Friday, 18 February 2022 17:51

Беляев А. Профессор Московской духовной академии П.С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном.

Содержание

Часть I Часть II Часть III Часть IV

Профессор Московской Духовной Академии П. С. Казанский († 14 Февраля 1878 года) принадлежал к той плеяде учёных Академии, которая славна именами Голубинского, Делицина, Горского, Кудрявцева и др. Имена эти останутся навсегда памятными в истории нашего духовного просвещения. Эти замечательные представители духовной школы были яркими выразителями одного духа, господствовавшего среди учёных Академии и объединявшего их в дружескую семью. Это был дух учёного подвижничества. Соединяя с основательным и всесторонним образованием и широтою просвещённой мысли живое сердечное религиозно-нравственное чувство и горячую преданность православной науке и церкви, славные учёные Академии являлись истинными аскетами в своей научной деятельности и, в той или другой степени; и в своей личной жизни. Этот дух аскетизма составлял типичную черту в П. С. Казанском. Он был учёный подвижник, монах по духу и жизни, не принявший монашеского пострижения, чтобы сохранить за собою свободу всецело посвятить себя научной деятельности и житейскому попечению о своих присных. Дух аскетизма в Петре Симоновиче сочетался с особенной чуткостью ко всем явлениям современной, преимущественно церковной жизни. Памятником живого интереса Петра Симоновича к современной действительности осталась его обширная переписка с родным братом, преосвященным архиепископом Костромским Платоном. Письма П. С-ча представляют очень интересную страницу из истории нашего прошлого освободительной эпохи, когда для общественной жизни открылся особенно широкий простор. В письмах П. С-ча живо рисуется наша церковная жизнь с её современными интересами, толками, предположениями, ходившими в обществе. Письма эти могут представлять интерес и в том отношении, что знакомят нас с воззрениями П. С-ча, которые были новы и оригинальны не только для своего времени, но думаем, не потеряли своей значительности и для настоящего времени.

В качестве предисловия к письмам П. С-ча помещаем его биографический очерк, составленный на основании его автобиографических записок, сведений о нём людей, близко его знавших и своих личных воспоминаний.

Часть I

Пётр Симонович Казанский родился 19 Ноября 1819 года в селе Сидоровском, Звенигородского уезда. Отец его Симон Иванович Лосев1, женатый на дочери священника Воздвиженского Матроне Лукьяновне, был священником в селе Сидоровском. У Лосевых было четыре сына и три дочери. Два сына Александр2 и Павел3 и сестра Екатерина4 была старше П. С-ча, а сестра Анна и брат Михаил5 родились после него. Отец Лосев был человек болезненный и поэтому сам мало занимался воспитанием детей. Дети воспитывались под надзором матери, женщины строгой и благочестивой, но с любящим сердцем. Сама воспитанная в строгих правилах благочестия М. Лукьяновна строго требовала и от своих детей исполнения христианских обязанностей. Первые семена благочестивого настроения, которое отличало П. С-ча, посеяла в нём мать. До пятилетнего возраста П. С-ч прожил в селе Сидоровском. В своих воспоминаниях он так описывает свою родину и свои первые детские впечатления. „Едва помню я то село, где родился я. В каком-то смутном воспоминании предстоит у меня в воображении старинная церковь с маленькими окнами, с низкой колокольней. Подле самой церкви, от востока к западу, сходила вниз к речке дорога. Там на полугоре́ помню колодезь и ряд деревенских домов по горе́, обращённых к востоку. Однообразная жизнь сельская оживлялась только ярмаркой 18 июня. В это время съезжалось к нам много гостей. Помню, что с четырёх лет меня начали учить читать и пяти лет я читывал из четырёх Евангелистов. Помню в деревне добрую Настасью, которая жила в маленькой горенке и плела узенькие тесмы; помню Юду портного, который сшил мне одежду. Помню бурю, которая повалила у нас сарай; помню сенокос, на который я выбегал с грабельками и взлезал на сто́ги топтать сено. Помню добрую старушку Храмиху, которая нянчила меня; помню, как ещё в Егорьев день чуть-чуть не забодали меня коровы“.

Пятилетним ребёнком П. С-ч оставил свою родину. С этого времени началась для него новая жизнь. „Мне было пять лет, пишет П. С-ч, когда обстоятельства заставили моего отца оставить это село и переехать в другое. Только переправа чрез реку на пароме и за рекой господский сад, обнесённый каменною стеною, остались у меня в памяти из этого переезда. Двух недель не прошло на новом месте, мы и моя мать остались одни без собственных средств содержания с семью детьми. Младшему брату моему было три месяца. Попечителем нашим остался добрый дядя6. Мы приехали в Москву, и что-то дико, что-то страшно мне стало среди этой многолюдной столицы, среди этих многолюдных зданий. Старый добрый знакомый нашего дома Π. В. Головин7 дал нам приют бесприютным. Помню и этот большой дом, эту великолепную залу, которая казалась мне такою большою. Часто возникает предо мною и твой образ добрый старец Головин. Всегда почти в халате, с головою, убелённою сединами, ты хлопотал и бегал сам, тогда как многочисленная дворня тут же лежала и сидела, смотря как ты делаешь то, что следовало бы делать им. Но где найдёшь людей с твоей простотой и добротой? Помню и тебя маленькая Катя, с которой мы вместе бегали в сад щипать ягоды, рвать яблоки и всё тайком, как будто бы запрещал кто брать их. Я бегал в простой белой рубашечке. Годами двумя ты была постарше меня. Лет чрез 18 я встретился опять с тобою. Мы встретились как старые друзья, как старые знакомые и назвали друг друга так, как звали в детстве. Скоро что-то более, чем детская дружба проглянула в наших отношениях. Но... мы расстались и для меня, и для тебя были другие встречи. Но и теперь, когда измученное сердце думает о покое, я рисую себе твой светлый образ и замолкает на несколько времени тревожное сердце.

