский) не раз восклицал: пусть они только выступят, и тогда я уничтожу их». Нечто аналогичное сообщает в воспоминаниях и Набоков: «за четыре-пять дней до октябрьского большевистского восстания в одно из наших свиданий в Зимнем Дворце я его прямо спросил, как он относится к возможности большевистского выступления, о котором тогда все говорили. «Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло», – ответил он мне. «А уверены ли вы, что сможете с ним справиться?» – «У меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно».

Итак два мемуариста (Бьюкенен вел подневную запись), казалось бы, очень отличные и по своему происхождению и по своему положению, утверждают одно и то же. Но вот и еще запись из собственного дневника. 21 октября меня в Москве посетил политический единомышленник (Хижняков), занимавший тогда ответственный пост в одном из министерств. Он жаловался на бездействие Вр. Правительства – единственно деятельный человек в нем Керенский, и «под секретом» сообщил, что Керенский только желает выступления большевиков для того, чтобы с ними покончить. И позже в решительной как бы заседании Правительства 24-го октября в устах Керенского появляется, по воспоминаниям Смирнова, та же фраза: «ели бы мы не гнушались приемами царского правительства, то мы бы спровоцировали выступление большевиков». Мемуарист добавляет: «я помню его фразу, помню со всеми интонациями его голоса».

Я очень далек от мысли приписать главе Временного Правительства сознательное попустительство в духе; того самого «заговора правых», который нарисовало позднейшее воображение мемуариста. Но эти интимные, неоднократно высказанные суждения характеризуют личные настроения Керенского и уверенность, которая не покидала его до последнего момента – «мучительная агония революции» в сентябре-октябре появилась лишь в позднейших воспоминаниях, реальные ощущения того времени гораздо ближе подходили к той самоуверенности, с которой глава Правительства говорил на августовском государственном совещании в Москве о силе власти, могущей позволить себе «роскошь восстаний и конспиративных заговоров». Станкевич рассказывает, что, когда он приехал с фронта в Петербург 24-го, Керенский встретил его. в «приподнятом настроении»: – «Ну, как вам нравится Петроград?» – Я выразил недоумение. – «Как, разве вы не знаете, что у нас вооруженное восстание?» – Я рассмеялся, так как улицы были совершенно спокойны, и ни о каком восстании не было слышно. Он также относился несколько иронически к восстанию, хотя и озабоченно. Я сказал, что нужно будет положить конец этим вечным потрясениям в государстве и решительными мерами расправиться с большевиками. Он ответил, что его мнение такое же, и что теперь уже никакие Черновы не помогут ни Каменевым, ни Зиновьевым..., если только удастся справиться с восстанием». Но относительно последнего не было сомнений.

Да, Керенский, как и другие, не дооценивал кризиса, который назревал. Несомненно, на главу Правительства ложится большая ответственность. И все-таки нет никаких фактических оснований изображать роль главы Правительства в октябрьские дни так, как это сделано в «Истории» Милюкова, где на первый план выступает даже не столько мемуарист, сколько политический противник. На грозившую опасность, по его словам, обратила внимание не социалистическая часть Правительства. «Коновалов неоднократно настаивал перед Керенским на принятии действительных предупредительных мер на случай восстания, на точном (?) выяснении, какие именно части войск будут поддерживать Вр. Пр. и на составлении соответственного плана обороны... Ответы Керенского были уклончивы(?): меры приняты, опасаться нечего, военное положение дает достаточные средства обороны на случай надобности. 14-го октября Коновалов настоял (?) на выслушивании доклада нач. штаба Петр, военного округа ген. Багратуни – единственно сколько-нибудь компетентного лица в составе округа59– и его впечатление было, что никаких мер не принято, никакого плана нет, и Правительство несомненно будет застигнуто восстанием врасплох. Вечером 14-го Керенский уехал в Ставку и вернулся только к вечеру 17-го, все еще имея в виду в ближайшие дни снова уехать... Коновалов продолжал категорически возражать против этого плана... Недовольный повторными настояниями Керенский просто стал уклоняться от бесед и от прямых ответов на прямые вопросы».

Совершенно очевидно, что текст историка в значительной степени был построен на основе личных воспоминаний или вернее рассказов Коновалова. Он мало соответствует действительности, так как на недостаток обсуждения информаций и планов во Вр. Правительстве и в дневных и в ночных заседаниях и при Керенском и без Керенского, во всяком случае жаловаться не приходится. На основании архива Вр. Правительства «Хроника» отметит, например, в День возвращения Керенского из Ставки, 17-го октября, предварительное совещание заместителя министра председателя Коновалова с главнокомандующим округа, а вечеров официальное заседание Правительства, на котором воен. мин. Верховский и мин. вн. дел Никитин, докладывая о безусловной подготовке большевиками выступления, высказывали «полную уверенность» в том, что «всякую попытку вызвать уличные беспорядки удастся ликвидировать в самом начале».

К сожалению, никто из мемуаристов конкретно не рассказал, что со своей стороны предлагала та «несоциалистическая часть» Правительства, которая не формально была возглавлена Кишкиным со специальной целью вывести Правительство из состояния «самогипноза» и подвигнуть его на стезю «дерзания». О деятельности Правительства в эти дни пока мы можем судить главным образом по газетным отрывочным сведениям и столь же отрывочным клочкам воспоминаний министров. Если у Керенского после крушения была тенденция переложить вину на плечи других, то у бывших членов его политического кабинета проявлялась обратная тенденция для оправдания своего бездействия и собственной непредусмотрительности. Поэтому в их показаниях красной нитью проходит желание подчеркнуть, что они то беспокоились, они опрашивали – и всегда получали трафаретный ответ: все необходимые меры приняты и опасности нет. В таких тонах изображает Смирнов даже ночное (с 24 на 25 октября) заседание Правительства, когда мин. испов. Карташов стал говорить о необходимости решительных мер против открытой организации восстания большевиков (они фактически тогда уже выступили), и Керенским будто бы по его адресу была брошена раздраженная реплика: «какой у нас кровожадный министр исповеданий». Это уже совсем мало вероятно. Кстати Карташов, помнящий реплику Керенского, скорее шутливую, чем раздраженную, относит ее ко времени гораздо более раннему.

Нельзя отрицать известной авторитарности, склонности к «полновластным распоряжениям» (черта, отмеченная еще Зарудным на Демокр. Совещании), которая почти неизбежно появилась у Керенского в силу той идолизации, объектом которой являлся он в первые месяцы революции. Это был успех далеко не только в смысле «шаляпинском», как утверждает дневник Гиппиус. Может быть, не так далек от истины Суханов, говорящий о вере Керенского в свое «провиденциальное назначение». То был гипноз. «Если голова не свихнется от окружающей его лести, – замечал американский посол Френсис, – то он действительно будет замечательным человеком». И «голова закружилась», по мнению Церетелли. «Министры преклонялись перед его популярностью»,– свидетельствует Демьянов, – и ничего не хотели делать без благословения Керенского. Совет министров становился «безвольный» в отсутствие своего несменяемого председателя, и Демьянов приводит довольно яркие примеры.

Конечно, министры не могли себя чувствовать органической частью единого целого при той «чехарде представителей», которая происходила во время кризисов Временного Правительства и «ничем не отличалась», по выражению с. д. Богданова в Демократическом Совещании, от того, что было «в последние дни царского самодержавия». Но все-таки не были же в действительности министры ничего не понимающими и не видящими «марионетками», как назвал их довольно злой мемуарист (записки Суханова), при всяком кризисе в любой момент готовыми представить свои прошения об отставке? Историческую ответственность, конечно, должны нести одинаково все.

Если большевикам удалось свергнуть Правительство, «благодаря его преступному бессилию и полному отсутствию предусмотрительности» – слова Авксентьева, быть может, несколько не ожиданные, которые занес Бьюкенен в свой дневник 9-го ноября60 – то объяснение надо преимущественно искать в той общей психологии момента, которая была уже достаточно очерчена и которая, грубо говоря, сводилась к успокоительному совету, данному Пальчинским, будущим вдохновителем защитников Зимнего Дворца, на тревожный вопрос одного из видных представителей промышленного мира, Ауэрбаха: «Спать спокойно». Даже новожизненцу Авилову, т. е. представителю той группы революционной демократии, которая была наиболее близка к большевикам, в роковую ночь 24–25 октября все еще казалось сомнительным, что большевики выступят и смогут совершить государственный переворот. Приходится категорически отвергнуть утверждения некоторых мемуаристов о каком то царившем среди демократической интеллигенции «фатализме», по которому власть большевиков казалась «точно заранее предначертанной, неизбежной и неумолимой» (с.-р. Соколов), и который порождал пассивность.

Керенский, по-видимому, действительно, считал, что приняты против возможного выступления большевиков все надлежащие меры, по крайней мере в официальном разговоре по прямому проводу с Духониным в Ставке в ночь с 23 на 24 октября он говорил: «Мой приезд в общем задержан отнюдь не опасением каких-либо волнений, восстаний и тому подобное, с этим и без меня бы управились, так как все организовано. Я задержался необходимостью в спешном порядке реорганизовать высшие управления в Военном Министерстве». Лишь вскользь упоминая о деятельности советского ВРК, Керенский добавлял: «думаю, что мы с этим легко справимся»61.

Не стоит останавливаться подробно на перечислении тех больше формальных и чисто бумажных, по справедливой характеристике Милюкова, мер предупреждения беспорядков, которые были приняты Правительством. Эти меры из обычного старого полицейского арсенала, когда, по выражению Будберга, ultima ratio для прекращения беспорядков, считалось «военное положение», в дни революции носили не только бумажный, но и смехотворный подчас характер – конечно, никого не устрашали и никакого практического воздействия оказать не могли. Без улыбки нельзя, например, читать распоряжение Полковникова о том, что отныне револьверы можно приобретать только по специальному ордеру от градоначальства – и это в то самое время, когда по ордеру председателя Петроградского совета из Сестрорецкого завода рабочим для вооружения «красной гвардии» отпускалось 5.000 ружей под видом легального выполнения принятого еще в корниловские дни, но не осуществленного решения.

При отсутствии налаженного полицейско-административного аппарата все эти предупредительные меры вообще не имели большого значения, так как многие из решений Правительства не могли быть осуществлены в жизни, что и давало Бьюкенену до некоторой степени законный повод заметить: Правительство- только номинально обладает властью, а Верховскому (конечно, с преувеличением) занести в свой дневник: «в Петрограде только Зимний Дворец в нашем распоряжении». Напр., 19-го октября газеты сообщали: «министр юстиции Малянтович по приказу верховного главнокомандующего предписал прокурору судебной палаты сделать немедленное распоряжение об аресте Ленина, скрывающегося, по сведениям Врем. Прав., в Петрограде. Прокурор обратился к главнокомандующему Петр, военным округом, комиссару Вр. Прав, по управлению Петроградским градоначальством и начальнику общей и уголовной милицией с просьбой приказать подведомственным им чинам оказать содействие в производстве ареста и доставлении Ленина судебному следователю по особо важным делам Александрову».

Характерную бытовую картину политического момента рисует нам перо упомянутого партийного мемуариста из числа революционных адвокатов-администраторов: «Мы сидели в комиссариате градоначальства и разговаривали на злободневные темы... Заговорили о Ленине. Кто-то выразил предположение, что Ленин находится в Финляндии. Один из наших товарищей, проводивший среди нас последние дни, так как переезжая в Петроград (очевидно, речь идет о Никитине), улыбнулся и сказал: «А вот я сейчас узнаю». Он взял телефонную трубку, (позвонил кому-то, кажется сестре В. И. Ленина, и спросил веселым тоном о здоровье В. И. и где он находится. Через минуту он сообщил нам улыбаясь, что Ленин здоров и находится не в Финляндии, а в России»...

Было распоряжение и об аресте тех освобожденных из тюремного заключения большевиков, которые активно выступали с агитацией за вооруженную борьбу. В первую очередь естественно надлежало арестовать Троцкого, освобожденного в сентябре под залог в 3.000 руб., уплаченных из средств Совета профессиональных союзов. 11-го октября среди других освобожден был под такой же залог, внесенный Кронштадтским советом, мичман Раскольников62. На другой же день в Кронштадте Раскольников выступал на митинге, призывая к восстанию и к свержению Правительства Керенского. С таким же открытым призывом Раскольников выступил 20-го октября на митинге в цирке «Модерн». Но Раскольникова, не говоря уже о Троцком, председателе Петроградского совета, никто и не пытался арестовывать. На вопрос Винавера в предпарламентской комиссии по борьбе с контрреволюцией, Роговский ответил, что это «абсолютно невозможно, так как Троцкий ночует в казармах и притом каждую ночь в другой63.

Последний прокурор Петербургской судебной палаты Карчевский в позднейшем интервью в «Сегодня» (11 марта 26 г.) утверждал, что он в ожидании декрета о немедленном аресте большевиков (о чем он и Малянтович говорили, якобы, Керенскому) собственной властью решил произнести эти аресты. Он собрал весь прокурорский надзор и отправился к Полковникову с просьбой дать надлежащую воинскую часть для производства обысков и арестов, но Полковников будто бы не мог дать «надежной» части. Так провалилась инициатива Карчевского64.

В распоряжении прокурора могла бы находиться милиция – теоретически главная опора Правительства, милиция, реорганизованная (она оказалась несостоятельной в июльские дни), приведенная в боевой порядок65 и насчитывающая в своих кадрах до 4.000 человек. Однако и в таком виде она не внушала Правительству уверенности в том, что «окажется на высоте при подавлении большевистского восстания». Бесподобную, возможно с уклоном в каррикатуру, характеристику петербургской милиции дал в «Былом» один из ее деятелей Зигфрид Кельсон – и особенно в касающемся верхов тогдашнего управления гражданской частью, тех патриархальных нравов, которые царили в эс-эрэвской, по его выражению, «вотчине». И немудрено, что начальник милиции Иванов, получив от Правительства запоздалый приказ об аресте ВРК, попросту положил его в карман – милиция считала себя подчиненной городской Думе и занимала уже «нейтралитет» в политической борьбе. Фактически это было пустое место, и Дума должна была заняться организацией «добровольческой гражданской охраны» населения.

Ясно, что с этой стороны ничто не могло помешать большевикам готовить «легально» вооруженное восстание, и с 21-го октября ВРК приступил к открытому действию. Для Правительства единственной реальной мерой борьбы с подготовляемым восстанием могла быть только немедленная ликвидация ВРК. В первые дни осуществить эту меру можно было почти безболезненно. Ликвидация не встретила бы, вероятно, даже вооруженного сопротивления.

Глава третья. Кандидат в Наполеоны

 

1. «Сепаратный мир» Верховского

«Правительство из чувства великой любви к свободе», – писал после большевистского переворота видный русский публицист66, – не осмелилось поднять руку на «шайку вредных агитаторов и авантюристов». Конечно, слова эти вновь лишь «педагогический прием» воздействия на толпу в ощущении жути, которая раскрывалась в перспективе несколько импульсивного писателя. Было бы большой ошибкой изображать Правительство периода октябрьского переворота каким-то институтом сантиментального непротивленства. Отсутствие «дерзания» в октябрьские дни, как мы видели, вызывалось другим мотивом. И с тем большим недоумением и даже осуждением было встречено общественным мнением распоряжение министра-председателя 21-го октября о закрытии бурцевского «Общего Дела». Карающая длань Правительства, в данном случае его главы, имевшего диктаторские права Верховного Главнокомандующего67, со всей тяжестью обрушилась не на большевиков, а на одного из наиболее непримиримых их врагов. Бурцевская газета провинилась в том, что сообщила неверные сведения о происшедшем в секретном заседании одной из предпарламентских комиссий. А произошло все-таки нечто весьма показательное.

В то время, когда большевики столь горячо дебатировали вопрос о немедленном захвате власти и готовились к гражданской войне, в Совете Республики шли свои боевые прения о войне и мире. Совет Республики беспомощно бился в попытках, если не примирить два миросозерцания, то найти компромисс между двумя полюсами русской общественности и выработать формулу, которая могла бы собрать хоть, какое-нибудь определенное большинство. Трудно наименовать презрительной кличкой «говорильни» то, что происходило в Совете Республики, ибо прения касались не отвлеченных начал интернационального пацифизма и национальной политики, а реального координирования коалиционной позиции Правительства с чаяниями, главенствующими в умах – пусть даже формально – социалистической демократии68. Эти жизненные, касающиеся самой сути достоинства России, вопросы в принципиальной постановке становились, однако, отрешенными от жизни в условиях, которые складывались в Петербурге, ибо жизнь ставила более кардинальный вопрос: быть или не быть, как справиться – здесь особенно уместно сказать словами Милюкова-историка – с «налетевшим внутренним шквалом, грозившим затопить все – и вождей, и исполнителей и самый государственный корабль»69. Уместно привести эти слова, потому что Милюков-политик шел в то время по иной стезе и, согласно, если не с директивами, то с настроениями последнего партийного съезда, сохраняя чистоту лозунгов, безоговорочно прямолинейно проводил политику «войны до конца». Переоценка того якобы переломы, который уже произошел в стране, наиболее ярко сказалась в неуступчивой политике фракции народной свободы Предпарламента в вопросе о «продолжении войны»70. Очевидно, в поры сознания не проникла мысль неотвратимости налетевшего шквала – иначе победоносный лозунг «война до конца» неизбежно снизился бы на «политику мира».

Из воспоминаний Набокова и Нольде мы знаем, что и в среде к. д. не было единомыслия, что и там ставился вопрос о необходимости оказать воздействие на союзников в смысле ориентации в сторону мира. Поднимался этот вопрос как раз теми, которые отстаивали соглашательскую политику на съезде. Совещания происходили до съезда, еще в сентябре; и, по словам Нольде, уже тогда ясно «для них формулирована была дилемма: разумный мир или неминуемое торжество Ленина»71. С некоторым недоумением останавливаешься перед таким признанием мемуаристов, которые не пожалели слов, и довольно резких, для характеристики отсутствия «государственнаго чутья» и пр. у представителей социалистической демократии. Историк революции не упомянул в тексте о разногласиях в своей партии и только в примечании пояснил: «обстоятельство, делавшее нашу позицию (т. е. большинства) бесспорной, было то, что единственной альтернативой был бы сепаратный мир, ...а на сепаратный мир тогда никто идти не хотел, как ни ясно было, что разрубить безнадежно запутавшийся узел можно было только выходом из войны». Последнее уже прогноз. Реальная политика, во всяком случае, требовала бы иной постановки вопроса о переговорах с союзниками при признании правильной формулировки Нольде: разумный мир или неминуемо торжество большевизма. И дело в том, что объективных данных для такой альтернативы не было – торжество большевиков отнюдь не было неизбежным.

Разрубить гордиев узел попытался военный министр Верховский: 20-го октября в совместном заседании комиссии обороны и иностранных дел Совета Республики он на первый взгляд несколько неожиданно поставил ребром вопрос: может ли Россия воевать? Участники совещания почти не обратили внимания на то, что было местами несколько завуалировано Верховским, но что по существу являлось центром его сообщения. Главное ударение было на той самой «дилемме», которая была формулирована на сентябрьском собрании в квартире кн. Трубецкого: мир или большевики. «Вопрос о мире, – позднее пояснял Верховский в своей книге «Россия на Голгофе», – как лампочка Аладдина: кто ее взял, тому служат духи, тому дается власть в руки».

Заседание состоялось не без предварительной подготовки. Секретарь комиссии по иностранным делам Малютин, сохранивший журнал «совершенно секретного» заседания и опубликовавший его в «Былом», намекает на то, что «режиссеры заседания» из ЦИК хотели использовать Верховского в качестве средства давления на Правительство. Сам Верховский в своем не то «дневнике», не то в позднейших «размышлениях» о бывшем рассказывает под днем 19-го октября: «Я сказал прямо и просто всему составу Вр. Прав., что при данной постановке вопроса о мире катастрофа неминуема... В самом Петрограде ни одна рука не вступится в защиту Вр. Прав., а эшелоны, вытребованные с фронта, перейдут на сторону большевиков... Действ я Правительства ведут к катастрофе... Я заявил, что не могу нести ответственности за порученное мне дело и прошу сложить с меня полномочия... Мои сотоварищи по кабинету считают, что я переоцениваю опасность, что с нарастающим движением можно будет справиться без тех героических мер, которые я предлагаю». Позже под 28-м он записывает: все «привело меня к сознанию бессилия что-либо сделать при том объеме прав, которые мне предоставлены, а потому нужно или это положение изменить, чтобы возможно было перейти к решительной борьбе, или уйти, подчеркнув тем еще раз всю серьезность положения страны»... «20-го я объехал все руководящие политические центры, а вечером делал доклад... Я шел на все последствия и толкования моего поступка, так как в минуту, когда все готово рухнуть, не место: дипломатии»...

Одно из посещений Верховским «политических центров» описано Набоковым, на квартире которого и произошло свидание с лидерами партии к. д. Верховский прибыл на секретное совещание «в сопровождении адъютанта». Из кадетов присутствовали Милюков, Шингарев, Аджемов и Кокошкин. «Верховский сразу вошел in médias res, заявив, что он хотел бы знать мнения лидеров к. д. по вопросу о том, не следует ли немедленно принять все меры – в том числе воздействие на союзников – для того, чтобы начать мирные переговоры», так как «всякие попытки продолжать войну только могут приблизить катастрофу». Лидеры к. д. отнеслись с осторожностью к заявлению Верховского: «как бы ни была обоснована и доказательна аргументация Верховского, – замечает Набоков, – его собственная несостоятельность была слишком очевидна и ожидать от него планомерной и успешной деятельности в этом сложнейшем и деликатнейшем вопросе было невозможно. Он и здесь, и раньше всей своей личностью вызывал определенно отрицательное отношение. Можно было опасаться, что, предоставленный своей собственной инициативе он заведет нас в безвыходный тупик. Кроме того, все его недавнее прошлое было настолько – в политическом отношении – сомнительно, что не исключалось предположение, что он просто играет в руку большевикам».

Получив отрицательный ответ в смысле возможной поддержки со стороны к. д., Верховский раскланялся. Надо думать, что он не раскрывал своих карт на квартире Набокова. На вечернем заседании Верховский повторил «в дополненном виде» свою аргументацию с тем же выводом. Насколько можно судить по черновому протоколу и по тезисам, приведенным в книге Верховского, его доклад вкратце: сводился к следующему: Положение на фронте катастрофично. Россия не может содержать армию в 9 1/2 миллионов. Выхода нет. Всякие паллиативы восстановления боевой мощи не способны преодолеть разлагающую пропаганду мира. Здесь тупик. Единственная возможность бороться с тлетворным влиянием большевиков – это вырвать у них почву из-под ног и самим немедленно возбудить вопрос о заключении мира. Весть о мире, по мнению Верховского, внесет в армию оздоровляющие начала. Опираясь на наиболее сохранившиеся части, силою подавить анархию в стране.

По-видимому, многие поняли, что Верховский говорил о заключении сепаратного мира с Германией. «Дрожь прошла от этих жутких слов по всему собранию», – вспоминает Винавер: «Кто стоял за сепаратный мир, тот невольно объединялся с большевиками. Когда Терещенко пояснил, что Вр. Правительство не только не уполномочивало Верховского на такие заявления, но никогда военный министр Правительству об этих своих взглядах не докладывал72, тогда создалось впечатление, что речь военного министра имела целью дискредитировать Правительство перед лицом общества в страшную минуту, когда именно под лозунгом мира старались поднять против него бунтующую стихию». О сепаратном мире Верховский не говорил. Мало того, на вопрос Кусковой и Малевского, что же произойдет, если союзники не пойдут на предложение заключить мир, военный министр ответил: «до сих пор никто еще не давал союзникам вполне откровенного освещения о положении нашей армии, и это создавало у них иллюзии... Надо это прямо сказать союзникам, и тогда они отнесутся к делу более серьезно... в этом случае (отказа союзников от мирных переговоров), будучи связаны известными обязательствами, мы должны будем подчиниться судьбе, т. е. пойти через такие испытания, как восстание большевиков73».

Как видим, Верховский ставил вопрос довольно реалистично. В его докладе не было того «верхоглядства», которое произвело отвратное впечатление на Винавера: «сухим беззвучным голосом, окидывая собрание холодным взглядом бесстрастных точно стеклянных глаз, молодой человек в генеральском мундире путем цифр, диллетантски сопоставленных, доказывал нашу небоеспособность», не задаваясь, по-видимому, даже вопросом о «моральном и государственном смысле предлагаемого им поворота». «Мы с Милюковым, – добавляет мемуарист, – желая все же пролить свет на основную проблему о нашей неподготовленности, предложили пригласить всех начальников военных управлений, чтобы проверить приведенные военным министром цифры. Такое заседание состоялось... и при свете точных данных все выводы военного министра о нашей технической неподготовленности рассеялись бесследно. Технически мы были в блестящем состоянии – не было только духа в армии, а показной пессимизм военного министра способен был лишь искоренить остатки воодушевления даже в высшем командовании».

По мнению военного историка ген. Головина Верховский представил «правдивую картину» катастрофического положения в армии74. Я не могу даже пытаться затронуть вопрос: могла ли Россия еще воевать? – это значило бы потонуть в бездне противоречивого материала, субъективных оценок, по сколько речь идет не о технических возможностях, а о факторах социально-психологического свойства. Только отчасти придется оспаривать эти выводы специалистов при характеристике отношения фронта к большевистскому восстанию. Те, кто говорили, что «армии нет», вдавались в несомненную крайность. Тот факт, что немцы до октябрьского переворота все же не решились ослабить свой восточный фронт, – сам за себя говорит. Чрезвычайно показательно, что ген. Ниссель, прибывший в Россию в сентябре и вынесший довольно мрачное впечатление о состоянии русской армии в дни своей как бы инспекционной поездки по северному фронту, тем не менее довольно оптимистически смотрел на возможное будущее и на продуктивность результатов работы союзных миссий по восстановлению боеспособности армии, работы, которая была прервана большевистским переворотом. Допустим, что в таком суждении мемуариста сказалась до некоторой степени самоуверенность человека, пытавшегося осуществить миссию, неудавшуюся русскому генералитету. Людям свойственно обольщаться, но все же для этого обольщения не было бы места, если бы положение было так безнадежно. В своих воспоминаниях Ниссель приводит рапорт другого (представителя французской военной миссии – ген. Рампона, находившегося на западном фронте и утверждавшего, что армия восстановится, если в Петербурге будет порядок. Вероятно, и «враждебное» отношение, которое встретила попытка Верховского «открыть глаза присутствующим на истинное положение вещей», объясняется отчасти противоречием, выступавшим при сравнении позиции Верховского 20-го октября с тем, что он говорил за десять дней перед тем в Предпарламенте – тогда он называл «явным вздором» речи о распаде армии и твердо заявлял: «русская армия существует, исполнит свой долг и исполнит его до конца».

Ударная сторона доклада Верховского 20-го октября лежала однако не в сфере военной техники, поэтому его аргументы так легко убедили лидера соц. демократов Дана: он «горячо» поддержал военного министра и «резко обрушился», по его собственным словам, на «внешнюю политику Временного Правительства, которое... слепо шло на поводу у дипломатов Антанты и вело армию и революцию к катастрофе». «Я был доволен», – вспоминает Дан. «Мне казалось, что дело преобразования Правительства в желательном для нас духе сделало большой шаг вперед». Цели «закулисных дирижеров» как будто были достигнуты. И только один Мартов насторожился при словах Верховского об «анархии»... «Следует ли понимать заявление о подавлении анархии внутри страны в смысле установления диктатуры»? – спросил он военного министра. «Суть не в названии», – ответил Верховский: «но для борьбы с анархией также необходима сильная единоличная власть, как для командования армией, и в этом смысле означенная власть может считаться диктатурою».

«Верховский руководился иными соображениями, нежели режиссеры заседания», – замечает составитель и комментатор протокола заседания 20-го октября: он «исходил не из революционной идеологии, а из желания железной рукой водворить порядок». Не так уже трудно расшифровать тайный смысл выступления революционного генерала, пользуясь его собственными несколько расплывчатыми и, быть может, нарочито туманными записями. Придется начать издалека, с момента, когда ген. Верховский, в качестве командующего московским военным округом, сумел проявить большую энергию в дни корниловского «мятежа». Он попадает за свои заслуги на высший командный пост и записывает в свой «дневник» 5 сентября: «Керенский не отвечает требованиям обстановки». «Я сам думаю об этом», – говорит будто бы ему лично Керенский: «Не знаю только, кому передать всю работу». «И в этом трагедия действительности», – замечает Верховский: «заменить его некем»... 10 сентября новый военный министр выступает с «программной» речью в Исполнительном Комитете Совета: «Своей задачей я считаю превращение расшатанной всем происшедшим армии в серьезную боевую силу». Эту задачу нельзя выполнить «пулеметами и плетью». То «ложный путь». Армия теперь вооруженный народ. «Я избрал путь проведения в сознание масс здоровых идей через посредство командного состава и войсковых организаций, поддерживая, где нужно, слово силою оружия». Командный состав, «не оправдавший доверия в дни мятежа, будет заменен людьми, заслуживающими доверие независимо от чина». Вторая задача – сокращение численности армии...

В некоторых газетных отчетах речь военного министра передается в более заостренном виде. Над ней витает несколько иная тень – тень демагогическая: «До сих пор мы говорили красивые слова, а на деле – у народа еще нет земли, а в городах – голод и хвосты. Пора перейти к делу... Надо идти к миру верными шагами, создавая сильную армию, надо дать хлеб народу и надо достичь порядка в стране». Таким образом революционный генерал, опирающийся на новых людей из демократии, с сильной властью – вот что появляется на горизонте. Дневник «моего современника», которым мне часто придется пользоваться, отмечает: «говорят о Керенском, и никто не замечает, что в Наполеоны пробирается Верховский». «Мои мысли, – продолжает военный министр, – не встретили полного одобрения в среде Вр. Прав. Керенский считает, что цели верны, но опираться нужно на авторитет Вр. Пр., а не на демократические организации». Но «влияние Вр. Правительства, особенно в солдатских массах, ничтожно и, опираясь на него, ничего сделать нельзя».

Октябрь. Верховский вспоминает уже прошлое. «Я чувствовал, что мог бы сделать многое, но для: этого нужно иметь специальные уполномочия, специальные права». Вот для чего он пошел к «революционной демократии». Прощупать почву. Уже при первом своем выступлении в Предпарламенте 10 октября Верховский настаивал, чтобы слово о борьбе с анархией было произнесено самим Советом Республики: «для восстановления порядка в стране и для применения оружия с целью спасения народа внутри страны нужно, чтобы Совет Республики сказал, что он этого хочет и что в этом он видит единственное спасение». Нужно «твердое и определенное постановление Совета Республики, угодно ли ему... чтобы в тех случаях, когда выступает анархическая толпа, к ней применялось оружие, не задумываясь и не стесняясь». Надо было иметь известную дозу наивности для того, чтобы думать о возможности таким путем реализовать свои тайные помыслы. «Я знаю сейчас определенно, что в любую минуту могу даже вывести массу на улицу, но для русского общества я новый человек и не могу убедить в необходимости тех резких шагов, без которых катастрофа кажется мне неизбежной». «Впечатление на собрании было потрясающее, – вспоминает неудачный кандидат на диктатора, – но, я видел ясно, что впечатление враждебно сказанному мною»... «Я считал, что доклад необходим, как апелляция к обществу».

В искренности Верховского, несмотря на всю его непоследовательность, как будто бы сомневаться не приходится – не даром он свою книгу назвал «Россия на Голгофе». Он не вскочил «на запятки колесницы товарища Троцкого». Нет, он жалуется на всеобщее «непонимание»: «доходит до того, что многие боятся, не захочу ли я использовать создавшееся положение для авантюры. Керенский взял даже с меня слово, что я срочно уеду из Петрограда».

2. Бурцевский инцидент

Нет никакого сомнения – выступление Верховского ставило в очень трудное положение Правительство. Так или иначе военный министр говорил о «политике мира», которая была у всех на устах и которая была «козырным тузом», по выражению ген. Будберга, для солдатских масс. «Было бесспорно, что надо было поставить какой-то видимый предел войны и дать понять народу, что Правительство серьезно озабочено приисканием способа окончить войну», – синтезирует «настроения» в Верховной Ставке новый ее правительственный комиссар Станкевич: «Мне и очень многим казалось, что Правительство не только ничего не делает в этом отношении, но даже не считает нужным скрывать свое недружелюбное отношение ко всяким разговорам о мире75. Воспользовавшись приездом Терещенко в Ставку, Станкевич показал министру «груды телеграмм», ежедневно получаемых и рисующих «отчаянное положение фронта и полный развал военной организации» – все говорили о «необходимости немедленного мира», но Терещенко, по воспоминаниям мемуариста, «отнесся к этому свысока, да и разговор наш длился всего около пяти минут».

Это голос очень дружественного главе Правительства человека, склонного, правда, к быстрым обобщен ям. Станкевич разделяя «органическую правильность» позиции военного министра. Но ушел из Правительства не Терещенко, неспособный проводить «политику мира», а Верховский. Надежды Дана не оправдались: «Правительство, возглавляемое Керенским, не только отделило себя от левой части Совета Республики, но явно шло ей наперекор». Что происходило в недрах Правительства, мы не знаем; сам Верховский глухо говорит, что его товарищи по кабинету «нашли невозможным громко сказать причины моего ухода». «Нетактичные выступления» Верховского были объяснены «болезненным утомлением», и ему предложено было уехать в «отпуск», причем он «фактически на свой пост не вернется», – сообщал Керенский Духонину. «Переполох» в Правительстве был вызван не только «неожиданным» заявлением военного министра о «боеспособности армии и возможности продолжения войны», на в равной мере и «указанием на необходимость усиления личного начала» при «реорганизации власти для борьбы с анархией», т. е. испугала перспектива диктатора76. «Мне пришлось взять на себя скорейшую ликвидацию, возможно безболезненную, этого эпизода, – передает Керенский в том же разговоре с Духониным, – так как все эти заявления могли быть подхвачены крайними элементами».

Прежде всего Правительство попыталось ограничить рамки распространения сведений о речи, произнесенной в «закрытом» заседании. Газетам было предложено воздержаться от сообщений. Не послушался этого предостережения только Бурцев, ведший в «Общем Деле» довольно резкую компанию против Правительства77. На столбцах его вечерней газеты под крикливым заголовком: «Граждане! Спасайте Россию!» 21-го появилось сообщение, начинавшееся словами: ..."вчера в заседании Комиссии по обороне в Совете Республики военный министр ген. Верховский, один из главных виновников гибели ген. Корнилова, предложил заключить мир с немцами тайно от союзников. Эта – измена России». Заметка кончалась призывом: «Граждане, все на ноги. Россию предают. Спасайте»!

До некоторой степени понятно раздражение Керенского на это «вздорное», по выражению историка, сообщение78. Бурцевскому органу вообще была свойственна несколько элементарная прямолинейность и упрощенность в суждениях. Но, очевидно, в данном случае Бурцев был введен в заблуждение своими информаторами. Верховский сам боялся того, что в «упрощенной психологии толпы» его заявление будет понято, как предложение мира с Германией. Припомним, однако, что даже Винавер именно так воспринял предложение военного министра. Винавер не был одинок. Бурцев писал впоследствии, что он говорил «со многими участниками» заседания и, по их словам, то, что говорил Верховский «было несравненно хуже (?!) того, что было на этот счет сказано в «Общем Деле».

«Общее Дело» было закрыто за ложное сообщение (даже типография была запечатана) и газетам было вновь предложено воздержаться от дальнейшего комментирования того, что произошло в закрытом заседании комиссии Предпарламента. А стоустая молва разносила по городу еще более вздорные, «чудовищные», по выражению «Дня», слухи. Наложенное табу не удовлетворила печать. «Русские Ведомости» в Москве писали: «опровергают и ген. Верховский, и Временное Правительство, и председатель предпарламентской комиссии ин. дел Скобелев и председатель комиссии обороны Знаменский. Кажется, трудно убедительнее доказать вздорный, безосновательный, клеветнический характер известия. И тем не менее тому, чего не было, газеты посвящают столбцы». «Если бы правдой... оказалось то, что пишет г. Бурцев, – говорило «Народное Слово», (орган нар. соц.), – мало было бы сказать то, что сказал – опять-таки по словам Бурцева – г. Терещенко: «это какой то сумасшедший дом». Требовала сообщения «правды» дружественная Керенскому московская «Власть Народа», протестовал Плеханов... Осторожные «Русские Ведомости» 24 добавляли: «мы выразили скромные пожелания, чтобы Правительство поспешило объясниться с русским обществом, которое вряд ли удовлетворилось в этом случае короткой расправой с журналистом, деликатной отсылкой генерала на кислые воды, да строгим «цыц» по всей линии современной печати».

Раздраженное вмешательство Правительства отнюдь не содействовало «скорейшей безболезненной ликвидации» эпизода, вызвавшего «огромные недоразумения и даже переполох». В броне, защищавшей Правительство от вооруженного нападения интернационального большевизма, должна была образоваться существенная брешь. Какое впечатление могло произвести закрытие бурцевского органа, столь яркого по своему антибольшевизму, на те военные круги, которые по общей терминологии революционной демократии именовались «корниловцами». Это был значительный сектор русской общественности – и буржуазной, и демократической. Не требовалось большой прозорливости для того, чтобы предвидеть, что только в этом лагере можно найти основные кадры для противодействия вооруженной рукой вооруженному наступлению большевиков. «Общее Дело» нападало на бездействие Правительства и видело «долг» последнего в подавлении «вооруженной рукой» преступных попыток восстания (орган Бурцева – один из немногих – настойчиво указывал на реальную опасность выступления большевиков), и это «Общее Дело» закрыто, причем закрыто за то, что сообщило «правду», и в то же время Правительство не трогает того «Рабочего Пути», статьи которого направлены на военное поражение России и столь и недвусмысленно призывают к вооруженному его свержению. Даже демократическое «Единство» Плеханова задавало вопрос Правительству: «Ненужно ли прописать тяжко больной газете хорошее лекарство, которое действовало бы решительно и верно»? Как должно было откладываться это сопоставление в сознании рядового «корниловца» с несколько, вероятно., также примитивной общественной психологией?

Воля Правительства направлена не в сторону борьбы с большевиками – таков был этот вывод. К нему приходил даже ген. Алексеев. В эмигрантском уже «Общем Деле» Кульман как то передал свою беседу с Алексеевым после памятного заседания. На вопрос: будет ли Правительство в состоянии справиться с большевиками, Алексеев ответил: «ни мало не сомневаюсь в том, что Правительство скоро падет, а власть захватят большевики.... Мало иметь в своем распоряжении силу, нужное иметь еще волю, а воли у Правительства нет... Можно подозревать, что у некоторых членов Правительства воля направлена не в сторону борьбы с большевиками, а в ту, где победа большевиков вовсе не кажется ужасом». С полным объективизмом можно сказать, что в рядах «революционной демократии» в те дни чувство страха действительно испытывалось не столько перед выступлением крайних социалистических элементов, сколько перед «контр-революцией», которая неизбежно должна наступить после большевистской авантюры. «Левая» часть Правительства в значительной степени отражала в себе эти опасения угрозы «справа» (в середине октября, согласно телеграммам Правительства,, русский поверенный в Париже доводил даже до сведения французских правящих кругов о той опасности «справа», которая может грозить России).

Нельзя забывать, что шум вокруг обоих инцидентов (отставка Верховского и закрытие «Общего Дела») развернулся как раз ко дню выступления большевиков, и демагоги естественно не замедлили им воспользоваться. Будберг записал в дневник 23 октября: «Большевистская агитация уже использовала уход Верховского... Сегодня кончился эсэровский период комитетского управления 5-й армией и начался новый, большевистский, несущий в себе массу неожиданностей».

Глава четвертая. Канун выступления

 

1. Трагическая «оперетка»

Условия, в которых началось выступление большевиков, Суханов назвал «опереткой». И действительность была недалека от такого уподобления.

Докладывая 23-го в Совете о деятельности ВРК за первые дни, Антонов-Овсиенко вновь подчеркивал, что состав ВРК «чисто деловой, не партийный», и что его задачей является организация: «действительной защиты» столицы, которую нельзя было оставлять бесконтрольно в руках штаба, «тайными и явными путями связанного с контрреволюцией». Большевики пробирались к власти под флагом обороны, – с полным основанием заметна в своих воспоминаниях старый народник полк. Оберучев. Большевистские демагоги, когда было нужно, забывали об утверждении Ленина, что ни взятие Риги, ни захват Петербурга не сделают революционных интернационалистов «оборонцами»: «Мы станем оборонцами после перехода власти к пролетариату». Но, по-видимому, только один человек в Петербурге до некоторой степени поверил в «оборонческие» цели большевиков – это министр ин. дел Терещенко. Он сообщал 9 октября заграничным представителям министерства о том «своеобразном патриотизме: и даже воинственности, которые проявляют сейчас некоторые из наиболее крайних элементов». Вероятно, Терещенко скоро должен был разочароваться в «положительном значении» деятельности «якобинцев» из ВРК, направивших свои усилия исключительно на подготовку захвата власти. Подготовку эту за кулисами производила «Военка», как в партийном обиходе именовалось «всероссийское бюро военных организаций» большевиков, органически связанное с советским центром. Последний был лишь фиктивно «непартийным», ибо возглавлялся соц. рев. Лазимиром79. Фактически ВРК целиком был, конечно, большевистским учреждением, имевшим целью установить формальную связь с гарнизоном.

Разослав своих комиссаров в отдельные части гарнизона (таких «комиссаров» якобы было разослано 292), ВРК трех комиссаров делегировал для «контроля» и в Штаб. Там их встретили довольно «враждебно». На заявление делегатов, что отныне будут признаваться действительными лишь те приказы округа, которые скреплены подписью комиссаров, Полковников категорически ответил, что никаких комиссаров ВРК не признает, что «гарнизон» в его руках, и он с ним «будет и может делать то, что нужно», а пом. командующего с.-р. Кузьмин пригрозил немедленным арестом самозваных комиссаров. «Нам ничего не оставалось, как вернуться в Смольный», – вспоминает один из них Мехоношин. ВРК, со своей стороны» разослал телефонограмму по гарнизону, предлагавшую исполнять только его распоряжения, передаваемые через полковых комиссаров. Так начался открытый конфликт между Штабом Округа и ВРК. С этого дня большевики повели начало вооруженного восстания – и больше того: именно с этого момента, 22 октября, власть перешла в руки ВРК, и Штаб фактически был аннулирован.

