Здоровье, как и болезнь, затрагивает не только физический организм и не может определяться исключительно органическом смысле. Определение здоровья, предложенное Всемирной организацией здравоохранения, звучит так: «Здоровье – это состояние полного физического и социального благополучия, оно определяется не только отсутствием болезни и немощи». Это физическое и психическое состояние целостности, стабильного функционирования всех органов и развития внутренних процессов, способствующих жизнедеятельности человека.[1] Это определение выходит уже за рамки органической концепции здоровья, ибо включает в себя психическое и социальное состояние индивида. Оно представляется достаточно приемлемым, ибо открыто для улучшения и дает импульс к дальнейшим размышлениям. Наиболее важное расширение этого определения должно быть сделано на этическом уровне, ибо существует и этическое измерение здоровья, коренящееся в человеческом духе и свободе человека: ведь причиной многих болезней служит этически порочный выбор (например, наркомания, СПИД, насилие). Здоровье является важным фактором равновесия личности как благо самой этой личности. Даже когда причина болезни не связана с поведением человека, профилактика, терапия и реабилитация застрагивают его волю и свободу. Поэтому то, «каким образом» больной встречает болезнь или как гражданин заботится о своем здоровье, всегда определяется всей совокупностью этико-религиозных ценностей личности. Именно по этой причине роль врача не исчерпывается проведением физической терапии, но и включает в себя и человеческую помощь нравственного порядка. Культура охраны здоровья, ставящая своей целью поддержание здоровья как фактора равновесия и предупреждения болезней, целиком опирается на этическую предпосылку ответственности; например, ответственности гражданина, стремящегося использовать все возможности для поддержания здоровья себе и другим.[2]

Имеются четыре компонента здоровья, которые дополняют другу друга: органический, психически-умственный, экологически-социальный и этический. Существуют аналогичные компоненты, связанные с причинами, вызывающими болезнь. Органические болезни и их причины изучались с самого начала, психические и умственные болезни привлекли внимание психиатрии позднее, интерес к социально-экологическому компоненту возник совсем недавно, однако его все более следует рассматривать, поскольку в наши дни с постоянно возрастающей тревогой говорится об ухудшении экологии как об угрожающем факторе для здоровья, ибо сейчас уже наблюдается резкое увеличение числа «экологических» заболеваний и встречается все больше трудностей на пути создания необходимых для человека условий жизни. Во всех случаях профилактика и лечение, сохранение окружающей среды и культура охраны здоровья, способность к реагированию и сотрудничеству в момент болезни предполагает этический компонент, налагающий большую ответственность на личностном и социальном уровнях. Концепция здоровья и болезни должны быть соотнесены со всей личностью.[3]

Философы первой половины 20 века М. Шелер и Ортега-и-Гассет в своих ценностных классификациях здоровье относили к важнейшим витальным ценностям.[4] Психолог Эбрахам Маслоу предложил упорядочить ценности в иерархию человеческих потребностей и перечислил пять ступеней потребностей. Здоровье Маслоу относит к первому уровню – уровню физиологических потребностей. Прежде чем индивид сможет уделять внимание более высоким уровням, должны быть удовлетворены более низкие, поэтому уровень физиологических потребностей имеет более фундаментальную значимость; хотя бы минимальное его удовлетворение – необходимое условие интереса к более высоким уровням.[5]