„Раз повезли меня к дяде. Пугливо я смотрел на его комнаты в старинном доме. Что ты так смотришь, сказал мне дядя. Пора тебя отдавать в училище. Смотри, учись хорошенько. Не боялся я школы, но мне страшно было остаться в Москве. До сих пор мне тяжело бывает в Москве. Люблю священный Кремль. Люблю при виде твоих вековых памятников, белокаменная, помечтать о минувшей судьбе Руси, о твоём высоком значении в прошедшем России. Сильно бьётся сердце, когда увижу твои, Москва, золотые маковки, увенчанные крестами. Люблю с благоговейным чувством молитвы повергаться пред твоею святынею. Но тяжело бывает мне, когда смотрю на этот прилив и отлив народа. Все мне чужие, все незнакомые; ни одного тут тёплого ко мне сердца. Сколько величия тут, сколько богатства и только сильнее поражает душу сознание своего ничтожества. Мне всегда как-то приятнее было в маленьком местечке смотреть на одинокие огоньки, в зимнюю пору светящиеся в каждом маленьком домике. Меньше огня, но теплее сердца живущих в них. Меньше дома, но покойнее и довольнее их обитатели. Каждый дом – это свой мир, у него свои радости, свои скорби, немного нужд у них, но нет им дела до других. Может быть потому грустно мне всегда в Москве, что много грустных потерь в ней пришлось испытать. Одного за другим опускал я в ней в могилу близких моих родных, оставлявших мне одни только скорби и заботы. Или потому, что моя юность прошла в тишине сельского уединения. Не более трёх месяцев прожили мы в Москве и нас повезли опять в деревню. Как бесприютные и бездомные скитались мы, пока ладья жизни не выбросит нас куда-нибудь. Мы поселились у Молчановой8. Часто я бывал здесь и после и всегда любовался прекрасным местоположением этого сельца (Абрамцева близь Хотькова). Дом с мезонином стоит на горе, по косогору прямо против террасы дома расположен английский сад, влево сад образует парк и на целую версту вьётся по косогору дорожка, которая оканчивается беседкой, устроенною на обрыве горы. Любил я тут сидеть. Прямо за рекой был густой еловый лес. Что-то мрачное витало над ним. Люблю я зимой вечнозелёные сосны и ели; наверно от детских рассказов остался у меня доселе страх при виде густого елового леса. Много скорбей вынесла добрая Молчанова. Овдовев невестою, ты провела жизнь свою более в деревне. Там ты сосредоточила все свои воспоминания; там у тебя были долины юности, долины радости, долины скорби. Книги, молитва были твоим единственным утешением. Живую свою натуру ты закрыла маской холодности. Но тебе я обязан первыми уроками знания приличий света. И как умно, как тонко ты учила, не давая заметить, что учишь. И теперь помню, бегая по дорожкам сада, усыпанным песком, я собирал его к себе и перетаскивал на другое место. „Петруша, Петруша! оставь песок, он нужен для дорожки“. И песок оставлялся, и рубашечка опускалась“.

Пяти лет П. С-ч был отвезён в Вифанию, где в семинарии обучались его старшие братья. П. С-ча поместили в слободке близ семинарии у одного своекоштного семинариста. Отсюда он ходил в семинарию к братьям учиться. Многое в это время пришлось вытерпеть ребёнку. Самое скудное содержание, непосильные труды, частые вразумления побоями вредно отозвались на слабом организме П. С-ча и были может быть немаловажной причиной его последующей болезненности. Старшие братья воспитывали Петра по тогдашней методе сурово и часто прибегали к стеганию розгами, как лучшей педагогической мере. Почти каждый день ему приходилось быть высеченным. Семинарист, у которого жил П. С-ч, обходился с ним жестоко и сёк его за всякую провинность. Случалось, что его секли два раза в день – в семинарии братья, а дома семинарист. Чтобы избежать двукратного сечения Пётр часто от братьев не шёл обедать домой, где его ожидало вразумление розгами от рук сожителя семинариста, а голодный просиживал где-нибудь под кустом. Не малым затруднением для ребёнка было ежедневное хождение в семинарию. „Я пятилетний ребёнок, пишет П. С-ч, осенью увязал в грязи, и не в силах был вытаскать ноженок и останавливался, и плакал, пока кто-нибудь не вытаскивал меня“.