Действия большевиков вовсе уже не были так решительны – иначе, в чем проявилась бы «игра» ВРК со Штабом? Газеты сообщали, что на совещании Правительства в ночь на 23 Керенский (под влиянием Терещенко, – добавляет Бьюкенен по словам, очевидно), самого Терещенко) настаивал на ликвидации ВРК, но в виду донесения Полковникова о возобновлении переговоров с ВРК было решено ограничиться ультимативным требованием отменить телефонограмму и предупредить, что военные власти примут решительные меры для восстановления законного порядка. Повлияло на такое решение посредничество представителей ЦИК-а, которые просили Керенского воздержаться от активной борьбы, надеясь разрешить конфликт мирным путем посредством переговоров членов ЦИК с Петроградским Советом. Компромисс заключался в том, что увеличивалось число уже имевшихся представителей от «революционной демократии» при Штабе, и делегаты ВРК входили в общую установившуюся схему, причем Штаб не возражал против назначения специальных комиссаров по полкам, при условии, что эти комиссары подчинятся единому комиссару ВЦИК. В газетах сейчас же появились успокоительные известия: «повидимому, соглашение будет достигнуто». Троцкий в «воспоминаниях об октябрьском перевороте» рассказывает, что «Владимир Ильич», прочитав это сообщение, был настроен «весьма яростно». «Неужели это правда»? Нет, – отвечал хитроумный большевистский Улис, – это для прикрытия игры».

Игра была простая – затянуть дело. По приглашению Штаба (ВРК прислал 23-го своих представителей для «переговоров». «Это была только «разведка», – утверждает Невский. Не входя в обсуждение вопроса, они взяли «условия соглашения» и «удалились»: «ясно было, что время переговоров и соглашений прошло и настала пора действовать». Тем не менее ночью ВРК сообщил о «принципиальном принятии пунктов ультиматума» Штаба. Дело в том, что, несмотря на гордое, заявление в упомянутом докладе Антонова: «трогать ВРК не смеют и не посмеют», стратеги в Смольном были весьма обеспокоены возможностью активных действий со стороны Штаба и выполнении угрозы ликвидации. Совсем не без основания новожизненец Суханов утверждает, что хорошему сводному отряду было бы немного хлопот со Смольным. До 24-го цитадель ВРК была почти беззащитна, – это признает сам Троцкий. Комендант Смольного был скорее враждебен большевикам; пулеметная команда, охранявшая местопребывание ВРК, хотя и числилась в большевистских рядах, была совершенно неспособна к борьбе, да и сами пулеметы оказались в негодном состоянии. Только в ночь на 24-ое в Смольный была введена более надежная пулеметная часть. Так естественно, что большевики отнюдь не желали первыми начинать действия вопреки непреложным законам, которые установил Маркс для гражданской войны, и на которых почти яростно настаивал Ленин: «оборона естьсмерть вооруженного восстания». «Военка» обливала холодной водой пылких товарищей, и, подсчитав свои силы, ВРК дал лишь директиву «оборонительнаго характера» – обеспечить оборону подступов к Смольному, полагая, что «враг сам перейдет в наступление первый».

***

Но «враг» не наступал. Если поверить главе Правительства, то неожиданно окажется, что данном случае военная власть руководилась особыми морально-педагогическими соображениями: «хотя было наличие всех данных для того, чтобы приступить немедленно к решительным и энергичным мерам», военная власть «считала необходимым дать сначала людям возможность сознать свою, сознательную или бессознательную, ошибку и предоставить срок для того, чтобы, если это была ошибка, они от нее свободно отказались». Так говорил Керенский через сутки в Совете Республики. «Правительство, – продолжал он, – могут упрекнуть в слабости и чрезвычайном терпении, но во всяком случае никто не имеет права сказать, что Временное Правительство за все время, пока я стою во главе Вр. Пр.... прибегало к каким либо мерам воздействия раньше, чем это не грозило непосредственно гибелью государства». Мы слышим, таким образом, те же мотивы, что звучали в более поздней статье Кусковой. Но можно ли придавать значение таким ораторским декламациям, имевшим определенную цель воздействия на аудиторию, которая в своем большинстве относилась отрицательно к мерам вооруженного воздействия на «товарищей большевиков», готовящихся «свергнуть Временное Правительство» (из статьи «Известий») и которая была уверена, что «изоляция» Смольного предопределяет бесславный конец «авантюры» – «самосвержение» большевиков?

«Я вообще предпочитаю, чтобы власть действовала более медленно, но за то более верно, а в нужный момент более решительно», – охарактеризовывал методы своей политики глава Правительства в той же речи, произнесенной перед высоким собранием Предпарламента. Позже, когда верный метод привел к катастрофе, Керенский в воспоминаниях дал иное объяснение причины видимой нерешительности власти перед большевистским выступлением. Весь одиум за нерешительность и дезорганизованную работу Штаба мемуаристы (здесь Керенский не одинок) возлагают на тогдашнего командующего войсками – только мотивы поведения Полковникова толкуются по разному.

«К великому сожалению, мы, члены Правительства, – пишет Керенский, – слишком поздно узнали, что, как сам Полковников, так и часть его штаба, вели в эти роковые дни двойную игру и примыкали как раз к той части офицерства, в планы которого входило свержение Вр. Правительства руками г.г. большевиков». Об этой версии Керенского мне еще придется говорить, поэтому на ней останавливаться не буду. За какие заслуги попал полк. ген. штаба Полковников на такой высокий пост в такое ответственное время? Только потому, – отвечает член Правительства Смирнов, – что «в отношении подбора военных у Керенского всегда проявлялась тенденция окружать себя лицами, наиболее посредственными: всякая выдающаяся военная личность как бы отпугивала Керенского». Всякий, однако, кто знает историю февральской революции, знает и то, что это «всегда» не отвечает действительности. Но столь же очевидно, что после корниловских дней Керенский предпочитал иметь на посту командующего войсками фигуру не яркую из старого военного мира80. Во всяком случае распорядительности и организационных способностей в смутные дни подготовки восстания Полковников не проявил.

«Не социалистическая» часть министерства не питала к Полковникову доверия, как показывают воспоминания Винавера: «Мне живо вспоминается фигура этого главнокомандующего», – рассказывает Винавер о заседании комиссии по борьбе с контрреволюцией при Совете Республики: Молодой человек лет 30–35 с несколько старообразным, желтым, продолговатым лицом, с бессмысленной искусственной улыбкой, с подозрительным спокойствием в самые ответственные минуты, с глазами, не отражающими ни тревоги, ни волнения, сидел в конце стола и выдерживал без смущения обращенные к нему пытливые взгляды нескольких десятков беспокойных глаз. Опираясь правою рукою на шашку, он точно цедил свои ответы – в сущности один, почти что трафаретный ответ на все вопросы: Ничего не будет. Да, верно, что массы волнуются, желают выступления, но лидеры большевиков решительно противятся и выступления не допустят». Я не думаю, что Винавер правильно передал по обостренным воспоминаниям информацию командующего войсками. Судя по отзывам печати и по изображению Керенского, заверения Полковникова носили всегда иной характер – выступление готовится, но массы не выступят81. «О Полковникове, – продолжает Винавер, – шли уже тогда глухие слухи, что он сносится с большевиками. По ходу наших вопросов ему пришлось задеть и эту сторону дела; соблюдая Полное спокойствие, он все с той же усмешкою дал понять или даже откровенно сознался (точно не помню), что он действительно виделся с Троцким и именно из беседы с ним заключает, что «лидеры воспротивятся». Вспоминая реплику Роговского по поводу того, что Троцкого арестовать нельзя, так как он ночует в казармах, и, признавая ее серьезным доводом, Винавер дополняет: «для свиданий Полковникова это обстоятельство, очевидно, препятствием не служило».

В том, что о Полковникове в некоторых кругах могли ходить такие слухи, можно и не сомневаться. Ведь, не все сочувствовали тактике переговоров с ВРК, инициатором которых во всяком случае был не командующий войсками – они скорее были навязаны военной власти свыше. Мне кажется совершенно невероятный, что Полковников мог иметь какие-то таинственные встречи с Троцким... Трудно себе представить, чтобы Троцкий post factum умолчал или позабыл о таком выигрышном козыре – переговоры с командующим (!) войсками, как об одном из звеньев в том обволакивающем плане, который столь дьявольски хитро придумал председатель Петроградского совета. Можно с уверенностью сказать, что из ответов Полковникова и его коллег комиссия Предпарламента могла вынести лишь самое безотрадное впечатление: «не оставалось сомнения, что выступление будет, и что защита наша в ненадежных руках». Это так и было.

О своем впечатлении Винавер в тот же вечер сообщил в очередном совещании с министрами к. д. И здесь вынесено было «удручающее впечатление». Но кем заменить Полковникова? Этого не знали; чувствовалось, что «настоящего человека, достаточно сильного и вместе с тем вызывающего доверие демократической армии сыскать, трудно, пожалуй, даже невозможно». Впрочем, все было в руках Керенского- Министры могли только давать ему советы, предупреждать (?). Миссию эту исполнял немножко Коновалов, лично тогда наиболее близкий Керенскому. Третьяков, особенно нервно настроенный, настаивал даже на том, чтобы ради нашего оправдания перед историей, было Керенскому подано (письменное заявление, отражающее нашу тревогу и наши советы. Предложение это было принято – кому то даже поручено было составить записку, но оно «не было приведено в исполнение: некогда уже было». Последние слова достаточно отчетливо вскрывают автора не подневной записи, а мемуариста, когда память позднейшим наслоением прикрывает действительность. Все, что рассказывает Винавер, происходило за неделю до того, как события обернулись для Правительства катастрофически. Времени было достаточно и для прямого воздействия, а не только для исторического меморандума.

Мемуаристы, как приходилось отмечать, почти всегда подчеркивают свою предусмотрительность, которая разбивалась о какие-то непредвиденные препятствия. Не только кадеты в предпарламентской комиссии были обескуражены. Кускова в полемике с Гиппиус рассказывала, что в эти дни у себя на квартире она собирала «все группы Предпарламента и настаивала на официальном запросе главе Вр. Пр. Керенскому – что сделано им в смысле борьбы с большевиками? Такой вопрос был составлен, доведен до сведения президиума Предпарламента, но не был поставлен на очередь его председателей. Почему – это история длинная». Таким образом самого главного свидетельница, к сожалению, не рассказала. Почему? Садуль в обвинительной речи на Московском процессе соц.-революционеров упомянул, между прочим, о своем свидании с Авксентьевым 24 октября. Председатель Совета Республики назначил ему новую встречу на завтра у Керенского, «а когда я возразил: но на завтра назначено большевистское восстание, он мне презрительно отвечал со своей мягкой улыбкой: «все необходимые предупредительные меры уже приняты». Может быть, и не совсем так отвечая Авксентьев, но общее настроение перед восстанием передано тут верно. Трагедия «25 октября» вырисовалась в общественном сознании только тогда, когда события произошли, – и то далеко не сразу. Вероятно, только поэтому и инициатива Винавера и инициатива Кусковой не достигли своей цели.

В воспоминаниях Винавера еще раз на авансцену выдвигается личность министра председателя – в специфических свойствах характера Керенского как бы заложена была нерешительность политики Правительства. Набоков, со своей стороны, обрисовывает также некоторые его черты: «повидимому, Керенский в эти дни находился в периоде упадка духа, подвинуть его на какие-нибудь энергичные меры было совершенно невозможно». Основывается Набоков на показаниях все того же Коновалова, которого «приводило в отчаяние непостоянство Керенского, полная невозможность положиться на его слова, доступность его всякому влиянию и давлению извне, иногда самому случайному». «Сплошь и рядом, чуть ли не каждый день так бывает», – рассказывал заместитель председателя Совета министров. «Сговоришься обо всем, настоишь на тех или других мерах, добьешься, кажется, согласия... получишь категорическое заверение... и через несколько часов узнаешь о совершенно ином решении, уже осуществленном, или в лучшем случае о том, что неотложная мера... опять откладывается». И так, «изо дня в день настоящая сказка про белого бычка».

Возможно, что некоторые черты, отмеченные в приведенных строках, и характерны для лица, к которому они относятся. Но нас должны интересовать более реальные действия, поскольку они сказывались в отношении большевиков. Здесь трудно указать какую-нибудь непоследовательность, ибо основным мотивом политики было выжидание. И совершенно уже неуловимы реальные очертания плана борьбы, который выдвигали те, кто понимал угрожающее положение и был обеспокоен «военным положением» Петербурга.

По словам Изгоева, в Ц. К. партии народной свободы «большинство только пожимало плечами», когда Кишкин и Набоков передавали, что «все меры приняты», и что Керенский «ждет выступления большевиков, чтобы решительно с ними расправиться». Во всяком случае сэр Бьюкенен 23-го записал в свой дневник: «Все трое (завтракавшие у него министры – Терещенко, Коновалов и Третьяков), уверяли меня, что Правительство имеет за собой достаточно сил, чтобы справиться с положением»... С английским послом министры бывали достаточно откровенны82.

Правительство не выступило против ВРК потому, что «никаких реальных последствий» за первые сутки, после объявления приказов 22 октября в войсках не наблюдалось. Так заявил Керенский; в заседании Совета Республики. Можно было, конечно, не включать в число «реальных последствий» фактический захват арсенала Петропавловской крепости, организацию воинских частей для выступления, задержку вопреки правительственному распоряжению крейсера «Авроры», вооружение Смольного и т. д.

Наступил все же момент, когда действовать надо было. В ночь на 24-ое Правительство перешло к решительным действиям. Нет в нашем распоряжении каких-либо протокольных записей. И приходится ограничиваться лишь газетными сообщениями о том, к чему пришло ночное заседание Правительства. Решено было возбудить уголовное преследование против членов ВРК по обвинению их в распространении воззвания, призывающего к неповиновению власти; министр юстиции Малянтович предписал судебным властям начать расследование деятельности ВРК, направленной против законной власти. В срочном порядке через экстренного курьера соответствующее распоряжение было послано прокурору палаты. По сообщению «Новой Жизни», некоторыми министрами было еще раз внесено предложение об аресте ВРК, но против этого возражал министр юстиции, и вопрос об аресте временно был снят с очереди. Зато было решено закрыть большевистские газеты «Рабочий Путь» и «Рабочий и Солдат», призывавшие к бунту, и против авторов статей возбудить судебное преследование. Удар по большевикам постарались уравновесить – заодно закрыли и наиболее крикливые газеты другого политического лагеря: «Новую Русь» и «Живое Слово», виновные в том, по характеристике самого министра-председателя, что вели агитацию и пропаганду за немедленную смену Временного Правительства и замену существующего образа правления диктатурой. Призыв к восстанию и агитация были подведены под одни и те же статьи уголовного кодекса».

Закрыть «буржуазные» газеты было не трудно. Большая активность потребовалась для ликвидации повстанческих органов. Согласно распоряжению Правительства в 5 ч. 30 м. утра в типографию большевистских газет явился комиссар 3-го Рождественского района с отрядом юнкеров 2-й Ораниенбаумской школы» конфисковал 800 номеров уже готового «Рабочего Пути"» разбил стереотипы, закрыл к запечатал типографию. Центральный печатный орган восстания беспечно никем не охранялся. Сделав свое дело, комиссар с отрядом удалился. Вслед за ним пришла рота «доблестного Волынского Полка» со своим комиссаром и распечатала типографию – никто, конечно» и не покушался на противодействие. Это придало району, – свидетельствует Троцкий, – такую смелость, что сразу стало ясно, что дело уже окончено83.

Правительство начало мобилизовать свои силы, и Штабу был отдан приказ разработать подробный план подавления мятежа. К сожалению, мы его не знаем и никогда, вероятно, не узнаем. Очевидно, основная его черта сводилась к некоторым мерам охраны, как то уже делалось в тревожные дни 20 и 22 октября, когда: молва приписывала большевикам намерение вооруженного выступления, и когда город по образцу февральского протопоповского плана был разделен на районы, причем охрана районов была поручена командирам и комитетам соответствующих полков (Московского, Гренадерского, Павловского и Финляндского). Заставы этих полков должны были, – как говорил Приказ 20-го – не допускать «вооруженной толпы мятежников» в центральную часть города и «решительно» разгонять ее, «не стесняясь применением оружия». Были вызваны к Зимнему Дворцу некоторые юнкерские отряды, расставлены по городу немногочисленные пикеты и расположены воинские наряды в кое-каких правительственных учреждениях. Новшеством явилось разведение мостов через Неву, соединявших центр с окраинами города. Но никаких мер для непрохождения судов по Неве, как того боялись большевистские военспецы, никто не принял.

Совершенно очевидно, что «бумажную» деятельность Штаба к числу активных действий отнести нельзя. Главнокомандующий предписывал отстранить всех комиссаров Совета «в виду ряда незаконных действий» их – «впредь до утверждения их правительственным комиссаром» и «о всех незаконных действиях произвести расследование для предания военному суду». Предписывал Главнокомандующий всем частям гарнизона оставаться в казармах до получения приказов из Штаба и угрожал преданием суду за вооруженный мятеж всем, кто выступит с оружием на улицу. Был еще один пункт в этом приказе, имевший роковое влияние на другой день: офицерам предписывалось оставаться в казармах в случае самовольных вооруженных выступлений каких- либо частей. Все эти приказы никого уже устрашить не могли, а последнее объявление Полковникова приобрело даже впоследствии несколько юмористический характер. Штаб округа под страхом «взыскания по всей строгости закона» предлагал владельцам автомобилей «немедленно» доставить принадлежащие им машины (для «предотвращения самочинных захватов») на Дворцовую площадь в распоряжение Штаба. Ни одного автомобиля на Дворцовую площадь не было доставлено, и, мало того, даже в самом Штабе утром 25-го не оказалось нужных ему автомобилей.

***

Так приблизительно готовилось Правительство. В данном случае «психоз слов», действительно, порождал «безволье». Но так или иначе Правительство активно выступило против ВРК. «Враги народа перешли ночью в наступление», – гласило ответное воззвание ВРК. «Замышляется предательский удар против Петроградского Совета... Поход контрреволюционных заговорщиков направлен против Всероссийского Съезда Советов накануне его открытия, против Учредительного Собрания, против народа... ВРК руководит отпором натискузаговорщиков... Всем завоеваниям и надеждам солдат, рабочих и крестьян грозит великая опасность. Но силы революции неизмеримо превышают силы ее врагов... Заговорщики будут сокрушены. Никаких колебаний и сомнений. Твердость, стойкость, выдержка, решительность. Да здравствует революция».

Призывом к «обороне» можно было воздействовать на нейтральные и колеблющиеся воинские части. Им прикрывалась и своя собственная неуверенность. ВРК призывает к непрерывному бдению все войсковые комитеты с их советскими комиссарами – быть «в полной боевой готовности» и ждать дальнейших распоряжений. ВРК так явно надеется на какое-нибудь стихийное выступление для того, чтобы от обороны перейти к нападению. В воинских частях гарнизона идет как бы перманентный митинг; из арсенала Петропавловской крепости, комендант которой арестован, уже открыто красная гвардия снабжается оружием, и Правительство получает первое грозное предостережение в виде отказа батальона самокатчиков, прибывших в июльские дни с фронта и считавшихся самыми надежными частями, нести дальнейшую караульную службу по охране Зимнего Дворца84.

Но, быть может, еще большим знамением времени надо считать появление днем в ВРК делегации от городской Управы в составе 2 с. р., эн-эса (б. трудовика), меньшевика и 2 большевиков. О Посещении этой делегации сообщил Троцкий в вечернем экстренном заседании Совета, созванном с «информационной» целью. Делегация городской Думы к подлежащему «аресту» Военно-Революционному Комитету! Делегация «спросила нас, – говорил Троцкий по отчету «Известий», – какие меры принимаются Петроградским Советом для установления в городе порядка, а также сообщила, что будто Временное Правительство собирается передать власть в руки Петроградской городской Думы. Мы ответили, что Петр. Совет озабочен охранением безопасности жителей Петрограда и находит возможным согласовать свою работу с Петроградской городской Думой. Мы предложили также им одно место в ВРК. Нам задали вопрос: предполагается ли выступление. Я ответил, что... вооруженный конфликт сегодня или завтра не входит в наши планы у порога Всер. Съезда Советов... Но, если Правительство захочет использовать тот срок, который остается ему жить – 24, 48, 72 часа, и выступит против нас, то мы ответим контрнаступлением, ударом на удар, сталью на железо». Это «оборона, товарищи, это оборона», – возглашал Троцкий под «бурные аплодисменты» собравшихся. Так передает в частном письме некто Жаров, присутствовавший в качестве делегата от донской организации на 2-м съезде на заседании фракции большевиков, где Троцкий впервые рассказал о думской делегации. «Арест Временного Правительства, – подчеркивал Троцкий, – не стоит в порядке дня, как самостоятельная задача». Власть может перейти мирно. Теперь все зависит от съезда. «Если размякнет, то революционные полки вышли бы, а остальные заколебались бы. Единственное спасение – твердая политика съезда». «Завтра открывается съезд советов», – заканчивал изложении «Рабочего Пути» Троцкий свою речь. – «Задача гарнизона и пролетариата предоставить в распоряжение съезда накопленную силу, о которую бы разбилась правительственная провокация. Задача наша – донести эту силу до съезда нерасколотой, неущербленной85.

Ждать съезда – это риск. Съезд мог бы пойти и по другому пути. Ленин обратился с последним убеждением к партии, непосредственно к руководителям районов, минуя центр: «Товарищи. Я пишу эти строчки вечером 24-го. Положение до нельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно86. Из всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами... а исключительно... борьбой вооруженных масс... Нельзя ждать... Можно потерять все... Кто должен взять власть? Это сейчас не важно: пусть возьмет ее, ВРК или другое учреждение, которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа... Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегацию в ВРК, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власть в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом – решать дело сегодня непременно вечером или ночью... Было бы гибелью и формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября... Правительство колеблется. Надо добить его, во что бы то ни стало. Промедление в выступлении смерти подобно».

Партийная «масса» не откликнулась на призыв «вождя». Во всей обильной большевистской литературе о подготовке октябрьского выступления нет даже намека на какое-либо давление, оказанное на ВРК. И вновь вечером 24-го ВРК публикует во всеобщее сведение: «вопреки всякого рода слухам и толкам ВРК заявляет, что он существует не для того, чтобы подготовить и осуществить захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона и демократии от контрреволюционного посягательства». Для чего нужен был этот фиговый листок в то время, когда ВРК уже лихорадочно готовился к выступлению, когда «революционным силам» в Кронштадте и Гельсингфорсе была послана условная телеграмма «присылай устав», призывающая выступить на поддержку восстания, когда уже комиссары ВРК заняли телеграф, когда крейсер «Аврора», после ареста офицеров, был подведен к Николаевскому мосту? Это была «военная хитрость» в момент начала «генерального боя», – заявил впоследствии Троцкий. Он мог очень презрительно отзываться о «полувласти», которая «ждет взмаха исторической метлы, чтобы очистить место подлинной власти революционного народа». Троцкий мог острить: «Товарищи, меня предупреждают, что в 12 часов может потухнуть электричество. У города нет угля. Так не подумайте, что это атакует нас Керенский – это будет означать только, что Керенский не в состоянии даже два лишних часа освещать Смольный институт» – но Троцкий просто боялся, что слабый враг все же «сделает азартную попытку оживить собственный труп», начнет выступать, и что тогда карточные в сущности домики «обороны», которые публично Троцкий именовал «сталью», не выдержат оппозиционного ветра. Фиговые листки должны были обмануть не Правительство. Они предназначались для «пролетариата», которому надо было внушить веру в то, что Правительствопытается «вонзить нож в спину революции». Одним «изложением диалектическо-материалистических взглядов на революцию» массы нельзя было убедить, как эта удалось Троцкому, по его словам, в отношении странной делегации от городской управы, ставившей свои «неподражаемые» вопросы Троцкому и пробудившей в нем «чувство победы». Показательно, что статья Зиновьева, появившаяся в день восстания, т. е. 25-го, в «Рабочем Пути» отнюдь не носит характера «революционного» призыва – она вся построена на принципе «оборона» – «они» перешли в наступление. Может быть, поэтому петербургские газеты и «не заметили» восстания и так разочаровали Троцкого, когда: он утром 25-го на них «набросился». «Мы еще не знаем, – писало в этот день, например, «Народное Слово», – насколько серьезно все происходящее. Большевистские барабаны бьют громко, но это еще не значит, что громкими должны быть их дела».

В «Днях» Ст. Иванович призывал всех сплотиться для подавления очередной «авантюры» большевиков и по трафарету еще раз предупреждал о неизбежности, в случае победы большевиков, контр-революции. которая сметет все демократии. Но тут же газета успокаивала читателей утверждением, что «в большевистских кругах все больше склоняются к бескровному, постепенному захвату власти», так как совершенно очевидно, что гарнизон, как и в июльские дни, будет инертен, а «красная» армия – «ничтожно мала».

2. «Историческая беседа». (Совет Республики)

В то время, как обе стороны мобилизовали свои силы, министр-председатель, согласно решению Правительства, явился за поддержкой в Совет Республики. Как видно было из приведенных уже цитат, речь его имела в виду убедить больше всего левых в необходимости поддержать Правительство в начавшейся борьбе с ВРК. Эти технические соображения побудили, очевидно, Керенского от имени коалиционного правительства сделать ряд заявлений на которые он едва ли был уполномочен – о том, что Правительство «обсуждает в окончательнойформе вопрос о передаче временно до Учредительного Собрания земель в распоряжение и управление земельных комитетов»87 и что оно предполагает отправить на Парижскую конференцию свою делегацию, чтобы перед союзниками поставить вопрос «о необходимости решительно и точно определить задачи и цели войны, т. е. вопрос о мире». Далее глава Правительства занялся юридической классификацией того» что происходило в столице: «Я должен установить... полное, ясное и определенное состояние известной части населения города Петрограда, как состояние восстания». «В действительности это есть попытка поднять чернь против существующего порядка вещей, сорвать Учредительное Собрание и раскрыть русский фронт перед сплоченными полками железного; кулака Вильгельма». «Временное Правительство, – с пафосом заканчивал Керенский, – с полным сознанием ответственности перед государством и будущим страны заявляет, что те... группы и партии, которые осмелятся поднять руку на свободную волю русского народа... подлежат немедленной, решительной и окончательной ликвидации. Пусть население Петрограда знает, что оно встретит власть решительную и, может быть, в последний час или минуту разум, совесть и честь победят в сердцах тех, у кого они еще сохранились. Я прошу от имени страны – да простит меня Временный Совет Республики – я требую, чтобы сегодня же в этом дневном заседании Временное Правительство получило от вас ответ: может ли оно исполнить свой долг с уверенностью в поддержке этого высокого собрания».

Через тридцать лет несколько высокопарная, как то мало соответствовавшая обстановке речь министра-председателя, не производит должного впечатления. По-видимому, иное отражение в то время она нашла у части слушателей и за стенами Мариинского Дворца.

Языком власти заговорило Правительство, как будто бы, в сознании своей силы, и моральной и физической. В последний час Керенский нашел в себе решимость «сдержать обещание, во всеуслышание данное им России в Московском Большом театре» и подавить «волну анархии». Об этом «обещании» не раз напоминал Плеханов в «Единстве», недовольный тем, что в своей декларации 27 сентября Правительство вновь говорило о «контр-революции» и ничего о большевиках. И, быть может, в первый раз с момента переворота, – писало на другой день нар.-соц. «Народное Слово», – власть нашла настоящие слова, те, какими должна была она заговорить давно»...

В течении четырехчасового перерыва в Совете Республики происходили фракционные совещания для выработки резолюции. Левые соц.-революционеры, выразив недоверие к Правительству, вышли из Предпарламента, и через несколько часов Троцкий с торжеством оглашал в Совете этот факт и сообщал, что фракция левых эсеров посылает официально своего Представителя в ВРК: «в борьбе против общего врага – контр-революции, мы нашли друг друга». В Совете Республики конкурировали две формулы: одна, предложенная меньшевиками-интернационалистами и поддержанная просто меньшевиками и соц.революционерами, и другая, выдвинутая кооперативной группой и партией народной свободы. Последняя содержала в себе обещание поддержки Правительства, при чем казачья фракция обвиняла Правительство в бездействии и требовала обещания, что на этот раз послабления большевикам не будут допущены. Формулировка «левых» как бы косвенно выражала недоверие Правительству. Она гласила: 1. Подготовляющееся в последние дни вооруженное выступление, имеющее целью захват власти, грозит вызвать гражданскую воину, создает благоприятные обстоятельств для погромного движения и мобилизации черносотенных контрреволюционных сил и неминуемо влечет за собой срыв Учред. Собр., новые военные катастрофы и гибель революции в обстановке паралича хозяйственной жизни полного развала страны. 2. Почва для успеха указанной агитации создана, помимо объективных условий войны и разрухи, промедлением проведения неотложных мер, и потому прежде всего необходим немедленный декрет о передаче земель в ведение земельных комитетов и решительное выступление пo внешней политике с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры. 3. Для борьбы с активным проявлением анархии и погромного движения необходимо немедленно принятие мер их ликвидации и создание для этой цели в Петрограде Комитета Общественного Спасения из представителей городского самоуправления и органов революционной Демократии, действующей в контакте с Временным Правительством».

В формуле «левых» о большевиках даже не упоминалось. При голосовании в силу воздержания некоторых «умеренных» социалистов (воздержание отчасти явилось результатом технического недоразумения, – так утверждал Чайковский Алданову) эта формула получила на 11 голосов больше88. В большевистской публицистике резолюция Предпарламента была названа «мобилизацией черной сотни». В действительности она отказывала Правительству в прямой поддержке. Конечно, по существу решение «эфемернаго», по выражению Мартова, учреждения, громко именовавшегося Советом Республики, само по себе не могло оказать большого влияния на исход, борьбы на улицах столицы. Совет Республики – недавно возникший еще совещательный орган при Временном Правительстве – не пользовался большой популярностью89. Могла иметь значение только позиция ЦИК, сохранявшего авторитет в широких массах. Руководителями были одни и те же люди, но для массы важна была привычная этикетка. К Совету Республики с презрительной небрежностью относились даже его собственные творцы – «ублюдочное» учреждение, возникшее из неудачного Демократического Совещания. Так охарактеризовал его Дан. По мысли инициаторов из ЦИК, как мы знаем, Демократическое Совещание связывалось о идеей однородной власти. Сплочения не произошло, и в результате получился какой-то «коалиционный Недоносок», к политике которого лидеры главенствующих социалистических партий зачастую относились «прямо враждебно»90.

В своих воспоминаниях Дан поясняет, что в сложившейся конъюнктуре на другую резолюцию со стороны «левых» Керенский и рассчитывать не мог. «Для вас было аксиомой, – поясняет мемуарист, – что пытаться бороться с большевиками чисто военными силами было нелепо... Просто в силу того, факта, что таких средств в это время у Правительства не было и быть не могло. Для нас было аксиомой, что если еще можно было противопоставить что-либо большевикам с надеждой на успех, то только определенную политику, которая собрала бы вокруг Правительства недостающие ему силы и позволила бы ему с их помощью противодействовать большевикам». И, слушая Керенского в Предпарламенте, Дан испытывал лишь чувство грусти – было «грустно и в виду общего политического положения, грустно и лично за Керенского, который при всех своих благих намерениях и искренней преданности делу свободы, так очевидно с закрытыми глазами катился в пропасть».

«Желая самым решительным образом бороться с большевиками, – отвечал Дан от имени демократии Керенскому в заседании Совета Республики, – мы не желаем в то же время быть в руках той контр-революции, которая на подавлении этого восстания хочет сыграть свою игру... Мы, меньшевики, не хотим кризиса власти, мы готовы до последней капли крови защищать Вр. Правительство, но пусть оно даст возможность демократии сплотиться вокруг него, пусть оно скажет ясно и определенно то свое слово по больным вопросам момента, которого с нетерпением ждет весь народ».

Нельзя отказать в логичности построению Дана и не признать его прозорливого, по крайней мере в воспоминаниях, предвидения того, что произошло. Нам не суждено знать, что было бы, если бы план Дана получил практическое осуществление: рассосалось ли бы восстание, если у большевистских демагогов была бы выбита почва из под ног? привел ли бы этот план к образованию таких демократических сил, которые вывели бы страну из тупика? не способствовала ли бы политика Дана скорейшей концентрации третьей силы – силы реакции, опиравшейся уже на те элементы, которых, быть может, по разному боялись и Дан и Керенский? Возможны были и другие более печальные итоги в обстановке, осложнявшей положение войны – бронированный кулак прусского милитаризма. И оценка политиком, и оценка историком того, что могло быть, будут одинаково произвольны и субъективны. Марксистская идеология склонна вообще устанавливать непреложные дилеммы. Для Ленина уже 16 октября было ясно, что впереди «либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата». Для Троцкого столь же очевидно было, что «нельзя искусственно направлять историческое развитие по мирному пути» в то время, когда становится неизбежной гражданская война91. Если верить Садулю, излагавшему в письме де Тома свою беседу с Плехановым за неделю до большевистского восстания, то и в глазах родоначальника русской социал-демократии вырисовывалась такая же перспектива, но только выводы получались иные: восстание большевиков неизбежно, его надо подавить, пусть придет диктатор – это будет, «реакция, необходимая и неизбежная». Одно, как будто, очевидно. Искать равнодействующую и необходимо и законно (и в этом отношении основная позиция Керенского в дни революции была, как будто, единственно правильной – он назвал ее на московском Госуд. Совещании «средней» линией), но когда бьет двенадцатый час, надо забыть, что «некто в сером» может где-то стоять за спиной. Реальная политика в этот момент не может быть балансирующей – неопределенность губит дело.

Последнее понимал Дан. «У меня возникла мысль, – пишет он, – отправиться немедленно на заседание Временного Правительства и потребовать от него от имени большинства Совета Республики немедленного отпечатания и расклейки той же ночью по всему городу афиш с заявлением, что Временное Правительство: 1) обратилось к союзным державам с требованием немедленно предложить всем воюющим странам приостановить военные действия и начать переговоры о всеобщем мире; 2) распорядилось по телеграфу о передаче всех помещичьих земель, впредь до окончательного решения аграрного вопроса, в ведение земельных комитетов; 3) решила ускорить созыв Учр. Собрания, назначив его – не помню уже точно, на какое число. Гоц, которому я сообщил свою мысль, охотно ухватился за нее. Мы решили, что к нам двоим надо присоединить председателя Совета Республики... Авксентьев всячески отнекивался: он по существу не разделял точки зрения, выраженной в резолюции... Только уступая нашим настояниям.., он нехотя отправился с нами». Так создалась «делегация» в Зимний Дворец.

***

Резолюция Совета Республики явилась для Керенского неожиданностью и крайне его взволновала. Керенского, как всегда, гипнотизировала внешность – та внешность, которую он хотел видеть. «В минуту этого всеобщего национальноговзрыва – так характеризует он в воспоминаниях создавшуюся на заседании атмосферу – только некоторые вожди партий и группировок, тесно связанных с двумя крайними флангами русской общественности, не могли преодолеть в себе жгучей ненависти к правительству мартовской революции: они продолжали сидеть, когда все собрание поднималось, как один человек"(?). Эти «непримиримые» были Мартов, Милюков и два-три «корниловских казака»92. «Уверенный в том, что (представители нации до конца сознают всю исключительную тяжесть и ответственность положения, я... вернулся к прерванной срочной работе, уверенный, что не пройдет и полутора часов, как получу сообщение о всех решениях и деловых начинаниях Совета Республики на пользу Правительству».

Произошло нечто другое, и Керенский много горьких истин высказывает по адресу близорукости антибольшевистской демократии, которая «вместо того, чтобы спешно организовать свои силы», теряла столько времени «на бесконечные и бесполезные ссоры и споры». Керенский забывает только сказать, что и он сам до последнего момента не видел трагичности нарастающих событий.

«Историческую беседу», которая произошла в Зимнем Дворце между главой Правительства и «делегацией» социалистических групп, собеседники изображают по разному. По словам Керенского, выслушав текст принятой резолюции и ответив на нее «взволнованной филиппикой», он заявил, что «завтра же утром Правительство подаст в отставку». «Я не помню, – рассказывает Дан, – чтобы А. Ф. Керенский говорил, что... подаст в отставку, но из дальнейшего хода беседы видно во всяком случае, что эти слова не были для него твердым политическим выводом из создавшегося положения, а максимум – крайним выражением возмущения и взволнованности»93. «Мы с Гоцом, – продолжает Дан, – действительно говорили о заблуждении, в которое вводит Керенского «реакционный штаб». Но говорили это в том смысле, что Штаб обманывает Правительство, а, может быть, обманывается и сам, уверяя, будто у него имеются какие-то верные части, достаточные для того, чтобы в открытом бою победить большевиков... Говорили мы и о полезности резолюции Совета Республики и Переломе настроения в массах, но говорили... в том (смысле), что принятие и выполнение Правительством нашего предложения вызовет в настроениях масс перелом, и что в этом случае можно будет надеяться на быстрое падение влияния большевистской пропаганды... Говорили мы и (о том), что масса большевиков не хочет и боится восстания, что поэтому принятие нашего предложения может и среди большевиков усилить течение в пользу ликвидации восстания». «Разоговор наш продолжался не особенно долго94, Керенский с крайним раздражением и высокомерием заявил под конец, что Правительство в наставлениях и указаниях не нуждается, что теперь время не разговаривать, а действовать... Мы потребовали, чтобы Керенский доложил заседавшему еще Правительству о... нашем желании быть допущенными на заседание и выслушанными... Через несколько минут он вернулся и сухо заявил, что Правительство считается с нашим отказом ему в безусловном содействии, что... будет действовать само и само справится с восстанием».

Я сознательно отдал предпочтение версии Дана, так как Керенский в своем рассказе слишком уже стилизует «историческую беседу» в соответствии с позднейшим своим настроением. Но и к тексту Дана следует сделать одну очень существенную оговорку. Нет никакого сомнения, что при оценке потенциальной силы большевиков скорее говорит мемуарист, чем современник – здесь более прав Керенский, который приписывает «делегации» попытку убедить его в том, что он преувеличивает большевистскую опасность. Достаточно сделать одно прямое сопоставление. В тот же вечер, или вернее уже ночью, Дан еще раз выступает в экстренном соединенном заседании ЦИК и И. К. Сов. Кр. Д. Присутствуют и большевики, покинувшие собрание к моменту принятия резолюции; присутствуют и делегаты будущего съезда. Вот как «Хроника» регистрирует выступление докладчика, которым является все тот же Дан: «вооруженные столкновения... означают не торжество революции, а торжество контр-революции, которая сметет в недалеком будущем не только большевиков, на и все социалистические партии... Никогда контрреволюция не была так сильна, как в данный момент. Большинство масс... индефирентно относится к политическим вопросам... На фабриках, заводах и в казармах гораздо более значительным успехом пользуется черносотенная печать... чем социалистическая... власть, организованная большевиками, будет: свергнута немедленно же широким недовольством масс»95.

Расставаясь с Керенским, «делегация» Совета Республики заявила ему, что «своим образом действий» Правительство лишает социалистическую демократию «возможности солидаризироваться с ним и оказывать ему действительную поддержку». Правительство могло бы попытаться опереться на те группы, которые поддержали его в Совете Республики. Но Керенский-политик лично не был способен на такой шаг. Керенский-мемуарист не мало говорит о вреде «навязчивой идеи грядущей контрреволюции справа», которая парализовала «верхи революционных кругов» и сводила на нет все попытки (предотвратить крах. Но призраки диктатуры, которая ликвидирует «завоевания революции», также цепко владели в то время и сознанием Керенского. С каким упорством в воспоминаниях он отстаивает схему борьбы «сразу на два фронта» в дни октябрьского переворота! – для Керенского это «последний акт борьбы Революционого (Временного Правительства с большевиками справа и слева». «И никто: никогда, – говорит он, – не будет в состоянии опровергнуть ту несомненную связь, которая существовала между большевистским восстанием и усилиями реакции свергнуть Временное Правительство». Это тоже «навязчивая идея»96.

Неизвестно, было ли оказано давление со стороны других членов Правительства на министра-председателя в целях подвести какую-нибудь политическую базу в последний момент для успеха «чисто военной борьбы с большевиками». В появившихся до сих пор отрывочных воспоминаниях эпизод с резолюцией Совета Республики никак не отразился. В итоге получилась полная изоляция Временного Правительства – конфликт с большевиками превращался даже в какое-то личное «дело Керенского». Так смотрели не только офицеры, явившиеся к Савинкову утром 25-го с заявлением от имени неопределенной группы, что они не будут защищать Временное Правительство, потому что не желают бороться за Керенского97, с другой точки зрения, но с аналогичной аргументацией подходил к этому вопросу и правительственный комиссар Северного фронта с. р. Войтинский, с настойчивостью допрашивавший по прямому проводу зам. начальника политического управления военного министерства Толстого: борьба с большевиками это дело Керенского и окружающей его группы смелых людей или это дело всей демократии?

«Дело Керенского» было заранее почти обречено на неудачу, ибо никаких реальных сил за ним не стояло. Нельзя же в серьез принять позднейшие заявления Керенского, что позиция социалистической демократии накануне восстания привела к тому, что демократические партийные силы вовремя не были мобилизованы. Всерьез этого принять нельзя не только потому, что наивно было бы и думать о возможности противопоставить партийные боевые силы вооруженному натиску большевиков, но и потому, что никаких таких сил в сущности и не было.

3. Мобилизация сил

Так или иначе в данный момент реально стоял только один вопрос – дать отпор наступающим большевикам. Естественно, казалось бы, возглавить военное командование в эти решительные часы авторитетным начальником. Быть может, психологически это было и трудно после корниловского «мятежа», но не невозможно."По праву», – замечает Алданов, – руководство «должно» было бы отойти к ген. Алексееву. Но «старый генерал, привыкший к другой войне... считал дело совершенно безнадежным». Дело однако в том, что ген. Алексеева никто и не приглашал. Только в «Истории» Милюкова нашел я указание на то, что Алексеев был приглашен в Штаб на последнее(?) совещание, происходившее уже после отъезда из Петербурга Керенского. Думаю, что это – легенда, создавшаяся на почве печально окончившейся истерической вылазки ударниц женского батальона из осажденного уже Зимнего Дворца 25 октября в Штаб для освобождения захваченного там якобы большевиками ген. Алексеева. Я говорю «истерической» потому, что комендант дворца тщетно убеждая ударниц, что Алексеева не было в Штабе. Возможно, конечно, что ген. Алексеев и появлялся на Дворцовой Площади, как то рассказывает, правда, с чужих слов Деникин ..."видели его спокойно проходившего от Исакия к Зимнему Дворцу сквозь цепи войск революционного комитета и с негодованием обрушившегося на какого-то руководителя дворцовой обороны за то, что воззвания приглашают офицеров к Зимнему Дворцу исполнить свой долг, а между тем для них не приготовлена ничего – ни оружия, ни патронов».