И книги Закона, и пророки часто упоминают об основных физиологических потребностях, в том числе здоровье. Библейский Бог связан обязательствами перед людьми и заботится обо всех сторонах их жизни. Древнегреческая и средневековая мысль предполагала дуализм – тело было ниже души. Библия исходит из единства всего человека. Библейское отношение к медицине наиболее полно выражено в книге Иисуса сына Сирахова: «Почитай врача честью по надобности в нем; ибо Господь создал его, и от Вышнего врачевание» (Сир. 38:1 – 2). В Новом Завете любовь – это не чувство, не эмоция, а активная забота о людях и отклик на потребности ближнего в пище, одежде и здоровье. «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть... был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня...» (Мф 25:35-36). В одной из притч Иисуса добрый самаритянин заботится о физических нуждах человека, избитого грабителями (Лк 10:33-35). Именно такое учение в наше время побуждало христиан открывать больницы и посылать за границу медицинские миссии. В наши дни самый эффективный способ облегчить человеческие страдания – максимально широкий доступ к медицинским технологиям. Кроме того, здоровье людей – главная цель, ради которой снижают опасности технологии (связанные с загрязнением окружающей среды, ядовитыми веществами, авариями в промышленности и т. д.). Здоровье работников, потребителей и всех граждан занимает центральное место при обсуждении многих технологических решений. Эти основная нужда столь очевидна, что никто не усомнился бы в ее важности, однако мы все же спорим об ее приоритете перед другими ценностями. На мой взгляд, справедливость требует, чтобы технологиям в области производства основных медицинских услуг отдавался высокий приоритет, когда мы распределяем исследовательские фонды и принимаем политические решения, затрагивающие жизнь общества.[6]

Попечение о человеческом здоровье – душевном и телесном – искони является заботой Церкви. Однако поддержание физического здоровья в отрыве от здоровья духовного с православной точки зрения не является безусловной ценностью. Православная Церковь с неизменно высоким уважением относится к врачебной деятельности, в основе которой лежит служение любви, направленное на предотвращение и облегчение человеческих страданий. Исцеление поврежденного болезнью человеческого естества предстает как исполнение замысла Божия о человеке. Тело, свободное от порабощения греховным страстям и их следствию – болезням, должно служить душе, а душевные силы и способности, преображаясь благодатью Святого Духа, устремляться к конечной цели и предназначению человека – обожению. Всякое истинное врачевание призвано стать причастным этому чуду исцеления, совершаемому в Церкви Христовой.[7]Не отдавая предпочтения какой-либо модели организации медицинской помощи, Церковь считает, что эта помощь должна быть максимально эффективной и доступной всем членам общества, независимо от их материального достатка и социального положения, в том числе при распределении ограниченных медицинских ресурсов. Когда человеческие средства в борьбе с болезнью исчерпаны, христианину надлежит вспомнить, что сила Божия совершается в человеческой немощи и что в самых глубинах страданий он способен встретиться со Христом, взявшим на Себя наши немощи и болезни.

1.Беспримерный прогресс современных технологий.

Ныне человечество вынуждено свыкнуться с беспримерными силами новейшей технологии, отдельные из которых по масштабам и продолжительности превосходят все, что было в истории человечества. Власть человека над живыми организмами достигла невиданных размеров, а причиной тому стали недавние достижения молекулярной биологии. Если раньше сорта растений и породы животных создавали избирательным скрещиванием на протяжении многих поколений, то сейчас вводят более радикальные модификации, непосредственно изменяя генетическую информацию, управляющую ростом индивидуальных организмов. Современные методы генной инженерии открывают многообещающие перспективы получения новых видов лекарств, растений и животных, наконец, лечения наследственных болезней человека. Но они сопряжены с серьезными проблемами, связанными с окружающей средой, социальной справедливостью, благополучием животных и человеческим достоинством. Более отдаленная перспектива изменения половых клеток человека ставит тревожные вопросы о нашей способности перестраивать человеческие существа.[8]

2.Религия против генной инженерии человека.

Самые твердые основания для протестов против генной инженерии человека дает религия, и потому неудивительно, что большая часть сопротивления всем новым репродуктивным технологиям исходит от людей с религиозными убеждениями. Но это сопротивление глубинным образом определено фундаментальными религиозными истинами. Согласно иудео-христианской традиции человек есть венец и царь творения. Он создан по «образу» и «подобию» Божию (Быт. 1:26 – 27), что, по мнению одних толкователей, означает и данную природу человека, и его совершенство, цель, к которой он должен стремиться; а с точки зрения других, «образ» и «подобие» – синонимы. Человек уподобляется Богу, прежде всего в том, что ему дана власть над природою (Пс. 8), а также в том, что он получил от Творца «дыхание жизни». Человек благодаря этому становится «душою живою». Это понятие означает живую личность, единство жизненных сил, «Я» человека. Душа и плоть характеризуются органическим единством (в отличие от греческого философского дуализма, противопоставлявшего дух и плоть). Святые отцы единогласно утверждали, что человек представляет собой единство души и тела.Согласно св. Максиму Исповеднику, тело и душа дополняют друг друга и не могут существовать по отдельности. Высшим началом в человеке является дух, который даруется Богом и является самой невыразимой силой жизни, познания и активности.[9]