Из приведённых нами детских воспоминаний П. С-ча видно, что он был мальчик впечатлительный, с нежной, поэтически настроенной душою, но суровые толчки жизни ещё с детства, рано закалили его характер, сообщили ему некоторую суровость и желчность, которые могли несколько отталкивать от него людей мало его знавших.

„Так я начал учиться, пишет П. С-ч в своих автобиографических записках, и с пяти до двадцати двух лет провёл в школах. Я был тих, учился порядочно, но в первые годы часто подвергался наказаниям по своей простоте. Старшие меня заставляли, бывало, сделать или сказать какую-нибудь глупость, какой я не понимал, а меня наказывали. Для образования нравственного характера моего важно было влияние одного доброго учителя9. Он возбудил во мне любовь к молитве. Помню я, семилетний мальчик, по целым часам стаивал на коленах, читая каноны и акафисты по молитвеннику. Часто детские слёзы падали на молитвенник. По целым дням иногда просиживал я за Чети-Минеей, писанной красноречивым пером святителя Димитрия. Подвиги мучеников рождали желание мученичества; явления Господа и святых возбуждали желание видеть их. Иногда подолгу молился я чтобы удостоиться подобных явлений. И в детских снах являлись образы священные. Не вам ли, священные минуты детской молитвы, обязан я был тем, что во время юношеских лет, когда настаёт пора развития страстей, я живым религиозным чувством ограждён был от искушений молодости? Я взят был от доброго учителя и поставленный в круг товарищей, которым чуждо было моё направление, ослабевал и сам в усердной молитве. Но Провидение бодрствовало надо мною. Вновь стало пробуждаться религиозное чувство. Частая молитва очищала душу“.

В 1832 году двенадцати лет П. С-ч поступил в риторический класс Вифанской семинарии. Для двенадцатилетнего мальчика началась школьная жизнь суровая, полная лишений, с духом грубого старого бурсацизма, жизнь, которая на нежные и впечатлительные натуры действует угнетающим образом, оставляя навсегда в душе горький осадок. Этим объясняется, почему П. С-ч в своих воспоминаниях в мрачных красках изображает семинарскую жизнь, не отмечая светлых сторон. Первые дни пребывания в семинарии оставили в П. С-че тяжёлые впечатления. „Приехав в семинарию, пишет он, по обычаю я явился к инспектору, который и назначил мне для помещения комнату. Взяв под мышку тюфяк свой, я пробираюсь чрез одну комнату, чтобы пройти в назначенную мне. В ширину всей комнаты, схватившись за руки, ходят взад и вперёд несколько учеников. Я по неволе задел одного из них тюфяком. „Что ты толкаешься? закричал он на меня. А ты, что не посторонишься, отвечал я. Как? раздалось со всех сторон, нашему брату так отвечать! Не успел я положить тюфяк, как человек тридцать окружили меня с вопросами: в какое отделение поступаешь? как тебя зовут? из какого училища? Я отвечал, дрожа весь и не понимая ничего кому так, кому иначе, не зная совсем из-за чего такая буря. „Да мы тебя мальчишку сгноим на коленах, распечём, что небу будет жарко, исключим из семинарии“. Но вот в толпу их входит один мне знакомый, успокоив несколько пьяных товарищей, подходит ко мне. Я было протянул руку к нему, чтобы поздороваться: он не дал своей руки. После я узнал, что старые риторы не подают руки молодым, считая унижением для себя. И когда чрез год один из старых риторов, самый слабый ученик, стал давать молодым руку, то они исключили его из своего общества как отверженного. Если бы я был знаком тогда с индийской историей, то в лице их увидел бы браминов, которых оскверняет прикосновение нас париев, молодых риторов. Но тогда мне показалось странным это. „Что ты наделал“, строго сказал он мне. Я рассказал ему. „Да как же ты мог сказать это старому ритору“. „Да ведь я тоже ритор“, отвечал я. „Как тоже? ведь он старый ритор. Теперь плохо тебе будет, все они против тебя“. И после этого объяснения я ничего не понял, но у меня родилось смутное представление, что старый ритор есть что-то особенное, высшее меня, до чего нельзя дотрагиваться, что может меня сильно проучить. „Смотри же, прибавил он, будь почтителен, как спросят вставай, в слух при них не говори“. „Как же мне узнать, кто старый и кто молодой ритор?“ „Молодые все сидят на кроватях, а старые ходят и громко говорят. Ну если ты по незнанию сделал это, так я попрошу их, чтобы простили тебя“. А вины у меня много было пред ними. Кроме того, что я толкнул одного и сказал ты, я не встал ещё пред ними, когда они окружили меня и стали ругать. Наконец один из них догадался, закричал на меня: как ты мальчишка смел сидеть пред нами, и стащил меня за руку с кровати. Ходатайствовал ли за меня мой знакомец и его ходатайство не принято, или не посмел заикнуться пред товарищами, но мне не было облегчения. Один за другим являлись старые риторы ругать меня; указывали на меня пальцами, писали на бумажках моё имя, прибавляя разные угрозы. Напрасно вскакивал, я пред каждым из них, вытягивал руки, плакал, их злоба на меня, по-видимому, усиливалась. Три дня терпел я эти нападения и наконец решился было бежать из семинарии домой и совсем уже не учиться; пускай родные пошлют меня куда хотят, только не в семинарию.