Все это возможно, но маловероятно. В такие дни хронология быстро сменяющихся событий определяет достоверность рассказа. К какому моменту относится эта запись?98. Надо сказать, что и воззваний, приглашавших офицеров к Зимнему Дворцу, не было – ни одного. Имелся, напротив, приказ – оставаться в своих частях. Как будто бы неоспоримо, что при известной организации и инициативе из аморфного в общем гарнизона можно было составить хороший сводный отряд, если не в качестве боевой силы, то, по крайней мере, надежного резерва. Приказ Полковникова, естественный в момент, когда ставка делалась на гарнизон, парализовал приток боевых сил после того, как ставка эта была бита. Самотеком почти невозможно организовать боевую силу. Нужна какая-то инициатива из центра. Запоздалый призыв был бы только паллиативом, но и такого призыва в последний момент со стороны Правительства не последовало. Если бы во главе защиты Правительства стоял ген. Алексеев, то его имя само по себе могло бы привлечь не мало боевых единиц. В бурцевском «Общем Деле» в свое время приводилась показательная беседа Алексеева с Терещенко, имевшая место в день инцидента с выступлением Верховского в Предпарламенте, и Кульман, как непосредственный свидетель, подтверждал в 21 году «совершенную точность» разговора. «Скажите Правительству, – говорил Алексеев, – что в Петрограде сейчас находится не менее 15 тысяч офицеров. Если мне, разрешат, то завтра же уже 5.000 из них под моей командой будут охранять Временное Правительство». О том же позднее в «Возрождении» свидетельствовал и Струве: Алексеев «рвался в бой и если бы... Вр. Прав. обратилось к нему, он организовал бы сопротивление и принял бы на себя руководство боем. Но никто из тех, в руках которых была еще какая-то возможность и средства борьбы, к нему не обратились». Что таково было подлинное настроение Алексеева, сомневаться не приходится: еще в критические июльские дни вынужденный к бездействию Алексеев сам себя предлагал вновь Правительству и писал Львову: «не могу мириться с умиранием родины». Не один только Суханов в социалистической среде считал, что нельзя с ген. Алексеевым «отражать грудью натиск большевиков».

Что же получилось в действительности с рядовым офицерством в день 25 октября? По собственной инициативе едва ли многие могли явиться при отсутствии пафоса борьбы за Временное Правительство99. Полк. Коренев, близкий к Зимнему Дворцу по своей работе в Чрез. След. Комиссии Вр. Пр. (муравьевской), говорит, что к нему в течение этих дней обращались и отдельные офицеры и целые группы из числа прибывших с фронта с выражением готовности по первому требованию выступить против большевиков. Их надо было только призвать и организовать. Коренев утверждает, что пытался через кн. Туманова (пом. воен. мин.) снестись с командующим войсками и побудить Штаб Собрать в боевые единицы находившихся в Петербурге офицеров. Но получался стереотипный ответ, что все предохранительные против беспорядков меры приняты, что опасности никакой нет, и что Керенский де приказал не муссировать пустых слухов и не повышать и без того уже беспокойное настроениее. Может быть, и не совсем так было дело, как излагает мемуарист. Но в итоге наполнявшие гостиницы и общежития фронтовые офицеры все же продолжали беспомощно толкаться, не зная, «куда им приткнуться», или, безнадежно махнув рукой, скрывались в своих номерах. Нечто аналогичное вышло: и с офицерами местного гарнизона: одни, как «сонныя мухи», по выражению Троцкого, бродили в казармах, выполняя точно приказ Штаба; другие отсиживались дома – кто добровольно, кто под «домашним арестом». Вот бытовой штрих, зафиксированный донесен ем комиссара ВРК гвард. зап. саперного батальона. Получив распоряжение привести, часть в «боевую готовность», комиссар 24-го собрал батальонный комитет. Почти все офицеры во главе с командиром батальона ответили, что ввиду предписания Штаба они «не могут подчиниться» ВРК, но «мешать» не будут. Согласились пойти с большевиками лишь двое. Решено было не подчинившихся подвергнуть домашнему аресту «каждого на его квартире» с отобранием; подписки, что он «никуда не будет отлучаться до распоряжения». Были, наконец, и такие, которые, устроив себе спокойный «бест» при нейтральных полках, добровольно самоарестовались. Жуткую картину какого-то пира во время чумы рисует в своих незаурядных воспоминаниях пор. Синегуб, один из защитников Зимнего Дворца, волею судеб ночью на 26-ое попавший в такое «убежище» офицеров Генерального Штаба в Павловском полку. Офицеры с аксельбантами, дамы в огромнейших шляпах, цветы, конфекты, бутылки, пробегающие вестовые с подносами, спящие тела, солдат, насилующий около уборной голую женщину под дикий гогот товарищей,.. Нет, надо прочесть непосредственно рассказ Синегуба для того, чтобы запечатлеть обстановку этого своеобразного «офицерского собрания»...

***

Не имея возможности вывести ни одной организованной солдатской части на защиту Правительства (да и были ли произведены такие попытки?) Штаб имел и возможность и время подготовить – по крайней мере юнкеров в военных училищах. Тот факт, что 25 октября на Дворцовой площади оказалось так мало юнкеров, сам за себя говорит. Их было бы еще меньше, если бы все-таки самотеком не шли одиночки и группы.

Вновь воспоминания Синегуба, бывшего адъютанта школы прапорщиков инженерных войск, служат яркой иллюстрацией. Ночная телеграмма из Штаба с предписанием выступить 25-го к Зимнему Дворцу для школы оказалась почти неожиданностью. Пулеметы не были приведены в порядок; офицер, заведующий оружием, уже два дня не появлялся в школе. Совету школы перед самым выступлением предстояло еще выяснить вопрос об отношении юнкеров к «текущему моменту» и к Временному Правительству. Начался митинг с речами и резолюциями. Школа оказалась на высоте. Из 800 человек только трое остались. Юнкера, как боевая единица, прибыли к Зимнему Дворцу – огромная площадь была пуста: «легкая бледность лиц, недоуменные растерянно ищущие взгляды красноречивее слов рассказывали о том, что родилось в душах» – «ожидали встретить иную обстановку»...

Пом. нач. штаба Верховного Главнокомандующего ген. Дитерихс, разговаривая, днем 25-то из Ставки с Петербургом по прямому проводу, недоумевая: «почему столь ничтожны силы Правительства» – эти силы, согласно данным, сообщенным ему Комиссаром Верх. Ставки, «две с половиной школы юнкеров, батарея Михайловского училища и два броневика100. «Сегодня от комиссара казачьих войск, – утверждает Дитерихс, – я получил уверение полной лояльности I Донского казачьего полка, отчасти 14-го, и лишь 4-й Донской не внушает доверия. Что делает Константиновское училище, Николаевское кавалерийское? Вероятно, найдутся еще. Так что я думаю, что силы достаточно можно найти, необходимо лишь надлежащим образом организовать это дело, а тут начнут подходить войска с фронта». Совершенно очевидно, что юнкерские училища в «боевую готовность» заранее не были приведены. Этим и объясняется удивление Савинкова, утром 25-го заметившего на Невском проспекте по обыкновению много юнкеров: «Я сделал заключение, юнкерам не было отдано приказание оставаться в казармах, и что, значит, их нельзя будет собрать в случае нападения большевиков на Зимний Дворец». Тот факт, что через 4 дня в новой вооруженной вспышке принимали активное участие как раз те училища (Владимирское, Павловское, Николаевское), которые отсутствовали при защите Зимнего Дворца, как будто бы доказывает полную дезорганизованность в, обороне Правительства101.

Утверждение иностранного наблюдателя – ген. Нисселя (сам он был в день переворота вне Петербурга), что некоторые из школ прапорщиков в окрестностях города не подчинились приказу Правительства о выступлении и объявили себя нейтральными, не соответствует действительности: именно дезорганизованностью объясняется то, что 25-го один из матросских отрядов, двигавшийся из Кронштадта, «без боя» захватил школы в Ораниенбауме, Петергофе и в Красном Селе (воспоминания Бреслава). Как раз юнкера 2-й петергофской и 2-й ораниенбаумской школы, прибывшие первыми в столицу, по свидетельству Пальчинского, входили в основной контингент защитников Зимнего Дворца.

Были еще казаки – единственная часть петербургского гарнизона, присягнувшие Временному Правительству. На них больше всего возлагали надежды в смутные дни, но они, пожалуй, были наиболее насторожены лично в отношении к главе Правительства, и поэтому с такой экспрессией казачья фракция в Совете Республики делала оговорки, которыми сопровождалось выражение доверия Правительству. Незадолго до решительного заседания Предпарламента, 17 октября, Керенского посетили делегаты Донского казачьего Войскового Круга в целях выяснить взаимные отношения (еще раньше, 3 октября, они обращались к Коновалову). Делегация, отмечая недоверие казаков к Правительству, идущему на поводу у советов, требовала, чтобы Правительство восстановило атамана Каледина в правах командующего войсками и открыто признало свою ошибку перед Доном. Керенский обещал в ближайшие дни сделать официальное заявление о ликвидации эпизода с Калединым, признавая его печальным недоразумением. К сожалению, такого официального разъяснения своевременно не последовало102. Недовольство усилил и местный инцидент. По предложению командующего войсками был отменен назначенный на 22 октября казачий крестный ход, но не отменен был «День Петроградского Совета», т. е. пробольшевистская демонстрация. ВРК поспешил объяснить, что казачья демонстрация отменена по его требованию. Так демонстрировалась еще раз зависимость Правительства от советов. Враждебная настороженность усиливалась пропагандой, которая захватывала, как видно даже из указаний Ставки, казаков, входивших в состав Петербургского гарнизона, – отдельные делегаты 4-го и 14-го полков выступали уже с соответствующими заявлениями на собраниях в Смольном.

Казаки относились в общем пассивно к приближающимся событиям. Критический момент наступил ночью 24–25 октября. Несмотря на повторные требования Штаба, казаки «коней своих не седлали». В полночь, – рассказывает Керенский, – после окончания «исторической беседы» с Даном, в Зимний Дворец прибыла делегация от казачьих полков, состоящая из 2–3 офицеров и стольких же простых казаков. Делегация сообщила, что «казачьи полки только в том случае будут защищать Правительство», если лично от Керенского получат заверения в том, что «на этот раз казачья кровь не прольется даром, как это было в июле, когда «не были приняты против большевиков достаточно энергичные меры». Делегаты «особенно настаивали на том, что казаки пойдут драться только по особому личному моему приказу». После разъяснений, данных Керенским, делегаты «категорически» заявили, что «все их полки... исполнят свой долг»103. Верховный Главнокомандующий тут же подписал приказ, «в этот момент, в первом часу ночи на 25 октября, у меня не было ни малейших сомнений в том, что эти три Донских казачьих полка нё нарушат своей присяги, и я немедленно послал одного из моих адъютантов в Штаб сообщить, что он может вполне рассчитывать на казаков». «Я еще раз жестоко ошибся», – пишет Керенский. – «Я не знал, что пока я разговаривал с делегатами от полков, Совет каз. войск, заседавший всю эту ночь, решительно высказался за невмешательство казаков в борьбу Вр. Прав, с восставшими большевиками».

Это было, по мнению Керенского, осуществление «стратегического плана» свергнуть Правительство руками большевиков. Вывод несколько поспешный. Совершенно очевидно, что делегация казаков явилась в Зимний Дворец с информационной целью, и что только импульсивность Верховного Главнокомандующего сделала преждевременные выводы. Делегация не могла получить в тогдашней обстановке Зим. Дворца хорошее представление о силах, которыми располагает Правительство для подавления мятежа; вероятно, ее информация в ночном заседании Совета Каз. Войск с колебавшимися представителями полков перетянула весы в сторону «нейтралитета» (так и передает Савинков). К тому же формулировка приказа, посланного за подписью нач. штаба Багратуни и комиссара ЦИК Малевского, едва ли могла произвести должное впечатление на руководителей Совета Каз. Войск. «Во имя свободы, чести и славы родной земли» Верховный Главнокомандующий призывал 1, 4 я 14 казачьи полки выступить для Поддержки «ЦИК Советов, революционной демократии, Временного Правительства и для спасения гибнущей России».

Опубликовавший воспоминания о той же эпохе и. д. Председателя Совета Каз. Войск Греко» несколько по иному описывает условия, в которых было принято решение не выступать. В ночь накануне переворота член Совета К. В. сотник Калмыков, находившийся для связи при Правительстве, привез приказ о выступлении. С этим приказом был послан в Полки член Совета Шамшин. Полки долго не давали прямого ответа. Тогда было устроено общее заседание Совета с представителями полков, которое приняло решение выступить при соблюдении следующих условий, полки должны быть снабжены достаточным количеством пулеметов, сотни, находящиеся на заводах, должны быть отозваны в полки; к каждому полку должны быть приданы броневые машины: необходимо, чтобы с казаками выступила и пехота. С этими директивами Греков и Калмыков направились в Зимний Дворец, где им обещали все указанные требования выполнить. На основании такого соглашения были посланы для охраны Зимнего Дворца две сотни казаков и пулеметная команда 14 полка – предполагалось, что остальные полки выступят, когда будут удовлетворены требования. Па другой день в 5 час. вечера на новом заседании Совета с представителями полков было решено однако отозвать посланные две сотни и никакого участия в подавлении большевистского восстания не принимать, так как предложенные полками условия не были осуществлены.

Надо сделать оговорку – пользоваться неряшливо составленными воспоминаниями Грекова можно только с очень большой осторожностью. У него получились большие хронологические несуразицы, но общее впечатление скорее складывается все же в пользу версии, вышедшей из-под пера казачьего мемуариста. Иначе не могла бы стоять и его подпись под «секретной» телеграммой Верховного Главнокомандующего, которая была получена в 6 часов утра 25-го в Штабе 3 конного корпуса, имевшего местопребывание в Острове под Псковом, и которая предписывала немедленно двинуть первую Донскую казачью дивизию с артиллерией в Петербург. Окончательный отказ казаков от выступления действительно произошел лишь в дневном заседании, когда обстановка существенно изменилась по сравнению с тем, что было ночью.

Отказ казаков надо признать большой трагедией для России, но логики в человеческих деяниях искать нечего. Происходило «полное, всеобщее почти, непонимание всего рокового смысла развивающихся событий» – нельзя не присоединиться к этим словам мемуариста (Керенского). Непонимание это в отношении казаков выросло на почве взаимного недоверия – непосредственно наблюдавший события французский журналист Анэ тогда еще отметил: казаки боялись Керенского, а Керенский боялся казаков. В воспоминаниях Грекова можно найти указания на то, что инициатива казаков встречала оппозицию в Штабе, что, в свою очередь, подтверждается записью Бьюкенена 1 ноября со слов Верховского: «он сказал, что Керенский не хотел, чтобы казаки самостоятельно подавили восстание, так как это означало бы конец революции». Это «élément réactionnaire par excellence» – вновь повторил через 10 лет в «Candid» е» Керенский.

***

К моменту, когда большевистские части начали наступать в районах и стали занимать отдельные правительственные учреждения, Временное Правительство в Петербурге, в сущности говорит, осталось почти без защитников: юнкера и ударницы из женского добровольческого батальона, прибывшие накануне на Дворцовую площадь104. «Правительство, – вновь запишет в свои дневник Бьюкенен, – «не позаботилось об организации отрядов для собственной защиты». Подобное же удивление выражает и французский посол Нуланс.

В перспективе, правда, были войска, якобы заранее вызванные с фронта. Таково было общее убеждение, и ВРК (и Ленин в особенности) был крайне обеспокоен возможностью такого передвижения. Беспокойство отразила и большевистская печать, и постановления ВРК. Сам Керенский рассказывает, что он не рассчитывал на «окончательно деморализованный корниловской авантюрой гарнизон»: «по моему приказу с фронта должны были в срочном порядке быть высланы войска и первые эшелоны о Северного фронта должны были появиться в столице 24 октября». Опыт с продвижением корниловского отряда должен был показать, что в революционное время возможны всякие неожиданности, и что эти неожиданности могли отразиться на продвижении войск Правительства, выступающего формально в контакте с революционной демократией, как отразились они в свое время на походе «мятежного» генерала. Надлежало обеспечить прибытие войск заранее и сделать это со всеми нужными предосторожностями. Большевики готовили уже «десятки агитаторов» для встречи «корниловцев».

Между тем с категоричностью можно утверждать, что никаких реальных распоряжений о срочном вызове войск с фронта до ночи на 25-ое сделано не было. Разговаривая по прямому проводу с Духониным 23-го, Керенский, как было указано, выражал полную уверенность в том, что в Петербурге все хорошо организовано, и что с большевиками легко будет справиться. Разговор касался многих предметов – речь даже шла о Быховских узниках. Нет только упоминания об отправке войск с фронта. Министр- председатель просит лишь выслать 150 офицеров для пополнения милиционных кадров в провинции105. На следующий день Духонина уведомляют, чтобы он не уезжал из Ставки «впредь до нового извещения». 23-го экстренно был вызван ген. Черемисов для обсуждения конфликта между Штабом округа и Петроградским советом, прибывший вместе с правительственным комиссаром северного фронта Войтинским, который, как отметил «День», был настроен «весьма оптимистично». Приписывал себе инициативу приезда, Черемисов в своих кратких воспоминаниях говорит, что его беспокоило, как главнокомандующего Северным фронтом, который находился в несколько исключительном положении106, что Керенский, человек, не знакомый с деталями военного дела, мог ошибиться в расчете времени, если предполагал в случае выступления большевиков привлечь и некоторые войсковые части. Черемисов, по его словам, получил ответ, что Правительство справится и при помощи войск, находящихся в столице. Вероятно, приблизительно такой ответ и должен был он получить на совещании министров в соответствии с тем, что было признано раньше, т. е. что не представляется необходимым «выделять особые отряды для охраны Временного Правительства и города»107. И только в 2 ч. 20 м. ночи на 25-ое генерал для поручений при Верховном Главнокомандующем Левицкий передал Духонину распоряжение для Черемисова об отправке в Петербург казачьих частей, находившихся в Финляндии, и первой Донской казачьей дивизии с Северного фронта – предписывалось в случае невозможности перевозки частей по жел. дороге, направить их по эшелонно походным порядком. Духонин спрашивает: отчего раньше не передали этой телеграммы. «Можно было только теперь сговориться с казаками», – отвечает Левицкий108. По словам Вырубова, Духонин несколько раз вызывал Керенского к прямому проводу, но тот не подходил.

4. «Заговор» в Штабе

В часы сгущавшихся сумерек 24-го в городе появилась некоторая тревога «Весь буржуазный цвет исчез с улиц», – вспоминает коммунист Шляпников. В центре, «зловеще свистя», ползали броневики. У разведенных мостов начались стычки между юнкерскими патрулями и красногвардейцами, которые явились под охраной «Авроры» наводить мосты. То, быть может, были немногие часы, когда столица замерла в ожидании грядущих событий. В самый день переворота петербургские театры и кинематографы уже были переполнены обывательской массой. «Как бы не замечая ничего происходящего в столице, – отмечал репортер «Нар. Сл.», – публика переполняла тротуары Невского проспекта вечером, направляясь в театры и в другие имевшиеся места развлечения»...

В Зимнем Дворце под председательством Коновалова происходит заседание Правительства. Керенский отсутствует. Протекает это решительное заседание в атмосфере возникшей гражданской войны. Начинается оно спокойно – пожалуй, даже слишком спокойно, с текущих дел и с утверждения каких-то статей аграрного законопроекта109. Дело близится к полночи. По «конституции» должны удалиться присутствующие товарищи министров – начинается закрытое заседание под председательством уже самого Керенского. Председатель был «нервен, возбужден, вскакивал с председательского кресла, прохаживался по залу». Еще бы! Член Правительства Смирнов, эпически описавший последнее заседание Правительства, по существу почти ничего о нем не сказал. Заявления Керенского не всех успокоили, и «многие из нас были охвачены тревогой за ближайшее будущее». Вот все, что мог сказать министр – ведь решать должен Керенский; он и был в возбужденном состоянии.

Читая, правда краткие, воспоминания Смирнова совершенно нельзя представить себе ту «напряженную нервную атмосферу в этом ночном заседании», о которой говорит Керенский. Он признает, что «некоторые из так называемых правых членов Правительства весьма сурово критиковали «нерешительность» и «пассивность» высших военных властей, совершенно не считаясь с тем, что нам приходилось действовать, все время находясь между молотом правых и наковальней левых большевиков». Впрочем, эти строгие критики не проявляли ни малейшего стремления принять активное участие в организации борьбы с разгоравшимся восстанием.

Заседание кончилось во втором часу ночи, и все министры «отправились по домам», при чем мин. исповеданий Карташов и управляющий делами правительства Гальперин попали в «плен» к солдатам лейб-гвардии Павловского полка, выставившим «пикеты» на Миллионной улице. Остались в Зимнем Дворце лишь председатель и его заместитель.

Для характеристики того, что происходило в Зимнем Дворце в эти часы, в нашем распоряжении имеются еще краткие ремарки, занесенные в «дневник» Пальчинского. Сделанные для себя, они столь кратки, что не дают возможности восстановить картину происходившего, но на основании их мы можем оттенить некоторые черты, существенные для корректива воспоминаний Керенского. Пальчинский отмечает полное отсутствие какого-либо плана в правительственном лагере и беспомощность командующего войсками Полковникова. Все надежды последнего возлагались на то, что «безумный шаг» не будет сделан противником. Штаб все время оглядывался на Зимний Дворец и ожидал директив от Керенского. Одним словом, был «кавардак». Попытки Пальчинского ввести порядок и систему в руководство не увенчались успехом, – очевидно Пальчинский настаивал на устранении Полковникова. Никаких «решений» не было принято, и Пальчинский с чувством безнадежности «около 2 часов ночи» направился домой. Его примеру последовал с. р. Рутенберг, состоявший помощником по гражданской части при командующем войсками.

«Сейчас же после окончания заседания Правительства, – вспоминает Керенский, – ко мне явился командующий войсками вместе со своим начальником штаба. Он предложил мне организовать... экспедицию для захвата Смольного... Очевидно, этот план получил сейчас же мое утверждение, и я настаивал на его немедленном осуществлении. Во время этого разговора я все с большим вниманием наблюдал да странным и двусмысленным поведением полк. Полковникова... за кричащим противоречием между его весьма оптимистическими и успокоительными сообщениями и печальной известной уже мне действительностью». Может быть, Керенский проявлял и излишнюю проницательность. Как показывает один документ, который мы приведем позднее, но который некоторые публикации относят именно к этому времени, у Штаба уже сильно поблекла оптимистическая оценка положения. План экспедиции для захвата Смольного мог родиться в Штабе, очевидно, только потому, что Керенский сам заверил его, что он «может вполне рассчитывать на казаков». Три казачьих полка в тогдашней обстановке много значили, если даже не все. Но была ли в Штабе действительно полная уверенность в выступлении казаков? Отсюда, возможно, и та «двусмысленность», которую увидал главковерх.

Впрочем, Керенский сам называет и источник, раскрывший ему глаза. Во время совещания с командующим войсками явился Роговский с «чрезвычайно тревожными новостями»: значительное количество судов Балтийского флота в боевом порядке вошло в Неву110, Николаевский Мост занят отрядом восставших, которые продвигаются к Дворцовому мосту. «Мне же в отдельности Роговский передал неоднократно сделанное им наблюдение: Штаб... с совершенным безразличием, не проявляя никакой деятельности, следит за происходящими событиями»111. «Выводы получались кричащие. Времени более нельзя было терять ни минуты». Керенский и Коновалов отправились в Штаб. «Здание Штаба было переполнено офицерами всех возрастов и рангов, делегатами различных войсковых частей. Среди этой военной толпы повсюду шныряли какие-то никому неизвестные штатские». «Подробный доклад» Полковникова о положении дел убедил окончательно министров в том, что на командующего и на большинство офицеров его Штаба невозможно больше полагаться. «Нужно было сейчас же брать в свои руки командование, но только уже не для наступательных действий «против восставших, а для защиты самого Правительства». О своем реформирован и Штаба Керенский в воспоминаниях говорит очень туманно. Очевидно, Полковников был фактически «отстранен от «командования», перешедшего непосредственно к Керенскому, который стал вызывать по телефону тех, чье присутствие казалось ему особо нужным. Затем Керенский «решил привлечь партийные военные организации, в особенности достаточно многочисленные организации партии С. Р.».

Керенский сам дезорганизовал (по крайней мере по его собственным воспоминаниям) свой Штаб в состоянии, которое почти граничило с истерикой, вызванной, очевидно, чрезвычайным нервным возбуждением и переутомлением. И не действиями ли самого Керенского следует прежде всего объяснить напряженную атмосферу, которая создалась в Штабе к утру? Как «впоследствии» Керенский узнал, «по почину» самого Полковникова шла якобы агитация за необходимость ареста главы Правительства. «Безумная идея владела тогда многими умами без Керенского можно будет легче и скорее справиться с большевиками, можно, будет без затруднений создать, наконец, эту так называемую сильную власть. И не подлежит никакому сомнению, что всю эту ночь полк. Полковников и некоторые другие офицеры Штаба округа находились в постоянном сношении с противоправительственными правыми организациями, усиленно тогда действовавшими в городе». Откуда мемуарист заимствовал «впоследствии» свои «несомненные» сведения, мы не знаем. Никаких подтверждающих данных найти пока не удалось. Активная деятельность «противоправительственных правых организаций» остается неуловимой. Эта «правая» общественность в дни октябрьского переворота находится в нетях. Если и действует, то только небольшая конспиративная военно-монархическая организация Пуришкевича, вскоре раскрытая уже восторжествовавшими большевиками. О ней можно сказать одно: ее члены, как увидим, сражались в рядах немногочисленных защитников Правительства и следовательно они не могли фактически руководить «стратегическим планом» свержения Правительства руками большевиков, – планом, который родился в усталом воображен и политика и был поддержан самооправдывающимся мемуаристом112. Впрочем, он сам впадает в противоречие – ведь «безумная идея» основывалась на мысли, что «без Керенского» легче будет справиться с большевиками.

Попытку обезличенного Керенским Штаба связаться с какими-либо организациями «в городе» надо было бы рассматривать, как явление положительное, ибо она, в случае удачи, рассеяла бы ту угрожающую атмосферу полной изоляции, которая создавалась вокруг Правительства. Но в этом отношении, кажется, можно зарегистрировать один только факт: в 3 часа ночи «заставами» Павловского полка у Зимнего Дворца на Миллионной задержан был и отправлен в Смольный грузовик с несколькими юнкерами, который направлялся из Штаба в Союз Георгиевских Кавалеров «за помощью». Чье то пылкое воображение превращало подобные факты в звенья заговорщицкой цепи: «один из преданных и честных офицеров», экстренно вызнанных в Штаб на работу, присмотревшись к действиям Полковникова «с волнением» заявил Керенскому, что «все происходящее он не может назвать иначе, как изменой»113.

Практические меры, принятые главой Правительства, привели к тому, что через несколько часов в Штабе, ночью еще переполненном офицерами «всех возрастов и рангов» и «делегатами различных войсковых частей», никого почти не осталось. В «удушливой атмосфере» недоверия заволновались и молодые защитники Дворца – поколебалась их «бодрость духа». Ждало Керенского и другое разочарование: «партийные боевые силы не только не появились в Штабе, но и в городе то не проявили никакой деятельности». «Этот загадочный с первого взгляда факт, – поясняет Керенский, – объясняется крайне просто: партийные центры, увлеченные бесконечными переговорами со Смольным, гораздо более рассчитывая на авторитет «резолюций», чем на силу штыков, не удосужились во время сделать соответствующие распоряжения». Но, может быть не хотели и не могли? По словам секретаря военной комиссии Ц. К. Партии С. Р., Броуна, Центральный Комитет вообще не дал никаких указаний о выступлении против большевиков. Станкевич утверждает, что, когда он заговорил в кулуарах Мариинского дворца о необходимости организовать гражданскую оборону из студенчества, меньшевики отшатнулись от него, как от «зачумленнаго». По существу о партийных боевых силах можно повторить лишь то, что было сказано – они были или на бумаге или скорее еще в воображении мемуаристов. Но, если они и были... в Центральном Комитете партии, к которой принадлежал глава Правительства, в этот момент царила полная растерянность. Ведь только что Петербургская организация партии с. .р., т. е. та, которая одна фактически могла дать нулевые кадры бойцов, объявила себя нейтральной в борьбе с большевиками. «Moбилизовать» было некого114.

Керенский вновь произносит не мало филиппик по адресу партийных «искусников», всю ночь, напролет проведших «в бесконечных спорах над различными формулами, которые якобы должны были стать фундаментом примирения и ликвидации восстания». «Нужно признать, большевики действовали тогда с большой энергией и не меньшим искусством. В то время, когда восстание было в полном разгаре (?)... некоторые большевистские лидеры, к тому предназначенные, не без успеха старались заставить представителей революционной демократии смотреть и не видеть, слушать и не слышать». Эти туманные намеки в связи с хвастливыми утверждениями Троцкого о той искусной политике, которую проводил он, «усыпляя» советской легальностью и Правительство и «звездную палату» (т. е. руководителей ЦИК), привели к созданию исторической легенды, попавшей на страницы позднейшего исследования Милюкова «Россия на переломе» – о «переговорах», которые в последнюю минуту, «в ночь на 25-ое», вели соц. революционеры и соц. демократы с большевиками о создании однородной социалистической власти. Таких «переговоров» не было115. Ночь «искусники» провели под председательством Гоца на экстренном заседании ЦИК и Исп. Ком. Совета Крест. Депутатов.

5. Отъезд Керенского

Забрезжило осеннее утро 25 октября. Переутомленные нервной ночной работой Керенский и Коновалов в 7 час. утра вернулись в Зимний Дворец «немного вздремнуть»116. Через два часа они были на ногах. Пришло экстренное сообщение прервана телефонная связь Зимнего Дворца с городом, Дворцовый мост – под окнами тех комнат, где отдыхал Керенский – занят матросскими пикетами.

В Штабе «ничего не изменилось». Подходы ко Дворцу и к Штабу «никем и ничем не охранялись» – поэтому так легко ночью исчезали замки у блиндированных автомобилей117. «Начиналась паника». Появилась, по словам Керенского, делегация охранявших Дворец юнкеров с заявлением, что они готовы исполнить свой долг, если только «есть какая-нибудь надежда на подход каких-либо подкреплений». В этих условиях, – вспоминает Керенский, – «оставалось одно: ехать, не теряя ни минуты, навстречу эшелонам, застрявшим где-то у Гатчины и протолкнуть их в С. Петербург... я решил прорваться через все большевистские заставы. После некоторого размышления решили играть ва-банк; чтобы усыпить всякую настороженность... действовать с открытым забралом». «Я приказал подать мой превосходный открытый дорожный автомобиль» и, «пожав последний раз руку Кишкина, взявшего на себя на время моего отсутствия руководство обороной столицы»... «с самым беззаботным видом сошел со своим спутником во двор Штаба». Дальше идет описание выезда Керенского:... «повсюду стояли патрули и отряды красных. Нечего и говорить, что вся улица – и прохожие и солдаты – сейчас же узнали меня. Военные вытягивались, как будто и правда ничего не случилось. Я отдавал честь, как всегда, немного небрежно и слегка улыбаясь» и т. д.

В момент выезда к Керенскому прибыли «представители» английского и, насколько помнит автор воспоминаний, американского посольства с заявлением, что представители союзных держав желали бы, чтобы министерский автомобиль шел «под американским флагом». Керенский «с благодарностью принял это предложение, как доказательство внимания союзников к русскому Правительству». Но так как американский флаг мог лишь усилить ненужное совсем внимание к путешественникам, то на оказавшейся «кстати и американской машине» с флагом поехал офицер, который должен был держаться на «почтительном расстоянии».

Эти страницы воспоминаний, как видим, подчеркнуто проводятся в определенных тонах, между тем отъезд министра-председателя носил несколько иной характер – даже в мелочах. На одной детали подробно останавливался еще Милюков и приводил выдержку из воспоминаний американского посла Фрэнсиса, свидетельствующего о том, что со стороны союзников никакого предложения относительно автомобиля не делалось. Неким офицером был «захвачен» автомобиль секретаря посольства: для нужд Керенского, что и было подтверждено самим министром, когда владелец автомобиля отправился за разъяснением в главный Штаб. Секретарь посольства подчинился неизбежному и ограничился лишь протестом против использования американского флага.

Офицер, ехавший на американской машине, прап. Книрша (прис. пов.) был позже арестован большевиками и подробно рассказал весь эпизод. Его рассказ небезынтересен. Достать два автомобиля для поездки Керенского на фронт оказалось чрезвычайно затруднительно. Безуспешно уже старался достать автомобиль ген. квартирмейстер Штаба Параделов для выезда на встречу идущим в Петербург войскам комиссара ЦИК Малевского и представителя Совета Крест. Деп. Мазуренко. Полковников подал мысль попытаться достать машину в каком-нибудь посольстве. Книрша обратился к итальянцам, но там машины не оказалось. Ткнулся он безуспешно к начальнику милиции кн. Сидамон-Эристову и вместе с ним отправился на дальнейшие поиски по Петербургу, в результате которых и был обретен автомобиль, стоявший у подъезда американского посольства. В дальнейшем рассказ соответствует версии Фрэнсиса118. Только Керенскому, действительно, был подан автомобиль, числившийся за политическим кабинетом военного министерства. «Подан» был, однако, не без затруднений. Машина не могла выехать за отсутствием бензина. «Тогда, – показывает Книрша, – я пошел во двор Штаба, собственноручно налил бидон бензина и на извозчике с писарем авточасти отправил бензин в политический кабинет»... По словам Книрши, ехавшие на министерском Пирс-Арроу упорно хотели, чтобы машина с американским флагом шла впереди, но этого нельзя было выполнить при незнании маршрута. По пути американский флаг отвязался, и Книрша его спрятал.

Автомобиль с Керенским успел благополучно выбраться из города. Эшелонов с фронта в Гатчине не оказалось, и было решено ехать дальше в Лугу – до Пскова. «Как будто повинуясь какому то внутреннему голосу», Керенский приказал немедленно двинуться в путь – ему показалось «крайне странным» поведение коменданта, в квартире которого он остановился. «Мы уехали во время. Через пять минут после нашего отъезда во двор Дворца влетел разукрашенный красным флагом автомобиль: это члены местного военно-революционного комитета примчались меня арестовать. Оказывается в СПБ., в Штабе, нашлись предатели, которые успели известить Смольный о моем выезде в Гатчину». Так, очевидно, впоследствии рассказывали Керенскому. Никто из Штаба его не предавал. Приказ об аресте, действительно, был послан, но послан был гораздо позже – и в Псков, куда приехал Керенский119.

Отъезд Керенского из Петербурга носил не только более прозаический характер, чем это хотелось бы автору воспоминаний, но и оттенок какой-то излишней спешности, произведшей отрицательное впечатление на некоторых министров. Днем Зимний Дворец посетил Набоков. Третьяков, – рассказывает он, – «сел рядом со мною на диване и стал в негодовании говорить, что Керенский их бросил и предал». Даже Кишкин, с которым Керенский, по его словам, советовался перед отъездом и которому временно как бы передал функции главнокомандующего в столице, по уверению известного к. д. Кроля, «отзывался далеко неблагоприятно по поводу отъезда Керенского» (Кроль передает рассказ Кишкина по выходе его из Петропавловской крепости).

У того же Набокова имеется рассказ о посещении его двумя «крайне взволнованными» офицерами, искавшими автомобиль для отъезда Керенского. Восстанавливая по памяти сцену разговора, мемуарист вкладывает о уста посланцев слова: ..."дело Временного Правительства проиграно. Наша задача – спасать Керенского, увезти его поскорее на автомобиле на встречу тем оставшимся верными Вр. Прав, войскам, которые двигаются к Луге»... И, как часто бывает, случайный документ или даже отдельный его штрих решает возможные споры. Днем 25-го комиссар Ставки Верх. Глав., т. е. Станкевич, информировал Ставку о положении дел в Петербурге: сил достаточно для того, чтобы продержаться 48 часов. А где Керенский? – спрашивает Дитерихс. Он уехал навстречу войскам – «оставаться ему здесь было невозможно»... Такую обстановку в Зимнем Дворце создала ночь с 24 на 25 октября – вернее всего поведение Керенского в этот решающий момент Савинков в «Рус. Вед.» рассказывая, что явившиеся к нему утром 25-го офицеры говорили о необходимости арестовать министра-председателя, который, вмешиваясь в распоряжения Командующего войсками, препятствует успешной обороне.

Керенский выехал на встречу войскам, идущим с фронта. Первым эшелоном оказались самокатчики с Западного фронта, подошедшие почти вплотную к Петербургу и остановившиеся или задержанные в 70 верстах на ст. Передольской. На встречу им никто не выехал, хотя Духонин и Дитерихс считали «необходимым» условием высылку на встречу им особо доверенных лиц за 2–3 станции. Об этом Дитерихс ночью же передал нач. штаба Северного фронта Лукирскому, а Духонин еще раз подтвердил в утреннем разговоре 25-го с ген. Левицким в Петербурге. Поездка комиссара ЦИК Малевского, как мы знаем, не могла состояться. Вместо него выехал Керенский в неопределенных поисках каких-то войск. Днем 25-го Станкевич обещая передать Правительству указания Ставки и постараться самому выехать на встречу самокатчикам. Но так никто и не выехал. И вечером комиссару Северного фронта Войтинскому оставалось только констатировать: самокатчики «не были никем встречены, вопреки моим указаниям, и имеются сведения, что состояние их резко переменилось к худшему»120.

Глава пятая. 25 октября

 

1. Игра «по нотам»

В ночь на 25-ое октября Военно-Революционный Комитет перешел в открытое выступление «по заранее разработанному плану». Переворот был разыгран «по нотам»: «каждый винтик революционной силы был приведен в движение и поставлен на соответствующее место». Приходится усомниться в том, что так было в действительности, хотя приведенные слова и принадлежат авторитетному, как будто, мемуаристу и одному из главных действующих лиц в подготовке и осуществлении петербургского восстания – Подвойскому. Но даже сам Троцкий в своей истории октябрьской революции должен был признать, что рассмотрение военных операций тех дней в советской литературе носит «не критический», а «апологетический» характер. Как то странно, что столь «тщательно подготовленный» план так основательно был забыт на первых порах, что на последовавших «вечерах воспоминаний» руководители и непосредственные участники переворота лишь ощупью восстанавливали и даты и основные вехи событий. И Троцкий, например, никак не мог вспомнить, «каков был окончательный План».

Предоставим однако рассказать свой план самим «апологетам». Для руководства военными операциями против правительства ВРК была выделена особая тройка в Составе Подвойского, Чудновского и Антонова-Овсиенко. Предполагалось окружить Зимний Дворец кольцом надежных войск во время заседания Правительства в ночь на 25-ое октября и арестовать всех министров, а в случае сопротивления принудить Правительство к сдаче огнем с крейсеров «Аврора» и «Заря Свободы"» и стрельбой в упор из Петропавловской крепости. В первую очередь решено было выдвинуть «самые стойкие части». У Подвойского можно найти подробную топографическую схему предполагаемого продвижения полков и батальонов и изложение тактических задач, возложенных на отдельные войсковые части. Но план ночной атаки не был выполнен, благодаря «недочетам, неизбежный во всяких крупных операциях, в которых... отводится большая роль подъему и энтузиазму»: «импровизованное управление войсками, недостаток связи и многие другие обстоятельства позволили начать первое продвижение войск к Зимнему Дворцу только в 6–7 часов утра».

«Многие другие обстоятельства» заключались в том, что никаких «стойких» частей в Петербургском гарнизоне не было. Сам Подвойский в день восстания в заседании ВРК перечислял достаточно многочисленные части гарнизона, заявившие о своем нейтралитете: 3 казачьих полка, артиллерия, кавалерийские полки, пехотные полки – Семеновский, Измайловский, Преображенский, инженерный полк, батальон самокатчиков, автобронеотряд и др.121 Но и активное участие других полков в восстании в значительной степени пуф. Донесение Штаба довольно точно определяло, положение: «пехотные части никаких приказаний не исполняют, но и не выступают». Можно говорить только о солдатах из полков, например, Павловского, Кексгольмского, Финляндского, или о полках, числившихся в «резерве». Участвуют не «полки», а в лучшем случае их отдельные части, и то далеко не всегда в боевом настроении. Собственные комиссары ВРК это засвидетельствовали. Считавшийся «большевистским» 180-й пехотный полк накануне восстания проявляет «поразительную инертность и индифферентизм» в защите «пролетарского дела»; «весьма шаткое» настроение приходится отметить комиссару в броневом дивизионе, принявшем резолюцию о полной поддержке ВРК – шоферы и пулеметчики систематически сбегают со своих машин. Гренадерский полк, который в любой момент под водительством прославленного Дзевалтовского мог выставить «1.000 штыков», и огнем.-хим. батальон, насчитывающий «400 бойцов», оказались все-таки в «резерве» – может быть, потому что в Гренадерском полку, по словам Ильина-Женевского, всем там заведовал, очевидно, недостаточно надежный «лево-с.-ров.» полковой комитет. Ничем себя не проявили и кексгольмцы, хотя в резолюции полкового комитета 21-го торжественно говорилось: «мы все на своих постах готовы победить или умереть». Вот Павловский полк – «наша революционная опора», по выражению Антонова; тот самый полк, где образовался упомянутый уже своеобразный «офицерский бест. Он выставил «заставы» на Миллионной и производил аресты. Едва ли не этим ограничивалась его активная роль в восстании. Но Павловские «заставы» не были слишком настойчивы и давали легко себя убедить – не только арестованный ими министр исповеданий Kaртaшoв, шедший с ночного заседания правительства, был отпущен, но отпущен был и и. д. военного министра ген. Маниковский, которого рано утрой вызвал Керенский во Дворец. Позже Павловские «заставы» («кучки солдат», по характеристике одного из большевистских начальствующих лиц) преградили Невский проспект и прекратили доступ любителей на Дворцовую площадь. Все это функции скорее пассивные. О той же активной роли, которую Павловцы сыграли в ночь на 26-ое, можно судить по официальному донесению комиссара: «в 3 часа ночи наши части начали пробираться к Зимнему Дворцу» – в это время Зимнего Дворца, как стратегического пункта, уже не существовало. В конце концов и гарнизон Петропавловской крепости, перешедший на сторону восставших, оказался скорее в «нейтральной позиции». «Боеспособным» мог считаться лишь один взвод пулеметного полка, тех пулеметчиков, которые, по слогам Луначарского, «рвались в бой» (восп. Хаустова).