Все эти постулаты имеют важные следствия для человеческого достоинства. Существует резкое различие между человеком и прочими творениями: только человек обладает способностью к нравственному выбору, свободой воли и верой – именно эти способности отличают человека от остальных животных и придают ему высокий моральный статус. Бог дает все это человеку посредством природы, а поэтому нарушение природных норм, таких как рождение детей посредством половой жизни и воспитание их в семье, есть также нарушение воли Божьей. Если принять во внимание эти предпосылки, то неудивительно, что многие христианские конфессии противодействуют целому ряду биомедицинских технологий (например, противозачаточные средства, оплодотворение «invitro», аборты, исследование стволовых клеток, клонирование и будущие перспективы генной инженерии в целом). Итак, данные репродуктивные технологии, даже добровольно принятые родителями из любви к детям, с точки зрения религии непра­вильны, поскольку ставят человека на место Бога при создании людей (или при их уничтожении – в случае аборта). Они выводят размножение из контекста половой жизни и семьи. Более того, генная инженерия рассматривает человека не как чудесный акт божественного творения, но как сумму ряда материальных причин, которые человек может понять и на них воздействовать. Все это есть неуважение к достоинству человека, а значит – нарушение воли Бога. Религия дает наиболее прямолинейный мотив для протеста против определенных новых технологий.[10]

3.«Основы социальной концепции РПЦ» о биомедицинских технологиях.

Довольно критичное суждение относительно некоторых биомедицинских технологий высказано в официальном документе Русской Православной Церкви – «Основы социальной концепции РПЦ». По XII.2. и XII.3. «Социальной концепции», Церковь рассматривает намеренное прерывание беременности как тяжкий грех, канонически приравнивая аборт к убийству, а также запрещает употребление противозачаточных средств, обладающих абортивным действием и искусственно прерывающих на самых ранних стадиях жизнь эмбриона. Согласно XII.4. «Социальной концепции», хотя применение новых биомедицинских методов относительно недуга бесплодия оправдано, все-таки «технологическое вмешательство в процесс зарождения человеческой жизни представляет угрозу для духовной целостности и физического здоровья личности». «Под угрозой оказываются и отношения между людьми, издревле лежащие в основании общества. Пути к деторождению, не согласные с замыслом Творца жизни, Церковь не может считать нравственно оправданными». К допустимым средствам медицинской помощи может быть отнесено искусственное оплодотворение половыми клетками мужа, поскольку оно не нарушает целостности брачного союза. Манипуляции же, связанные с донорством половых клеток, нарушают целостность личности и исключительность брачных отношений. «Суррогатное материнство», то есть вынашивание оплодотворенной яйцеклетки женщиной, которая после родов возвращает ребенка «заказчикам», противоестественно и морально недопустимо. Нравственно недопустимыми с православной точки зрения являются также все разновидности экстракорпорального оплодотворения, предполагающие заготовление, консервацию и намеренное разрушение «избыточных» эмбрионов. По XII.5. «Социальной концепции», Церковь приветствует усилия медиков, направленные на врачевание наследственных болезней, но поясняет, что целью генетического вмешательства не должно быть искусственное «улучшение» человеческого рода и вторжение в Божий план о человеке. Поэтому генная терапия может осуществляться только с согласия пациента или его законных представителей и исключительно по медицинским показаниям. Генная терапия половых клеток является крайне опасной, ибо связана с изменением генома в ряду поколений, что может повлечь непредсказуемые последствия в виде новых мутаций и дестабилизации равновесия между человеческим сообществом и окружающей средой. По суждениям из XII.6. «Социальной концепции», осуществленное учеными клонирование (получение генетических копий) животных ставит вопрос о допустимости и возможных последствиях клонирования человека. Замысел клонирования является несомненным вызовом самой природе человека, заложенному в нем образу Божию, неотъемлемой частью которого являются свобода и уникальность личности. Согласно XII.7. «Социальной концепции», недопустимым Церковь считает употребление методов фетальной терапии, в основе которой лежат изъятие и использование тканей и органов человеческих зародышей, абортированных на разных стадиях развития, для попыток лечения различных заболеваний и «омоложения» организма.[11]

4.Этические и богословские проблемы генной инженерии человека.