Наконец открылись классы, распределили нас по комнатам окончательно, и где поместили меня, там не было ни одного старого ритора. Я вздохнул немного свободнее. Но за то начались классы и в них новые пытки старых риторов. Для каждого урока у нас назначалось два часа, мы собирались прямо по звонку, но наставник приходил чрез полчаса, а иногда позднее. Приходя в класс, молодые риторы тотчас садились за парты, а между тем старые ходили по классу, кричали и шумели. Один из них имел обычай влезать с ногами на столик, поставленный для профессора и петь какую-нибудь цинически гадкую или смешную песнь, причитать, поднимая ноги, разные прибаутки, пересыпая их крепкими словами. В это время товарищи смотрят на молодых риторов, ходя около парт, не улыбнётся ли кто-нибудь, не положит ли руку на парту, если что-нибудь подобное заметят, тотчас подбегают с вопросом о фамилии, записывают и угрожают внести в журнал. В каждом классе семинарии избирался цензор, обыкновенно первый ученик, ему давался журнал, в котором он записывал, чем занимались в классе, наставник подписывал и журнал представлял ректору. В этом журнале была графа: все ли в классе и хорошо ли себя вели. Несчастного, который попадал в последнюю графу с неодобрительным замечанием, немедленно постигало наказание обыкновенно простоять класс на коленях. В страхе от подобной участи мы обыкновенно вытягивались пред старыми риторами и просили прощения. Мне по крайней мере и в голову не приходило подумать: законно ли записать в журнал как дурно ведущего себя в классе человека за то, что он улыбнулся на дурачество старого ритора, или за то, что положил руку на парту, или нагнулся, тогда как старые риторы прыгали, кричали, хохотали, ходили по классу. Раз я не утерпел, чтобы не улыбнуться, но боясь старых риторов закрыл лицо платком. Они подумали, что я плачу и мой знакомец подошёл утешить меня, говоря: не плачь, тебя не запишем в журнал“. Мне пришлось сделать кислую гримасу вместо улыбки, чтобы подтвердить, что я точно собираюсь плакать. Велик был наш страх пред старыми риторами. Однажды всех старых риторов потребовали на большой греческий класс. По малому числу наставников ученики богословского и философского класса собирались вместе для обучения греческому языку, а риторов учил лектор из учеников богословского класса. Тоже было при преподавании немецкого и французского языка. Старых риторов вызывали на экзамен в большой класс греческого языка, чтобы знающих лучше оставить с учениками богословия и философии, а слабых с молодыми риторами. Ушли все, но остался один вероятно потому, что ничего не знал по-гречески, но вместе ему хотелось поважничать пред нами. Он заранее должно быть готовился к этой роли и потому явился во фраке. Мы все сидели смирно, не смели шепнуть друг с другом, не пошелохнуться; он начал расхаживать по классу, вынул карандаш и четвертку бумаги и подходя то к тому, то к другому ученику, спрашивал фамилию, место рождения, иногда лета и по-видимому записывал всё это; когда он спрашивал кого, пред ним вставали, и потом он снисходительно говорил: садитесь. Подошёл ко мне. „Сколько вам лет? Вытянувшись в струнку, я отвечал: двенадцать. При этом слове вдруг растворяется дверь и входит инспектор. Наш старый ритор тотчас спрятался под парту и просидел там смирно, пока инспектор прошёл по классу и осмотрел. После ухода инспектора наш старый ритор вылез из-под парты и продолжал разыгрывать прежнюю роль. Мы не смели подать и знака неуважения к нему. Чрез год за неспособность исключили его из риторики.