Таким образом «азбучная истина» о роли гарнизона в октябрьском перевороте – одушевленная мыслью о конце войны «армия поднялась против Временного Правительства и низвергла его» – во всяком случае должна быть перенесена из категории аксиом в область гипотез. Показательная полемика по поводу роли, которую сыграл гарнизон 25-го октября, возникла у самих большевиков. В исторической концепции Троцкого в центре событий стояли солдатские массы122. Это принижало пролетариат, и Покровский решительно опротестовывал такое изображение, ссылаясь, между прочим, на свидетельские показания военных авторитетов противной стороны: «наметавшийся глаз военных» получал более «реальное» впечатление о перевороте, чем то было у некоторых его «участников и даже руководителей». Покровский приводил более позднее сообщение ген. Марушевского (10 ноября) Духонину: «из тех боевых действий, если их можно назвать боевыми, я вывожу заключение, что здесь нa улицах дрались только матросы и вооруженные рабочие, солдаты запасных полков были апатичны и, видимо, кажется, берегли себя и не желали особенно активных выступлений».

Солдаты – это крестьяне; матросы же в «классовом» смысле в представлении большевистского марксизма – пролетариат, правда, деклассированный. Но массового участия подлинных рабочих в операциях 25-го отметить нельзя, хотя органами восстания в теории должны были сделаться фабрично-заводские комитеты. Прежде всего утром в день восстания работа на фабриках и заводах не была остановлена. Работа шла, и только в партийных комитетах, – вспоминает рабочий Балтийского судостроительного завода Мартынов, – происходили совещания. В конце концов 235 рабочих с этого завода приняли то или иное участие в боевых действиях. С других заводов – еще меньше. Путиловский завод, имевший якобы 1.500 организованных красногвардейцев, мог фактически выставить лишь отряд в 80 человек, бравший во главе с Сурковым «лобовым ударом» Зимний Дворец. Куда рассеялись 10 тысяч красно гвардейцев, числившихся в одном только Выборгском районе, нам неизвестно. А всего организаторы восстания в своих партийных рапортичках записали 50 г. красногвардейцев.

Если бы в распоряжения BPК, действительно, были все те запасные полки Петербургского гарнизона, которые зачислены руководителями восстания себе в актив, и захват «лобной атакой» Правительства являлся центральным пунктом тщательного в деталях обдуманного плана, вероятно, никакие случайные обстоятельства не помешали бы взять слабо защищаемый Зимний Дворец в ночь на 25-ое или в ранние утренние часы, когда фактически началось выполнение «сложного» стратегического маневра окружения правительственного центра123. Н самом деле только в 4 ч. 80 м. дня началось это окружение – тогда именно, когда в Петербург прибыли уже испытанные в июльские дни «5.000» кронштадтцев и матросы Балтийского флота из Гельсингфорса. Каковы в действительности были эти матросские силы трудно сказать. Ленин требовал вывода всего флота, полагая, что в Петербурге революции грозит большая опасность, чем со стороны Балтийского моря, но матросы сами не пожелали оголять внешний фронт. Всего но исчислению морского офицеры Рейнгартена, автора одного из значительных дневников современности, из Гельсингфорса выехало 1500 человек (1800 по словам Антонова). Число «кронштадтцев», по-видимому, не превышало 2000 человек124. Матросы были реальной силой, которую могла поддержать рабочая молодежь из красной гвардии. Последней было все-таки немного – Пешехонов в своей статье на другой день в «Пар. Сл.» говорил о «ничтожных жучках» красногвардейцев125.

По первоначальным соображением «балтийцы» и становились в центр плана восстания, которое должно было начаться в рабочем Выборгском районе (предполагалось, что матросы прибудут по железной дороге на Финляндский вокзал, так как Нева окажется недоступной для морских судов). С периферии восстание будет постепенно расширяться по направлению к центру. Планщики ВРК допускали захват Смольного правительственными войсками и перенос при таких условиях руководительского центра в Петропавловскую крепость. Но противодействия не было, казаки объявили нейтралитет, войска с фронта не приходили – авантюра с Зимним Дворцом и при малых силах могла увенчаться успехом.

В городе за ночь и утро «восстание» распространилось чрезвычайно быстро, насколько под восстанием можно понимать захват правительственных учреждений. Никакого сопротивления захватчикам не оказывалось. Может быть, кое-где возникала «перебранка». Эти первые «военные операции», по меткому выражению Суханова, походили скорее «на смену караулов». Комиссары ВРК «просто» приходили и занимали подлежащие учреждения. Так, еще накануне, двумя невооруженными даже комиссарами занято было столь важное учреждение, как центральный телеграф. Лагерь повстанцев действовал с совершенно развязанными руками – «играючи». Это – наблюдение далеко не одного только Суханова. Такую же картину рисовал в своих корреспонденциях в Париж и французский журналист Анэ. Подводя итоги на другой день, к. д. комиссара при Штабе Верх. Главн. подл. Ковалевский сообщал правительственным комиссарам военных округов: «фактическое соотношение сил таково, что до позднего вечера... восстание происходило бескровно. Восставшие снимали правительственные посты без всякого сопротивления... Вначале восставшие не проявляли большой решимости, но, почувствовав отсутствие сопротивления, начали быстро захватывать все главные учреждения». Все происходило так просто, так «стройно», по выражению Ковалевского, что ему казалось несомненным, что «план восстания... был заранее выработан». Но не более ли прав Суханов, другим термином определивший логику руководителей восстания: не встречая противодействия, они «безобразничали»?126.

Так началась восстание – «грозно» в исторической перспективе и совсем не грозно в обстановке дня. Жизнь столицы протекала почти так, как и в обычное время. «Толпа на улицах и в трамваях поражает своим безразличием», – сообщает в своем донесении Ковалевский. «На Невском, казалось, гулял весь город», – вспоминает большевизанствующий корреспондент американских газет Джон Рид, написавший довольно фантастический «эпос великой революции» – «Десять дней, которые потрясли мир». В 11 часов утра государственный контролер Смирнов, вызванный на экстренное заседание Правительства, спокойно проезжает по городу, и обычный вид улиц ничем не предвещает близкую катастрофу. И только в самом Зимнем Дворце узнает он, что «положение в городе чрезвычайно ухудшилось». Почти аналогично и показание упомянутого выше полк. Коренева: «Утром 25-го октября мне, как обыкновенно, подают к гостинице экипаж – еду во Дворец с предчувствием чего то скверного, но предвестников близкого грядущего опять-таки никаких не замечаю – на улицах все буднично и обыкновенно, привычная глазу толпа на Невском… та же деловая или фланирующая публика; по всегдашнему ходят переполненные трамвайные вагоны, торгуют магазины... и нигде не обнаруживается пока никакого скопления войск воли вообще вооруженных отрядов... Только уже у самого Дворца заметно необычное шевеление... Дворец снаружи принял более боевой вид: все его выходы и проходы, идущие на Неву, облеплены юнкерами. Они сидят у ворот и дверей Дворца, галдят, хохочут, бегают по тротуару в перегонки. Их здесь, примерно, сотни четыре человек»...

Член Гос. Думы Шидловский также бродит по улицам для того, чтобы следить за борьбой. Он нигде её не видит. Не слышно и стрельбы. Все проходит «чрезвычайно тихо и спокойно». Публика поголовно смеется. Никаких столкновений. Только на углу Невского и Б. Морской бывший депутат встретил два враждебных патруля.

Почти такое же впечатление выносит и Пешехонов, ходивший по улицам и расспрашивавший патрули127.

По истине надо иметь много фантазии для того, чтобы уподобить, вслед за Подвойским, Петербург 25-го октября «военному лагерю» с броневиками на стратегических пунктах, кавалерийскими патрулями по городу и мощными военными заставами, охраняющими подступы столицы. Уже с 23-го эти несколько «полков» – нет, «союзов борцов» – «сосредоточенно стояли на заставах», и военная помощь извне могла прийти Правительству только через их «трупы». 25-го на подступах вместо «полков» были красногвардейские «заставы», которые, несмотря на всю свою «сосредоточенность», с легкостью проглядели открытый министерский автомобиль с главковерхом128. «Настроение советских караулов совсем не воинственно», – сообщает Пав. Толстой 25-го свои наблюдения Войтинскому. В подтверждение одна сценка, зафиксированная Сухановым. В начале первого часа направляется Суханов в Мариинский Дворец, где заседает Совет Республики. Путь его лежит через Невский и Мойку. На улицах оживленно, но не тревожно. Вдруг цепь – не пропускают прохожих. Суханов показывает свой предпарламентский членский билет. Цепь расступается, а начальник говорит: «Непонятно. Приказали выступить. А зачем? Неизвестно. Свои же против своих. Странно». Сомнений не было у левого политика и мемуариста: никакого настроения нет – такое войско разбежится и сдастся при первом холостом выстреле.

То был, допустим, обманчивый мираж. Но он предопределял собой до некоторой степени тактику тех, кто находился в стенах Зимнего Дворца.

***

Почему Правительством была избрана «нелепая почти безнадежная» позиция отсиживания в Зимнем Дворце? Для фактической защиты Зимнего Дворца почти ничего не было приготовлено – ни снарядов, ни продовольствия, вызванных днем юнкеров не могли даже накормить обедом. Произошло это естественно, само собой: в Зимнем заседало Правительство, в Зимнем и осталось в ожидании прибытия войск с фронта.

При своем отъезде Керенский, по его словам, поручил Кишкину временно заменить себя в роли как бы главнокомандующего. Другие министры несколько по иному изображают обстановку. Так, по словам Смирнова, вопрос о назначении Кишкина поднялся на заседании Правительства. Оставить защиту Петербурга в руках Полковникова, к которому Правительство не питало доверия, значило наверное, прийти к печальному концу. Надо было хоть в последний момент найти достойное лицо, которому можно было бы вверить дело борьбы с большевиками. Выбор пал на Кишкина. Предоставление ему исключительных полномочий по водворению порядка в столице с подчинением всех военных и гражданских властей было произведено со всеми нужными формальностями – и это как бы опровергает версию Керенского. Факт, может быть, второстепенный сам по себе, но чрезвычайно показательный для дезорганизованной обстановки, в которой происходил отъезд министра-председателя129. В самый критический момент – несколько часов безвластия. Фактически еще Керенским устраненный от дел Полковников130 начинает чрезвычайно пессимистически оценивать положение. Сохранился текст его донесения Духонину, помеченного 10 час. 5 мин.: «Доношу, что положение в Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный мирный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления, казаки, несмотря на ряд приказаний, до сих пор из своих казарм не выступили. Сознавая всю ответственность перед страною, доношу, что Временное Правительство подвергается опасности потерять власть, причем нет никаких гарантий, что не будет попыток к захвату Временного Правительствах»131.

Вновь назначенный Кишкин, по словам Милюкова, пытался в Штабе «вдохнуть» веру, но «должен был убедиться, что у начальства округа этой веры не было». Тогда «в гневе» он отрешил от должности Полковникова и вернулся во Дворец, чтобы оттуда «организовать сопротивление». Функции командующего войсками были вручены ген. Багратуни. Конечно, «генерал-губернаторские» функции самого Кишкина в это время ограничивались уже более скромной задачей – не о столице шла речь, а только о непосредственной самозащите в Зимнем Дворце. Возможно, что Кишкин и назначенные им помощниками Пальчинский и Рутенберг проявили много мужества и смелости в этот день. Но, что могла сделать за несколько часов кипучая энергия Кишкина и его несомненный организаторский талант? Его практический опыт лежал совсем в иной плоскости общественной работы. По словам Кроля, Кишкин сам сознавал, что он не мог справиться с чуждым ему делом и что принял свое назначение только потому, что и. об. военного министра ген. Маниковский решительно отказался от руководства обороной Зимнего Дворца132.

Во всяком случае Кишкину и его помощникам не удалось ввести порядка в ту невероятную сутолоку, которая отличала правительственный лагерь. Символом организации Зимнего Дворца могли служить те случайно сложенные у парадного входа поленницы дров, из которых юнкерами на скорую руку сооружены были баррикады. Маленькая деталь – забыли не только поставить охрану, но даже запереть двери у выхода из Дворца к Зимней Канавке; может быть, просто не знали о существовании такого выхода, как не знали даже внутренней топографии Дворца вновь назначенные коменданту здания. Через эти забытые двери стали к вечеру проникать во Дворец матросы, солдаты, рабочие, любопытствующие и любители легкой поживы. Организаторы восстания и этот случайный промах защитников Дворца использовали впоследствии в качестве аргумента идеологического: «обитатели дворцовых подвалов в своей классовой ненависти к эксплуататорам» открыли большевикам «тайные» входы, через которые проникли агитаторы ВРК, разлагавшие ряды защитников – то были не случайные лазутчики, а, конечно, специальные посланцы ВРК.

В первую половину дня члены Правительства, по-видимому, не ощущали трагичности своего положения. На пополнение юнкеров из Петергофской и Ораниенбаумской школ, охранявших Дворец, постепенно подошли ударницы из женского батальона, отряд казаков с пулеметами, батарея Михайловского артиллерийского училища, прибыла школа инженерных прапорщиков, собрались добровольцы (их отмечают газетные отчеты). Одним словом, скопилась некоторая военная сила, как будто бы достаточная для того, чтобы продержаться до прибытия войск с фронта. Они шли, как о том свидетельствовали неоднократные заявления из Ставки в течение дня. Правительство чувствовало себя в сравнительной безопасности – пассивность нападающих гипнотизировала сознание. Днем, вероятно, около двух часов Анэ направился в Зимний Дворец. Ему представился по его выражению, «spectacle surprenant». У Адмиралтейства он наталкивается на несколько патрулей ВРК «I’аіг bon enfant, badaud, tranquille» – другими словами «ротозеев». В ста метрах от них группа юнкеров сдерживала сотню таких же зевак из публики. Площадь пуста. Анэ показывает свой корреспондентский билет, и его пропускают без затруднений. Журналист встречает отряд «gosses imberbes» (молокососов), будущих защитников Правительства: «c’est pitoyable et émouvant ce défilé de gamins qui veulent être héroïques»133. Дворец – какая то пустыня. Анэ проходит одну залу за другой, никого не встречая. Правительство словно исчезло, и только в комнате для печати французский журналист находит двух-трех русских собратьев по перу. От них узнает он «новости».

Может быть, некоторая активная инициатива против выступавших могла бы вывести из состояния нерешительности и колебания казаков и кое-какие части гарнизона, – так запоздало предполагает в своих воспоминаниях Малянтович. Но никто этой активности проявлять не намеревался. Правительство и без Керенского, парализовавшего у него яко бы волю к «дерзанию», продолжало считать главной своей задачей воздействие на общественное мнение. Оно обращается с рядом запоздалых, уже не нужных и, вероятно, не доходивших до адресатов воззваний – к населению за подписью зам. председателя Коновалова и к гарнизону от имени военного комиссара ЦИК Малевского и его помощника Скалова. Характерно, что Правительство в своем обращении пытается прикрыться прежде всего авторитетом ЦИК и Совета Республики – по соглашению Де с ними закрыты газеты, проповедующие гражданскую войну, и решено арестовать главных агитаторов, призывающих войска к восстанию против государственной власти и высших органов революционной демократии. Неужели не казались абсурдными эти слова в сложившейся к 25-му обстановке? Воззвание грозило расправой фронта с тылом – расправой силою оружия. Момент борьбы пришел, – констатирует воззвание: «дайте решительный отпор изменнической агитации и прекратите бесчинства в тылу». Как это сделать? «Граждане, организуйтесь вокруг Временного Правительства», – говорит второе обращение. Но как организоваться, как помочь? «Призываю всех к полнейшему спокойствию», – как бы отвечает военный комиссар ЦИК, – «исполняйте приказы только Штаба Петербургского военного округа». Выдвигается не только авторитет ЦИК, но и самого собирающегося съезда советов, который должен провозгласить смену власти: товарищи-солдаты! «контр-революционеры только и ждут момента, когда выступление неизбежно превратится в погром»; военное выступление в момент открытия съезда советов только может его сорвать...

Нет! Не то делало Правительство, что надлежало ему делать в такую ответственную пору. Дешевой демагогией нельзя было увлечь сердца тех, кто мог бы явиться на его защиту.

Подводя вечером итоги своих впечатлений за день в разговоре по юзу с Войтинским, Толстой резюмировал: «паном будет тот, кто соберет хотя бы небольшой кулак... практически, думаю, несколько дней может быть междувластие... а затем все дело будет за Россией и за фронтом». Большевикам удалось создать в Петербурге такой «кулак», хотя бы в лице балтийских матросов и некоторых частей красной гвардии. Правительство об этом даже не помышляло, и, конечно, весьма разнородная тысяча юнкеров без военного руководства создать нужный «кулак» не могла.

У защитников «революционного» Правительства не было никакого энтузиазма – на этом как будто сходятся все свидетельские показания. Ораниенбаумские юнкера, вызванные первыми нести охрану Зимнего Дворца и, очевидно, причисляемые к наиболее верным Правительству войскам, через своих делегатов на гарнизонном собрании в Смольном 18-го октября заявили, что они выступят только по распоряжению ЦИК. Отвечая на запрос Духонина о состоянии юнкерских школ, ген. Левицкий утром 25-го мог только сказать, что активности юнкера не проявят. То, что происходило во Дворце, не могло повысить боеспособность защитников и скорее должно было понижать настроение тех, которые сознательно шли на вооруженный отпор большевикам. Бездейственное стояние среди всевозможных слухов вплоть до того, что глава Правительства сбежал, переодевшись в платье сестры милосердия, отсутствие информации (на первых порах почему то скрывали даже самый факт пребывания Правительства в стенах Дворца), постепенное ослабление веры в подход войск с фронта (складывалось убеждение, что подобные заверения лишь тактика и что их обманывают) должны были разлагать неустойчивые элементы. Они по обычаю того времени начинали митинговать. Наиболее упорными как раз оказались те группы, которые вызывали столько подозрения в предрассветные часы рокового дня – те юнкера, которые были готовы к борьбе и подавлению восстания, по замечанию дневника Рейнгартена, но не хотели «защищать Керенского и его Правительство». Они то и защищали революционное Правительство до последней минуты – может быть, «без одушевления», как отмечает дневник Пальчинского.

Некоторым энергичным людям возле Правительства все же казалось, что имеющиеся силы можно использовать для активных действий. К таким энергичным людям принадлежал комиссар Верховной Ставки Станкевич. Он рассказывает с эпическим спокойствием и даже с некоторым самодовольством о той единственной неудачной попытке проявить активность, которая была предпринята в течение дня по его инициативе. Эпизод совсем незначительный, но он был «единственным» и в силу этого заслуживает быть отмеченным.

В Штабе, – повествует Станкевич, – «все время шли речи о необходимости принять меры к освобождению Мариинского Дворца и телефона. Но часы проходили, и дело дальше разговоров не двигалось... Я предложил сам пойти освободить Мариинский Дворец и попросил дать мне для этого роту юнкеров». По дороге Станкевич узнал, что у Мариинского Дворца «стоит броневик», и решил ограничиться более близким объектом – телефонной станцией. Здесь засел прапорщик во главе группы солдат с «испуганными и встревоженными» лицами. Станкевич увидал, что задача может быть выполнена и без боя, и тогда для захвата телефонной станции отделил десяток юнкеров. Но вдруг со стороны Мариинской площади затрещали выстрелы. «В миг от моей роты юнкеров осталось на улице только несколько человек, остальные все попрятались по подворотням в подъездах домов. Положение было не опасно, так как я, стоя все время на улице, и сравнительно спокойно наблюдая за всей картиной, не слышал, чтобы пули свистели мимо нас». Дальше на сцене появляется броневик, который «тихо и спокойно прошел мимо нас»... «Я решил снять осаду», – замечает Станкевич, – и вернуться в Зимний Дворец. На обратном пути начальник правительственной вылазки из Зимнего потерял половину роты без боя – она была окружена и разоружена на Невском нейтральными войсками. Станкевич убедился на «опытн», что активная борьба почти невозможна.

Есть об этом эпизоде и красочный рассказ пор. Синегуба – он командовал ротой школы инженерных прапорщиков, предоставленной в распоряжение комиссара Верховной Ставки. В других тонах ведется повесть. Она начинается с бытовой сцены, как комиссар перед голодными юнкерами на Дворцовой площади произносит две патетические речи. С хлебом под мышкой юнкера во главе с комиссаром в штатском платье двигаются на освобождение Мариинского дворца и застревают у телефонной станции. Здесь они безуспешно убеждают караул сдаться – убеждают, не открывая огня, дабы не напоминать собой старорежимных городовых, стрелявших в народ. Оставив юнкеров у телефонной станции убеждать прапорщика – начальника караула, сам комиссар за информацией направляется на Невский. Стояли юнкера – стоял и прибывший в то время броневик. Вернулся комиссар. Он согласился «прекратить осаду» и «за это получил свободный проход для юнкеров». Ушли. «Если бы юнкера не были бабами, все дело пошло бы иначе», – заключает свой рассказ Станкевич. А юнкерам, по словам Синегуба, мерещатся упреки и насмешки в Зимнем, и идут они с чувством горечи к виновнику напрасных переживаний...

Как ни расценивать стратегически военные операции, предпринятые верховным комиссаром, придется признать, что в интересах Правительства было бы лучше, если бы вместо описанных активных диверсий он исполнял свое обещание Духонину отправиться навстречу самокатчикам. В воспоминаниях Станкевич не обмолвился ни словом о том поручении, которое давала ему Ставка.

Станкевич увел свой отряд раньше, чем на поле битвы появилась делегация, в лице к. д. Коротнева и с. р. Захарова, посланная образовавшимся в Думе «комитетом общественной безопасности» – тем самым, который накануне вел переговоры с ВРК. Делегация явилась для того, чтобы предотвратить столкновение – ей осталось только протестовать против пребывания на телефонной станции комиссара ВРК. Дума, ограничившаяся протестом претив «всяких насильственных и вооруженных, выступлений» и пригласив население объединиться около «полномочного представительного органа» во имя «подчинения грубой силы праву», фактически заняла нейтральную позицию. Этих «нейтральных» оказалось слишком много 25-го октября. Оставшаяся полурота из отряда Станкевича, возвращаясь в Зимний Дворец под начальством Синегуба, встретила еще два броневика, но уже «нейтральных», выехавших только с целью воспрепятствовать стычкам между обеими сторонами.

Вернувшись в Зимний Дворец, взвод пор. Синегуба застал в Белой зале Дворца митинг, организованный комитетом школ прапорщиков из Петергофа и Ораниенбаума. Представитель Правительства разъяснял обстановку момента. Но знал ли он сам эту обстановку?

Правительство не могло не ощущать своего с каждым часом возрастающего одиночества. Зимний Дворец, постепенно окружаемый враждебной силой, в полном смысле слова был изолирован – никто не пришел к нему со стороны для того, чтобы помочь и разделить с Правительством ответственность. Может быть, только потому, что никто еще не сознавал грозности наступившей опасности и никто еще не предвидел катастрофы. Из Зимнего была сделана попытка искусственно вызвать отклики в столице и созвать «живые силы», которые могли бы сгруппироваться вокруг Правительства. Станкевич себе приписывает инициативу вызвать в Зимний Дворец делегатов от различных общественных организаций после того, как Правительство отказалось последовать совету верховного комиссара, поддержанного министром труда Гвоздевым, перейти в Думу, где собирались «общественники» и занимали, как только что было видно, скорее позицию нейтральную. Заместитель председателя Коновалов разослал от своего имени во все стороны посланцев с «настойчивым приглашением» прибыть в Зимний Дворец. О том, что вышло из этой попытки, рассказывает Набоков.

К сожалению, мы не знаем, к представителям каких общественных организаций были отправлены коноваловские посланцы. Упоминает Набоков членов Совета Республики – учреждения, формально непосредственно связанного с Правительством134. Самый Совет Республики в час дня был уже ликвидирован. Как и все в эти Дни, ликвидация прошла без эффекта (высадили без грома «предбанник», – записывает Гиппиус). По обыкновению в 11 ч. утра собрался президиум Совета Республики. В Мариинском Дворце, – говорит Набоков, – было уже довольно много народа: «преобладало растерянное, взволнованное, беспомощное настроение». «Фракция с. р. отсутствовала совершенно; с. дем. также было немного. Авксентьев не знал, что делать135... В это время пристав Совета сообщил, что сейчас Керенский проехал через площадь, направляясь к Воскресенскому проспекту. О том, где прочие члены Временного Правительства, и что оно делает, никто ничего не знал».

Как характерна такая фраза в воспоминаниях Набокова. Но, пожалуй, столь же характерен и рассказ шт.кап. Ждан-Пушкина (нар. соц.), напечатанный в московской «Власти Народа» на другой день, т. е. 26-го октября. Ждан-Пушкин должен был посетить Авксентьева в Предпарламенте по делам армии. Около 12 час. он был принят председателем. «Спокойно выслушав наше дело, Авксентьев столь же спокойно сказал нам: «В эту минуту большевистские войска занимают Дворец. Правительство собралось Зимнем Дворце под охраной юнкеров и группы, офицеров. Что будет – не знаю. У Правительства здесь никаких сил нет. В ближайшие дни ничего сделать нельзя, ибо нет никакой власти».

Рассказ несколько расходится с повествованием Набокова, но итог восприятия того, что происходило, приблизительно одинаков. Для решения вопроса, что делать, – продолжает Набоков, – Авксентьев созвал сениорен-конвент Предпарламента, вовремя заседания которого Кускова информировала, что прибыл отряд солдат с офицером во главе, что все выходы на площадь заняты, и что офицер желает видеть председателя. «В ответ было заявлено, что... происходит заседание Совета старшин, и что, когда оно окончится, можно будет переговорить с председателем». Через некоторое время Е. Д. Кускова вновь... передала, что начальник отряда предлагает всем собравшимся... немедленно покинуть Мариинский Дворец, иначе будут приняты решительные меры, вплоть до стрельбы. Впечатление получилось ошеломляющее. Никто, по-видимому, не соблазнялся лечь костьми во славу Совета российской республики. В ответ на поставленный ультиматум была наскоро составлена трафаретная формула о применении к Совету насилия и о том, что при первой возможности он будет созван снова: о времени заседания будет сообщено повестками и объявлено в газетах, – заявил председатель, по словам репортера «Дела Народа»136. Члены Совета Республики спокойно проходили через шпалеры вооруженных людей с «обычными бессмысленными, тупыми, злобными физиономиями» по выражению мемуариста. Но как будто бы большого озлобления большевистский отряд не проявлял. Набоков был убежден, что будет арестован; ему показалось, что морской офицер, выпускавший собравшихся на улицу, взглянув на билет Милюкова, «заколебался, но во всяком случае это продолжалось только одну секунду». Видели «характерную фигуру» ген. Алексеева, «видели, – рассказывает Деникин, – как он резко спорил... с начальником караула». Только меньшевик Дюбуа, как тов. министра труда, был арестован в Мариинском Дворце.

По-видимому, ни у кого даже мысли не было отправиться в Зимний Дворец137. И только в 4 часа, узнав, что в его отсутствие на квартиру приезжал посланец от Коновалова, и удивившись приглашению, Набоков направился в Зимний Дворец. Доехал он до Дворцовой площади на трамвае. Оказалось, что площадь уже оцеплена. Солдаты стояли редкими шеренгами (Зимний Дворец «словно опутан в солдатских цепях», – скажут мемуаристы противной стороны). Много народа. «Трудно было понять, что происходило, и какое назначение имели расставленные войска». Набоков молча предъявил первому попавшемуся солдату свой старый пропуск в Зимний Дворец и беспрекословно был им пропущен... Но только один Набоков фактически откликнулся на разосланные приглашения. «Само собой разумеется, – пишет мемуарист, – что присутствие мое оказалось совершенно бесполезным. Помочь я ничем не мог, и, когда выяснилось, что Временное Правительство ничего не намерено предпринимать, а занимает выжидательную позицию, я предпочел удалиться»138.

Возможно, что настроение членов Правительства могло бы измениться, если бы оно встретило отклики извне. Этих откликов не было. «Нас предоставили нашей собственной судьбе, – заключает Малянтоич: «нам словесно сочувствовали и от нас деятельно отрекались». В сущности и «словесныя сочувствия» историк мог бы отметить с трудом. Отдельные голоса не создают общественного настроения. «Пришли в действие все говорильни», – презрительно замечает министр юстиции. Они скорее молчали, пока медленно шли часы тягучего прозябания в Зимнем Дворце. «Все было исчерпано, все испробовано», – писала Кускова в своей волнующей статье «Ночь», явившейся первым откликом современника-очевидца на «великое преступление» в историческую ночь 26-го октября. Прокопович, со своей стороны, позже рассказывая, что он «употребил все усилия, чтобы организовать в городе движение в защиту Временного Правительства139. Уже в 7–8 час. вечера для меня стало ясно, что... на стороне Вр. Прав, никаких сил нет». Но никто не рассказал пока еще конкретно, что же пыталась сделать русская общественность в этот день на помощь Правительству. Некоторые намеки можно найти в показаниях доктора Фейта на московском процессе социал.– революционеров – Фейт управлял делами Ц. К. партии. Он пытался вызвать войсковые части из казарм. Когда Фейт говорил по телефону в те части, которые за несколько часов перед тем «вполне готовы» были «выступить на защиту Врем. Правительства», они «уже отказывались идти на площадь Зимнего Дворца».

Так никто и не выступил. Чем объясняется такое «удивительно молниеносное изменение в настроении войсковых частей»? Не та же ли это психология, в результате которой Набоков ушел из Зимнего Дворца – сознание бесполезности своего участия при пассивной позиции Правительства, да, пожалуй, и тех, которые вызывали? Русская общественность в этот трагический день почти отсутствовала. Неужели прав Изгоев, написавший в своих воспоминаниях: «Режим погибал при всеобщем к нему отвращении. Ясно было, что никто пальцем не шевельнет на его защиту»? И не только Изгоев. Вот «дневник» Гиппиус. Ей, как и Изгоеву, «все видно было заранее» и становилось «скучно и противно». «В эту секунду нет стана, в котором надо быть. И я определенно вне этой унизительной (?) борьбы». Поистине какое то наваждение – Ведь салон Гиппиус все же являлся одним из «штабов» тогдашней общественности... А там в Зимнем росло чувство обреченности, столь ярко сказавшееся в воспоминаниях Малянтовича: «В огромной мышеловке бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, всеми оставленные». И Смирнов говорит о разлитом кругом равнодушии. Сознание обреченности ведет или к полной прострации и безразличию или к росту чувства какой-то высшей жертвенной пассивности, почти геройского подчинения неизбежному року. Так и было в Зимнем Дворце.

Не только у самих министров появляется это чувство обреченности, ее видели и все окружающие. Разочаровавшись в возможности проявить активность среди «обреченных людей», Станкевич спешит уйти в город, перелезая «через неохраняемые баррикады у ворот». У Александровского сада его задерживают. Он показывает свой старый офицерский документ, и его пропускают. Свои стопы верховный комиссар направляет в Городскую Думу, где он нашел «оживленный бурлящий центр общественной анти-большевистской работы». «Было приятно, – вспоминает он, – почувствовать себя опять на людях не среди обреченных. Все помещения полны народа. Много заседаний. Много предположений. Много бодрых решительных слов и уверенных лиц»...

2. Осада Зимнего Дворца

Трудно, соблюдая большую или меньшую точность в деталях, рассказать о том, что происходило в последние часы в Зимнем Дворце. Слишком субъективны восприятия и слишком противоречивы показания очевидцев. Конечно, эти детали не могут изменить общей картины.

В сущности мы не знаем даже точно количества защитников Временного Правительства. Большевики исчисляли их цифрой от 1500 до 2000 человек. К вечеру ряды эти сильно поредели и в огромном здании Дворца казались ничтожными. Покидали Дворец «изголодавшиеся»140, покидали в одиночку и группами павшие духом, покидали обманутые. Едва ли не самым ярким эпизодом в этом отношении был уход артиллерии – он на многих произвел удручающее впечатление. Около 6 час. вечера юнкера Михайловского артиллерийского училища, по приказу начальника училища, покинули Зимний Дворец. Впрочем; не все – часть нарушила дисциплину и отказалась подчиниться приказу. По большевистской версии распоряжение оставить Зимний Дворец было дано начальником училища «под давлением» Военно-Революционного Комитета. В действительности артиллерия была уведена обманным путем политическим комиссаром при училище, назначенным на этот пост еще в дни корниловского «мятежа». Он сам рассказывал в «Былом» этот эпизод и историю о том, как он в Зимнем Дворце разыгрывал роль волка в овечьей шкуре. При выезде из ворот юнкера были арестованы (по-видимому, одной из «застав» Павловского полка) и отправлены в Училище. Ушли и казаки, по воспоминаниям Синегуба, крайне смущенные тем, что единственной пехотой у Правительства оказались «бабы с ружьем». Перед уходом они пожелали переговорить с Правительством – хотели узнать, на что оно рассчитывает. О беседе рассказывает Малянтович. Правительство казакам отвечало то, что говорило юнкерам – оно не может отдать военного приказа: биться до последнего человека; может быть, кровопролитие будет бесцельно и поэтому оно предоставляет свободу действий. Казачий полковник «ничего не сказал» и только «вздохнул». Казаки ушли – «мне казалось», с недоумением в глазах, а, может быть, и с готовым «решением».

В своих воспоминаниях Малянтович несколько резонерствует. Он искусственно придумывает тот ответ, который должно было дать Правительство на вопрос военной молодежи в тот критический момент, когда пришлось бы действовать. День прошел в ожидании. Изредка раздавались одиночные выстрелы. К вечеру они стали учащаться. «Нам докладывали, что наша стража... отвечала на выстрелы или стреляла, когда на Дворец надвигались большевики. Стреляли в воздух. И этого пока оказывалось достаточно: толпа отступала». Но вот и пушечный выстрел. «Мы или нас?» – спросил Малянтович адм. Вердеревского. «Мы», – отвечал тот. – «Вероятно, в воздух», «для острастки». Пальчинский доложил: «дан выстрел из пушки в воздух» – толпа отхлынула. Но должен наступить момент, когда «надо будет дать короткий решительный приказ. Какой? Защищаться до последнего человека, до последней капли крови? Во имя чего? Если власть не защищали те, кто ее организовывал, нужна ли она? И к нам пришли и спросили». «Мы не могли отдать приказ биться до последнего человека, потому что, может быть, мы уже защищали только самих себя». Но «мы не могли отдать и другой приказ – сдаться, потому что не знали, наступил ли такой момент, когда сдача неизбежна»... «Какой же военный приказ могли мы отдать? Никакого». Таким образом, «мы предоставляли свободному решению наших защитников связать свою судьбу с нашей судьбой». Такой приблизительно ответ, по утверждению Малянтовича, дали на митинге юнкеров юн сам, Коновалов, Карташев, Маслов, когда явилась делегация от имени защитников, настаивающая на том, чтобы Правительство выступило в полном составе...

«Какие-то юнкера ушли», – мысленно как бы записывает в свой дневник Малянтович. Эта «запись» методично повторяется и последняя относится к 12 час. ночи: «часть юнкеров Ораниенбаумской школы ушла». «Чем меньше осталось, тем лучше». Это, действительно, под пером Малянтовича резонерство, потому что сам же Малянтович среди других начинает усиленно взывать к общественной помощи. В шесть тридцать вечера из Петропавловской крепости в Штаб прибыли двое самокатчиков и предъявили ультиматум за подписью Антонова-Овсеенко с требованием сдачи Временного Правительства и разоружения всех его защитников. На размышление было дано 20 минут, после чего осаждающие грозили открыть огонь из орудий Петропавловской крепости и с военных судов, стоящих на Неве. Ультиматум не был принят Правительством; вернее, решено было ни в какие переговоры с ВРК не вступать. Вместе с тем Правительство постановило обратиться в Городскую Думу за моральной поддержкой. Одновременно начались усиленные поиски какой-либо физической помощи. Делалось это при посредстве телефона, который оказался не выключенным. Несколько раз звонил Никитин друзьям с просьбой оповестить все демократические организации о создавшемся положении и указать на необходимость привлечь хоть какие-нибудь части войск для поддержки утомленных защитников Дворца. В непрерывных телефонных переговорах с Никитиным, Малянтовичем, Терещенкой находилась и энергичная Кускова. Все взывали о помощи. Но помощи не нашли. «Демократия или вернее подделка под нее этой помощи не дала», – с горечью замечала Кускова в своей статье «Ночь». Кое-кто отправился в Городскую Думу, обошел фракции с сообщением, что наступает трагическая развязка, и что необходимо выступить на защиту Правительства и обратиться с соответствующим призывом к населению. Милюков упоминает, что и Кишкин пытался говорить с Хрущевым и просить подкреплений: что это за партия, которая «не может послать нам хотя бы триста вооруженных человек»141. Но сам Кишкин был одним из главных технических организаторов своей партии. В газетах того времени можно найти немало широковещательных объявлений от имени военной комиссии партии народной свободы – комиссия насчитывала целых четыре специальных отдела. Но она ничем не проявила себя в день, когда оружие решало ближайшую судьбу страны. И невольно вспоминается речь лидера партии на 8-ом съезде, говорившего о воздействиии «применением силы в тех случаях, когда сюда являются люди, заведомо находящиеся на службе у Германии»... Милюков самоуверенно заявлял: революцию «можно остановить, если это... нужно для блага России». Настроение, очевидно, стимул более могучий, нежели разум и логика.

Из реальных попыток помочь Правительству мы знаем только одну, которую пытался организовать Савинков, и которая цели своей также не достигла. Днем Савинков отправился, по его словам, отыскивать ген. Алексеева для того, чтобы с ним посоветоваться, что можно предпринять на помощь Правительству142. «Ген. Алексеева я разыскал только ночью, – рассказывает Савинков, – мы решили сделать попытку освободить Зимний Дворец. Был первый час ночи. Я пошел в Совет Союза Казачьих Войск, и мне удалось убедить представителей казачьих полков и военных училищ собрать хотя бы небольшую вооруженную силу, чтобы попытаться дать бой осаждающим Зимний Дворец большевикам. В половине второго ген. Алексеев принял депутацию юнкеров и, переговорив с ней, наметил план предстоящих военных действий. Этим военным действиям не суждено было осуществиться. В два часа ночи, раньше, чем казаки и юнкера успели собраться, Зимний Дворец был взят большевистскими войсками».

Деникин со слов близкого Алексееву человека, ротм. Шапрона, опровергает версию Савинкова. Действительно, Савинков вечером появился на конспиративной квартире, куда друзья увезли Алексеева, принимая некоторые меры к его безопасности. Савинков очень театрально и с пафосом обратился к Алексееву с призывом выполнить свой долг и ехать к казакам. Тогда Шапрон стал доказывать бессмысленность такой авантюры, которая: могла привести только к выдаче Алексеева большевикам. Алексеев отклонил предложение Савинкова, как безнадежное. Савинков был склонен, и к театральности, и к пафосу, и тем не менее я не могу себе представить, чтобы он так изменил в своих воспоминаниях сущность дела. Мог запамятовать и Шапрон, не сочувствовавший предприятию – тем более, что Савинков в статье, напечатанной в «Русских Ведомостях» по свежему следу (21 ноября) дал ту же версию, что и в позднейших воспоминаниях. Воспоминания Грекова отчасти подтверждают изложение Савинкова и во всяком случае свидетельствуют о более длительных и серьезных переговорах казаков с Алексеевым. Греков прямо говорит, что председатель Совета казачьих войск Аникеев и его заместитель Михеев вернулись с «тайного заседания», созванного ген. Алексеевым. На вторичном совещании будто бы обсуждалась совместная поездка Алексеева и Савинкова навстречу 3-ему корпусу ген. Краснова... В конце концов неосуществленные решения и предположения в историческом обзоре событий значения не имеют – из инициативы Савинкова ничего не вышло.

***

Не имея никакой помощи со стороны, осажденные в Зимнем Дворце начинают принимать реальные меры к самозащите – так, чтобы продержаться до утра, когда подойдут войска с фронта. Прежде всего все силы; сдвигаются во Дворец – Штаб оставлен. И немудрено, что его занимают большевики отрядом всего в 50 человек. В Штабе был арестован генерал-квартирмейстер Параделoв и несколько человек, находившихся с ним. По-видимому Параделов сам остался в Штабе143, будучи не согласен с тем, что Правительство не приняло ультиматума (Параделов подал даже рапорт об отчислении от должности в виду того, что у него «нет уверенности в правильности избраннаго (Временным Правительством пути»). Отказался нести обязанности командующего и ген. Багратуни144. Начальником обороны был назначен подп. Ананьин, стоявший во главе школы инженерных прапорщиков, которой суждено было сделаться, как наиболее организованной единице, основной опорой осажденного Правительства. Распределены были роли защитников на случай приступа, расставлены на баррикадах оставленные казаками пулеметы145.

Военная власть не препятствовала выходу из Дворца юнкеров, колеблющихся и сомневающихся. Она не руководилась теми соображениями, которые выставляет Малянтович, и которые больше характеризуют его личные ощущения. Спаянное меньшинство – более крепкая опора, нежели распаянная масса, подверженная разлагающему влиянию пропаганды. А последняя проникала разными путями. Одним эпизодом можно охарактеризовать положение. Около 8 час. вечера в Зимний Дворец, приведенный уже в боевое состояние в ожидания атаки, легко проникает один из руководителей осады Чудновский. Прибывает он по приглашению делегата Ораниенбаумской школы юнкера Киселева для переговоров о «сдаче, при чем юнкера «честным словом» гарантируют Чудновскому полную неприкосновенность. Чудновский и Киселев по распоряжению Пальчинского были арестованы, но по настоянию юнкеров были выпущены. Вместе с ними ушла и часть юнкеров, не желавших больше сражаться.