Исходя из вышеизложенного, открываются этические и богословские проблемы, связанные с разными уровнями генной инженерии человека. 1) Облегчение людских страданий с помощью диагностики и лечения генетических заболеваний – желанная цель. Но если родители думают о будущем ребенке, как о продукте, за качество которого они в ответе, то они никогда не смогут примириться с ограничениями ребенка, далеко не во всех случаях наследственными. Ценность индивидуума не зависит от того, что у него нет дефектов или заболеваний. Нам всегда будет требоваться мужество, чтобы примириться с собственными ограничениями, и сострадание, чтобы принимать ограничения других людей. 2) Проекты социальной евгеники, будь то избирательное спаривание или вмешательство в генный материал, представляются весьма сомнительными. Вероятно, все культуры хотели бы избежать страдания и смерти от тяжелых наследственных заболеваний, хотя это и недостижимая цель. Менее серьезные дефекты более волнуют рядового обывателя и в основном культурно обусловлены, также определение положительных признаков отражает культурные предубеждения. Идеалы красоты, физических способностей и ума меняются в ходе истории. Мы навязываем многие свои образы совершенства будущим поколениям, а образование и общественные перемены проецируют наши ценности на будущее, что может, в конце концов, отразиться негативным образом на наших детях. Генетические изменения часто необратимы и долговременны, а также более неопределенны по своим следствиям. Евгенические программы уменьшаютгенетическое разнообразие и поощря­ют нетерпимость к различиям. 3) Часто возражают даже против терапии генетических дефектов на уровне половых клеток, потому что она могла бы стать первым шагом к генно-инженерной евгенике. Легче проводить абсолютную границу между соматическими и половыми клетками, чем между «исправлением дефекта» и «улучшением». В некоторых обществах цвет кожи считается «дефектом», и деспотичные правительства могли бы использовать генетическое манипулирование во зло. И в теории, и на практике можно проводить моральные разграничения. Вероятно, общественное регулирование способно обеспечить возможность обоснованного использования метода, в то же время ограничивая злоупотребления. 4) Некоторые критики возражают против всякой генной инженерии человека, как «бездумного экспериментирования с природой». По одной версии, подобные изменения человеческих генов нарушили бы экологическую целостность и отрицали принцип «абсолютной естественности». Другой вариант критики основывается на идее естественного закона и на убеждении, что в мире есть неизменные структуры, соответствующие божественному замыслу. Человеческая природа в особенности считается предустановленной и нерушимой. С эволюционной же точки зрения, ничто – даже человеческая природа – не может считаться фиксированным, все структуры изменяются. Будем же благодарны за удивительное генетическое наследие человека – нужно отдавать себе отчет в его сложности и хрупкости и быть осторожнее, пытаясь его изменять, когда наши знания столь ограничены.[12]

Религиозный вариант всех вышеизложенных доводов гласит, что мы незаконно и самовольно присваиваем себе божественные прерогативы, когда экспериментируем с Божьим творением. С другой стороны, существует суждение о том, что творение не совершилось раз и навсегда, а Бог и сегодня действует в продолжающемся эволюционном процессе и в нашей жизни. Люди наделены разумом и творческими способностями; мы можем быть соработниками Бога в осуществлении его целей, сотрудничать с ним в продолжающейся работе созидания.[13] В то же время библейская традиция говорит о человеческой греховности и о нашей склонности использовать власть в собственных интересах, в ущерб другим. В целом данная традиция критически смотрит на необузданное стремление к господству и контролю и отвергает любые попытки искать технические решения, вместо того чтобы изменить человеческие взаимоотношения и социальные институты.[14]