„Хотя цензор был и старый ритор, но не легко было ему брать на свою ответственность записывать в журнал кого-либо из шалунов риторов за нескромное поведение в классе, когда старые риторы вели себя так беспорядочно. Притом цензор был человек тихий. Но по настоянию товарищей он два раза записывал в журнал молодых риторов, и они простояли на коленах в классе. С торжеством старые риторы указывали на них и угрожали всем подобною участию. Как инспектор, не разобрав дела и не разузнав всего, наложил на них наказание, – этого я не знаю. По крайней мере мы не знали никакой вины за наказанными, а только слышали, что будто они не совсем учтиво ответили старому ритору. Старым риторам хотелось каждый класс записывать по нескольку человек молодых риторов в журнал, чтобы они испытали всю силу их могущества, но цензор не соглашался на это. Находя его слишком слабым, они отправились к начальству просить нового цензора. Не знаю, что и как они говорили и как им отвечали – это осталось для нас молодых секретным. Мы узнали только из расправы профессора риторики10. Приходит он в класс и заставляет моего знакомца, старого ритора читать басню Крылова „Лягушки, просящие царя“. Когда тот прочитал, профессор спрашивает: „нельзя ли приложить этой басни к тебе“? „Не знаю“, отвечал тот. В самом деле, благосклонный читатель, нужно большое остроумие, чтобы к старым риторам, просившим нового цензора, приложить басню Крылова о лягушках. „Ты лягушка“ сказал профессор, ты ходил просить нового цензора.“ „Ходил“, отвечал тот. Профессор дал ему пощёчину в след за ним посыпались пощёчины на всех сидевших на первой парте, исключая цензора, и тотчас человек восемь старых посланы были на последнюю парту. Не радость, а ужас объял сердца наши, когда мы увидели, как расправляются со старыми риторами: что же будет с нами молодыми? Скоро старые риторы возвращены были на прежние места и в течение двух недель сидели на правой стороне, не смешиваясь с молодыми. В помощь прежнему цензору назначен был другой из молодых риторов. Но силы и значения он не имел; впрочем, старые обходились с ним ласково.

„Первое время старые риторы брали над нами перевес знанием риторики и уменьем сочинять хрии. Тогда как мы приучались только по циркумстанциям: quis? quid? cur? quomodo? quando? и повторяли вслед за Бургием: Honores mutant mores, honoribus saepe mores mutari, nihil, mirum est. 0! honores, quam saepe inores mutatis, потом учились писать периоды простые и сложные, начиная от причинного до разделительного и условного, придумывали тропы и сочиняли фигуры, старые риторы писали хрии порядочные, превращённые первого и второго рода и автонианские. Помню с каким торжеством глава и столп претензий старого риторства Ирисов, прочитав хрию, в заключении обыкновенно по примеру Бургия говорил: itaque о juvenes и проч. и бросал самодовольный взгляд на нас молодых, которым хрия казалась чем-то несказанно мудрёным и непостижимым. Но свежесть и живость дарований были на нашей стороне. Нередко случалось, что при переводе Цицерона или Плиния смысл затруднительных мест мы скорее отгадывали, нежели старые риторы. Была ещё наука – гражданская история, где я своими сведениями затмил всех старых. Ещё до поступления в семинарию мне удалось много читать Роллена и историю Карамзина. Более интересные рассказы в молодой памяти сохранились почти буквально. Это заметил профессор истории и сделал меня авдитором над старыми риторами. Так как профессор во время класса не мог спросить всех, знают ли они уроки, то назначались из лучших учеников авдиторы, которые должны были прослушать до прихода профессора в класс подчинённых им и отметить степень знания их особой нотате. Отмечали по латыни: знает не всё, не твёрдо, не знает. Сами авдиторы также обязаны были давать отчёт в уроках. По классу риторики все старые риторы слушались у старых; из молодых сделаны были авдиторами человека три и то над младшими, более слабыми. Но по истории мне подчинили самых главных ревнителей чести старого риторства. Разумеется, я не смел их спрашивать и писал в нотате об каждом „знает“ соглашаясь лучше подвергнуться наказанию от профессора за неправильный отзыв, нежели спрашивать уроки у старых риторов. Но им показалось оскорбительным и то, как я могу рекомендовать их. Однажды они подходят ко мне и требуют, чтобы я записал их всех незнающими. Я отвечал, что не смею. „Пиши, мальчишка, тебе велят. Мы за волосы тебя притащим к нотате и заставим писать“. „Ну, если хотите, сказал я, пишите сами“. Они сами написали на себя „не знает“, и это сделали все старые риторы, кроме цензора. Профессор истории имел привычку взяв нотаты, которые до его