Положение все еще не казалось безнадежным. В 7 час. веч. Дитерихс из Ставки беседует с пор. Данилевичем. Передавая146 наштаверху телеграмму Правительства с просьбой ускорить присылку войск, Данилевич от себя добавляет: «ныне и несколько ранее шла и идет стрельба сравнительно редкая, и, думаю, нервная, так как нападения пока не произошло, и большевики держат себя сравнительно пассивно. Во время моего разговора с вами было 3–4 орудийных выстрела, которые, судя по звуку, идут из нашего стана. Временное Правительство в полном составе сейчас в Зимнем Дворце и не думает отсюда уходить до ликвидации конфликта... Понемногу налаживается организация и руководство теми немногими частями, которые у нас есть147. Лично думаю, что если действительно будет использовано то, что есть, то положение Правительства не безнадежно». Дитерихс, сообщая о казачьих полках, которые должны придти в Петербург утром и вечером 26-го, высказывает полную уверенность в том, что «тяжелое положение пройдет почти само собой».

В 9 часов вечера Правительство обратилось к населению со следующей радио-телеграммой: «Петроградский Совет Р. и С. Д. объявил Временное Правительство низложенным и потребовал передачи ему власти под угрозой бомбардировок Зимнего Дворца из пушек Петропавловской крепости и крейсера «Аврора», стоящего на Неве. Правительство может передать власть лишь Учредительному Собранию, а потому постановило не сдаваться и отдать себя под защиту народа и армии, о чем послана телеграмма в Ставку. Ставка ответила о посылке отряда. Пусть страна и народ ответят на безумную попытку большевиков поднять восстание в тылу борющейся армии». Около этого же времени, после холостого сигнального орудийного выстрела из Петропавловской крепости, началось фактическое наступление на Зимний Дворец. Дело, впрочем, ограничилось на первый раз ружейным и пулеметным (при участии броневиков) обстрелом Дворца148. Интенсивный обстрел и ответный огонь осажденных продолжался примерно около часа. Затем перестрелка замерла. Исполнительный Комитет Почтово-Телеграфного Союза разослал сообщение: «первое нападение на Зимний Дворец в 10 час. веч. отбито», а Правительство доводило «до сведения»: «Положение признается благоприятным... Дворец обстреливается, но только ружейным огнем без всяких результатов. Выяснено, что противник слаб».

Картина, действительно, была приблизительно такая: «Беспорядочные толпы матросов, солдат, красногвардейцев то наплывают к воротам дворца, то отхлынывают». Эта характеристика все того же Антонова-Овсеенко149. Пальчинский в кратких отметках в своей записной книжке подчеркнул, что наличных сил для защиты было достаточно; трагично было отсутствие командного состава – всего пять «действующих» офицеров. Это приводило к дезорганизации.

Первое наступление на Зимний Дворец имело последствием сдачу ударниц женского батальона – они не выдержали огня, по утверждению большевистских источников. Очевидно, эта сдача была связана с тем выступлением на «освобождение» ген. Алексеева, которого не мог предотвратить начальник обороны полк. Ананьин. Ему пришлось донести Правительству, что вылазка, произведенная ударницами, «привела их к гибели». Это, конечно, было фигуральным выражением в словесном докладе, который был сделан Правительству пор. Синегубом. У Малянтовича просто «записано»: женский батальон ушел... В ближайшие дни в газетах того времени сообщались фантастические сведения о женском батальоне в Зимнем Дворце. Например, во «Власти Народа» 28-го, со слов приехавших из Петербурга авторитетных свидетелей, рассказывалось, что после ухода юнкеров Дворец самоотверженно защищал только женский батальон, расстрелянный из пулеметов бронированных автомобилей. Батальон потерял 500 женщин. Невероятно, конечно. Едва ли в таком числе женщины вообще были во Дворце150. По-видимому, при самой сдаче или вернее при захвате Дворца ударниц уже не было..

В 11 час. вечера начался обстрел Дворца из орудий Петропавловской крепости.

***

Почему большевики так медлили с захватом Зимнего Дворца? Еще утром был заготовлен Антоновым-Овсеенко тот ультиматум, который вручен был Правительству через Штаб в 6 час. вечера. Уже в 10 час. утра ВРК было выпущено извещение: «Временное Правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета Р. и С. Д. – ВРК». В 2 часа 35 мин. дня на экстренном, заседании Петроградского Совета Троцкий заявил, что «Временное Правительство больше не существует» и что в действующую армию послана радио-телеграмма о падении старой власти. «Судьба Зимнего Дворца, – говорил он, – должна решиться в течение ближайших минут». Впервые на заседании Совета открыто появился Ленин и произнес речь о задачах советской власти. До этого момента Ленин скрывался в задних комнатах Смольного в замаскированном виде. «Он был обвязан платком, как от зубной боли, с огромными очками, в Плохом картузишке», – вспоминает Троцкий. – «Вид был довольно странный, но проходивший случайно мимо Дан, у которого глаз был «опытный и наметанный», разобрал маскарад, «толкнул локтем Скобелева, мигнул глазом и прошел». «Владимир Ильич тоже толкнул меня локтем: «Узнали подлецы». «Но это было не опасно, потому что в этот момент мы были господами положения». Если бы «не опасно», зачем понадобился маскарад (по словам других Ленин был даже загримирован) в неприступной большевистской цитадели – в Смольном, который охраняли «100 пулеметов»?151.

Минуты, исчисленные Троцким, следовали одна за другой, проходили часы, а Зимний Дворец не только не был взят, но даже не было сделано попыток его захватить. В ожидании фактического падения Временного Правительства не открывался и съезд Советов – ведь его надлежало поставить перед совершившимся фактом. Из Смольного шли настойчивые требования взять немедленно Зимний Дворец. Штаб ВРК назначил окончательный срок на три часа – в момент, когда в Совете Ленин произносил здравицу во имя грядущей социалистической революции. Затем срок был перенесен на 6 часов – момент предъявления ультиматума. Истекли и назначенные ультиматумом минуты, великодушно «по настоянию» Штаба осажденных срок ответа был продлен еще «на 10 минут». Так нетерпеливы были осаждающие. Началась перестрелка, но Зимний Дворец все еще не был взят.

Наконец, открылся съезд в 10 часов 40 мин. Ленин на съезде не появился. Он, как «лев» в клетке, метался в маленькой комнатке подле заседания и «ругался». Отсюда он слал одну записку за другой Подвойскому, Антонову и др.152 На съезде, открытом Даном и давшем большевикам 390 голосов из 650, происходила обычная фракционная волокита. Представители с. р., меньшевиков, бунда, фронтовых групп, выступали со внеочередными заявлениями протеста против заговора и захвата власти. Протестанты покидали съезд. Ушли с него и меньшевики-интернационалисты во главе с Мартовым, предложившие (прервать «работы съезда до выработки платформы мирного разрешения кризиса путем создания общедемократического правительства. Левые с. р., высказываясь за создание «единого революционного фронта», но против предложенной Троцким резолюции с приветствием «победоносному восстанию», на съезде остались.

А Зимний Дворец все еще не взят. На съезде, где остались только единомышленники, объявляется перерыв. Зачем? Очевидно, заговорщики не очень верили в прочность настроений серой съездовой массы – боялись «нервировать» съезд, по выражению Троцкого; другими словами – той психологической изоляции большевиков, которая могла создаться на съезде. Только окончательная развязка, реальный конец Временного Правительства, ставившая съезд перед совершившимся фактом, могла поднять настроение и заставить съезд идти вслепую по трафарету за «вождем». До этого момента успех восстания стоял еще под вопросом.

При таких настроениях трудно понять, почему медлили восставшие с захватом Зимнего Дворца, раз у них, действительно, была сила. Предположения, которые делал ген. Левицкий в утреннем разговоре с Духониным, как будто бы не были основательны. Свой разговор он закончил словами: «Малая решительность большевиков, давно уже имевших фактическую возможность разделаться со всеми нами, и дает мне право считать, что они не посмеют пойти в разрез с мнением фронтовой армии и дальше указанного не пойдут». Центр настойчиво и многократно требовал активных действий против Зимнего Дворца. Действующие на местах «революционные штабы» выдвинули внушительные, по крайней мере по внешности, силы по сравнению с тем, чем располагали защитники Зимнего Дворца. «Цепи» Чудновского, включавшие артиллерию, броневики, пулеметы и пехоту, подступили к самому Дворцу; Петропавловская крепость, где обосновался Подвойский, грозила артиллерийским обстрелом; с «Авроры», окруженной миноносцами, грозно смотрели шестидюймовки под бдительным надзором Антонова-Овсеенко. И, все-таки, что-то мешало приступом захватить Зимний Дворец.

Едва ли можно поверить тому, что не наступали по какому то неожиданному сантиментальному чувству – желая сохранить жизнь членов Правительства и защищающих его юнкеров, и не желая производить разрушения во Дворце153. Едва ли можно поверить и Подвойскому в том, что замедление диктовалось стремлением добиться сдачи Зимнего Дворца, заставить защитников его сложить оружие и тем морально унизить Правительство. Такая тактика не соответствует злобным и бессильным «рычаньям» Ленина в Смольном. Придется откинуть и версию, которая объясняет задержку в последнем акте восстания желанием избежать тех сотен героических жертв со стороны «красных», которые были бы неизбежны при штурме.

Было что то другое, что мешало активным действиям. Какие то случайности врывались в командные распоряжения. Случайности подчас даже мелкие и комические. Так было условлено с новым комендантом Петропавловской крепости Благонравовым, что по окончании окружения Зимнего Дворца на крепостной мачте будет поднят красный фонарь. И вот никак не могли поднять на мачту этот злосчастный фонарь – забыли приготовить заранее, а во всей Петропавловской крепости красного фонаря найти не могли. Был, наконец, получен приказ вести артиллерийскую стрельбу из Петропавловской крепости боевыми снарядами. Но орудия... не стреляли – не доставало каких-то частей. Пришлось наскоро искать не столько недостающих частей, сколько других артиллеристов. Присланы были два моряка. Пушки застреляли, но снаряды ложились вне зоны пристрела. Из 35 выстрелов попадание было только два раза и то по карнизу Дворца. «Я вышел после полудня», – записывал на другой день Бьюкенен, «чтобы взглянуть на повреждения, причиненные Зимнему Дворцу в прошлый вечер длительной бомбардировкой, и, к моему удивлению, несмотря на близость прицела, со стороны реки имелось всего три отметки в тех местах, где ударила шрапнель. Со стороны площади стены были испещрены тысячами «пуль от пулеметов, но ни один выстрел из полевых орудий... не попал в здание».

Троцкий должен признать, что, очевидно, и самые верные артиллеристы давали преднамеренно перелеты. Когда захотели пустить в ход шестидюймовки «Авроры», то оказалось, что крейсер в силу своего расположения по Зимнему Дворцу стрелять не может. И дело ограничилось устрашением – холостым выстрелом154. Так «басы Авроры возвестили миру о рождении новой эры», по выражению советского беллетриста Эренбурга.

Я несколько опередил события. Обстрел из орудий начался только в 11 час. вечера, когда в Смольном открылся съезд советов, и когда наступил как бы последний час для выполнения плана, которому мог грозить срыв. Вернемся к хронологически прерванному повествованию.

В тот самый момент, когда начался обстрел Зимнего Дворца т. е. около 9 часов, собралась Городская Дума. Там Станкевич нашел атмосферу «бодрую и уверенную». Вероятно, более прав другой свидетель, Игнатьев, характеризующий обстановку в Думе, как «тревожную». За День ни Дума, ни руководящие в ней политические партии никакой помощи Правительству сорганизовать не сумели, несмотря на существование централизованной организации домовых комитетов с районными комиссарами и пр. «Революционная демократия разговаривает, революционное Правительство погибает», – с горестной язвительностью заметил Никитин в последнем своем телефонном разговоре с одним из друзей.

При открытии заседания Думы городской голова Шрейдер сообщил, что через «несколько секунд» начнется обстрел Зимнего Дворца. Дума решила послать три делегации в целях предотвратить катастрофу – на крейсер «Аврору» (во главе с гр. Паниной), в Смольный (сам Шрейдер) и в Зимний Дворец (председатель Думы Исаев). Заседание Думы было прервано. Через два часа делегации вернулись – он не были пропущены патрулями... Возобновилось заседание Думы. Хоры полны публики, в проходах – общественные деятели и представители районных Дум. На кафедру «вбегает» с. р. Быховский и взволнованно сообщает, что ему только что удалось переговорить по телефону с министром земледелия с. р. Масловым в Зимнем Дворце. Маслов просил его передать, что положение во Дворце тяжелое, что министры готовы погибнуть, и что последнее его, Маслова, слово перед смертью будет «проклятие той демократии, которая послала его в Правительство, а теперь изменила». Заявление это при нервной обстановке произвело «потрясающее впечатление». Более экспансивные, как всегда, женщины, Панина и Нечаева, взволнованно призывают Думу идти и умереть вместе со своими избранниками в Зимнем Дворце. Дума поименным голосованием принимает решение идти ко Дворцу – решение было принято 62 голосами против 14 голосов большевиков и при 3 воздержавшихся.

После решения – умереть с Правительством, – прошло полтора часа. Звонили по телефону в партийные организации, в Исполнительный Комитет Совета Крестьянских Депутатов и т. д., созывая ночью людей идти умереть на Дворцовую площадь. Сносились с Зимним, уславливались о порядке шествия, устанавливали сигналы – три раза махнуть зажженным фонарем и т. д. Возвышенная, граничащая с героическим экстазом атмосфера постепенно рассеивалась. Настроение опадало. И когда уже пошли, не было ни подъема, ни вдохновения. Шли, по словам Зензинова, стройными рядами и с пением «марсельезы». Прошли шагов двести, и на Казанской площади были остановлены патрулем. Двигалась, вероятно, очень нестройная толпа – к думской процессии присоединилась и публика. И вряд ли эта ночная «демонстрация бессилия» во главе с Прокоповичем и Шрейдером могла произвести импозантное впечатление на патруль, остановивший процессию. Потолкавшись с час на месте, продрогнув и промокнув, процессия вернулась в здание Городской Думы.

Алданов (в «Картинах октябрьской революции») с большой иронией говорит об этой «исторической и истерической» сцене в Думе. Интеллигентная масса, вероятно, подвержена коллективному психозу, как и всякая толпа. Революционная фразеология тождественна во все эпохи. Одному наблюдателю того времени (Амари) казалось, что в эти дни в русской действительности плох е актеры разыгрывали пьесу из истории французской революции. О готовности умереть говорили слишком часто, не сознавая, что подобные слова могут к чему то обязывать. О смерти говорил Некрасов на кадетском съезде 28 марта, Милюков в дни апрельского кризиса, Авксентьев на московском совещании, Корнилов в Ставке, Керенский в Предпарламенте и еще раньше 1 марта, Дан на Съезде советов; «сложить свои головы» после большевистского переворота готовы были и Скобелев в Комитете Спасения, и Церетелли на Земском Соборе и Мартов. Представители Совета Кр. Деп. обещали на Московском Совещании жизнь отдать за Врем. Правительство и т. д. Говорили все, вероятно, искренно и с подъемом. Так и в Думе 25-го сознание того величественного, что должно произойти, исторгало слезы восторга. Думское решение вызвало подъем и у осажденных во Дворце. И объективно бессмысленный жест превращался в положительный фактор – людям, идущим на гибель, всегда нужна моральная поддержка: это была нравственная поддержка защитникам Зимнего Дворца. Ночная «демонстрация бессилия» со стороны Думы имела и другие более значительные результаты. Она совершила перелом настроения в рядах антибольшевистской революционной демократии и сделала возможным тот факт, что дальнейшее сопротивление большевикам велось под её флагом – наряду с идеей изоляции мятежа оказалась возможной и идея вооруженного ему отпора...

И не так уже наивен был официоз народных социалистов («Народное Слово»), усмотревший «здоровое государственное чувство» в «героическом, полном великого самозабвения акте Петроградской Думы». Так что В. А. Оболенский совершенно напрасно впоследствии со стыдом вспоминал свое участие в думской процессии, ходившей спасать Правительство («На чужой стороне»).

Когда думское шествие вернулось назад около 3 час. ночи, в Думе собрались представители всех организаций, принявших решение организовать «Комитет спасения родины и революции» в составе представителей Думы, старого ЦИК, Исп. Ком. Кр. Деп., ушедших со съезда советских фракций с. р. и с. д., Предпарламента, фронтовых комитетов, профессиональных организаций и социалистических партий. Постановлено было обратиться к стране с призывом бороться против большевиков за восстановление Временного Правительства – правда, Правительства уже нового, а не старого состава. И все-таки – какая огромная дистанция между Комитетом Спасения и думским Комитетом Безопасности, который вел переговоры с большевиками и в политической борьбе склонен был занимать позицию нейтральную! – Дума не должна вмешиваться в политическую борьбу, – доказывал за несколько часов перед тем с.р. Капица: у Думы нет основания защищать «персональные интересы» (?) и в частности Керенского (по отчету «Дела Народа»).

***

«Посмертному» письму Маслова суждено было сделаться последней каплей, нарушившей душевное равновесие многих и многих представителей революционной демократии – даже того её крыла, которое никакого участия в последующей вооруженной борьбе не принимало, а частью даже поддерживало большевиков.

Только что, в перерыве на съезде советов, принята фракцией меньшевиков-интернационалистов, т. е. группой Мартова, резолюция, осуждающая «военный заговор»: переворот грозит вызвать кровопролитие и торжество контр-революции, которая задавит в крови все движение пролетариата; единственным исходом из такого положен я могло бы явиться соглашение восставшей части демократии с остальными демократическими организациями. Частное письмо от того же 25 октября, адресованное из Петербурга в провинцию, раскрывает скобки и объясняет психологию этих людей в момент, когда, казалось бы, торжество большевизма обеспечено. Они в него не верят – они осуждают большевисткое восстание, но противодействовать ему не будут; они дадут вооруженный отпор Правительству, если последнее будет, силою оружия подавлять восстание, и сами готовы умереть на баррикадах вместе с пролетариатом.

В Смольный доносится гул орудийных выстрелов. У Мартова «истерика», по выражению большевистских наблюдателей... Взволнована и группа бундовцев во главе с Абрамовичем, который предлагает отправиться к Зимнему Дворцу и «погибнуть с Правительством». Каменев предпочитает «победить или умереть со всероссийский съездом»...

И, быть может, несколько неожиданно мы встречаем на минном заградителе «Амур», который должен был начать обстрел Зимнего Дворца в виду «неприспособленности» «Авроры», «советскую» делегацию с целями, аналогичными тем, с которыми почти одновременно посылались делегации из Думы. Эта советская делегация из двух левых с. р. и двух меньшевиков-интернационалистов пытается убедить матросов не стрелять по Зимнему Дворцу – там находятся и министры социалисты. Кто то из состава делегации «с дрожью в голосе» сообщал, что «Маслов проклинал демократию»... В это время влетел посланец с приказом немедленно начать стрельбу... Другая «советская» делегация направляется к Зимнему Дворцу. Она дошла до помещения Штаба и оттуда до телефону старается соединиться с Зимним Дворцом для того, чтобы «без крови сговориться». Уходили эти делегации из Смольного под «хохот и издевательства» большевистской толпы, – вспоминает Бонч-Бруевич.

И не только «толпы». Мстиславский пытается в своих воспоминаниях опошлить чувство пробудившейся общественной совести у той фракции социалистов-революционеров, от имени которой он делал предложение «немедля прекратить видимость боевых действий, так как слишком ответственны, слишком велики стоящие перед нами решения, чтобы принимать их – отвлекаясь, волнуясь гулом канонады». Слово это подхватывает Троцкий: кому могут мешать звуки перестрелок? Напротив. Они помогают работать...

***

Мы не знаем, стали ли бы в действительности стрелять шестидюймовки с «Авроры» или орудия минного заградителя «Амура». Выполнение «приказа», который мог бы иметь «роковое значение», было задержано. «Мы порешили выждать еще четверть часа, инстинктивно чуя возможность смены обстоятельств» – слова эти, принадлежащие одному из руководителей боя, соответствовали моменту. Парламентеры с новым ультиматумом, во главе с Чудновским, проникли в среду осажденных. Цитадель Временного Правительства решено было сдать – это было решение начальника обороны. Наступили последние минуты. Еще раз Никитин соединился по телефону со своими друзьями и передал через них «привет» демократии. Когда один из говоривших (Хижняков) пытался вновь вызвать Зимний Дворец, он услышал лишь «дикий шум с отдельными возгласами обезумевших людей»...

Надо прочесть исключительно талантливые воспоминания Синегуба, по внешности как будто бы сумбурные, но тем самым с поразительной образностью передающие атмосферу в последние часы Зимнего Дворца. Внешняя хаотичность для автора только литературный прием. Синегуб с подлинной яркостью изображает свое собственное, граничащее с невменяемостью состояние, чувства и мысли защитников Правительства и весь окружающий хаос. Залы дворца кишат просачивающимися из задних входов матросами и красногвардейцами. Часто не разберешь, где свой, где чужой. Матросы разоружают отдельные группы юнкеров. С револьвером в руках, окруженный десятком юнкеров, появляется Пальчинский, самый действенный из всех начальствующих в Зимнем Дворце. Победители переходят на положение пленных. Но там, за стенами, тысячи, а здесь сотни неорганизованных, подчас без руководства, без офицеров...

Шум снаружи – это «аккомпанимент к тишине», жуткой уже тишине, воцарившейся в министерской комнате. «Тревожный шум в самом дворце» – ворвались откуда то 30–40 человек. Бросили бомбы. Опять тишина. Опять ворвалась толпа. Уже большая – человек 100. Пальчинский доложил, что юнкера приняли ее за делегацию от Думы. Толпу обезоружили, «И вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться». «Шум зазвучал иначе». Ясно «нас берут приступом», – так снова полузаписывает, полувспоминает Малянтович...

Большевистских мемуаристов – из тех, кто руководил осадой Зимнего Дворца, не удовлетворяет такая проза при описание «героического момента революции», «прекрасного», «незабвенного» захвата Зимнего Дворца. В патетических тонах стремятся они описать «подвиги красных героев» в ночь с 25 на 26 октября. Визжат ядра орудий, рвутся гранаты, трещат пулеметы. Идущие на приступ «перелетают» баррикады. Защитники смяты155. Дворец занят. Врываются во Дворец. Разметывают защитников Правительства. Юнкера бросают оружие. Ищут «виновников». Взламываются двери запертых комнат. Вот дверь, у которой стоят окостеневшие от ужаса, скованные долгом юнкера. Временное Правительство! Наставляют штыки – долой! Массы врываются в комнату... Все арестованы. Низвергнутые «лепечут о защите от масс». Так приблизительно в вечер воспоминаний в 1920 году изображал дело Подвойский.

Трудно себе представить, каким образом при такой «бешенной» атаке захват Зимнего Дворца стоил, «всего лишь шести жертв» со стороны наступавших. Это почти официально заявил после переворота Зиновьев и позже (10 ноября) подтвердил. В Рев. Ком. – «несколько раненых о обеих сторон и 6 убитых среди войск ВРК»156. Наблюдателю со стороны этот «бешеный» приступ не покажется действительный боем. И он, конечно, будет более прав в своих оценках. «Организованной защиты не было, и несчастных случаев с той или другой стороны было сравнительно немного», – запишет сэр Дж. Бьюкенен, наблюдавший из окон английского посольства в самый разгар бомбардировки, в 11 час. вечера, как трамваи продолжали спокойно проходить через Троицкий мост157.

Троцкий, написавший историю октябрьского переворота – пока единственную, если не считать соответственных страниц общего труда Милюкова и «записок» Суханова, – не последовал в своей книге целиком за версией большевистских апологетов; на его изложении операции вокруг Зимнего Дворца сказалось влияние «белогвардейских» источников. Но все-таки «Дворец не сдался, а взят штурмом». Правда, в такой момент, когда «сила сопротивления осажденных успела окончательно иссякнуть. Он повторяет рассказ Малянтовича, как в коридор ворвалась уже не потайным ходом, а через защищаемый двор, сотня врагов, которых деморализованная охрана приняла за депутацию Думы. Вероятно, такой ошибки и не было. Ворвалась толпа за парламентерами и действительно тем самым разрушила «штыковую в огненную преграду» между наступающими и обороняющимися: площадь стала вливаться во двор, из двора во Дворец и растекаться по лестницам и коридорам. «В коридорах фантасмагорические встречи и столкновения. Все вооружены до зубов. В поднятых руках револьверы. У поясов ручные гранаты. Но никто не стреляет, и никто не мечет гранат, ибо свои и враги перемешались так, что не могут оторваться друг от друга»... Вот дверь, у которой юнкера застыли в последней позе сопротивления. Их разоружают. Победители врываются в комнату министров. «Объявляю вам, членам Временного Правительства, что вы арестованы», – провозглашает Антонов от имени ВРК. Часы показывают 2 часа 10 минут ночи. Члены Временного Правительства подчиняются насилию и сдаются, чтобы избежать кровопролития, – отвечает Коновалов. Неизбежная часть ритуала соблюдена.

К словам Троцкого нужны поправки. Их делает Синегуб. Начальник обороны послал Синегуба предупредить Правительство, что он вынужден сдать Дворец, и что юнкерам обещано сохранение жизни. О Правительстве «парламентеры» отказались говорить. Среди министров происходит совещание о капитуляции. Толпа, сопровождавшая Антонова, останавливается перед юнкерской охраной, и в комнату, где находится Правительство, Пальчинский ввел лишь одного Антонова. К юнкерам вышел затем Пальчинский и объявил решение: принять сдачу бед всяких условий, выражая этим подчинение только силе, что предлагается сделать и юнкерам. Последних пришлось убеждать – и Пальчинскому, и Коновалову, и кому-то еще, и доказывать, что дальнейшее сопротивление приведет лишь к бесцельной и бессмысленной гибели. Юнкера молчали, а «шляпенка», – как окрестил Синегуб Антонова-Овсеенко, – надрывалась в призывах к «революционной дисциплине» по адресу наступавшей толпы.

Фальшива в значительной степени театральная инсценировка, которую пытаются изобразить и Троцкий и сам Антонов. Министры расселись за столом – словно происходит заседание каких- то авгуров, но авгуров испуганных: «все тринадцать застыли они за столом, сливаясь в одно трепетное бледное лицо». Сцена выросла из фразы в воспоминаниях Малянтовича: «сядем за стол», – сказал Кишкин158. Более правдиво и жизненно рассказал Синегуб: «с величайшим спокойствием, какое может быть лишь у отмеченных судьбой сыновей жизни, смотрели частью сидящие, частью стоящие члены Временного Правительства». «Мы не сдались и лишь подчинились силе и не забывайте, что ваше преступное дело еще не увенчалось окончательным успехом», – слышится чье-то мужественное заявление...

Ни растерянности, ни колебаний. А момент был все-таки жуткий. Во Дворец ворвалась не революционная когорта большевистской рати, а в полном смысле слова разношерстная толпа с присущими ей эксцессами и насилиями; толпа, возбужденная боевой обстановкой стрельбы, порохом, бомбами. Хулиганские элементы начали свои подвиги с разграбления Дворца – этого не отрицают ни большевистские мемуаристы, ни советские историки. Вероятно, здесь собрался весь тот «деморализованный охлос», который некоторые исследователи нашего недавнего прошлого так склонны выдвигать на авансцену при описании октябрьских дней159. В отношении министров раздавались недвусмысленные угрозы расправы. Правда, и Малянтович, и Синегуб, и Карташев указывают и на другое – на какое-то добродушие и недоумение при индивидуальном соприкосновении представителей двух разных, как будто бы, миров. Стража и арестованные перекидываются замечаниями, которые переходят в беседы. Даже Антонов-Овсеенко отмечает, что Терещенко «наседает» на матроса с «Авроры»: как вы управитесь без интеллигенции; Карташев чуть-ли не ведет богословский спор с каким-то матросом; третий – анархист, уверяет, что большевики захватили власть не надолго – власть должна принадлежать им, анархистам, эту власть отрицающим. Среди охраны уже выделяются защитники. Нет того ненавистного классового врага, которого так старательно хотела бы отыскать большевистская литература160.

Министров под охраной 25-ти конвоиров выводят на двор – их должны отвести в Петропавловскую крепость. Перебираются через полуразбитые баррикады. Стража в темноте растеривает арестованных. Малянтович должен ухватиться за кушак своего матроса, чтобы не очутиться одному в новой враждебной толпе. Кто-то ударил Ливаровского, министра путей сообщения. Два матроса ведут Карташева – один все заводит в сторону, к стене, словно хочет его прикончить, другой оберегает своего недавнего оппонента в религиозной дискуссии. Он назвал даже Карташеву свою фамилию – со временем она войдет в историю. Арестованные выведены на площадь и окружены конвоем. Толпа кругом не так велика, как это может показаться по описаниям большевиков. Это – не тысячи, запрудившие дворцовую площадь и сплошной стеной окружавшие Дворец, скорее – «кучки людей», по утверждению Смирнова, теряющиеся в обширном пространстве и как-то неожиданно выступающие из царящей темноты. В толпе много пьяных. Так утверждали в своих тогда же напечатанных рассказах и министр труда Гвоздев и министр земледелия Маслов («Дело Народа»), «Настроение становится враждебным», – характеризует положение Малянтович. Был момент, когда толпа прорвала охрану и, по свидетельству Никитина («Раб. Газ.»), последствия могли бы быть тяжелыми, если бы не энергичное вмешательство Антонова-Овсеенко. Толпа раздраженно ищет Керенского, на личности которого агитация и демагогия искусственно сосредоточили ненависть и раздражение. Будь Керенский среди арестованных министров, может быть, самосуда нельзя было бы избежать – таково впечатление самих арестованных... Угрозы самосуда повторились на Троицком мосту, когда произошла встреча с новой толпой – может быть, всего «несколько десятков». Какие то провокаторские или озлобленные голоса кричали: «в воду их, кровопийцев, изменников, продавших Россию немцам». «Эй, вы, до победного конца! Потопить их всех, и короток суд». «Чудесная случайность спасла нас», – утверждает Малянтович: броневик «по недоразумению» стал обстреливать мост. Толпа разбежалась. Конвой и арестованные полегли на землю...

Наконец, Петропавловская крепость и в ней Трубецкой бастион, в казематы которого новая власть заключила членов Временного Революционного Правительства161. «Мякинные люди», – назвал их печатно один из наблюдавших ход событий в октябрьские дни. Люди, не сумевшие организовать отпор большевикам, защитить себя и государство, как бы засвидетельствовавшие перед историей истину: неспособные нести бремя власти, не имеют морального права принимать на себя ответственность в революционные эпохи. Но эти «мякинные люди» своим мужеством и достойным поведением сумели в последние трагические часы запечатлеть в летописной книге судеб поистине красивую и достойную страницу. Их подвиг был тогда же оценен современниками; общегородское собрание 350-ти меньшевиков-оборонцев 27 октября приветствовало «непоколебимое мужество, которое проявили министры Российской Республики, оставшиеся на посту до конца под пушечным обстрелом и тем показавшие высокий пример истинно революционной доблести».

В резолюции прозвучал голос демократии. И все-таки каждый, кто прочитает слова Алданова: «тут русской демократии стыдиться нечего», написанные о «страшном вечере на Дворцовой площади», законно опросит, – при чем здесь демократия? Какой то злой гримасой отразились в кривом зеркале истории слова главы Врем. Пр., торжественно произнесенные в заседании петроградского Совета 4 августа: «Мы дешево свою работу в пользу демократии не продадим». Организованная демократия, может быть, более других повинна в том, что этот «страшный вечер» 25 октября протекал при такой полной изоляции Временного Правительства, и что честь демократии, судьбы страны защищали ударницы из женского батальона смерти, 2–3 роты юнкерской молодежи и 40 инвалидов георгиевских кавалеров во главе с капитаном на протезах...

Какова же была судьба этой молодежи? Надо быть объективным. Все волновавшие общество слухи о расправах, последовавших за сдачей Зимнего Дворца, слухи, попавшие на столбцы тех органов социалистической печати, которые продолжали выходить после переворота, и зарегистрированные потом в дневниках (например, у Гиппиус), следует приписать скорее напряженным нервам. «Жуткие дни, – записывает Милицын: город полон слухов о кровавых расправах большевиков с юнкерами и женщинами из батальона смерти. Неистовствуют матросы и красногвардейцы». Естественно, что стоявшей в стороне, недавно выпущенной из тюрьмы Вырубовой уже казалось, что «убивали и резали» даже «на улицах».

В данном случае прав Троцкий, заметивший в своем историческом труде: никаких расстрелов не было и «по настроению обеих сторон в тот период быть не могло»162.

Приложение. Крестьянское движение в 1917 году163

Одним из объективных условий успеха накануне выступлений Ленин считал рост крестьянских «восстаний». Партийная оппозиция Ленину, боровшаяся против самогипноза «вождя», утверждала, что «крестьянское движение еще только начинается».

Кто же объективно был прав? В советской историографии нет сомнений: «красный октябрь» шел в деревню с «головокружительной быстротой», – утверждает Мартынов, комментирующий в «Красном Архиве» (ХІУ) документы Главного Земельного Комитета; в октябре крестьянское движение поднимается уже «на ступень войны», – заключает Яковлев в предисловии к изданным в 1927 г. в серии «Архива Октябрьской революции» материалам Главного Управления по делам милиции («Крестьянское движение в 1917 г.»). Пожалуй, приблизительно подобный вывод делает и большая часть эмигрантской исторической литературы, почти так же оценивает положение подчас и обостренное восприятие современников. Вот непосредственное свидетельство одного из тех, кому пришлось играть роль «миротворца» в деревне в бурную эпоху аграрных столкновений – с. р. Климушкина. К сожалению, он точно не определяет уезда, куда был командирован для успокоения начавшегося там волнения, – по-видимому, в одной из губерний центрально-земледельческого района. Канун большевистского переворота, по его характеристике, был периодом «погромного хаоса»164. Конечно, круг личных наблюдений всегда ограничен, и рискованно на основании индивидуальных выводов делать обобщающее заключение. Лучше обратиться к тому статистическому материалу, который может быть в нашем распоряжении. Пока единственной более или менее полной статистикой аграрных волнений в дни революции являются данные, которые собраны были Управлением по делам милиции на основании еженедельных сведений, поступавших от агентов власти о «выдающихся происшествиях» и «правонарушениях» на местах, или частных жалоб, доходивших до центра. Каждый месяц Управление делало общую сводку этих сведений по определенный рубрикам, дополняя их «сообщениями газет». Получился в итоге первостепенный по важности исторический материал.

Много лет уже прошло с тех пор, как были опубликованы указанные материалы, но, по-видимому, никто из наших экономистов в эмиграции, к сожалению, анализа их не произвел. Я попытаюсь дать читателям хотя бы некоторое общее представление о выводах, которые вытекают из рассмотрение данных, заключающихся в сводках Гл. Упр. по делам милиции. Они расходятся с произвольными, на мой взгляд, выкладками советских комментаторов. Так упомянутый выше Яковлев в своем предисловии писал: «Свой выбор крестьяне сделали в сентябре и октябре... аграрное движение поднимается на уровень крестьянской войны». Один октябрь дает 42,1% всех случаев разгромного движения, зарегистрированного за время февральской революции... Такое качественное изменение движения – сопровождается огромным количественным ростом движения. Число имений, захваченных аграрным движением, выросло в сентябре по сравнению с августом на 30,2%, а в октябре по сравнению с сентябрем еще на 43,2%»...

Нам неизвестно, по какому принципу делал Яковлев свои исчисления для октября – информационное бюро – Гл. Упр. Милиции в октябре уже не успело подвести итогов своей статистики. Сводки остановились на сентябрьской регистрации. Я боюсь утверждать, что исследователь получил 30% увеличение в сентябре по сравнению с августом – путем механического сложения некоторых данных различных рубрик сводки милиции. Формально такое искусственное преувеличение можно получить, но рассеять фикции не представит большого труда. Раскроем внутреннее содержание этих рубрик.

Сведения о численности и роде правонарушений, поступивших в Управление Милиции, относятся к весьма разным категориям – вплоть до контрреволюционных деяний или незаконного запрещения игры на биллиарде, вынесенного Ораниенбаумским волостным комитетом. Ясно, что подобные графы статистической сводки должны быть нами отброшены. Остаются четыре основные рубрики: земельные правонарушения, програмно-захватные, профессионально-промышленные и военные эксцессы. Столь же очевидно, что последние две, хотя бы и касались деревни, к нам отношения не имеют. Какие факты составители сводки вводят в рубрику погромно-захватных деяний? – самоуправства, кражи, грабежи и т. п. Из них мы должны были бы выделить все нарушения порядка, непосредственно не связанные с земельным вопросом: беспорядки при реквизиции хлеба, разгром продовольственных управ, самосуды над конокрадами, грабежи и убийства, так сказать, на «большой дороге» и прочие подобные эксцессы. Обратим внимание на то, что захват, разгром имений и поджоги отнесены в специальную рубрику и помещены в отдел «земельных правонарушений». Если мы возьмем теперь сводку за сентябрь, то сразу бросится в глаза полное несоответствие в каждой отдельной губернии между цифрой «погромно-захватных» и «земельных» правонарушений: максимум «погромно-захватных» правонарушений отмечен для Московской губ. – 100 при 3-х «земельных правонарушениях»; 82 для Петербургской губ. при 4-х «земельных», т. е. на первом месте стоят столицы; затем идут провинции с большим городом – наприм., Харьковская 43 на 18; Херсонская 42 на 8; Ярославская 11 на 1. Но что еще более показательно! – в Рязанской губ., занимающей второе место по числу аграрных волнений и отмеченной 61 «земельных правонарушений», будет показано лишь 8 «погромно-захватных» случаев. И только в одной Тамбовской губ. получается некоторое, скорее случайное, совпадение цифр – 82 и 84, которое можно объяснить совершенно особенными местными условиями.

Какой же вывод сам собой напрашивается? Тот, что при характеристике аграрных волнений из всей статистики надлежит исключить группу «погромно-захватных» правонарушений, хотя, вероятно, факты физического насилия размещены именно в этой группе. Рост «погромно-захватной» статистики дает, конечно, представление о расползающейся по стране анархии (387 для июля; 444 – август; 958 – сентябрь), но он отнюдь не дает картины специально крестьянского аграрного движения, так как в подавляющем большинстве случаев не имеет никакого к нему отношения. Статистика же «земельных» правонарушений дает итоги, расходящиеся с выводами советских историографов. Аграрное движение высшей своей точки достигает в июле – 1122 земельных правонарушений; затем начинается понижение: 691 в августе и 629 в сентябре. Еще отчетливее предстанут эти итоги, если мы возьмем рубрику, названную в сводке «разгромом имений»: 236 для июля; 180 – август; 112 – сентябрь (мы присоединили в сентябре и поджоги, которые стали к этому времени сводкой выделяться особо).

В литературе по-разному будут объяснять причины падения кривой крестьянского движения в августе: советские официозы скажут о временном влиянии карательной политики правительственной власти; эмигрантские исследователи будут объяснять уменьшен ем дезертирства с фронта, страдной порой и т. д. Но не правильнее ли среди «других причин» на первое место поставить организующее начало, которое так или иначе вводила в крестьянское движение деятельность земельных комитетов? Можно признать эту деятельность неудовлетворительной – правительственную инструкцию 16 июля, преподанную земельным комитетам в качестве руководства, Пешехонов в свое время назвал «публицистической статьей». Не всегда земельные комитеты являлись проводниками правительственных распоряжений, не редко бывали случаи, когда не только волостные, но и уездные комитеты превращались как-бы в зачинателей крестьянского движения, но наряду с этим была у них, несомненно, и умиротворяющая роль. Материалы, собранные милицией, дают довольно наглядные иллюстрации. И становится до некоторой степени понятным, почему с августа число случаев неорганизованного движения растет за счет форм движения «организованного». Возможно, что это следует поставить в актив большевистского баланса, но только как реальный плод успеха разнузданной демагог и пришлых «балтийских» и иных агитаторов среди неустойчивых элементов деревни. Не только неустойчивых, но и «голодных». Материалы официального обзора «продовольственного дела на местах» совершенно определенно, со своей стороны, устанавливают порою непосредственную связь волнений с голодом, когда население за полным истощением своих запасов хлеба переходит к потреблению «суррогатов», начинает расхищать общественные магазины и г. д. «Голодные бунты», в сущности, надлежало бы выделить особо из общей статистики аграрных правонарушений...

Если мы продолжим свой анализ, ограничившись уже рубрикой «захваты» и «разгром» имений, то вскроем и еще одно характерное явление. «Война» не вспыхивает повсеместно – за приливом идет отлив; волна возбуждения сменяется успокоением. Возьму некоторые из тех губерний, которые исследователи относят к большевистским очагам. Вот скала разгрома имений в этих губерниях по месяцам – июль, август, сентябрь: Воронежская – 10, 9, 0; Тамбовская – 2, 8, 58; Орловская – 11, 5, 4; Рязанская – 8, 2, 32; Тульская – 7, 4, 0; Пензенская – 18, 11, 3; Саратовская – 13, 1, 5; Самарская – 8, 16, 0; Симбирская – 2, 2, 0; Казанская – 22, 1, 0. Итак, сентябрь дает решительное понижение «захватов» и «разгромов», за исключением губерний Тамбовской и Рязанской. Донесение Тамбовского губернского комиссара поясняет, что волна беспорядков захлестнула 14 волостей Козловского уезда: «пострадало 54 усадьбы и хутора, из коих целиком или частью сожжено 18, остальные разгромлены и разграблены. Около одной трети пострадавших – крестьяне, хуторяне, отрубники и мелкие собственники». Очень показательно свидетельство представительницы эсэровской партии Слетовой («Дело Народа» 24 сентября), указывавшей, что в Козловском уезде одно село выступает против другого иногда из-за дележа добычи, а иногда из-за отказа идти громить помещичью усадьбу. Из некоторых сел крестьяне умоляют о полицейской помощи. Второй по числу разгромов в сентябре является губерния Рязанская, где продовольственный вопрос получил исключительное обострение. Почти все случаи разгрома (их зарегистрировано 32) подают на Раненбургский уезд, соседний с Козловским. Официальное донесение отмечает, что громили помещичьи усадьбы в Раненбургском уезде преимущественно те же самые козловские крестьяне т какие-то пришлые люди, вооруженные револьверами и бомбами. Может быть, под именем «козловских» крестьян фигурируют отчасти и чужаки – крестьяне из «голодных губерний», скопившиеся в огромном количестве именно в Козловском у., скупающие хлеб и повысившие тем самым «цены на хлеб до невероятных размеров»? По утверждению писателя Наживина в Раненбургском уезде громящая толпа действовала под водительством явно ненормального человека драматурга Полевого.

Общий итог «земельных правонарушений» за семь месяцев революции, до 1-го октября, по данным сводок выразился в цифре 3499, из коих 767 падут на рубрику «разгромы» и «захваты» имений. Насколько сведения эти могут соответствовать реальной действительности? Едва ли приходится сомневаться в том, что при самом тщательном подборе данных, информационный отдел Гл. Упр. по делам милиции не мог зафиксировать всех случаев «стихийного столкновения десятков миллионов крестьян с десятками тысяч помещиков». Составители сборника указывают, что в сводном докладе о «главнейших правонарушениях с 1 марта по 1 октября» (его нет в опубликованных материалах) отмечается недостаточность сведений: «местные власти вплоть до настоящего времени не вполне сознают необходимость неуклонного исполнения неоднократно обращенных к ним со стороны Гл. Упр. требований о доставлении сведений, освещающих главнейшие проявления местной жизни». Наряду с этим в сведениях появлялись и преувеличения – так телеграммы, касавшиеся единичных случаев, иногда в сводке отмечались, как «правонарушения» в целом уезде. Важнее то, что сообщения исходили по большей части от лиц пострадавших и, естественно, склонных, как к преувеличениям так и обобщениям. Ограничусь одним примером, относящимся уже к октябрьским дням. 17-го октября всероссийский союз земельных собственников телеграммой на имя министра-председателя сообщает: «В губернии (Тульской) анархия растет. В Ефремовском уезде полному разгрому подвергается от 10 до 20 имений в день». Через несколько дней тот же союз телеграфирует: «в губернии разгромлено более 30 имений». Поэтому, нередко между оценкой положения правительственным комиссаром и земельными собственниками происходят расхождения – по мнению первого, наступает успокоение, по мнению вторых, – анархия растет. И оптимизм правительственного комиссара едва-ли возможно везде объяснить обычной административной отпиской о «благополучности» губернии.

Еще раз приходится повторить, что статистика Гл. Упр. Милиции все же единственный пока источник для определения роста аграрного движения в революционные месяцы – только из неё приходится исходить при общих выводах и оценках.

Какую интенсивность приобрело крестьянское движение в первые три недели октября? Цитированные сводки кончаются сентябрем. Чрезвычайно рискованно делать самостоятельные подсчеты, не зная методов, примененных к подсчетам предыдущих месяцев, тем более, что материалы, на основании которых делались сводки информ. бюро Главн. Управл. Милиции напечатаны не полностью – приведены лишь сообщения, формально касающиеся так или иначе деревни. Самостоятельным подсчетом можно прийти при таких условиях к совершенно произвольным заключениям. Но налицо один довольно объективный признак, хотя и внешнего характера – число сообщений, полученных центром с мест. Естественно, там, где движение принимало стихийный характер, количество уведомлений увеличивалось. И мы видим приблизительно одинаковое отношение между сентябрем и октябрем в ряде тех центральных губерний, которые взяты были нами за образец: 8–10; 10–12; 8–8; 7–7; 7–6 и т. д. Ничего из ряда вон выходящего не произошло. Аграрные волнения держатся приблизительно на том же уровне. Число их остается высоким в Рязанской губ.: 23 сообщения в сентябре и 24 в октябре. Волнения продолжаются в Раненбургском уезде и захватывают постепенно Скопинский и Данковский уезды. Появляются на сцену «балтийские агитаторы» – не те ли пришлые люди с «бомбами», которые действовали в Козловском уезде? Успокоение наступило в Тамбовской губ., где число сообщений снижается до 9 (вместо 20 в сентябре), причем губернский комиссар определенно свидетельствует: «последние две недели порядок в губернии не нарушается. Предотвращению аграрных беспорядков содействует распоряжение земельной управы об учете всех частных имений с указанием на возможность передачи их в ведение земельных комитетов». И только из Спасского уезда от 14-го поступает лаконическое сообщение: «идет разгром имений». Скачек дает в октябре Тульская губ. – 19 сообщении против 9 сентябрьских: из соседней Рязанской губ. волнения перебрасываются в Ефремовский уезд.

Налицо, таким образом, типические черты распространения крестьянских волнении, когда психическая массовая зараза идет с этапа на этап. Но дело очень еще далеко от того, чтобы признать за крестьянским движением характер «войны». Октябрьские сообщения с мест внутренним своим содержанием мало отличаются от сведений, поступавших в предшествующие месяцы, и, во всяком случае, вовсе не имеют того «разгромного» характера, как это рисуется по субъективным восприятиям современников и объективным выводам некоторых исследователей. Материалы не дают никаких данных для утверждения, что перед большевистским выступлением аграрное движение в форме частичных разгромов помещичьего хозяйства «почти» исчезло, уступив свое место «полным разгромам и поджогам». Действительность, как будто бы, подтверждала противоположное и возможно, что уменьшение аграрных волнений объясняется отчасти тем, что во многих местах фактически земля перешла в ведение земельных комитетов. Было и другое. Та подмосковная губерния, в которой в сущности до самого ноября не было в деревне недоразумений, – (о ней рассказывает автор очерка «К познанию России», напечатанного в эмигрантской «Русской Мысли» – в журнале П. Б. Струве), не представляла собой единичного исключения.

Итак, за месяц до Учредительного Собрания Временное Правительство во всяком случае не стояло на краю «пропасти», поскольку эту пропасть вырывала «аграрная революция», превращавшаяся, будто бы, во «всероссийскую пугачевщину», которая, как то утверждал Ленин, направлена была против «правительства Керенского». («Кризис назрел»).

* * *

16 

Эта перемена позиции историка более подробно охарактеризована М. В. Вишняком в книге «Два пути» (февраль и октябрь).

17 

Утверждение одного из виднейших наших публицистов – Гр. Ландау.

18 

См. мою книгу «Золотой немецкий ключ к большевистской революции».

19 

См. заявление областного комитета армии, флота и рабочих в Финляндии (4 октября).

20 

В протоколах ЦК большевиков имеется указание на то, что 23-го сентября обсуждался вопрос об однородном социалистическом министерстве. «Решений» не было принято. Заседание, о котором говорят Керенский и Дан, происходило 20-го. Это было расширенное собрание Президиума Дем. Сов., на котором обсуждался выход из тупика, созданного голосованием общего собрания за коалицию без партии народной свободы. У меня сохранился и примерный список намечавшегося тогда министерства, возглавляемого Черновым при участии с большевистской стороны Луначарского (вн. д.), Рязанова) (ин. д.), Каменева (продов.). В другом списке на первом месте фигурировал с.д. Трояновский.

21 

Троцкий также упоминает о письме Ленина, написанном «в более чем энергичных выражениях по поводу предпарламента и не помещенном в собрании сочинений.

22 

Еще за три дня в «Раб. Пути» появилось объявление Центр. Комитета партии о том, что «неизвестные люди», ходящие по заводам и призывающие рабочих и солдат выступить в день открытия Демократического Совещания, самозванцы: «ссылки на нашу партию ложны. Удостоверения от ее имени поддельны... Её именем явно пользуются провокаторы, наемные агенты контрреволюции».

23 

Я не привожу здесь как бы теоретических соображений Ленина, ибо они подробно изложены в «Истории революции» Милюкова.

24 

Войска в Финляндии считались наиболее разложенными – одними, и наиболее революционными – другими. На третьем областном съезде «армии, флота и рабочих Финляндии» в сентябре большевики получили абсолютное большинство в Исп. Комитете.

25 

Смилга был председателем областного комитета.

26 

В осуществление «директивы» Ленина 2-ой съезд представителей балтийского флота 3 октября послал «политическому авантюристу» Керенскому «проклятие» и потребовал его исключения из правительства, а объединенный совет депутатов латышских стрелковых полков протестовал в тот же день против вывода «революционных войск из Финляндии и обещая свою вооруженную помощь на защиту революции. Но подобные выступления относились только к области тех «прекрасных резолюций», о которых говорил в своем письме Ленин.

27 

При рассказе о московских событиях отчасти будет выяснен источник ленинского миража.

28 

По словам Норова ленинское письмо в Москве было одобрено всеми за исключением Рыкова, но ответ был дан приблизительно такой: «Москва может лишь поддержать выступление, когда оно где-нибудь начнется». Урицкий на заседании ЦК определил позицию Москвы, как отказ от выступления.

29 

Эти «письма» почти буквально повторяют слова представителя «фронта» некоего Дубасова, заявившего в петроградском совете 21 сентября: солдаты не хотят «ни свободы, ни земли; они хотят одного: конца войны».

30 

Зато тысячи с фронта стремились попасть в число привилегированных. Петербургские полки были переполнены «бездокументными» солдатами. Напр., шт.-кап. Дорофеев свидетельствовал в своих показаниях об июльских днях, что в одном 3-ем пехотном запасном полку в Петергофе зачислено было до 2.000 таких солдат – они и вносили главным образом «дезорганизацию».

31 

Сам Троцкий называет себя «лейденской банкой». Немецкие врачи склонны были находить у него «падучую» (так пишет сам Троцкий). Может быть, некоторые экстравагантности Троцкого и следует объяснять таким болезненным состоянием. Не выяснен вопрос и о болезни Ленина. Компетентные врачи определяют ее, как «сифилис мозга». Очевидно, разрушение организма началось задолго до смерти. Не объясняются ли и навязчивые идеи Ленина таким же болезненным состоянием? Назойливые рефлексы в больном мозгу давали искривленные оценки и нарушали тот «отличный логический аппарат», который, по отзыву Струве, был свойствен в прежние годы Ленину.

32 

На забастовки отвечали нередко «локаутом» (ведь это было признано и в Главн. Экон. Комитете), и социальные противоречия принимали неизбежно обостренную политическую форму, когда дело касалось, например, непосредственно промышленных предприятий, принадлежавших лицам, которые входили в состав Временного Революционного Правительства. Так называемый «ликинский конфликт», вызвавший шумную демонстрацию всего обширного орехово-зуевского фабричного района, может служить иллюстрацией. Я отнюдь не собираюсь рассматривать этот конфликт по существу, т. е., экономическую его сторону, дело лишь в элементарной психологии рабочих ликинской мануфактуры, закрытой владельцем 1-го августа. Губернский комиссар (Владимирская губ.) докладывал 23-го сентября, что центральной власти необходимо принять меры к восстановлению производства на фабрике, ;в размере 78% работавшей на оборону, так как рабочие голодают, а сами рабочие, обращаясь уже в середине октября к московскому совету и требуя «немедленно организации общественных работ», говорили в своем заявлении: «начиная с 12 июля наши делегаты объездили все демократические организации, и до сих пор от этих поездок не видно никаких результатов... хорошим вершителем судеб России (Ликинская мануфактура принадлежала государственному контролеру Временного Правительства Смирнову) будет локаутчик, который выбросил на голод 4.000 рабочих, да солдаток более 500, сюда нужно прибавить еще 3.000 ни в чем неповинных детей». «Явление общее», с которым был бессилен бороться министр труда, для ликинских делегатов приобретало конкретные очертания, при которых лозунг «хлеба» становился доминирующим. Надо признать, что политические комбинаторы коалиционного правительства, может быть, и недостаточно учитывали силу этой, пусть даже примитивной психологии, которой пользовались большевистские демагоги против Временного Правительства, как бы олицетворявшего собой власть капиталистов: ведь в последнем коалиционном правительстве, ранее названном правительством «спасения революции», было четыре миллионера со всероссийским именем. Это, конечно было общественным нонсенсом в эпоху, когда фактически у власти стояли, по выражению «Русских Ведомостей», «левые партии».

33 

Быть может, не лишним будет напомнить, что в начале революции и Ленин опасался, что крестьянство может соединиться с «буржуазией».

34 

Через несколько дней в письме к ЦК Ленин возмущался тем, что Каменев «бесстыдно кричал: «ЦК провалился, ибо за неделю ничего не сделал». «Опровергать я не мог – поясняет Ленин – ибо сказать, что именно сделано нельзя». Но фактически едва ли Ленин мог что-либо привести – подготовка сводилась пока только к информации.

35 

Формальный учет «всенародного революционного подъема» перед октябрьским делом, во всяком случае, был не в пользу Ленина, как о том свидетельствует сводка резолюций, поступивших в ЦИК на 1 октября по поводу предстоявшего 2-го съезда советов: из 169 резолюций только 6 примыкали к стереотипной формуле большевиков; 31 требовали перехода власти к советам; 58 создания однородного демократического правительства. Таким образом, без всякого основания Ленин зачислял в свой актив «200 тысяч» московских текстильщиков, высказавших готовность вступить в борьбу за власть советов (резолюция 9-го октября). Для Ленина инертность масс объясняется лишь усталостью их от «слов» – надо действовать; он знал, что подлинное настроение масс «раз в сто» левее позиции большевиков.

36 

На заседании был выбран и «военно-революционный центр» от ЦК (из Свердлова, Сталина, Бубнова, Урицкого и Дзержинского) для вхождения в состав «революционно-советского комитета».

37 

В предварительном тексте стояло: «не пропустят случая».

38 

На 17 октября ген. Черемиссовым созывалось в Пскове совещание с представителями Петербургского гарнизона.

39 

Ленин вступил в открытую полемику со штрейкбрехерами в статье «Письма к товарищам».

40 

В заседании ЦК Троцкий пояснил, что он вынужден был сделать свое заявление в Совете в виду намерения Каменева огласить свою резолюцию. В упомянутом письме в редакцию к Троцкому присоединился и Зиновьев, указав вместе с тем, что его взгляды очень далеки от тех, которые оспаривает Ленин.

41 

Один из них, Савельев, не без основания указывает, что вдохновили Троцкого на его построение записки Суханова, первого, наметившего концепцию, присвоенную в целях самовозвеличения Троцким. Он называет утверждения Троцкого, давшего «карикатуру на октябрь» – плагиатом.

42 

Большевики, конечно, использовали в целях демагогических по меньшей мере неуместное в эти дни интервью, данное Родзянко сотруднику московского «Утра России», причем Троцким в пленарном заседании петроградского совета 16 октября было приписано последнему председателю Государственной Думы то, чего он и не говорил: немцы-де восстановят порядок, разгонят советы, истребят Балтийский флот, задушат в корне русскую революцию. Заявление Родзянки – даже в воспроизведении его в большевистской печати сравнительно скромно: «Петроград находится в опасности. Я думаю, что Бог с ним с Петроградом. Опасаются, что в Питере погибнут центральные учреждения, т. е. Советы... На это я возражаю, что очень рад, если все эти учреждения погибнут, потому что (кроме зла) России они ничего не принесли».

43 

Наши кавычки относятся не к подлинным словам ораторов, а к тому тексту, из которого мы заимствуем данные. Заседание в «Хронике» излагается по отчету сохранившемуся в «Архиве» ЦИК.

44 

Отчет отмечает, что характер резолюции объясняется желанием добиться голосования в ее пользу и со стороны большевиков.

45 

Оно было принято на совместном заседании Исп. Ком. Сов. Кр. Деп.

46 

Центральный орган народных социалистов, взывая к организации отпора большевистскому натиску и к проявлению активности со стороны общества, писал 20-го октября: «над русскими гражданами нависла угроза, вот завтра или через день «выступят» большевики, в дома придут громилы, будут разорять, убивать. И «свободные» граждане самой демократической в мире республики проявляют в виду этого всю глубину своей пассивности – словно хотят сказать: ну, что же, чему быть, того не миновать». «Общественная психология революционного времени – пессимистически заключала газета – по-видимому, очень мало отличается от того, что было в эпоху абсолютизма».

47 

Историк Милюков накануне октябрьского переворота в сущности повторял прогноз другого московского историка, Кизеветтера, который на предшествовавшем съезде партии к.д. 24 июля чрезвычайно мрачно, как будто бы характеризуя действительность («мы катимся в бездну ... Спасти может сучек, за который удастся захватиться»), тем не менее предрекал, что «кадетизм грядет в русской жизни».

48 

По газетным отчетам речь Милюкова носит гораздо более заостренный характер по сравнению с тем, как она изложена самим историком в его научном труде. Эту заостренность я и сохраняю, так как нам гораздо важнее определить восприятие речи Милюкова общественным сознанием в тот момент.

49 

Насколько чужд был сознанию «реальных политиков» подлинный пульс биения жизни, показывает тот факт, что в число основных требований съезда внесен был пункт об ограничении деятельности войсковых комитетов функциями хозяйственными и просветительными. Между тем через две недели эти комитеты явились основной сдерживающей силой на фронте и главной опорой противобольшевицкой борьбы, т. е., им пришлось играть роль политическую.

50 

Гессен рассказывает, что в августе он намеревался купить земельный участок в Крыму. В воспоминаниях своих он недоумевает: «какой смысл это имело, если ни на минуту не покидало ощущение падения по наклонной плоскости»? Мемуарист думает, что это было самовнушение: «сам себя пытался убедить, что ничего страшного нет». Возможно, но для оценки поступков современников важно реальное ощущение, а не мемуарное восприятие – тогдашнее сознание не говорило, что «страна корчится в предсмертных судорогах». (Воспоминания Гольденвейзера). Должен отметить, что в соответствии с показаниями этих русских мемуаристов находятся и воспоминания некоторых иностранных наблюдателей. Так, например, французский посол Нуланс в крайне пессимистических тонах обрисовывает тогдашние настроения общества. «Казалось – пишет он – тяжелая атмосфера молчания и страха тяготеет над умами. Это было затишье, которое непосредственно предшествует сильной буре. Страх наполнял все сердца. На застывших лицах не было больше радости жизни, а лишь покорность высшей судьбе. Во всех разговорах повторялось одно и то же слово: боюсь». Тщетно пытаюсь я, однако, найти в своей памяти и в дневнике «моего современника», к которому я буду не раз обращаться в последующем изложении, хоть какую-нибудь отметку, подтверждающую такую характеристику. Все же мой круг непосредственного наблюдения был шире кругозора французского наблюдателя, смотревшего на события со стороны. Нуланс удивляется, что при сознании неизбежности катастрофы (общество, по его мнению, было прозорливее Правительства) люди не готовились к борьбе, пассивно воспринимали события и утешались мыслью, что власть большевиков продлится 8–10 дней и, что Россия будет навсегда освобождена от коммунизма. Да, такое настроение, как мы увидим, действительно было у «буржуазии», о которой говорит французский посол, но только после переворота. Мемуарист невольно, быть может, хронологически передвинул свое восприятие тогдашних настроений.

51 

Чрезвычайно характерно, что во все дни правительственных кризисов в газетных сообщениях появляется в сущности одна и та же терминология. И по этим сведениям действительно трудно сказать, когда устрашающая анархия («самодержавие толпы и проходимцев» по выражению «Речи») сильнее – в мае, в момент выхода Милюкова из состава Временного Правительства, т. е., в период еще «блестящего и победоносного фазиса революции» или в дни последующего «сплошного умирания» (Набоков).

52 

См. в приложении характеристику крестьянского движения в революционные месяцы.

53 

Небезынтересно эту интимную беседу сопоставить с текстом воспоминаний Брусилова, где он передает свои разговоры о «диктатуре» в предкорниловские дни – для него было ясно, что «всякая попытка диктатуры лишь облегчит торжество большевиков».

54 

Едва ли хоть в какую-нибудь связь с упомянутыми разговорами может быть поставлена относившаяся к этому же времени попытка положить начало организации «зеленой гвардии». Самое название показывает, что инициатива принадлежала общественным кругам, концентрировавшимся около партии к.д. Дальше нескольких районных совещаний, по-видимому, дело пошло.

55 

Эту версию в иностранных работах поддержал бывший французский ген. консул в Москве Гренар, написавший историю русской революции. Один из мемуаристов революционной эпохи, сыгравший значительную роль в мартовские дни, член Гос. Думы, инж. Бубликов, утверждает, что в середине октября «группе петербургских дельцов» якобы сделано было предложение «убрать Ленина и Троцкого, но они «наотрез отказались сфинансировать это предприятие». «Я думаю – поясняет Бубликов – не трудно и проследить их аргументацию: Шингарев, Церетелли и Плеханов нам куда опаснее, а Ленин и Троцкий скоро вернут нас к ... доброму старому времени». 20-го октября в Совете Республики Струве упоминал о прокламации, раздаваемой на улицах мальчишками. В ней говорилось, что «дворяне и купцы» сбросили с престола Царя, который хотел мира, и предлагалось прогнать «извергов» и вернуть Николая II назад. Это грубое демагогическое творчество, явно вышедшее из среды Союза Русского Народа, едва ли может служить подтверждением тезы о поддержке правыми большевиков. Возможно, что в упрошенной психологии малочисленных политических друзей Маркова 2-го вопрос в теории действительно ставился так – недаром небезизвестный Завойко писал, по словам Деникина, в сентябре ген. Корнилову о том, что «черносотенцы и большевики идут вместе».

56 

Троцкий подобную позицию приписывает уже самому официозу к. д. партии, приняв всерьез литературную иронию «Речи», написавшей однажды в дни Демократического Совещания, что лучший способ освободиться от большевиков – вручить им власть.

57 

Глава французской военной миссии, ген. Ниссель, утверждает, что ат. Дутов при встрече с ним говорил, что казаки готовы представить даже правительству «ультиматум» – настолько они были уверены в своих силах. Почти аналогичное впечатление из беседы с тем же Дутовым перед октябрьскими днями вынес и инж. Ауэрбах – видный представитель русской промышленности: «Находящиеся в окрестностях Петрограда казачьи части – говорил он – обеспечивают сохранение власти за Вр. Прав., порядка и спокойствия». Как мы увидим впоследствии, концепция Дана всецело подтверждается и показаниями, полученными большевистской властью от членов монархической организации Пуришкевича, которые были арестованы после октябрьского переворота.

58 

Это не помешало однако министру вн. д. Никитину 21-го разослать губернским комиссарам очень энергичную циркулярную телеграмму с директивой о применении вооруженной силы для подавления беспорядков на местах. Нельзя забывать, что отчет о заседании Правительства представляет собою в данном случае только газетный репортаж. Равным образом нельзя отбросить той специфичности, которой пропитаны воспоминания сменившего при большевиках политические вехи видного деятеля партии с.-р. Вознесенского, занимавшего тогда ответственный пост Московского Градоначальника, когда этот мемуарист описывает «мертвое равнодушие», с которым министерство вн. д. относилось к надвигающейся катастрофе. После окончания Дем. Сов. «московск е гости» были приглашены на завтрак министром в роскошные палаты, где сохранялся в полной неприкосновенности административный аппарат старого времени – камердинеры в ливрее, лакеи в белых перчатках и т. д. «За стаканом вина, налитым в хрустальные бокалы из хрустальных графинов, выяснилось положение. Товарищи министра перебрасывались веселыми, шуточными замечаниями по поводу текущего момента. Когда же мы задали самому министру вопрос о положении дел, он сходил в кабинет и вернулся с полуулыбкой, держа в протянутой руке пачку телеграмм. Это были донесения отовсюду... От них веяло ужасом. Отовсюду лаконически сообщалось о восстаниях, погромах, пожарах... «Что же вы намерены делать» – спросил я и почувствовал, что мой вопрос звучит смешно и наивно. – «Ничего! Что же мы можем сделать? – услышал я спокойный ответ. И еще несколькими фразами перебросились мы на эту же тему: «Ничего нельзя сделать».

59 

14-го происходило частное совещание после решения, принятого Правительством накануне, о мерах охранения столицы. Багратуни доложил о том, что в этом отношении делает штаб.

60 

Авксентьев решительно отрицал возможность с его стороны подобных слов. Если даже английский посол не понял собеседника и ему приписывал свои собственные оценки, то все же нельзя не признать, что эта оценка давала ясную характеристику момента, когда правительство совершенно забыло урок наглядного обучения, полученный в июльские дни.

61 

В «Архиве Революции», где напечатан этот разговор, он отнесен ошибочно на ночь 21–22 октября, когда Верховский не ушел еще в отставку. Более поздняя дата еще более подчеркивает уверенность Керенского.

62 

Это, как известно, вызвало конфликт в министерстве юстиции, который приобрел большую остроту, как раз в первые дни подготовки большевистского восстания. «Чудаки Правительство. Всех своевременно освобождают. Знают, что нам люди нужны» – заметил не без остроты матрос Дыбенко. Как то странно, что Керенский в воспоминаниях («Издалека») категорически заявляет, что до большевистского переворота никто из большевиков, кроме Колонтай (по болезни), не был освобожден.

63 

Кстати, по словам Троцкого, он все ночи проводил в Смольном.

64 

Предшественник Карчевского на прокурорском посту – Каринский, несколько по иному изображает «инициативу» первого. Получив от министра телефонограмму об аресте большевиков, Карчевский спросил случайно присутствовавшего Каринского: «Что же делать?» – и получил в ответ «Пошлите копию следователю. Останется больше документов о людской глупости». Каринского в эмиграции обвиняли в сознательном попустительстве большевикам. Мне эти обвинения не кажутся обоснованными.

65 

«Рабочая Газета» писала 19-го октября: в милицию введено 600 солдат «в высшей степени сознательных и преданных Временному Правительству».

66 

Статья Кусковой в московской «Власти Народа» 28-го октября.

67 

По газетным сведениям мера эта была принята на частном совещании Вр. Пр.

68 

Напомним, что даже «Маленькая Газета» Суворина в те дни подлаживалась под настроения, рядилась в тогу «независимаго социализма».

69 

И Милюков, и Суханов отмечают, что «скучные» прения о внешней политике в Совете Республики интересовали членов высокого собрания все меньше и 23-го протекали при почти «пустом зале» – не было и ста человек, которые к тому же «не слушали ораторов».

70 

Ген. Головин свидетельствует, например, что накануне большевистского переворота Милюков в совещании у мин. ин. дел Терещенко «настаивал на необходимости занятия Константинополя». Этому даже трудно поверить, т. к. Милюков должен был уже признать в Предпарламенте свою позицию при создавшихся условиях утопичной.

71 

Заслуживает быть отмеченный, что с особенным «жаром», по словам мемуаристов, поддерживал мысль о мире будущий заместитель председателя правительства – Коновалов.

72 

Верховский, формально подтверждая заявление Терещенко, вместе с тем указывал, что сущность его мнений давно известна Вр. Прав. (Слухи об отставке Верховского появились в печати еще до выступления последнего в Предпарламенте). Нельзя не обратить внимания на то, что Терещенко при первом выступлении ничего не сказал по этому поводу. И только на вопрос Мартынова: подверглись ли выводы военного министра обсуждению в Правительстве, подал ту свою реплику, о которой говорит Винавер.

73 

Любопытно, что ген. Ниссель, руководитель военной французской миссии в России, в воспоминаниях довольно подчеркнуто говорит о своих близких отношениях с Верховским и о совместной обсуждении плана действий. Ниссель считал однако рискованным план Верховского для противодействия пропаганде сепаратного мира предложить немцам определить условия мира для того, чтобы народ увидел их неприемлемость и необходимость продолжать войну.

74 

В своем историческом труде «Российская контрреволюция» ген. Головин пошел значительно дальше Верховского в признании тезиса о необходимости для России в 1917 году немедленного окончания войны. Он, очевидно, присутствовал на том собран и «начальников», о котором упоминает Винавер, и на котором Милюков будто бы говорил о Константинополе, – каков был его тогдашний взгляд на проблему продолжения войны? Развил ли он свою позднейшую аргументацию на этом собрании? Это тем более интересно, что Головин, как предполагалось, заменит на предстоявшей в Париже междусоюзнической конференции отказавшегося Алексеева.

75 

Эту сторону еще раньше счел нужным особливо подчеркнуть и Зарудный в речи на Демокр. Совещании: «за полтора месяца, пока я был членом Вр. Пр., я не знаю делало ли Вр. Пр. в этом отношении что-нибудь. Когда я осведомлялся об этом, я не получал ответа».

76 

Ген. Ниссель отставку Верховского объясняет только чувством «зависти» со стороны Керенского, не терпевшего около себя людей активных и независимых. Мемуарист ссылается на посла Нуланса, которому сам Керенский будто бы сказал, что причина отставки военного министра заключалась в «прокорниловских» декларациях, которые Верховский сделал в комиссий Предпарламента, предлагая установить диктатуру под его водительством.

77 

Бурцев «страстно» и настойчиво призывал к примирению Правительства с «ген. Корниловым и армией». Это был глас вопиющего в пустыне. 20-го октября «Общее Дело» ставит вопрос уже по другому: возрождение России возможно только тогда, когда «во главе Росс и мы не будем больше иметь нынешнего Временного Правительства, когда уйдут Керенские и Некрасовы и вместо них придут ко власти Корниловы и Каледины». «Большевизм – доказывал Бурцев – самая страшная язва современной русской жизни».

78 

В «Россия на переломе» Милюков почему-то изменил свою точку зрения и говорит уже о «сепаратном мире», яко бы предложенном Верховским.

79 

Тогда еще будущие левые с.-р. не отделились окончательно от партии и, главенствуя в петербургской группе, приняли участие в работе явно повстанческого органа.

80 

Ген. Врангель, знавший Полковникова (донского казака) на ролях начальника штаба Уссурийской конной дивизии на Румынском фронте, отзывается о нем, как о «способном, толковом и дельном работнике». В качестве командующего Амурским полком Полковников принимал участие в Крымовском движении на Петербург. Врангель намекает, правда, с чужих слов, на несколько двусмысленное поведение Полковникова в этом деле. По-видимому Полковников был кандидатом Верховского и следовал по стопам своего шефа, когда уже 8-го сентября в солдатской секции Петр. Совета говорил о «печальных днях корниловской авантюры». По словам газет того времени Полковников отказался выполнять директивы Корнилова о наступлении на Петербург и командировал делегатов для переговоров с министром.

81 

В комиссии Полковников делал доклад не один. Доклад дополняли, припомним, с.-д. Салтыков и с.-р. Роговский. Самая характеристика носит след некоторой искусственности и уж очень она напоминает черты другого «революционного генерала» Верховского, обрисованного пером того же Винавера. Несколько по иному характеризует Полковникова присутствовавший на заседании Гессен. По его словам докладчик, «как угорь», скользил «между настойчивыми вопросами, какие меры приняты против открыто подготовляемого восстания». Мемуарист ошибочно только относит заседание на канун восстания.

82 

Приблизительно аналогичное засвидетельствовал и американский посол Фрэнсис перед Следственной Комиссией Сената Соед. Шт. в 1919 г. Он утверждал, что накануне восстания мин. ин. д. Терещенко выражал ему уверенность, что ожидавшееся в ближайшую ночь выступление большевиков будет ликвидировано. Впрочем, по словам Фрэнсиса, Терещенко добавил: «Надеюсь, что оно (восстание) произойдет – безразлично, сможем ли мы его подавить или нет. Меня истомила эта неизвестность».

83 

Ночью 25-го была сделана еще запоздалая попытка арестовать редакцию «Рабочего Пути» и «Ленина», но отряд юнкеров во главе с каким то полковником был захвачен большевиками и препровожден в Петропавловскую крепость.

84 

Характерно, что самокатчики в Петропавловской крепости накануне отказались принять участие в крепостном митинге. 24-го в цирке «Модерн» для них устраивался митинг, на котором выступила сама большевистская «примадонна» – Троцкий. Слабое противодействие оказывает ему эсерствующий ген.-квартирмейстер Штаба полк. Параделов. Самокатчики склонились к нейтралитету. По свидетельству Подвойского, в среде самих самокатчиков доходило чуть не до «поножовщины». Утверждение полк. Никитина, бывшего ген.-квартирмейстера Петр. воен. округа, что именно самокатчики штурмовали потом Зимний Дворец, совершенно не соответствует действительности.

85 

В полном разногласии со своей позднейшей схемой на другой день после переворота на Съезде Советов, отвечая на реплику, поданную с места и указывавшую на противоречие между политической формулой восстания и его сущностью (переворот произведен до съезда), Троцкий говорил: «Если был Съезд оказался окруженным юнкерами, каким путем он мог бы взять власть в свои руки. Для того, чтобы эту задачу осуществить, нужна была партия, которая исторгла бы власть из рук контр-революционеров и сказала бы вам: вот власть, и вы обязаны ее взять.

86 

Скорее для курьеза отметим, что в новейших советских изданиях (напр., в «Дни великой пролетарской революции» 1937 г.), это предупреждение приписывается, конечно, уже Сталину, который, вопреки истине, изображается главным руководителем октябрьского восстания. Ему же приписываются и непосредственные действия Троцкого.

87 

Такой законопроект действительно был внесен мин. земл. Масловым, и соц.-рев. печать повела широкую агитацию за него. Но внутри самого Правительства он вызывал возражения, и Правительство, как сообщало «Дело Народа» (18 октября), решило рассматривать этот законопроект, только как «сырой материал». Между тем осуществлением подобной законодательной меры в значительной степени только санкционировали бы фактически создавшееся положение вещей – ряд земельных комитетов самовольно уже издал соответствующие «обязательныя постановления».

88 

Как отмечало тогда «Народное Слово» часть так называемых правых с.-р. по формальным основаниям голосовала за решение своей партийной фракции.

89 

Потресов в «Дне» персонажу российского Предпарламента обеспечивал в истории «безсмертие комизма»; Гиппиус в дневнике называла его «водевилем для разъезда» и т. д.

90 

Мертворожденным детищем» впоследствии на ноябрьской партийной конференции называл эту коалицию Чернов.

91 

Это не мешало, однако, Троцкому в сентябре говорить, что гражданская война навязывается «властью».

92 

Газетный отчет («Власти Народа») несколько по иному передает этот инцидент. В середине речи Керенского при словах: «Временное Правительство и я в том числе в особенности предпочитаем быть убитыми и уничтоженными, но жизнь, честь и независимость государства мы не предадим» – все встают с места, кроме крайних левых. Бурные аплодисменты переходят в овацию. Аджемов (представитель партии к. д.) кричит: «Дайте фотографию, что они сидели». Шум и голоса слева. Председатель призывает Аджемова к порядку.

93 

По словам Станкевича резолюцию Совета сообщил Керенскому он, Станкевич. Керенский тогда же заявил, что «при таких условиях он минуты не останется во главе Правительства». Станкевич «горячо» поддержал это решение и «вызвал по телефону Авксентьева и других лидеров партии». «Решение Керенского их страшно изумило, так как они считали резолюцию чисто теоретической и случайной». По рассказу этого мемуариста «уговаривания и убеждения» Керенского «продолжались всю ночь». К утру Керенский согласился остаться у власти. Мы увидим, что ночь во всяком случае прошла совсем по иному.

94 

Авксентьев в течение всей беседы в разговор почти не вмешивался и, если подавал реплики, то «преимущественно с целью ослабить резкость» постановки вопросов и поддержать Керенского.

95 

Это отнюдь не была индивидуальная точка зрения. Припомним, как за месяц до октябрьских дней другой представитель меньшевизма Скобелев мотивировал на Демократическом Совещании необходимость привлечения «промышленной буржуазии» в состав коалиционной власти: «Кончился не только медовый месяц революции, романтики, порыва революционной демократии, но, по-видимому, заканчивается и второй фазис творческого порыва молодой демократии в области разрешения фактических задач. И страна с 80% неграмотного населения и ее революция вступают в полосу мещанства – самый тяжелый и самый гнусный период революции». Скобелев предсказывал, что широкие массы «проклянут» и «окружат... ненавистью» всякую власть, которая «не способна дать на другой день хлеба и мира» – будь то власть «однородных социалистов, а, может быть, и товарищей большевиков».

96 

Бьюкенен так характеризовал итог политики Керенского: «Он всегда готовился нанести удар, но не наносил; он больше думал о спасении революции, чем о спасении страны, и кончил тем, что погубил обе».

97 

Я не думаю, конечно, отрицать наличность такой психологии в военной среде. Напр., ген. Ниссель рассказывает, что на северном фронте в 1-ой армии ему после переворота некоторые офицеры говорили, что надо допустить господство Ленина на несколько дней для того, чтобы обнаружить бессилие большевиков заключить мир и избавиться от Керенского. Я отрицаю только за этой индивидуальной психологией характер организованности, на которой настаивает Керенский и которую относит к предоктябрьским дням.

98 

По утверждению Смирнова, Коновалов «незадолго до ареста» звонил по телефону Алексееву, желая выяснить, «не мог ли Алексеев своим авторитетом воздействовать на казаков».

99 

По мнению ген. Симанского, большинство «не видело особо резкой разницы между последними двумя-тремя месяцами «керенщины» и надвигающимся господством большевиков».

100 

Большевики исчислили возможные силы юнкеров в 4–5 тысяч.

101 

Павловское училище большевиками считалось, например, «первым по своей контр-революционности». Николаевское Кавалерийское училище, по словам Половцова, было самым «надежным резервом Правительства».

102 

Лишь 23-го Чрез. След. Комиссия вынесла постановление о непричастности ген. Каледина к корниловскому «мятежу».

103 

«De la façon la plus formelle» – повторяет Керенский в статье напечатанной в «Candide» 28 октября 1927 г.

104 

По утверждению Тырковой в позднейшем заседании Городской Думы (4 ноября), на котором писательница докладывала о своем посещении ударниц, женский батальон прибыл к Зимнему Дворцу лишь на парад и здесь был задержан «обманным путем» (выражение, употребленное в отчете «Дела Народа»). Возможно, что подобная версия выдвигалась в то время в виде некоторой защиты ударниц от преследований со стороны большевистского ВРК.

105 

В это время Правительство было озабочено усилением власти на местах и реорганизацией полицейских органов. Соответствующий законопроект мин. вн. д. Никитина обсуждался в Предпарламенте.

106 

Приказом еще 17 октября Главнокомандующему Северным фронтом были подчинены Петроград, Кронштадт и Финляндия, т. е., осуществлено то, чего в свое время добивался Корнилов, но распоряжения по охране безопасности в столице сохранены были за Правительством.

107 

Нуланс уверяет, что 22-го на его запрос, какие меры Правительство приняло для подавления мятежного движения, и имеются ли у него верные части, на которые оно может рассчитывать, Керенский ответил, что к Петербургу приближается несколько дивизий. Из слов главы Правительства – утверждает посол – ясно было, что ничего не было организовано. Подвигался к Петербургу только 5-ый батальон самокатчиков, квартировавший в Проскурове на Юго-Западном фронте, – по-видимому, не в связи с экстренными мерами, принятыми в виду ожидавшегося выступления большевиков.

108 

Должен здесь сделать одно добавление. В заседании Академической Группы в Париже, на котором ген. Головин делал доклад с возражениями на мою критику его истории «российской контрреволюции» (см. брошюру «Методы и выводы ген. Головина»), было оглашено письмо Керенского, в котором бывший российский главковерх заявлял, что «в последние дни перед восстанием большевиков все (курсив мой) приказы мои и Штаба Петербургского военного округа о высылке с Северного фронта войск в Петроград саботировали на местах и в пути»... Как можно усмотреть на основании приведенных документов, утверждение это не соответствует фактам, поскольку речь идет о предоктябрьских действиях. Этих распоряжений просто не было. Мне придется еще вернуться к некоторым весьма своеобразным выступлениям ораторов на упомянутом «академическом» заседании в связи с характеристикой взаимоотношений Керенского и Черемисова в дни переворота, которую я делаю во второй части своей работы.

109 

Это спокойствие или безразличие, как то мало вяжется с записью Гиппиус 24-го со слов управляющего делами Правительства Гальперина: «все Правительство в панике» – «все погибло», по мнению Карташова.

110 

«Информация» в воспоминаниях Керенского фактически на несколько часов «опережает события.

111 

Не следует забывать, что помощником командующего состоял с.-р. Кузьмин. В дневнике Пальчинского отмечается «ясное колебание и боязнь комиссара ЦИК принять активное участие в каких-либо мероприятиях.

112 

Некоторые из арестованных большевиками показали, что 2б-го на них была возложена специальная обязанность защищать Зимний Дворец. Если Винберг, примыкавший к организации Пуришкевича, показывал, что он против большевиков не выступал, но «всегда был готов активно действовать против Керенского», то для него подобная аргументация являлась формой самозащиты.

113 

По-видимому, этим офицером был с-р. Краковецкий, занявшийся с Полковниковым подсчетом сил. Он и впоследствии играл довольно двусмысленную и роковую роль.

114 

По словам Семенова, численность «боевиков-дружинников» партии с.-р. не превышала 80 даже тогда, когда впоследствии партия готовилась к защите Учредительного Собрания.

115 

Напрасно историк уверовал в сомнительную концепцию Троцкого и изменил первоначальный текст своей «Истории», где о «переговорах» рассказывалось в большем соответств и с тем, что было, и где допущена была лишь хронологическая ошибка. «Переговоры», скорее разговоры, о едином фронте, как мы знаем, происходили за месяц до октябрьского переворота. Историка, может быть, смутило и глухое сообщение, появившееся в некоторых газетах, будто Авксентьев был вызван вечером 24 октября в Зим. Дворец для обсуждения вопроса о реорганизации власти.

116 

Трудно сказать, какова была роль Коновалова в той ночной работе по реорганизации Штаба, которая только что была описана. По воспоминаниям Керенского – это скорее роль простого статиста.

117 

Советская историография впоследствии представила это исчезновение, как одно из «боевых заданий», планомерно и с большим риском умело выполненное в ночь на 25-ое.

118 

Приблизительно также записан он у Бьюкенена.

119 

Приказ был передан по юзу вечером, когда ВРК получил в свое распоряжение прямой провод после захвата Штаба. Рассказали Керенскому вообще все очень неточно, объединив разные эпизоды. В повествовании Керенского дело, очевидно, идет о более позднем обыске (после ликвидации гатчинской эпопеи) у художника Лукомского, состоявшего хранителем Царскосельского дворца, и обыске, связанном с посещением Керенского – но это в сущности мелочь, на которой останавливаться не стоит. Скажу только о судьбе второго автомобиля, на котором ехал Книрша. Он попал, по словам Керенского, в «серьезную переделку»: «более часа колесила она (машина) по улицам Гатчины. Ей удалось благополучно, хотя под выстрелами, проскочить две заставы, но у третьей одна пуля пробила шину, другая – ранила шофера в руку. Мой же офицер, бросив машину вместе с американским флагом, должен был... бегом спасаться в лес». Повествование самого Книрши менее героично. Он остался в Гатчине по приказу Керенского для того, чтобы запастись бензином и шинами, и мог выехать только в 7 часов вечера. За отсутствием фонарей около ст. Сиверской налетел на камни и вынужден был, оставив автомобиль на постоялом дворе, поехать в Лугу по железной дороге.