прихода клались на столик его, тотчас называть имена всех не знавших урока, и они вставали и если действительно не знали урока, то должны были простоять и весь класс. Приходит теперь профессор, берёт нотаты и начинает называть незнающих. Вся правая сторона встала столбом. „Что это значит“? спрашивает профессор. „Не хотим у мальчишек слушаться, отвечал Ирисов. „Сию минуту пошёл слушаться, иначе сгною на коленах и буду жаловаться Ректору“. Ирисов струсил и манит меня к себе. „Ты ступай к авдитору. Строже слушай его, говорит мне профессор. Ирисов подошёл ко мне и стал в полголоса читать; вслед за ним поплелись и друге. Я не жив, ни мёртв стою, пока продолжалась эта комедия. „Ну что? знают ли? спросил профессор меня. „Знают хорошо, ответил я. Но на самом деле я не слыхал и не понимал, что они читали. Так эта выходка не удалась старым. Лишь только ушёл профессор из класса, Ирисов придумал другую меру. „Давайте, братцы, оттаскаем хорошенько за волосы авдитора, чтобы он, мальчишка не забывался“. И действительно отправляется ко мне и протягивает таскать меня за волосы. Я вскочил с своего места, бросился от него за парты, а он за мною. Я закричал: Ирисов! „Как, рассвирепев, закричал он, меня называть Ирисовым“? Нужно было звать его по имени и отечеству, хотя он сам меня звал только по фамилии. „Да я убью тебя на месте“, Прочие товарищи едва удержали его. И так как он был более вспыльчив, чем зол, то более с его стороны попыток колотить меня я не видал. К концу трети мы уже помирились и позволяли себе и говорить вслух, и облокачиваться на парту и посмеяться, но никогда не осмеливались вместе с старыми ходить по классу до профессора. Но мне суждено было ещё получить за старых риторов пощёчину, единственную в течение всего семинарского курса. Был экзамен пред Рождеством. Оба отделения риторики были собраны в одной зале. Я, прижавшись к парте стоял, дожидаясь, когда меня спросят. Один из товарищей начал мне жаловаться на какую-то обиду от старых риторов. Я на его слова сказал: „да все старые риторы свиньи». Я и не видал, что позади меня стоял один старый ритор, правда из самых последних и не задорных. „Что ж? так и я свинья“? сказал он. „Если подвернулись, отвечал я, зачем же исключать“. Прошли святки; являюсь к инспектору. Он говорит мне: „товарищи на вас жалуются, что вы их обижаете“. „Я не обижал никого из товарищей“. „Но С. жаловался мне, что вы назвали его свиньёй.“ „Это не товарищ, а старый ритор“. „А разве старый ритор не товарищ“, возразил инспектор. „Какой же он товарищ? он старый ритор“. Я рассказал, как случилось, что я назвал С. свиньёю. Сделав мне порядочное вразумление, инспектор отпустил меня. Я думал, что дело тем и кончилось. В первый класс риторики профессор велел мне написать письмо к другу не помню о чём. Я написал и прочитал ему. „Ты хорошо пишешь, но скверно себя ведёшь“, и полновесная пощёчина раздалась на моей щеке. „Что я сделал? сказал я со слезами. „Ты обидел своих товарищей“. „А почему же им-то можно обижать нас и их не наказываете“. „Не твоё дело, отвечал он. Хотелось мне сказать, что не твоё дело разбирать кто поругается и давать пощёчины, а твоё дело учить риторике, но опасение горшей участи удержало от дальнейших возражений. К году кроме цензора, который остался первым, все почти первые места заняты были молодыми риторами. Много убавилось спеси у старых, но отчуждение их от молодых осталось до конца курса. Правда некоторые из старых домогались сближения с иными из молодых, но такого, которое хуже самой заклятой вражды. Казалось невозможным, чтобы когда-нибудь старые риторы сделались равными нам. Но перевели нас в философский класс, смотрим старые риторы протягивают нам руки и слитие патрициев и плебеев в один народ совершилось без удаления на Авентинскую гору. Этот народ назван философами. Старых философов не было ни одного. В риторике в каждом отделении оставлено было только по шести человек. Они хотели поважничать, но цензоры сделаны были из молодых риторов и старых было так мало, что поневоле они должны были слиться с молодыми. Так кончились в нашей семинарии старые риторы. Из пятидесяти человек, бывших страшилищами нашими при поступлении в риторику, едва ли пять шесть человек кончили курс богословия в первом разряде. Человек двадцать были исключены за малоуспешность и худое поведение. Сколько осталось вас в живых мои товарищи, старые риторы? Знаю, что сошёл уже с земного поприща Ирисов, ваш столп, не оставив следа, кроме как в моих воспоминаниях. Откликнитесь живые на мой голос и расскажите то, что я не досказал. Ваш тип, ваша личность также должны быть бессмертны, как личность последнего Новика11.“