120 

Небезынтересна судьба этих самокатчиков. 28-го Духонин говорил Лукирскому в штаб Северного фронта: «необходимо принять все меры, чтобы их отыскать... Депутаты, действительно, ездили в С.С. и Р Д , но нельзя утверждать, что они сговорились с большевиками (об этом преждевременно поспешил объявить в заседании съезда Советов Каменев. С. М.) и просили их указаний, они не знали, зачем их везут и, по опыту корниловского отряда с главковерхом, они не будут колебаться. Это доблестная часть, показавшая себя во время июльских боев». Так приблизительно и было – до 27-го, самокатчики ждали «распоряжений» из Петербурга, откуда им от имени Совета предлагали оставаться на ст. Передольской. После начались митинги и разложение батальона, «блестящую работу» которого на фронте отметил в воспоминаниях ген. Селивачев.

121 

У мемуаристов – у того же Подвойского – Преображенский и Измайловский полки фигурируют среди действующих в восстании, а Преображенские казармы становятся даже одним из трех повстанческих штабов. Подлинные настроения преображенцев довольно отчетливо очерчены в воспоминаниях вольноопределяющегося Милицына. Вслушиваясь в разговоры в дни, предшествующие перевороту, М. приходил к убеждению, что «среди наших солдат почти нет сторонников большевиков», но «и за Временное Правительство они не пойдут. Имя Керенского слишком ненавистно». «Странно – замечает мемуарист – ему в особенности ставят в вину, что он спит на царской кровати. Об этом кто-то пустил сплетню, и она попала в цель... Солдаты негодуют. «А может сам в цари метит. Юнкерами, бабами себя окружил. Нам видно не доверяет». У кадровых офицеров было, по словам М., «только одно желание – удержать полк от выступления. А там будущее покажет, как действовать». Полк не принял, по утверждению непосредственных «очевидцев», участия в действиях 25-го октября.

122 

За этой концепцией без критики и последовал военный историк ген. Головин, утверждающий, что тыловая развращенная армия давала возможность большевикам в любой момент захватить власть. В большем соответствии с действительностью иностранец, ген. Ниссель, отметил в своих воспоминаниях, что большинство войск в Петербурге и Москве было нейтральным. О том же свидетельствует и французский посол Нуланс, – так ему говорили тогда все, приходившие в посольство.

123 

Интересное показание дает один из молодых «революционных марксистов» – Уралов. Он утверждает, что весь тактический план на 25-ое – «Зимний Дворец взять, министров арестовать и посадить в Петропавловку» и пр., был разработан спешно в то утро, когда началось восстание, под непосредственным руководством Ленина: «все произошло в течении каких-нибудь 10–15 минут».

124 

По словам кронштадтских большевиков 24-го было постановлено организовать 7 отрядов, по 1000 человек в каждом. Таких добровольцев яко бы выступило 10 тысяч.

125 

в сущности такую версию вполне подтверждает сам Антонов-Овсеенко в своих позднейших эскизных очерках «В семнадцатом году»: пехота, во его словам, должна была выполнять пассивную роль нейтрализации казаков и юнкерских училищ; основной удар должна была нанести «колонна» кронштадтцев атакой Зимнего Дворца.

126 

Схема захвата «важнейших пунктов» была выработана еще в июльские дни и, по словам прокурора Каринского, была найдена при обыске особняка Кшесинской – тогдашней штаб-квартиры большевиков.

127 

Вот еще одно достаточно характерное показание очевидца – инж. Ауэрбаха. Оно относится уже к концу трагического дня. В 8 час. вечера А. отправился с приятелем «гулять»: «было как то слишком тихо и очень редко попадались прохожие» – замечает мемуарист. На Гороховой они «встретили милиционера, продолжавшего на своем посту охранять порядок». В 11 час. вечера Ауэрбах с приятелем вновь вышли из дома и около Градоначальства увидели полевое орудие, дулом направленное к Зимнему Дворцу, и человек 20 солдат, не обративших никакого на них внимания. «Мы прошли по Гороховой и Морской к углу Невского, никого не встретив на нашем пути». Здесь вновь орудие, пара пулеметов... и человек 15 солдат и матросов, не пропускавших на Невский любопытствующих зрителей. По их наблюдениям улицы казались «совершенно вымершими». Вся борьба ограничивалась осажденным кольцом.

128 

В 1927 г. повстанческий «главковерх» дал такую легендарную версию, удивительную по своей наивности через 10 лет: «Застава Павловского полка на Марсовом поле близ Миллионной в час ночи заметила карету, сопровождаемую эскадроном кавалерии. В виду того, что заставе не было дано права останавливать и проверять проезжающих, карета была пропущена. Есть основание полагать, что в ней находился Керенский. Во всяком случае установлено, что на заседании 25-го в Зимнем Дворце он был и, выехав оттуда в 1 час ночи, более не возвращался».

129 

Малянтович, присутствовавший при отъезде, помнит только, что речь шла о Коновалове.

130 

Следует обратить внимание на то, что ночная телеграмма в Ставку предписывала направлять войска в распоряжение Полковникова; все последующие штабные распоряжения идут уже от имени нач. штаба ген. Багратуни.

131 

Эта телеграмма помечена утром 25-го в «Красном Архиве»; в «Архиве» Гессена она помечена 0.15 ночи. По содержанию, скорее ее надо отнести на утро. Она приобретает, конечно, еще большее показательное значение, если ее отнести к ночи, когда Полковников передавал Керенскому свои будто бы оптимистические выкладки.

132 

История утренних часов в Зимнем Дворце остается неясной. По кратким, чрезмерно кратким записям Пальчинского можно установить только, что был в сущности полный хаос и растерянность. Пальчинский, покинувший ночью правительственный центр, утром был вызван Коноваловым на заседание и еще раз отметил «безрезультатность» всех обсуждений. Он вновь покинул Дворец и вновь был вызван днем – около половины второго.

133 

Может быть, то были «кадеты», участие которых отмечает Смирнов.

134 

По некоторым позднейшим газетным сообщениям (см., напр., описание происшедшего корреспондентом «Утра России» от 8 ноября) можно прийти к заключению, что вызван был в сущности лишь президиум Совета Республики (с. р. Авксентьев, к. д. Набоков, н. с. Пешехонов, с. д. Крохмаль). Известить приглашаемых взялся член Комитета журналистов при Вр. Пр. Клинов, который успел, по-видимому, побывать только у Набокова: его автомобиль был реквизирован, и сам он задержан.

135 

Почему то Станкевич предполагает, что должно было состояться заседание для пересмотра решения, принятого накануне.

136 

Суханов, не присутствовавший на собрании, рассказывает с чужих слов, что было организовано и общее собрание наличных членов Совета, на котором 56 голосами против 48 при двух воздержавшихся решено было разойтись, уступая насилию. (Также происходило и по отчету «Дела Народа»).

137 

Авксентьев, по его словам, направился в ЦК своей партии.

138 

После Набокова Дворец посетил еще тов. мин. фин. Хрущов.

139 

Прокопович был арестован на улице в 10 ч. утра группой «в 8–9 вооруженных людей», остановивших его автомобиль. Прокоповича препроводили в Смольный. Там в 5 час. дня его освободили. По-видимому большевики, по замечанию Прокоповича, «еще не имели определенных планов действия». Прокопович снесся с Зимним Дворцом и стал организовывать общественное мнение.

140 

Посылка пищевых продуктов не удалась, и юнкера, отправленные на грузовике за продовольствием, попали в плен. По инициативе Кусковой и др. из министерства продовольствия доставлялся провиант в корзинах.

141 

Милюков относит этот разговор к трем часам ночи. В третьем часу Зимний Дворец был сдан. Очевидно, обращение Кишкина надо отнести к более раннему времени. Милюков свои сведения передает с чужих слов, ибо сам поспешил уехать из Петербурга, по словам Ганфмана, в самый день переворота («Руль», 10 марта 26 г.). По утверждению Гессена, Милюкову с «большим трудом удалось скрыться в Москву», т. к. в ночь на 25 октября большевики тщательно разыскивали его (Сб. в честь П. И. Милюкова). Сообщения Сватикова («Ил. Рос.»), что ВРК решил «схватить 4-х человек, которых считал опасными для себя: Бурцева, Милюкова, Савинкова и Гр. Алексинскаго» (сведения эти были получены Сватиковым в день переворота) никакими документальными данными не подтверждаются. В отношении Милюкова из протоколов ВРК определенно явствует, что постановление об аресте его было принято лишь 13-го ноября.

142 

В статье в «Русских Ведомостях» Савинков передавал характерную для тогдашних переживаний деталь. Он посетил предварительно Филоненко, который советовал «не предпринимать ничего против большевистского выступления, доказывая, что большевиков победить будет легче после того, как они, взяв Петроград и захватив власть, проявят полную неспособность к управлению государственными делами».

143 

Параделов в «Днях» напечатал описание захвата большевиками Штаба. Сделано это слишком картинно И поэтому не внушает к себе доверия. Не очень, напр., верится, чтобы начальник большевистского отряда обратился к нему на чистом немецком языке... (по сведениям большевиков этим сводным отрядом командовал Склянский).

144 

При выходе из Дворца он был арестован матросами. И только случай сохранил ему жизнь. Раньше днем был арестован пом. военного министра кн. Туманов. Он погиб. Это один из немногих эксцессов «исторического» дня.

145 

Совершенно непостижимо полное отсутствие инициативы у двух военных специалистов, отсиживавшихся среди других министров в Зимнем Дворце – адм. Вердеревского и ген. Маниковского. На основании позднейших рассказов Третьякова в «Крестах», автор небезызвестной книги «В плену у обезьян» Винберг устанавливает, что они оба считали положение безнадежным: или сдаться или спасаться.

146 

Я не знаю, из какого места вел переговоры Данилевич. Большевистские повествователи говорят, что осаждающие не обратили внимания при захвате Штаба на то, что в чердачном помещении находился аппарат Юза, но провод сохранился и в военном министерстве. Вопреки официальным утверждениям, что здание военного министерства было захвачено восставшими еще за час до захвата Штаба, в действительности о военном министерстве забыли – по крайней мере управляющий политическим управлением Шер после 3 час. ночи информировал Ставку и говорил: «Военное министерство случайно не занято еще восставшими войсками, и провод является должно быть единственным в Петрограде не захваченным».

147 

Перед тем Данилевич говорил с ген. Барановским на Северном фронте. Его выводы были пессимистичны: «невероятная халатность и полное отсутствие сопротивления».

148 

Броневики, которые были у Правительства, вынуждены были покинуть площадь из-за отсутствия бензина.

149 

Один из маленьких эпизодов, кoсвенно связанный с захватом Штаба и рассказанный комиссаром Петропавловской крепости Благонравовым, чрезвычайно показательно рисует обстановку в первые вечерние часы, до начала обстрела. До павловских «цепей» на Миллионной долетели крики «ура» и тарахтение пулеметов – большевики «брали» Штаб. Это вызвало полное замешательство в рядах восставших. Решив, что юнкера перешли в атаку, павловцы предпочли отойти на Марсово поле. И только случайно оказавшиеся Подвойский, Благонравов и Еремеев, прибывшие для проверки слухов о взятии якобы Зимнего, сумели ликвидировать замешательство.

150 

Ильин-Женевский, насчитывавший ударниц в количестве 200, вероятно, более прав.

151 

Финский коммунист Рахья, у которого Ленин проводил последнюю ночь, рассказывает довольно картинно, как он с «вождем» тайком пробирался вечером 24-го в Смольный. Они встретили юнкерский патруль, принявший Ленина, одетого в самую худшую одежду и потрепанную старую кепку, за пьяного. Вид был таков, что их не хотели даже свои пропускать в Смольный.

152 

По утверждению Троцкого, вместе с «Ильичем» они лежали на полу в соседней комнате и отдыхали, и только изредка Троцкий выходил в зал заседаний для того, чтобы подать реплику Дану или иному оратору.

153 

Эту никчемную легенду поддерживал впоследствии склонный к неуместному подчас скоморошеству Луначарский («Бывшие люди»): большевики де у Зимнего «хлопали своими пушками, как хлопушками» и действовали с такой «осторожностью и деликатностью, словно боялись оцарапать каких-нибудь женщин и детей».

154 

Все большевистские свидетельства опровергают слова Подвойского, что «Аврора» стреляла из своих шестидюймовок боевыми снарядами. Это отрицали на другой день и сами матросы в «дружественной» беседе с корреспондентом «Народнаго Слова», посетившим крейсер. Боевой снаряд, осколки которого попали во Дворец и который по компетентному разъяснению морского министра Вердеревского, данному Малянтовичу, принадлежал орудию с «Авроры», был, по всей вероятности, послан из орудия, установленного у дворцовой арки при входе на площадь.

155 

Один из участников штурма, входивший в состав тысячной кронштадтской когорты (Колбин) вспоминает даже, как ударницы из окон «бешено метали ручные гранаты».

156 

Настоящие цифры были, вероятно, несколько иными. Напр., руководители рабочим отрядом Балт. Суд. завода исчисляют свои потери также в 6 человек. Эти «шесть» фигурируют и у кронштадтцев.

157 

«Народное Слово» исчисляло раненых среди защитников Дворца цифрой 2 – им оказал первую медицинскую помощь сам Кишкин. Раненых среди нападавших было якобы 400. Во всяком случае совершенно фантастичны утверждения некоторых непосредственных наблюдателей (например, некой Алениной, работавшей в лазарете Дворца и написавшей в «Сегодня» воспоминания к десятилетию революции, рассказы Третьякова, записанные Венбергом в «Крестах», говорившие о множестве убитых юнкеров и женщин от орудийных снарядов).

158 

Эту фразу приводит, правда, и Смирнов, добавляя: «Все последовали его призыву».

159 

Специальная комиссия Городской Думы через 5 дней после штурма произвела обследование разгрома Зимнего Дворца и установила, что в смысле ценных художественных предметов искусства Дворец «потерял немного», хотя там, где прошли грабители, комиссия натолкнулась на картины полного вандализма – у портретов прокалывались глаза, на креслах срезаны кожаные сидения, дубовые ящики с фарфором пробиты штыками, ценные миниатюры, иконы, книги и пр. валялись на полу и т. д. Краткое описание разгрома дано в воспоминаниях инженера Ларсона, бывшего председателя думской комиссии. В первый момент грабителям не удалось проникнуть в винный погреб, представлявший ценность в несколько миллионов зол. рублей. Все попытки замуровать погреб ни к чему не привели, и пришлось в конце концов винные бутылки расстрелять ружейными пулями.

160 

Очень характерны обстоятельства, при которых в последнюю минуту самому Синегубу удалось выбраться из Дворца – его вывел мастеровой, пришедший с товарищем «посмотреть, как берут Дворец». Товарищ остался в дворцовом винном погребе. Для уяснения различных настроений того дня столь же показателен и рассказ Синегуба о том, как он попал в упомянутый уже офицерский бест при Павловском полку – его ангелом хранителем тут был солдат запаса.

161 

В Петропавловскую крепость был заключен и арестованный большевиками Бурцев – он поспешил возобновить свой боевой орган и сумел 25-го выпустить вечерний номер. Это была единственная газета, сообщившая факты за этот день.

162 

Это в сущности подтвердила позднее и специальная комиссия, избранная Городской Думой. Как будто бы противоречием являются те непосредственные свидетельские показания, которые были зарегистрированы на другой день. Напр., в «Деле Народа» юнкер Ризин говорил о расстреле юнкеров, избитых в Зимнем Дворце и приведенных в казармы Павловского полка: солдаты стреляли при попытке бегства со стороны юнкеров и «много было убитых». Ризин был в числе «бежавших» – в своем возбужденном состоянии он не мог быть, конечно, объективным очевидцем.

 

Милицын говорит, что часть юнкеров, отведенная в помещение учебой команды Преображенского полка, тут же стала выпускаться группами на свободу. Об этом узнали матросы, явились в казарму и избили инициатора освобождения, члена полкового комитета Иванова: «преображенцы, к стыду своему, его не отстояли». В печати тех дней уже можно встретить прямое опровержение сообщенных слухов. Напр., «Народное Слово» разъясняло, что слухи о расстреле юнкеров в Петропавловской крепости возникли на почве столкновения одного юнкера «психически ненормального», со стражей. Последняя угрожала применить оружие. Газеты отметили лишь отдельные случайные самосуды. Добавим, что женщины-ударницы были освобождены по настойчивому требованию английского посольства – ген. Нокс для этой цели специально ездил в большевистскую главную квартиру в Смольном институте. «Вечером (26-го), – записывает Бьюкенен, – два офицера инструктора женского батальона пришли к моей жене и просили постараться спасти женщин, защитниц Зимнего Дворца, которые после сдачи были отправлены в одну из казарм, где солдаты обходились с ними самым грубым образом».

 

К повествованию «беллетристическому» надо отнести рассказ Синегуба со слов солдата о том, как в Павловском полку расстреливали женщин, сопротивлявшихся насилию или оказавшихся венерически больными. Группа «ударниц» в «Деле Народа» особо опровергала эти россказни.

164 

Статья «Аграрное движение в 1917 г.» в «Воле России» 1925, кн. VI.

 

 

Часть II. Под знаменем революционной демократии

«...никто никогда не возьмет у неё (нашей родины) свободы, которая завоевана всем народом».

(Керенский на Гос. Сов.).

Глава первая. На фронте

 

1. Керенский и Черемисов

«Единодушным восстанием солдаты и рабочие победили без всякого кровопролития» – гласило обращение ВРК к фронту в день переворота в Петербурге 25 октября. Бесполезно ставить вопрос, как могло бы повернуться дело, если бы Временное Правительство при изменившихся настроениях в рядах вождей революционной демократии додержалось до утра 26-го. Молодые защитники Зимнего Дворца с горечью негодовали, как все «вышло просто до изумительного». «Был и смех, и горе, и убожество, обидное до боли», – так на другой день пор. Данилевич характеризует происшедшую катастрофу в разговоре по юзу с ген. Барановским в Пскове. В итоге «обыватель, заснувший при Временном Правительстве и проснувшийся при советской власти, недоумевал».

Ожидавшиеся войска с фронта – это мечта отсиживавшихся в Зимнем Дворце, не появились. Я не ошибусь, если скажу, что по общему представлению основной задержкой в продвижении войск на помощь Временному Правительству, имевшей столь роковые последствия, явилась неожиданная отмена ген. Черемисовым соответствующего распоряжения Верховного Главнокомандующего, отмена, произведенная по собственной инициативе. Эту версию, естественно, развил в своих воспоминаниях Керенский.

Приехав в Псков около 8 час. вечера и остановившись у своего шурина ген. квартир. Барановского, Керенский вызвал к себе главнокомандующего Северный фронтом. Черемисов, по словам Керенского, пытался доказать, что в его распоряжении нет никаких войск, которые он мог бы двинуть с фронта, и что, кроме того, он не ручается за личную безопасность Главковерха в Пскове. Тут же Черемисов сообщил, что он уже отменил приказ Керенского, не скрывая, что он и не хочет связывать себя с судьбой обреченного Правительства. Черемисов должен был идти на заседание местного ВРК. Он обещал Керенскому окончательно его информировать после выяснения обстановки на заседании и прислать ген. Краснова, который во главе 3-го корпуса должен был двигаться на Петроград и который ожидался в Пскове «с минуты на минуту».

История не располагает объективными методами психологического анализа – как отгадать потаенные мысли и выяснить внутренние мотивы, побуждающие человека действовать в определенном направлении? Черемисов считался ставленником революционной демократии и даже числился среди первых кандидатов на пост верховного главнокомандующего в корниловские дни165. Его кандидатуру выдвигали и позже, так как в ЦИК полагали уместным на верховном военном посту видеть военного специалиста. Против Черемисова в своей газете в предоктябрьские дни вел ожесточенную кампанию Бурцев, обвиняя его в слишком «дружественном» отношении к большевикам166. О таком сочувствии не приходится и говорить – в последующих неоднократных переговорах с представителями фронтовых организаций главнокомандующий Северным фронтом в октябрьские дни слишком определенно всегда подчеркивал безнадежность позиции большевиков и их полную изоляцию среди остальной демократии. Генерал, если даже не сочувствующий большевистскому перевороту, то косвенно его принявший, не мог бы через три дня выразиться так, как выразился Черемисов 28 октября в разговоре по прямому проводу со своим подчиненным и приятелем, командующим 12-й армии ген. Юзефовичем. Сообщая ему, что «большевики хотя и захватили в свои руки власть, но осуществить ее не могут» в силу общего саботажа («во всех министерствах и административных учреждениях все служащие при появлении большевиков расходятся»), Черемисов спрашивает: «а имеются какие-либо сведения о немцах берлинских?» – «Не совсем понимаю твой вопрос», – недоуменно заметил собеседник. «Я говорю о настоящем противнике». Сама судьба Черемисова дает ответ – с приходом большевиков к власти он не разделил карьеры ген. Бонч-Бруевича и одним из первых был арестован новым главковерхом Крыленко. В «петербургской передряге» Черемисов мог склоняться к той полу-нейтральной позиции, которой отмечалась тактика значительной части революционной демократии и которая соответствовала в значительной степени настроениям фронта; к тому же и личные наблюдения в Петербурге могли тянуть весы в эту сторону – «передряга» должна была, по его представлению, сама собой прийти к естественной кончине.

До приезда Керенского Черемисов был уже информирован о положении дел в Петербурге ген., Багратуни. Их разговор был лаконичен: «правительство лишено остатков власти и возможно покушение на захват самого правительства», – сообщает Багратуни. – А что делают казаки? – Казаки, в течение целой ночи, несмотря на ряд приказаний, полученных ими, не выходили. – Следовательно, они отказываются выполнять ваши приказания?– До сего времени они не исполняли. – Хорошо, благодарю вас. До свидания». Ясно, Временное Правительство никакой с и л о й не располагает. Не желая вмешиваться в «передрягу», Черемисов, конечно, мог руководиться и непосредственным интересом фронта. Положение Северного фронта было угрожающим со стороны возможного наступления немцев и очень непрочным в смысле настроений некоторых частей армии. Северный фронт, по выражению ген. Нисселя, был «le plus mauvais de tous». Гражданская война на фронте грозила окончательным развалом армии. А тогда? – «Тогда, – отвечал Черемисов ген. Болдыреву 1-го ноября, – «немцы сметут Россию с карты Европы». «Настоящим противником» для Черемисова всегда оставались, как он выразился, «немцы берлинские». Черемисов, умевший так или иначе ладить с фронтовыми организациями и держать их в пределах все же внешней дисциплины167, желал предупредить «братоубийственные распри», которые должны были «гибельно отразиться на оперативной стороне дела». Распоряжение Главковерха о снятии войск с фронта, сделанное не по соглашению с местным командованием и вопреки предположениям, которые выяснились на совещании в Петербурге 23-го, вносили ненужное и преждевременное нарушение порядка на фронте.

Одним «революционным карьеризмом» тактику ген. Черемисова, пагубную по своим последствиям, объяснить нельзя168. На его позицию могла повлиять и дальнейшая информация, полученная в Пскове и смутившая даже правительственного комиссара фронта Войтинского. По получении ночной телеграммы Керенского и войскового старшины Грекова о вызове в Петербург первой донской казачьей дивизии из Острова Войтинский безоговорочно телеграфно 25-го санкционировал выступление: «пусть злобствуют против казаков окопавшиеся в тылу дезертиры, – заканчивал свою телеграмму комиссар Северного фронта, – но казаки свой долг перед родиной исполнят до конца». Войтинский выполнил свой формальный долг, но, как видно из последовавшего затем разговора его по прямому проводу с пом. начальника полит, управления воен. мин. П. М. Толстым, он полон был сомнений. «Меня больше всего интересует, – начинает Войтинский, – один вопрос: каково отношение ЦИК к вызову с фронта вооруженных сил и каковы вообще в данный момент взаимоотношения между Временным Правительством и органом демократии». Далее Войтинский поясняет, что вопрос о применении вооруженной силы сводится к одному – «является эта мера актом самозащиты смелых людей, группирующихся вокруг Керенского, или же здесь Демократия отстаивает определенным методом свое положение от посягательств. В зависимости от решения этого основного вопроса стоит все. Если в Петрограде вы политически изолированы, то никакими усилиями не удастся создать, вам поддержку на фронте». Тут же Войтинский поясняет: «в сегодняшних вечерних газетах имеются указания на то, что определенные фракции Съезда (советов) высказались против разрешения конфликта вооруженной силой. Этот вотум дает... вопросу новую постановку, ибо действовать сейчас можно исключительно лишь именем ЦИК. Ссылки на Временное Правительство, как я убедился сегодня, не производят впечатления». «Не означает ли назначение Пальчинского, Рутенберга вашего разрыва о демократией, – допрашивает Войтинский169. «Я об этом говорил с Кишкиным, – отвечает Толстой, – указывая на тактическую невозможность этой комбинации и (на необходимость) введения в управление городом кандидатов из приемлемых лиц ЦИК»... Кишкин «готов был принять... всякие назначения, лишь бы были твердые люди, готовые действовать, и объяснял эти назначения тем, что утром не было связи с другими лицами... Я получил впечатление, что Вр. Пр. пересмотрит эти назначения, если оно сможет функционировать».

В процитированном разговоре Войтинский упоминает, между прочим, что «воинские эшелоны идут, но, кажется, главкосев решил их остановить, считая эту попытку уже потерпевшей неудачу». Когда происходил этот знаменательный разговор? Очень важно определить, хоть приблизительно, время. Разговор оканчивался фразой Толстого: «Дума в полном составе направилась сама в Зимний Дворец». Следовательно разговор происходил не раньше 11 час. вечера. Запомним этот час.

Войтинский ответил, в конце концов, Толстому положительно – на его поддержку Петербург рассчитывать может. Пытался ли он воздействовать в этом смысле на Черемисова, как о том просил Толстой, мы не знаем – очевидно этого воздействия не могло быть до первой беседы Керенского с Черемисовым. Колебания Войтинского продолжались и после разговора с Толстым – они кончились только тогда, когда Войтинский переговорил с Гоцом и от него непосредственно получил подтверждение о позиции, которую занял ЦИК. Гоц мог его информировать только ночью после ухода с. р. и с. д. фракции со съезда и организации Комитета Спасения. Подтверждение можно найти в письме некоего инженера Кроника170, посланном в особую следственную Комиссию ВРК. Кроник рассказывает об объединенном заседании псковских воинских организаций, на котором выступал Войтинский с докладом, что он считает посылку войск в Петербург необходимой и что он запросил по этому поводу армию. Дело происходило днем. Вечером, на том же собрании, помощник Войтинского, Савицкий заявил, что «так как из Петербурга получены странные сведения о назначении Кишкина, Пальчинского и Рутенберга на ответственные посты, то комиссариат северного фронта решил пока воздержаться от посылки войск». Собрание выделило из себя «северо-западный революционный комитет», целью которого было противодействовать распоряжениям верховного командования о посылке войск. На заседании уже этого специального комитета – поздно вечером, ближе к ночи – Войтинский доложил, что он слагает свои полномочия в виду того, что из трех запрошенных армий только одна (XII) высказалась за посылку войск на помощь Правительству171. Тут же он передал, – прибавляет Кроник, – что говорил с гр. Толстым по прямому проводу по поводу про движение войск, но «это дело прошлое. Теперь им, в согласии с Черемисовым, сделано распоряжение о приостановлении движения всех эшелонов». Однако, на следующий день Войтинский появился на заседании в «совершенно ином настроении» и занял прежнюю свою позицию, объявив, что подчиняется требованиям только ЦИК, который настаивает на посылке войск.

Таким образом, вопрос о непосылке войск выходит далеко за пределы какой-то личной интриги ген. Черемисова. Войтинский, сложив уполномочия, юзотелеграммой уведомил о своей отставке комиссара ВРК в Петербурге, который говорил с ним вечером из захваченного повстанцами штаба военного округа. Не отрицал факта и сам Войтинский при позднейшем допросе у большевиков, пояснив, что он послал свой отказ, не зная, что ЦИК первого созыва дезавуировал съезд и избранный им второй ЦИК: «получив более точную информацию, я поспешил взять свое заявление об отставке назад, так как считал недопустимым уклониться от участия в борьбе, начатой ЦИК первого состава».

Вернемся теперь к беседе Керенского с Черемисовым. На ней завязался узел, который надо распутать. Три мемуариста – Керенский, Черемисов, Краснов, противоречат друг другу. Их свидетельские показания идут в разрез с документами, дошедшими до нас в виде переговоров по прямому проводу между Могилевым и Псковом172.

По рассказу Керенского, уже в первом разговоре, т. е. между 8–9 час. вечера, Черемисов сообщил, что отменил его распоряжение о посылке войск в Петербург. Удивляет спокойствие, с которым импульсивный Главковерх встретил такое роковое известие. Он будто бы только спросил Черемисова: «Вы видели ген. Краснова, он разделяет ваше мнение?» Ген. Краснов с минуты на минуту приедет ко мне из Острова. – В таком случае, генерал, немедленно направьте его ко мне»... Невольно возникает вопрос, если распоряжение Черемисова дано было еще до приезда Керенского, как могло оно не дойти до Войтинского? – в разговоре с Толстым, он говорил только о предположениях Черемисова173. Слова Керенского решительно опровергаются официальным документом: нач. штаба северного фронта Лукирский передает по проводу Духонину, по поручению Черемисова, что главкосев в 10 час. веч. отменил все распоряжения о вызове войсковых частей – следовательно окончательное решение было принято после беседы с Керенским (свидетельство Лукирского подтверждает и приведенное выше показание Кроника).

В последовавшей затем беседе Духонина с самим Черемисовым на вопрос первого, чем вызвана такая отмена, Черемисов отвечает: «это сделано с согласия Главковерха, полученного мною от него лично». Далее идет еще более сенсационное: «Временное Правительство – прежнего состава, информирует Черемисов, – уже не существует: власть перешла в руки революционного комитета. Сегодня вечером кто-то, по-видимому правые элементы, назначили ген.-губернатором Петрограда Кишкина, принадлежность которого к кадетской партии известна на фронте; это назначение вызвало резкий перелом в войсковых организациях фронта не в пользу Вр. Правительства... Керенский от власти устранился и выразил желание передать должность главковерха мне. Вопрос этот, вероятно, будет решен сегодня же. Благоволите приказать от себя, чтобы перевозка войск в Петроград, если она производится на других фронтах, была прекращена».

«Где сейчас находится главковерх»? – спрашивает Духонин. – «Главковерх у меня. Не имеете ли Вы что передать ему? – Можно ли просить его к аппарату? – Невозможно в его интересах»... Черемисов старается окончить разговор, ссылаясь на то, что его давно уже ждут, – он вызовет Духонина часа через полтора, чтобы сообщить «решение некоторых вопросов». Тем не менее, Духонин пытается убедить Черемисова: «Временное Правительство еще существует. Прибытие (в) Петроград войск, верных Правительству, могло бы дат результат (при) пассивности войск, восставших против Вр. Правительства, признак этого – крайняя вялость и нерешительность большевиков. Если кандидатура Кишкина неприемлема, то в таком случае можно просить Вр. Пр. заменить его другим лицом, военным. Если главковерх Керенский предлагает передать должность Вам, то я во имя горячей любви к Родине умоляю Вас разрешить мне передать об этом Временному Правительству, с которым есть у меня связь. Вас же – не останавливать отданных распоряжений о движении войск, назначенных в Петроград. Я убежден, что при надлежащей организации все обойдется без особых кровопролитий, зато будет сохранен (в) неприкосновенности фронт, и Вам, как будущему Главковерху, не придется считаться с весьма тяжелыми»... Тут Черемисов вновь перебивает своего собеседника... «Пока все, что говорилось, держите про себя, но, имейте в виду, что Вр. Прав, в Петрограде уже нет... Через два часа мне будет крайне необходимо Вас вызвать». «Через Два часа я буду у аппарата, – отвечает Духонин, – но содержание ленты известно Комитету, который находится тут же в одной комнате со мной». – «От комитета это не секрет, я говорю в смысле сношений Ваших с оставшимися в Петрограде членами Временного Правительства».

Больше к аппарату Черемисов не подходил и дальнейших переговоров с Духониным не вел, хотя последний «всю ночь» поджидал вызова. Непосредственно перед разговором с Духониным, Черемисов имея беседу с ген. Балуевым (в 11 час. 45 м.). Информировав главнокомандующего Западным Фронтом о положении дел в Петербурге («Вр. Пр. прежнего состава фактически не существует») и о назначении («без участия Керенского») Кишкина, Черемисов высказывался против посылки войск, считая ее не только «бесцельной», но и «вредной», так как «войска, очевидно, на сторону Кишкина не станут». Главнокомандующий Северным фронтом предлагал своему коллеге по Западному фронту «во избежание анархии» объединить деятельность обоих фронтов. На Северном фронте пока спокойно, – добавлял Черемисов, – но резолюция фронтовых организаций будет «не в пользу Временного Правительства прежнего состава», хотя я «захват власти, советами» также «у большинства не встречает сочувствия». Балуев ответил резко: «очень жаль, что ваши войска участвуют в политике, мы присягали Вр. Пр. и не наше дело рассуждать, состоит ли петроградским губернатором Кишкин или кто другой»; что касается до объединения действий, то «по закону, в случае отсутствия Главковерха, все распоряжения должен делать Наштаверх». «Мы не имеем права уклоняться от политики, – возражал Черемисов, – и не считаться с политическими настроениями масс... дабы фронт не оказался открытым для противника». «Политик» и «солдат» не могли договориться. Балуев сейчас же передал в Ставку свой разговор с Черемисовым и просил Духонина «быстрыми и решительными действиями» удержать «Главкосева в должных границах»174.

Совершенно очевидно, что Черемисов проводит определенную политику – ту именно, к которой склонялись местные представители «революционной демократии» в лице правительственных комиссаров и руководителей войсковыми комитетами; поэтому Черемисов и не желал осведомления членов Правительства в Петербурге до тех пор, пока не будет принято окончательное «решение» по соглашению с Главковерхом. Касаясь этого эпизода, Милюков считал без колебаний версию Черемисова «измышлением». Черемисов дал «лживый ответ» о согласии Керенского на отмену распоряжения о посылке войск; Черемисов «продолжал лгать», утверждая, что невозможно вызвать Керенского для непосредственной беседы с Духониным. Он «тут же (курсив мой, С. М.) придумал» мотивировку с назначением Кишкина и заканчивал свои «измышления» сообщением, что Керенский устранился от власти и выразил желание передать ему должность Главковерха. Во всяком случае мотивировку с Кишкиным Черемисов не придумывал – она была ему внушена опасениями Савицкого и других. Как будто в этом сомнений быть не может. Также бесспорно и то, что вызов Керенского с кв. Барановского к прямому проводу мог грозить Керенскому большими осложнениями – в Псков было передано уже распоряжение В. Р. К. об аресте Керенского, в Пскове действовал уже большевистский местный военно-революционный комитет, пытавшийся установить контроль над телеграфными аппаратами в Штабе.

В воспоминаниях напечатанных в эмигрантском «Голосе России», совершенно умалчивая о своем распоряжении отменить продвижение войск и о переговорах с Духониным, Черемисов так излагал версию о готовности Керенского отказаться от власти. Около 12 час. ночи Черемисов вернулся на квартиру Барановского для того, чтобы осведомить Керенского о переговорах, которые он вел с войсковыми комитетами (очевидно, речь шла о том объединенном комитете, куда входили Войтинский и Савицкий). Выслушав Черемисова, Керенский пригласил его в соседнюю комнату (очевидно при разговоре кто-то присутствовал) и сказал следующее: «Я решил сдать верховное командование вам, затем ехать в Петроград и отказаться от должности первого министра. Прошу вас, генерал, сказать мне свое мнение, но только совершенно откровенно, не стесняясь». Черемисов в «воспоминаниях», конечно, отказывается от верховного командования и убеждает Керенского в невозможности производить какие-либо перемены в момент кризиса. «Я советовал Керенскому немедленно ехать в Ставку и там сосредоточить, надежные полки для движения на Петербург. Затем я высказал мнение, что... надо сформировать при Ставке другое правительство... иначе Керенский может оказаться почти в той же роли, в какой был Корнилов». Керенский «согласился» с этими доводами и решил ехать в Могилев. Черемисов ушел будто бы спать и на другой только день, в 10 ч. утра узнал, что Керенский «под Гатчиной дерется с большевиками».

С большой очевидностью выступает стилизация этих воспоминаний в определенном духе, но и Керенский не отрицает, что Черемисов рекомендовал ему ехать в Ставку – избавиться скорее от беспокойного гостя главнокомандующему Северным фронтом во всяком случае хотелось. Может быть, и нет необходимости разбираться во всех контроверсах, вольных и невольных ошибках обоих мемуаристов. Не мог говорить Черемисов в 9 час. веч. о том, что Краснов «с минуты на минуту» должен приехать в Псков, но он мог это говорить в 12 часов, так как по соглашению с Лукирским (так Лукирский передавал Духонину) Краснов должен был приехать в Псков в час ночи для того, чтобы выяснить на месте, как надлежало ему поступать в связи с отменой Черемисовым приказа Верховного – распоряжение Черемисова Краснов получил около 11 час. вечера. Зачем Черемисову надо было говорить во втopoй свой приход к Керенскому, что Краснов был и уже уехал? В воспоминаниях он утверждает, что вообще не знал о приезде Краснова, и что последний случайно оказался в Штабе, проезжая ночью через Псков. Это уже неверно175. В Штабе, по словам Черемисова, Краснов встретился с Войтинским. Краснов и Войтинский убедили де Керенского в Могилев не ехать, а начать немедленно военные действия против большевиков.

Минуя всю эту мемуарную неразбериху, можно установить один незыблемый факт – посылка войск с фронта в Петербург была приостановлена после приезда Керенского в Псков. Факт, сам по себе заставляющий с большой осторожностью относиться к утверждениям о «вымысле» Черемисова.

Для того, чтобы реконструировать то, что могло произойти на квартире Барановского, следует уяснить себе психологическое состояние самого Керенского. Почти все наблюдения того времени – и дружественные Керенскому и ему враждебные, отмечают депрессию Керенского в предоктябрьские дни. Нет в том ничего удивительного. Человеческие нервы не из железа. Керенскому пришлось пережить слишком много в кипучем котле революции от февраля до октября. И каких дней! – дней мартовского переворота, нервирующих дней спорадического правительственного кризиса, июньского наступления, большевистского восстания в июле, корниловского мятежа и, наконец, предоктябрьской сумятицы. К тому же в начале октября, – свидетельствует Станкевич, – Керенский был «опасно болен». «Бледную измученную фигуру», – вспоминает Суханов. «Впечатление человека, до последней степени измотанного и измученного» – производит Керенский и на Дана во время беседы их в Зимнем Дворце 24 октября. Милюков, любящий употреблять в отношении Керенского более сильные выражения в «России на переломе» полагает, что «глава правительства находился в каком-то паталогическом состоянии паралича воли»176. Отъезд Керенского из Петербурга мало соответствовал внешнему эффекту этого выезда. Как ни привычны были уже нервы к бессонным ночам, последняя ночь к вечеру 25-го должна была сказаться на упадочном настроении главы Правительства. И, вероятно, не так далеко был от истины Черемисов в описании встречи с Керенским: «вид у Керенского разбитый, он лежит на кушетке. «Здравствуйте, генерал», – говорит он мне и протягивает руку, слегка приподнимаясь и извиняясь». Через 3–4 часа Черемисов застает Керенского в том же положении: «Он по-прежнему лежал на кушетке, по-видимому, совершенно разбитый моральным потрясением пережитого в Петрограде и длинной дорогой в автомобиле». До какой степени доходила в эти дни нервность Верховного, показывает рассказ одного из тех «друзей», кто помог впоследствии Керенскому скрыться от ареста в Гатчине. Я имею в виду с.-р. Вейгер-Ведемейстера, ушедшего из партии и приблизившегося к советской власти. Но этому ренегату не было никаких оснований измышлять эпизод, о котором он рассказывает в очерке «С Керенским в Гатчине». Уже в Гатчине27-го Керенскому подана была телеграмма от Духонина. Прочитав ее; Керенский, «вставший во время чтения со словами: «все пропало», безжизненно опустился на кресло. Все недоумевали, что означает состояние Керенского, так как Духонин заявлял «о поддержке Вр. Пр. всеми силами» и когда Керенский очнулся, ему разъяснили, что он телеграмму неверно понял177.

Маленький эпизод, только что рассказанный, достаточно ярко изображает расшатанность нервной системы Керенского. У людей с такой болезненной нервной чувствительностью приступы упадка и подъема настроений чрезвычайно быстро сменяются. Черемисову, вероятно, не так трудно было воздействовать на Керенского. Тут и аргумент «от Кишкина» мог сыграть свою роль. Оснований для подозрительного отношения к Кишкину, казалось бы, у министра-председателя не было. Но за Кишкиным, ведь, стоял Милюков, памятный по своему вмешательству в период корниловского кризиса, когда им была выдвинута кандидатура ген. Алексеева в руководители Правительством. За Милюковым вся партия к. д., своим правым крылом тесно переплетающаяся с контрреволюцией. Кишкин должен был на короткое время заменить Керенского, а теперь он стал «диктатором»... Может быть, казаки, руководствуемые столь подозрительным в глазах Керенского Советские, выступят – тогда будет реакция. Только присутствие Керенского уравновешивало весы, только под бдительным надзором Керенского реакционная по существу сила могла послужить делу демократии. Все это, конечно, в большей или меньшей степени мои догадки.

В Пскове Керенский должен был почувствовать, свое одиночество. В воспоминаниях, написанных в период слишком еще близкий к пережитым событиям, автор не называет имен по соображениям полицейского характера, умалчивает о тех «друзьях», с которыми он виделся и с которыми советовался. Не говорит он и о Войтинском. Когда произошла их встреча в Пскове? И чрезвычайно важно одно показание Черемисова, сделанное в более позднем разговоре по юзу с Духониным. 3 ноября, вспоминая вновь ночной разговор с Керенским, когда он советовал отменять перевозку войск, «предвидя, что это практически не может осуществиться и приведет лишь к тому, что Керенский и те войска, которые ему удастся повести лично, попадут в тяжелое и, может быть, в безвыходное положение, Черемисов добавлял: «среди очевидцев свидетелями этого разговора были Барановский, Кузьмин и Войтинский. Керенский согласился тогда со мной и отменил перевозку войск..., но, затем, когда я в 5 час. утра ушел от него, к нему снова пришел Войтинский и привел Краснова».

Итак, возможно, что Войтинский присутствовал при втором разговоре Керенского с Черемисовым. При его колеблющейся позиции до переговоров в ту же ночь с Гецем он не мог внушить Керенскому веру в поддержку со стороны «революционной демократии»; напротив, он мог своими сомнениями, которые выражал в разговоре с Толстым и которые повторяли дневные, уже известные нам впечатления в рядах руководителей псковской «революционной демократии» от сообщения о назначении Кишкина, возбудить колебания у Керенского; у самого Войтинского не было доверия к «коалиционному» Правительству – по отметке в дневнике ген. Болдырева первая речь нового правительственного комиссара на северном фронте 15 октября была переполнена выражением этого недоверия.

Возможно, что Керенский и не высказывался прямо за отмену приказа о посылке войск – в состоянии психической прострации говорил он неопределенно; могла повториться сцена, аналогичная той, которая произошла в августе при злосчастной беседе с неудачным «посланцем» ген. Корнилова. Если меня спросят: посылал ли Керенский Львова в Ставку – я определенно отвечу: нет. Но, если меня спросят: мог ли Корнилов считать, что Львов является от имени Керенского – я также, без колебаний, отвечу: да. Правда, Львов был человек очень недалекий, а Черемисов, по общему признанию, был не только хорошим военным, но и обладал трезвым и прозорливым умом... Но в интересах Черемисова было понять колебания Керенского в сторону приближения их к своей позиции. Не чуждо было Керенскому и некоторое злоупотребление словами о готовности уйти от власти. Иногда здесь сказывалась поза, иногда эти слова должны быть отнесены к приемам тактики. Во все критические моменты подобная аргументация выдвигалась в целях воздействия на собеседников – еще более естественной была она в псковской беседе, когда упадок духа мог придавать ей оттенок полной искренности. Подобному объяснению противоречит лишь определенное свидетельское показание Кроника о заявлении Войтинского в ночном заседании псковского комитета, что он санкционировал отмену распоряжения о посылке войск.

Колебания Керенского подтверждает еще один документ, воспроизводящий юзовский разговор – неясный в силу какой-то недоговоренности или пропуска по небрежности редакции, но это единственный документ из всей серии, опубликованной в «Красном Архиве», который в своем начале как то непонятно обрывается. На другой день ген. Барановскому удалось снестись с пор. Данилевичем в Петербурге, хотя провод формально и был занят уже большевиками. «Если бы не отменена была пересылка войск, я уверен, что...» – начинает Барановский и продолжает: «Сегодня могу тебе сообщить, если ты один, что Керенский с конным корпусом следует в Петербург». «Правильно», – отвечает Данилевич: «это единственное государственное решение. А Ставка мне наговорила массу небылиц... Пусть он (Керенский) идет на открытое сопротивление, иного выхода нет, иначе он будет чернью уничтожен. Она еще вчера домогалась иметь его, во что бы то ни стало»... «Не падайте духом», – заканчивает Барановский: «верю, что все повернется к лучшему. Если бы только не доброта и мягкость, вот ужас»...

Можно предположить, не без основания, что Вонтинский должен был прийти к Керенскому после разговора с Гоцем и осведомить его о изменившемся положении, как осведомил он утром ген. Черемисова. И не так уже, по-видимому, не прав был Черемисов по существу, когда утверждал, что самоопределившийся Войтинский и прибывший в Псков ген. Краснов вернули Керенскому энергию. Так же, как в деле Корнилова, Керенский очень скоро и очень прочно забыл о своих колебаниях в часы упадка духа.

Для некоторых современников уже тогда почти не являлось сомнений в том, что Керенский сам остановил движение войск к Петрограду. Так со слов Вырубова, приехавшего из Ставки, записано у меня в дневнике 4 декабря 1917 г.

Впечатление Вырубова, очевидно, было впечатлением всей Ставки, хотя в официальном уведомлении 26-го Ставки нач. штаба Северного фронта Лукирским было совершенно определенно сказано: «Вчера, после отдачи распоряжения об отмене движения войсковых частей к Петрограду, приехал Александр Федорович, который не разделяет мнения Главкосева»... Однако, передать распоряжение с подтверждением приказа о движении на Петроград не удалось, так как у аппаратов Революционным Комитетом, сформировавшимся в Пскове, были поставлены особые дежурные члены этого Комитета. На копии документа, напечатанной в «Красном Архиве» имеется пометка, надо думать, сделанная Черемисовым178: «Распоряжение об отмене движения войск на Петроград сделано с согласия главковерха, который приехал в Псков не после отмены, а до нее. Второе распоряжение о посылке 3-го кон. корпуса отдано Главковерхом непосредственно комкору 3 кон. корп.». Лукирский за своей подписью, воспроизведенной в журнале, сделал со своей стороны пояснение: «Доложено наштаверху (т. е. Духонину) было на основании сообщенного мне генквартсевом (т. е. Барановским), как присутствовавшим при встрече Главковерха (Керенского) с Главкосевом (Черемисовым). Сам я лично при встрече и разговоре не присутствовал. О приезде Главковерха я узнал после отмены распоряжения».

Другой непосредственный очевидец событий, давший рассказ о последних Днях Ставки, почти тогда же напечатанный мною в московском «Голосе Минувшего» (№ 1–3 за 1918 г.), передавал по своим записям (довольно точным), между прочим, те самые разговоры по юзу с Духониным, которые напечатаны в «Красном Архиве» и в «Архиве Рус. Рев.». У него помечен разговор, не вошедший в число лент переговоров по прямому проводу, впоследствии напечатанных. 27-го сам Барановский рассказывал «о происходившем в Пскове 25–26-го ночью», т. е. рассказывал свои непосредственные как бы наблюдения. Выходило по его словам, что Керенский действительно «склонялся» к назначению Черемисова верховным главнокомандующим и согласился на предложение последнего поехать в Ставку для проверки настроения армии179.

***

На сцену выступил ген. Краснов, а вместе с ним и его воспоминания, пользоваться которыми приходится с очень большой осторожностью. И не только потому, что написаны они романистом, склонным воспроизводить в более или менее художественной форме былые переживания. Печатались воспоминания уже тогда, когда «корнетское предприятие, лихое на первый взгляд, но по существу представлявшее непродуманную авантюру» (так охарактеризовал Черемисов гатчинский поход) закончилось крахом. Невольно настороженно относишься к мемуаристу, который в двух вариантах своих воспоминаний при разных политических условиях (в России и эмиграции) дал две в корень противоположные версии о конце гатчинской «авантюры».

Краснов должен был повести первые отряды на помощь Правительству. Судьбе угодно было, – замечает Керенский, – связать «мою последнюю попытку спасти государство от большевистского разгрома с 3-им конным корпусом – тем самым, который был двинут под командой Крымова ген. Корниловым против Вр. Правительства». Судьба здесь не при чем, так как части 3-го корпуса были назначены самим Правительством, т. е. Верховным Гланокомандующим (без предварительного сговора с Черемисовым) очевидно потому, что эти части, «деморализованные» корниловским выступлением все же считались наиболее крепкими в смысле своего антибольшевизма180. Экстренный вывоз частей именно третьего корпуса отчетливо показывает, как необдуманно все делалось в эти дни в правительственных кругах. Третий корпус был разбросан по всему северному фронту. В этом факте ген. Краснов усматривает проявление злого умысла. Он рассказывает, как в сентябре он делал энергичные попытки оставить корпус для поддержки Правительства в ближайших окрестностях Петербурга. Сочувствовал такому решению и Полковников, обещавший «осторожно нащупать» у Керенского. Но в силу того, что «советы» настаивали на удалении корпуса из окрестностей Петербурга, последний был направлен в распоряжение Черемисова. Самое распыление корпуса по фронту, произошло, очевидно, не по какому-либо преднамеренному «злому умыслу»181, а естественным путем – казаков приходилось отправлять то туда, то сюда в предвидении беспорядков на фронте. В Петербурге об этом не думали, когда назначали всем полкам 1-ой Донской дивизии двинуться на помощь Правительству. Как раз 24-го четыре полка указанной дивизии были уже направлены в Ревель «для расформирования пехотной дивизии, отказавшейся исполнять боевые приказы». И тут же ночью, 25-го, Дитерихсу по собственной инициативе приходилось разъяснять, что выбор полков всецело предоставляется на усмотрение Главкосева, «если нет возможности точно, исполнить телеграмму в отношении первой дивизии » – «обстановка так складывается, что необходима быстрота распоряжений».

Краснов мог собрать только 10 сотен, слабого состава по 70 человек, т. е. 700 всадников, «меньше полка» нормального штата, из которых в качестве боевой силы в случае, если бы пришлось спешиться, числилось бы 460 человек – две роты военного времени. Вследствие отсутствия командира первой дивизии, бывшего в отпуску, командование принял на себя сам Керенский182, намереваясь сосредоточить свои «войска в Луге» и оттуда идти походом, чтобы «не повторять ошибки Крымова!» В это время, около 11 час. вечера, Краснов получил распоряжение, отменяющее поход183. Краснов едет в Псков. Попадает туда в 3 часа ночи, застает Лукирского спящим, будит его и требует разъяснения от начальника штаба, как надлежит ему поступить при двух взаимно противоречащих приказаниях. «Я ничего не знаю», – лениво и устало отвечал, будто бы, Лукирский: «обратитесь к Главнокомандующему». Тут (первая неувязка, потому что Лукирский ждал Краснова, как сообщал он только что Духонину. С другой стороны, Лукирский совершенно не был осведомлен о приезде Керенского и о разговорах Черемисова – он узнал об этом post factum, на другой день от Барановского.

Черемисова Краснов, по его словам, застал бодрствующим – на заседании военно-рев. комитета. Разговор их закончился якобы репликой Главкосева: «Я вам искренне советую остаться в Острове и ничего не делать. Поверьте, так будет лучше». Пылающий энергией Краснов идет отыскивать Войтинского. Последний ему таинственно передает, что Керенский в Пскове, и рекомендует направиться к Главковерху, отказываясь, однако, его сопровождать: «нам неудобно идти вместе». У дверей дома, где остановился Керенский, раздается звонок. «Одним прыжком, – рассказывает Керенский, – я оказался в зале»... Кто кого убедил? Кто кого «обманул»? На чьей стороне было самовнушение? Краснов ли, думавший лихим налетом захватить Петербург? – ведь одно было идти с ген. Корниловым против адвоката Керенского, кумира толпы и другое – идти с этим кумиром против Ленина, который далеко не всем солдатам нравится. Или Керенский вместе с Барановским) и, может быть, Войтинским, уверявший Краснова, что не только все части его корпуса будут собраны и двинуты под его начальством на Петербург, но он будет усилен и 37-й пехотной дивизией, и 1-й кавал. дивизией и всем 17-м армейским корпусом? Я отбрасываю в сторону патетическую словесность воспоминаний Краснова, которой он объясняет, почему во имя Родины он пошел к ненавистному Керенскому. Эти позднейшие резиньяции исторической цены не имеют. Краснов не учитывал тогда обстановки. Реальное он ощутил только тогда, когда остался в полном одиночестве со своими семьюстами казаков под Гатчиной184.

2. Гатчинский поход

В 5 ч. 30 м. утра, договорившись с Красновым, Керенский издал распоряжение, контрасигнированное правительственным комиссаром Войтинским, о продолжении перевозки третьего корпуса. «Какое решение принял Главкосев» (т. е. Черемисов), – спрашивал Духонин утром Лукирского. «Он приказал снять «посты революционного комитета» и продолжать продвижение по железной дороге частей 3-го конного корпуса», – ответил начальник штаба.

Одновременно, за подписью Керенского, был опубликован общий приказ, обращенный к армии: ..."В настоящее время, впредь до объявления нового состава правительства, если таковое последует, каждый должен оставаться на своем посту... как и я сохраняю свой пост верховного главнокомандующего впредь до изъявлен я воли временного правительства республики». Этот приказ вызвал некоторое недоумение. Так комиссар юго-западного фронта Иорданский185, сообщая Вырубову (пом. нач. шт. Ставки) о спокойствии на фронте («большинство за Вр. Правительство») и о подготовке посылки отряда с целью хотя бы «морального удовлетворения», говорил: «Одна фраза (приказа) возбуждает недоумение – о возможности образования нового правительства; если это означает готовность идти на компромисс с Петроградом, то это ошибка, лозунгом должно быть восстановление Правительства и созыв Учред. Собрания в назначенный срок... Мы смотрим на положение, как на неизбежный момент ликвидации большевизма, и были бы совершенно выбиты из колеи, если бы повторились полумеры 3–5 июля». Милюков («Россия на переломе») также видит в той фразе, которая вызвала недоумение на юго-западном фронте, намек на «переговоры», которые якобы велись Керенским накануне большевистского восстания о создании однородного социалистического правительства. Ген. Ниссель мало, конечно; разбиравшийся в подоплеке русской политической жизни того времени и повторявший в значительной степени информацию, которую получал от своих русских собеседников, остался в убеждении, что Керенский все время (до переворота и после переворота) лично находился в секретных сношениях с Лениным и Троцким и поэтому оказывал сопротивление тем активным действиям против большевиков, которые ему предлагались. Ниссель знает даже, что именно большевики содействовали выезду Керенского из России, снабдив его фальшивым паспортом! «Переговоров» таких не было, но мысль эта, действительно, возродилась одновременно с созданием петербургского Комитета Спасения – не в смысле, однако, возможного соглашения с большевиками, а в смысле концентрации однородных революционных сил для борьбы и изоляции большевиков. Намек Керенского – уступка настроениям ЦИК, о которых Гоц сообщил Войтинскому. Борьба с большевистским захватом власти должна была идти под флагом: революционной демократии, а не Временного Правительства.

Итак, подписав два приказа, Керенский вместе с Красновым направился в Остров – стоянку штаба третьего корпуса. При чтении воспоминаний Керенского можно узнать, что только его «личное присутствие среди войск устранило... все тайные и явные препятствия» для начала движения; по воспоминаниям Краснова только его энергия и инициатива достигли цели. Двинувшиеся из Острова под «рев и угрозы разнузданной солдатчины эшелоны» пролетели жел. дор. ст. «Псков», на платформе которой также скопились враждебные толпы вооруженных солдат186. Быстрота действий помешала вновь Духонину непосредственно переговорить с Керенским, хотя соответственная депеша была отправлена Лукирским с офицером на автомобиле187.

К вечеру эшелоны были под Лугой. Здесь Керенский узнал о захвате Зимнего Дворца. «Теперь я думаю, – писал он в своих воспоминаниях, – что это (т. е. поход с отрядом Краснова) было ошибкой непоправимой. Если бы в то утро 26-го я уже знал о захвате большевиками Временного Правительства, я наверное (не) остановился бы на этом слишком рискованном плане». Конечно, и в Луге было не поздно изменить план, но дело в том, что сообщение, полученное через ген. Барановского, показалось тогда «невероятным» – Керенский решил, что это известие было сфабриковано большевистскими агентами188.

Без выстрела на рассвете 27-го захвачена была Гатчина. Прибывшие из Петербурга войска (многочисленные, в представлении Керенского, с артиллерией, блиндированными автомобилями; две роты и команда матросов – в изображении Краснова) без боя разбежались189. Местные войсковые части были пассивны и нейтральны. Окрыленный первым успехом Керенский требует дальнейшего немедленного наступления. Краснов предпочел бы задержаться в Гатчине до прибытия помощи. Все-таки в Царском Селе гарнизон исчисляется в 16 тыс. чел., а в отряде Краснова прибавился лишь эшелон из двух сотен казаков, прибывших из Новгорода. Но «гражданская война – не война. Ее правила иные, в ней – решительность и натиск». Так рассуждает в мемуарах ген. Краснов, назначенный командующим всеми вооруженными силами петербургского района. В 2 часа ночи Краснов двинулся на Царское Село. Двинулся о осторожностью, где можно «разговаривал», вступая в соглашение с цепями противников. Отказавшись от военно-технического руководства вооруженными силами и следуя своему правилу: «не вмешиваться» в распоряжения лиц, которым поручено выполнение той или иной задачи, Керенский остался в Гатчине. Там ему, однако, не сиделось, и он скоро же поехал в самую гущу «сосредоточения правительственных войск». Краснов объяснил Главковерху, что задержка вызвана малочисленностью наступающего отряда и лучшей, чем он думал, организованностью обороны Царского Села: «все торгуемся», – сказал он.

Краснов попросил Керенского не оставаться на поле сражения, так как это мешает операции и волнует офицеров190. Подобная просьба показалась Керенскому «очень странной и непонятной», но он все понял, когда заметил в окружении Краснова «несколько слишком хорошо» ему «известных фигур» от Совета Союза Каз. Войск, приславшего делегацию191,– «тогда новый тон и новая манера генерала мне стали слишком понятны». Керенский вернулся в Гатчину. Здесь посетил его Савинков, и это появление «сразу с быстротой молнии осветило» Керенскому «все новое положение в отряде». Приезд этих «политиков» и «патриотов» не предвещая ничего хорошего и «не мог пройти даром для успеха, как выражается Керенский, моего предприятия». Подозрительность Керенского была возбуждена.

Время шло. Царское еще не было взято. Тогда, под вечер, Керенский снова идет в отряд, с «твердым решением вмешаться в самые военные действия». Керенский не сомневался, что «внезапный паралич, охвативший все части 3-го конного корпуса (?) происхождения не военно-технического, а политического» (много раз впоследствии Керенский в разных статьях продолжал утверждать, что Краснову «подсунули директиву» о нейтралитете). Выяснив на месте положение дел, Керенский послал Краснову письменное требование немедленно начать, военные действия. В этот момент на поле битвы появился Станкевич, прибывший из Петербурга с самыми оптимистическими сведениями о состоянии готовых поддержать Керенского «боевых сил». Колебание Краснова было сломлено. Краснов дает красочную подробность – не выдержав роли, Керенский сам врывается в гущу колеблющихся солдат и с сидения автомобиля, в нервном возбуждении начинает говорить речь192. Все спуталось. Решает дело взвод донской батареи. Один, два выстрела, и «будто слизнули они все это море голов и блестящих штыков. Все стало пусто». Царское было «взято». ВРК объявил, что в Царском, «два полка дрались геройски, но под давлением превосходных сил были вынуждены отступить», а советская публицистика сказала, что большевики сделали «еще одну попытку избежать кровопролития».

«Победа была за нами, но она съела нас без остатка», – должен констатировать Краснов. За весь день 28-го октября на помощь подошли три сотни 1-го Амурского казачьего полка, заявившие, по словам Краснова, что в «братоубийственной войне принимать участия не будут», и захваченный казаками бронепоезд «Непобедимый» Осадный полк, шедший из Луги по жел. дороге, был обстрелян матросами и разбежался. При возвращении в Гатчину Керенский надеялся «твердо найти свежие войска». Он нашел только «телеграммы».

Маленький красновский отряд, потонул в море разложившихся «нейтральных» гарнизонов Царского Села и Гатчины. Для того, чтобы удержать «горсть» казаков на должной высоте дисциплины, нужна была спаенность верхов. Ее не было с самого начала и не только в силу противоестественного соединения двух людей, столь различных политических взглядов и столь отличной психологии. Сам Керенский должен признать, что офицерство отряда причисляло себя, к среде «корниловцев» и относилось к нему с враждебностью. Краснов зарисовал такую сцену. Выехавший из Петербурга сотник Карташов докладывает Краснову, еще под Лугой, о событиях в столице. В купэ входит Керенский и протягивает руку Карташову (по демократическому обычаю Главковерху «здороваться со всеми одинаково»). Тот вытягивается во фронт, но руки своей не дает: «Виноват, господин Верховный Главнокомандующий, я не могу подать вам руки. Я – корниловец». Помнит и Керенский этот эпизод, только относит его к более позднему дню, когда появились интриганы из Союза Каз. В., разжигавшие ненависть к Вр. Правительству и требовавшие расправы с Керенским, и когда сам Краснов стал все решительнее сбрасывать маску лояльности. Керенскому представляется показательным не столько поведен е «адъютанта» Савинкова193, сколько ген. Краснова, который дал возможность этому офицеру немедленно скрыться из под ареста.

Отрицательное отношение к Керенскому росло но мере того, как вырисовывалась изолированность отряда и терялась надежда на подход помощи. Враждебное чувство офицеров должно было передаваться и рядовым казакам – невольно Керенский делался ответственным за неудачу. Сам Керенский усиленно подчеркивает, что разложение казаков -отряда шло от ловкой большевистской пропаганды, которая пользовалась «старорежимными» высказываниями офицерской среды и заодно представляла Керенского «контрреволюционером» – Краснов же не принимал никаких мер «к очищению (?) занятых городов от большевистских элементов»194. Конечно, и с этой стороны шла разлагающая пропаганда. Все вместе создавало напряженную атмосферу в отряде. По словам Краснова, к нему явилась крайне возбужденная делегация от казаков с требованием немедленно удалить Керенского из отряда, так как он «предает» казаков. Под влиянием этих разговоров – и офицерских и солдатских – будто бы Савинков предложил Краснову арестовать Керенского и самому (т. е. Краснову) стать, во главе движения. Краснов, конечно, отверг предложение Савинкова и только уговорил Керенского «с большим трудом» уехать из Царского в Гатчину. Не очень верится в такое предложение Краснову со стороны Савинкова – во всяком случае этого красочного эпизода нет в том первоначальном тексте воспоминаний Краснова, который был в 18 г. предоставлен автором Милюкову. Он появился лишь в позднейшей эмигрантской редакции мемуаров, в которой автор давал слишком большую волю своему воображению романиста. Заподозревали Савинкова в подготовке «переворота» и в окружении Керенского. Возможно, что у Савинкова были свои планы, и что он вел переговоры с Плехановым о создании новой правительственной власти – власти сильной, диктаторского характера. Но, его «интриги» носили довольно открытый характер, так как он и не скрывал, по словам Станкевича, своего отрицательного отношения к Керенскому195.

Из кого же состояло в Гатчине интимное, не очень многочисленное окружение Керенского, и что оно пыталось делать? Как было указано, в воспоминаниях Керенский намеренно умалчивает о тех, кого он называет своими «друзьями». Помимо лиц, прибывших с Керенским из Петербурга (среди них помощник Полковникова с. р. Кузьмин), в этом интимном окружении прежде всего состоял Войтинский, обосновавшийся в Гатчине с 27-го. Он сам в показаниях большевикам определяя свои главнейшие функции: «предотвращение каких бы то ни было эксцессов и использование движения отряда контрреволюционерами». «Я не допустил,– показывал он, – образования военно-революционных судов, массовых арестов и других насилий»; он добился «принятия отрядом определенной платформы, примирительной и ярко демократического характера». Близкое участие в гатчинских делах принимал и Станкевич, как муж совета и главный ответственный посредник между Гатчиной и Петербургом. Гастролерами побывали с. р. Гоц, Герштейн, Фейт, Сперанский. Появлялся на горизонте и Чернов. Небольшая группа эс-эров во главе с Семеновым – тем самым, который приобрел печальную известность на московском процессе, и который постоянно состоял при Главковерхе, исполняя отдельные поручения или занимая определенные должности. Все они пытались организовать, довольно безуспешно, пропаганду среди гарнизона Гатчины и Царского Села. Неуспех агитации отчасти объяснялся разбродом, царившем среди пропагандистов: одни, по свидетельству Вейгера, защищали необходимость борьбы с большевиками, другие отвергали ее, базируясь на идее единого фронта в социалистической демократии. Создать однородное настроение в массах не представлялось возможным – в лучшем случае пропагандисты достигали того, что солдаты предпочитали держаться положен я ни к чему не обязывающего нейтралитета, т. к. отталкивала и назойливая пропаганда большевиков. Достопримечательную сцену зафиксировал в своих воспоминаниях Станкевич. Он был сам действующим лицом. Прибыв 26-го из Петербурга в Царское Село, Станкевич наблюдал, как местный гарнизон «в ужасе» бежал перед не появившимся еще противником. У Станкевича родилась мысль склонить солдат в сторону правительства. Полилась его соловьиная речь перед толпой на царскосельском вокзале. Но «едва я замолчал, – вспоминает мемуарист, – уверенный в успехе, как какой то пожилой солдат плюнул и со злобой и в иступленном негодовании стал кричать: «все перепуталось, ничего не пойму, к черту всех ораторов».

Действительно, «все перепуталось», и в пестром конгломерате людей и настроений в Гатчине, как в фокусе, отражалась вся эта общественная и бытовая путаница.

3. Настроения в армии

Успех гатчинского похода всецело зависел от быстрого продвижения эшелонов с фронта – еще в тот момент, когда фронт был в неопределенном состоянии. Теперь совершенно ясно, что петербургская «передряга» была затеяна большевиками почти вне непосредственных организационных связей с фронтом. К попыткам «организации» фронта в сущности было преступлено лишь 26 октября, т. е. на другой день после переворота.

Помощь шла, но двигалась она со «странной и загадочной» медлительностью. Верховная Ставка рассылала телеграммы во все концы, слал телеграммы Краснов и еще более Керенский. «Позднее, – говорит Керенский, – мы получили объяснение этой загадочности: с одной стороны нас «саботировали» некоторые штабы, напр., тот же Черемисов; с другой стороны большевики железнодорожники и телеграфисты применяли... итальянскую забастовку». «Ставка бездействовала, была парализована», – со своей стороны предъявляет обвинение Краснов. Но помимо всех этих причин была и еще одна, отмечаемая Черемисовым – она не зависела ни от бездействия Ставки, ни от злой воли железнодорожников.

«Первая мысль, – вспоминает Черемисов, – была, разумеется, двинуть, что возможно, немедленно на помощь Керенскому». Очень сомнительно, что такая мысль руководила Черемисовым. Все последующее поведение главнокомандующего северным фронтом мало вяжется с подобным утверждением. За четыре дня, – утверждает Будберг, – войска в Двинске получили от Черемисова только телеграмму о том, что «политика армии не касается». Но верховный главнокомандующий и не ждал инициативы с мест – он распоряжался по собственному усмотрению. От Керенского в Штаб Северного фронта стали поступать телеграммы с категорическими предписаниями выслать такой то полк в Гатчину. Распоряжения Главковерха должны были «беспрекословно» выполняться, но Главковерх не мог знать ни расположения полков, ни степени надежности того или другого из них. Последствия ошибки не замедлили сказаться. Распоряжения вызывали возражения со стороны непосредственных начальников: один доносил, что требуемый полк только что заступил позицию; другой, что требуемый полк может двинуться через Два дня и т. д. Слова Черемисова могут быть подтверждены значительным количеством примеров, почерпнутых хотя бы из опубликованных лент переговоров штабов по юзу.

Вот один достаточно яркий пример. 31 октября несколько эшелонов 17-го Драгунского полка двинулись из Калуги на помощь Москве. В это время была получена «весьма срочная» телеграмма от имени Верховного Главнокомандующего Керенского, адресованная непосредственно командиру полка и предписывавшая двинуть эшелоны «пассажирским поездом» в Гатчину. В результате отправка полка задержалась.

Черемисов объясняет эту все путающую тактику вмешательством Войтинского, который, будучи комиссаром фронта, претендовал на осведомленность в этих вопросах. Задача осложнялась стремлен ем двинуть на помощь Керенскому достаточно «революционно» настроенные части. Комиссар 8-й армии Вендзягольский, прибывший в Гатчину 28-го с сообщением о продвижении на помощь целого корпуса196, был поражен тем, что в Гатчине «не имели ни малейшего понятия о дислокации войск Северного фронта». Столь же характерно было и то, что Вендзягольского, заподозренного в близости к Савинкову, постарались отстранять от какого-либо руководства197. Его назначили комиссаром на броневой поезд, который, однако, по мнению Войтинского, должен был играть «роль аргумента более морального свойства»; затем предложили ехать комиссаром в какой-то отряд в Валк, а еще спустя некоторое время, агитатором в какие-то слабые части с программой: «если слишком правы, наступить им на хвост», по выражению Войтинского.

При ознакомлении с документами этих дней вызывает полное удивление то обстоятельство, что Верх. Главнокомандующий не проявил никакой инициативы для того, чтобы снестись непосредственно с начальником своего Штаба. И все попытки Духонина были вновь в этом отношении тщетны. Вероятно этой оторванностью и следует объяснить до некоторой степени то, что Ставка не проявляла собственной инициативы198. Ее позиция с первого же дня была достаточно определенна. Опираясь на то, что большинство армейских комитетов высказалось против большевиков (из 11 армий 9), уже 26-го Ставка телеграфировала на все фронты, что она окажет «полную поддержку правительству». Между Духониным и Обще-Армейским Комитетом в Могилеве установился полный контакт. И Духонин имел полное право сообщить Верховному Главнокомандующему 31-го: «Все, что возможно при наличии сложившейся обстановки для подавления большевистского движения и для оказания поддержки вам, я принимаю и настойчиво стремлюсь преодолеть все неожиданно возникающие препятствия на пути проведения мероприятий». Это надо подчеркнуть, ибо только постороннему наблюдателю, который не мог вникнуть в суть положения, могло казаться, что Духонин не принял никаких мер помощи Правительству (утверждение ген. Нисееля).

«Ставка живет иллюзиями и сама подпала под влияние политических партий», – скажет Черемисов, настойчиво продолжавший вести политику невмешательства и все еще считавший «крупной государственной ошибкой» «втягивание армии, стоящей на позициях, в политическую передрягу». Старался Черемисов воздействовать прежде всего, конечно, на Духонина. Так как продвижение 3-го конного корпуса вызвало протест других частей и готовность их двигаться в Петербург на защиту ВРК, что могло привести к гражданской войне на фронте и к его развалу, Черемисов просит Духонина, как заместителя Главковерха, связи с которым у Черемисова не было, отменить посылку войск с Северного фронта, кроме уже отправленных лично Главковерхом (копию этого разговора Черемисов отправил Керенскому). «Вы согласились не посылать войск, но потом изменили свое, решение»,– напоминает Черемисов Духонину в разговоре 3 ноября. Тогда же главнокомандующий Северным фронтом обратился к своим армиям с приказом: «Политическая борьба, происходящая в Петербурге, не должна касаться армии, задача которой остается прежняя – прочно удерживать ныне занимаемые позиции, сохраняя порядок и дисциплину». Сам Черемисов формально держится лояльно в отношении Керенского. Все получаемые распоряжения им санкционируются по той же причине, что «все, кто считает, что армия должна быть организованной армией, а не дезорганизованной толпой, понимают, что приказания Главковерха и Ставки должны беспрекословно исполняться», – так разъясняет Черемисов 29-го октября представителям псковского революционного комитета. Но эта лояльность носит формальный характер – нежелание нести какую-либо ответственность за действия Керенского.

«Юридически как будто все лояльно, но чувствуется что-то странное», – определяет Барановский позицию Черемисова. Она бесспорно была двойственна, но эта двойственность, конечно, вовсе не обозначала того, что «штаб Черемисова, стал явно на сторону большевиков», как утверждает Деникин в своих «Очерках русской смуты». Положение главнокомандующего Северным фронтом, независимо даже от личных взглядов того, кто занимал этот пост, было исключительно трудно уже в силу того, что на территории именно Северного фронта возникла гражданская война. Верховная Ставка решала вопросы теоретически, она калькулировала и комбинировала отвлечённые величины, на Северном фронте приходилось иметь дело уже с реальными войсковыми частями. Из Могилева Духонин, Вырубов, Ковалевский (комиссар Правительства), Перекрестов (председатель Общегр. Комитета) могли даже 30 октября совместно отправить столь решительную телеграмму: «От имени армии и флота мы требуем немедленного прекращения большевиками насильственных действий, отказа от вооруженного захвата власти и безусловного подчинения действующему в полном согласии с полномочными органами демократии Временному Правительству, единственно могущему довести страну до Учред. Собрания, хозяина земли русской. Действующая Армия силой поддержит это требование».

В Пскове на первых же порах была иная обстановка – военно-революционный комитет с участием большевиков при колеблющихся правительственных комиссарах. Вот как характеризует Черемисов, до известной степени правильно, их окончательно определившиеся позиции: «один – интернационалист Шубин, оказался на стороне большевиков199; другой – бывший большевик Войтинский, на стороне Керенского; третий – Савицкий, против большевиков и против Керенского».

В условиях Северного фронта иногда внешний политический нейтралитет становился почти вынужденным. Так было, например, в Балтийском флоте. Идеей невмешательства в политику офицерский состав пытался бороться с посылкой матросов из Гельсингфорса. Когда пришла первая телеграмма Главковерха, ничего не оставалось другого, как заявить, что предписан е «исполнено быть не может». Прибегли к уловке и ответили, что телеграмма «не расшифровывается». Через Два дня Ленин вновь требует присылки судов в виду того, что «положение критическое, войска петроградского гарнизона устали». Решают, что если суда пойдут, комфлот немедленно пошлет телеграмму главнокомандующему Северным фронтом, что при условии впутывания кораблей в политику в ущерб войск, он болне командовать не может» (Дневник Рейнгартена).

С момента выделения из общего военно-революционного комитета чиста большевистского, в Пскове создается напряженная атмосфера. 26-го Войтинский еще может сообщать Вырубову: «Идет пока бескровная война между мною и военно-революционным комитетом, который установил контроль над аппаратами, кроме моего; пытаются останавливать эшелоны и собираются арестовать меня». Но утром 27-го дом Войтинского был оцеплен большевистским караулом – только не было уже Войтинского (его заменил Савицкий). Приходится отметить, что Черемисову удалось избежать крупных эксцессов. Какой ценой? В этом все дело. Пассивная лояльность задерживала возможность быстрой ликвидации петербургской «передряги». Для Черемисова «единственно правильная политика для военной власти» диктовалась уверенностью в быстрой самоликвидации большевистской авантюры. Большевики, – убеждает он 29-го председателя ревельского военно-рев. комитета, – оказались совершенно изолированными и не смогли фактически осуществить захвата власти. «На сторону большевиков, захвативших в Петрограде власть, – передает по юзу Болдыреву тот же Черемисов, – никто не стал из других политических партий; поэтому, по-видимому, инцидент будет ликвидирован сам собою отказом большевиков от власти, которые, конечно, понимают, что в революционное время власть не может находиться в руках партии, являющейся выразительницей политических взглядов меньшинства».

Каждый день промедления подводил как бы базу под позицию Черемисова и вместе с тем доказывал роковую ошибку его изолированного положения. Ставка это чувствовала. «Волна большевизма, идущая из тыла», – доносил Духонин Керенскому 1-го ноября, – постепенно приближается... и если кризис затянется еще на 2–3 дня, то нельзя поручиться за спокойствие на позициях». На всем фронте растет напряжение. В связи с этим возникает мысль (и даже решение) удалить Черемисова с фронта, хотя бы для такой цели пришлось прибегнуть к его аресту. Но это относится уже к другому моменту, когда акция Керенского, как представителя Временного Правительства, была кончена, и когда на экране исторического кинематографа появилась другая сцена, главным действующим лицом в которой пришлось быть едва ли не Чернову.

С 25-го по 31-ое октября, когда на фронте скорее было не определенно пассивное («нервно-выжидательное», по характеристике Духонина) отношение к большевикам, все же до 50 эшелонов продвигалось в Петербург на помощь Правительству и реально почти ни одного на помощь большевикам200. Исключение представлял лишь юго-западный фронт, где настроение было «наиболее благоприятное» для Правительства, но «зато были и кровопролитные столкновения». «В Виннице, – докладывал Духонин 31 октября, – произошел упорный бой с участием с обеих сторон даже броневиков и аэропланов». К вечеру большевики были «обращены в бегство»201. На Северном фронте наиболее существенным было решение армейского комитета 5-й армии (было принято большинством 3 голосов) послать из Двинска в Петербург 12 батальонов с орудиями и пулеметами для улаживания конфликта. Фактически эта экспедиция, формально все же с «нейтральной целью» не осуществилась, так как ген. Болдырев решительно заявил, что воспрепятствует оружием посылке отряда из 5-й армии на поддержку ВРК.

Отношения, создавшиеся в 5-й армии, могут представить особый интерес. Эта армия, ближайшая к Петербургу, по словам Будберга, с «энтузиазмом» отозвалась в июльские дни «на призыв против большевиков», а в октябрьские дни она стала «оплотом большевизма». Будберг, командовавший одним из корпусов армии, даст в своем дневнике яркий материал для суждения. Но никогда не надо забывать, что Будберг мемуарист очень импульсивный, и что он очень остро переживал разложение своего корпуса, который «до сих пор, – записывает он 14-го октября, – по части сохранения порядка считался счастливым исключением». Отмечая обычные для того времени случаи братания с противником, отказы частей занимать боевые участки, заявления об уходе с фронта «через неделю» и т. д., Будберг считает, что его «очень стойко державшийся корпус» погубили присланные в октябре тыловые пополнения, которые он «молил» не присылать: «навезли на фронт трусливые, не желающие воевать и работать роты, которые... усугубили давно уже надвигавшуюся на фронт продовольственную катастрофу». В этих третье-очередных дивизиях «сейчас вся сила большевиков», – записывает он 15-го октября. Будберг носился о мыслью о расформирован и этих частей и оставлении на фронте лишь добровольцев, при помощи которых можно «дотянуть до последней оставшейся ставки – выборов в Учредительное Собрание»202.

Выводы Будберга накануне переворота крайне пессимистичны: «несомненно, что развязка приближается и в исходе ее не может быть сомнения; на нашем фронте нет уже ни одной части (кроме двух-трех ударных батальонов, да разве еще уральских казаков), которые не были бы во власти большевиков». Сам себя корпусной командир называет только «поваленным огородным чучелом». И между тем из рассказа того же Будберга легко увидеть, что это «бессильное чучело» имело еще большой моральный авторитет среди солдат; из тех же подневных записей можно почерпнуть данные для существенных подчас коррективов к безотрадной картине, набросанной пером пессимиста. Я не буду вводить этих поправок. Обратим лишь внимание на одно знаменательное само по себе явление. Казалось бы, что большевистский центр в Петербурге должен был знать о господствующем настроении в 5-ой армии через своего эмиссара Склянского. Между тем военные советчики Ленина, вспоминая июльские дни, больше всего боялись, что Керенский сможет двинуть с фронта именно части 5-ой армии, «здравомыслящий» армейский комитет которой отправил в Петербург телеграмму о том, что «штыки 5-ой армии готовы привести тылы государства в порядок». Будберг, сообщающий об этой телеграмме, добавляет: «все это только бахвальство и сотрясение воздуха; ведь все... понимают, что под предлогом усмирения тыла все готовы сняться с фронта, но когда они туда придут, то надо будет думать о том, как и кем их усмирить». В сферах ВРК возможный порыв с фронта, по-видимому, расценивали по другому. И записи Будберга, относящиеся к дням переворота, как будто бы, свидетельствуют о том, что большевизация 5-ой армии и в частности корпуса самого Будберга была относительна. Вот отметка 26-го октября: «Во всех частях великое ликование по поводу свержения Керенского, и перехода власти к советам. Но, несмотря на всю большевистскую обработку, большинство солдат против того, чтобы власть была большевистская, а стоит только за то, чтобы власть была отдана ЦИК Совета С. и Р. Д.203. Появление во главе нового правительства тов. Ленина ошарашило большинство инертных солдат; эта фигура настолько одиозна своим германским штемпелем, что даже большевистская агитация оказалась бессильной с ней помирить. В нашем корпусном комитете лидер наших большевиков, ветеринарный фельдшер, взволнованно заявил начальнику штаба: «да неужели же Ленин? да разве это возможно? да что же тогда будет?»... Это назначение так повлияло на корпусной комитет, что он большинством 12 против 9 уклонился от того, чтобы обсуждать резолюцию, сочувственную петроградским Советам».

«День прошел в общем спокойно: настроение в частях выжидательное: все ждут, как разовьются в дальнейшем события»,– записывает автор дневника под 27-ым. На фронте получен декрет о «немедленном мире». Телеграмма «произвела всюду колоссальное впечатление и вызвала бурную радость. Теперь у нас выбиты последние шансы на спасение фронта». В такой обстановке и обсуждается в большевистском уже по составу армискоме приказ Петербурга выслать на помощь надежные части. Армиском «довольно хитро выскочил из двусмысленного положения, решив войска... не посылать, ибо «посылать много не позволяет безопасность фронта, а посылать мало не стоит». Командующему армией Болдыреву таким образом не пришлось «испытывать верность» ударников и конных частей, которыми он хотел воспрепятствовать посылке эшелонов на помощь ВРК и которые, по пессимистическому предсказыванию Будберга, должны были под влиянием «травли» («корниловские жандармы») отказаться от усмирения. «В виду того, что в одной части армии симпатии на стороне Петрограда, с другой на стороне Ц. К.», – заявил Черемисову руководитель местного ВРК шт.-кап. Сидяткин – армиском займет «нейтральную позицию и примет все меры, чтобы не допустить братоубийственной резни между войсками революций иных партий, но отдаст все силы, все имеющиеся в распоряжении силы для борьбы о контрреволюцией». «Решение правильное, вполне приветствую его», – ответил главнокомандующий Северным фронтом; «из опасения гражданской войны между, политическими партиями на фронте я просил Главковерха отменить распоряжение о посылке войск на Петроград с Северного фронта, кроме тех частей, которые он лично повел, и, кажется, моя просьба уважена».

Так было в армии, наиболее «большевистской» в дни «передряги». Отмечу еще некоторые специфические черты для ХП-й армии, находившейся, по словам ее командующего ген. Юзефовича, «в исключительном положении», будучи расположенной на латышской территории. Здесь в мае-июне развивал свою деятельность в «Окопной Правде» пресловутый Рошаль. На июльском съезде большевиков представитель Прибалтийского края говорил: «Мы сумеем сделать 12-ю армию красной армией» – в «Риге 8 латышских полков., т. е. 48.000 штыков поддерживают нас»... «единение между латышскими полками и сибирскими полками». Создавалось таким образом, впечатление, что эта армия, по выражению ген. Нисселя. «la plus mauvaise de toutes» на Северном фронте. Французский генерал счел излишней даже свою поездку туда, – тем более, что наступали уже страдные октябрьские дни. По утверждению большевиков на рижский фронт заранее было сообщено об ожидаемом выступлении. Все ауспиции следовательно говорили о том, что ХІІ-ая армия должна особенно настойчиво поддержать «экстремистов. И, быть может, довольно неожиданно, по крайней мере для некоторых, именно ХІІ-ая а