Приведённые нами воспоминания П. С-ча интересны не потому только, что живо рисуют современную ему семинарскую среду, но и потому, что знакомят нас с нравственным его характером в юные его годы. Болезненный и робкий от природы, запуганный и забитый и домашним суровым воспитанием, и грубым школьным бытом, он всегда обнаруживал твёрдость нравственного чувства правды. В этом отношении среда его не заела и во всю жизнь свою он не обнаруживал склонности приноравливаться к окружающим людям и не усвоил правила житейского благоразумия плыть по течению ветра.

Умственное развитие П. С-ча в семинарии, по его словам, совершалось довольно медленно. „Только в половине курса философского пробудилось у меня сознательное мышление“, пишет П. С-ч. „Писал я сочинение и напрягал своё мышление, чтобы обсудить данный предмет, чувствую вдруг, точно-что осветило мою голову и я стал писать ясно, сознавая его“. П. С-ч мало был подготовлен к семинарской науке, но и наука эта, очень скудная содержанием, помогала умственному развитию, когда восполнялась даровитым преподаванием. Умственное развитие приобреталось не изучением школьной науки, а более самостоятельным трудом. Старую семинарскую школу можно похвалить за то, что она, не обременяя ум ученика множеством знаний, давала широкий простор его умственной самодеятельности. Этой самодеятельности, да привычке к труду, которую развивала школа, воспитанники семинарии обязаны были своим развитием. Чему и как учили в семинарии интересные сведения обо этом сообщает П. С-ч в своих воспоминаниях. „В риторике начали нас учить сочинять по риторике Бургия, заимствуя в дополнение примеры из риторики Лежая. Профессор, приходя в класс переводил правила из риторики Бургия на русский язык, объяснял их несколько, и к следующему классу заставлял по латинской книге выучить прочитанное. Таким образом русской словесности учили нас на латинском языке. Изучение риторики Бургия постоянно сопровождалось собственными нашими упражнениями, которые задавались и на дом. В продолжение одного года, начав периодами, мы дошли до силлогизмов. Нельзя сказать, чтобы даже лучшие из учеников риторики сознательно усвоили себе эти формы изложения. Нам помогали корректоры. В нашей семинарии был обычай, чтобы каждый поступающий в риторику, поручаем был кому-либо из лучших учеников богословия или философии. Он принимал на себя обязанность объяснять уроки непонятые в классе, наблюдать за исправным приготовлением их, помогать в сочинениях, исправлять их. Но так как внимательное исполнение подобных обязанностей требовали много времени, то дело большею частью ограничивалось тем, что корректоры исправляли только или даже совершенно писали сочинения. Как внимательный корректор мог развить способности самого слабого ученика, так нерадивые приучали к совершенной лености. Ученики уже сами и не писали сочинений, а всё их корректоры. Потому для хорошего ученика на втором году учения в риторике считалось стыдом ходить к корректору. Выбор корректоров и поручение им мальчиков зависело от родителей. Начальство семинарии не принимало тут никакого участия и как будто не знало об этом. Корректор был вместе надзирателем поведения вверенного ему ученика. За это он получал вознаграждение от родителей, если не был родственником порученному. В первый же год учили нас и стихи сочинять. Первые мои стихи были в честь Державина. Как теперь помню заключительные стихи:

Позволь и мне тебя прославить,

Вплести цветок тебе в венец

И каплю славы хоть прибавить.

Позволь бессмертных од творцу,

Да я хоть тень твоих даров

Приобрету от сих трудов.

Но увы! не исполнились мои первые надежды. Ни тени даров Державина не приобрёл я от сих трудов. Один знакомый предложил мне вопрос: отчего это из всякого звания выходят поэты, только нет их из духовного звания? Дарования поэтические являются и в семинаристах, но они подавляются долблением уроков, сочинениями на темы не дающие пищи ни чувству, ни воображению, той однообразной средой, в которой проходит жизнь семинариста, теми нуждами и лишениями, которым он подвержен, одним словом всею прозою его жизни. Если прибавить к этому, что знакомство с поэтами, даже первоклассными, не только затруднительно, но и преследуется как вредное для нравственности, то нечему дивиться, если из духовных не является поэтов. Пишут стихи только по заказу. Нет предметов вблизи способных вдохновлять; поэтический талант проявляется сатирами на начальство, а это грозит исключением из семинарии. Помню одного из семинаристов, у которого собрано было книги две его стихов; были тут и драмы, и трагедии и оды и баллады. Что сталось с ним и его стихотворениями, не знаю. Вероятно, подавленный житейскими заботами о пропитании себя и семейства, обязанностями по службе священнической он забыл о своих стихах, как грехах своей юности. Конечно, начальство стало бы одобрять духовные стихотворения, но для того, чтобы писать их, нужна и зрелость мысли, и духовная опытность. А этого требовать никто не станет от юношей. Итак, нам поневоле остаётся писать сначала хрии, силлогизмы, или изображения благодарных чувств в виде фигуры, а потом перейти к диссертациям и проповедям то на латинском, то на русском языке. Проповеди, впрочем, все писались по-русски. На другой год учения в риторике к нам определён был новый профессор12. Он бросил риторику Бургия и старался более практически учить нас сочинениям. Вместо прозаиков он переводил с нами поэтов Горация и Вергилия, заставлял нас учить стихи латинские и русские. Между прочим, приказывал в то время, как мы собирались в классе, до его прихода переводить стихами Горация de arte poetica. Можно заранее угадать, что выходило из этого перевода, когда мы серьёзно начнём читать: Когдаб к девице рыбий хвост приставить.

Он шутил над нашими переводами, но позволял стихами писать и рассуждения с целью выработать язык наш. Раз он даже сам написал стихи и дал их одному мальчику, как будто сочинённые им самим прочитать в классе. Это были стихи на святки:

Настало Рождество

Для нашей братьи торжество

Пусть кто хочет побывать горбом

А мы побудем и горлом.

Где пропоём кондак

Нам дают пятак

И мы не говорим, что не так.

Нередко призывал он лучших учеников к себе, поил чаем и толковал о деле, давал книги и вообще хотел нас сделать развязнее. Большую часть од Горация он знал наизусть. Раз на экзамене он что-то представил из пиитики о лирическом беспорядке. Высший экзаменатор сказал ему: да ты не научи их беспорядку в жизни. Кроме словесности мы учились ещё в классе риторики истории гражданской и учебником у нас была книга Шрекка. Ещё учились греческому языку, и одни французскому, а другие немецкому языку. Я учился немецкому и в два года выучился порядочно переводить с немецкого на русский. Разговору на живых языках и переводу с русского на них нас не приучали. Был класс ещё чтения священного Писания, но не помню, чему нас тут учили. Он был только раз в неделю. По-гречески переводили хрестоматию, составленную из выбранных мест из писаний отцов церкви.

Философские науки сначала казались для меня не понятными. У нас читали логику, онтологию, естественное богословие, умственную психологию, часть космологии, нравственную философию и историю систем философских. Отвлечённые понятия логические и онтологические как-то смутно проносились в молодой голове. Но богословие, психологию, нравственную философию и историю систем философских слушал, понимая и, хотя не многое, усвоил. Профессор руководствовался главным образом записками профессора философии в Московской духовной академии Голубинского13. В двадцатых годах читал Голубинский свои лекции по метафизике. Основанием философии было учение об идее бесконечного, как основном начале нашей духовно-нравственной деятельности, разлагающейся в сознании нашем в идею истины, добра и красоты. Эта идея, по его учению, не есть какое-нибудь неопределённое чаяние, но настолько сознательное представление, что хотя разум и может заблуждаться, отыскивая бесконечное, но всегда может узнать свою ошибку, ибо носит в себе черты этого бесконечного. Учение Голубинского об идее бесконечного напоминало Платоново учение и излагалось почти словами Поарета. Во всей системе его веял мистический дух. Молодые умы легко увлекались этой системой, дружной с откровением и говорящей сердцу и воображению. Для нравственной философии служил руководством Геллерт и в учении о свободе книга Сен-Мартена о заблуждении и истине. Профессор, ученик Голубинского, вынес от него уважение к труженикам мысли и ценил самое искание истины, хотя бы оно не приводило к самой истине, видел в различных мнениях древних философов отдельные лучи той истины, которая вполне явилась в откровении. Профессор читал нам лекции, как читают в университетах и академиях, что Ректору не нравилось.

Повторением он занимался только пред экзаменами. Читал он по-русски, но для повторений уроки даваемы были по-латыни. Упражнения в сочинениях шли непрерывно рядом с лекциями. Кроме философии учили нас физико-математическим наукам. Строил я геометрические фигуры, но не понимал этой науки. По физике делал при помощи купороса и цинка какой-то газ, прожёг себе новенький сюртук-суконный – только и осталось от всего учения в памяти.

В классе богословском Ректор14 должен был читать нам общее богословие, догматическое, нравственное, герменевтику, гомилетику и полемическое богословие. Разумеется, он не успевал всего прочитать. Часть полемического богословия он излагал в общем богословии, герменевтику отчасти заменял практическим упражнением в толковании Священного Писания, заставлял нас поочерёдно объяснять в классе и назначил письменно излагать объяснение целых глав из Писания, для чего в руководство давал нам толковники. Также гомилетику заменял практическим упражнением в сочинении проповедей, которые иногда разбирал в классе. Читал он лекции просто и понятно и объяснял уроки на латинском языке. Но иногда его объяснения были наивны. Опровергая магометанство, он, например говорил нам: вот, говорят, свинья похотлива. Магомет-то похотливее её; вот сколько жён-то завёл. Рассказывая ещё о мусульманском предании, что у Магомета луна была в руках, он возразил: луна не калач, в рукав не запрячешь. Однажды читая слова апостола Павла о том, что женщины должны с покрытою головой ходить в церковь, а мужчины с открытой, он вдруг делает мне вопрос: а почему мы-то ходим в церковь с покрытой головой? Я стал в тупик. „Мы невесты Христовы, сказал он. Я едва не фыркнул, так мало имя невесты шло к этой высокой, чёрной фигуре, глаза которой горели каким-то грозным огнём и в волосах которой уже серебрятся седины. Любил этот Ректор, чтобы твёрдо учили уроки. А я, усвоив содержание лекции, почти никогда не выучивал их наизусть. Потому, когда, бывало, спросит меня Ректор, я обыкновенно отвечал нетвёрдо. Нужно было читать по латыни, а буквы я не изучил и потому приходилось мысль тут же облекать в латинскую фразу, а записным латинистом я никогда не был. Он потерял уже веру в то, могу ли я учить уроки. Тем более, что при переходе в богословский класс на публичном экзамене я тоже не твёрдо ответил. Тогда-то Ректор сказал мне: „что ты плохо отвечал? Чай, скажешь, оробел, – не такие глаза, чтобы робеть; не выучил уроку, мошенник“. Опасение подобной истории при окончании курса заставило меня выдолбить буква в букву назначенное к публичному экзамену. Накануне его Ректор собрал нас, чтобы сделать в роде репетиции, и спросил тут меня. Я ему четверток восемь латинских уроков прочитал как „помилуй мя Боже. „Ты ли это? Ушам своим не верю. Хорошо“. Так я утешил его на прощаньи. Но все-таки он не записал меня первым за то, что уроков не учил.

„Церковную и библейскую историю читал нам инспектор15. Делом своим он занимался внимательно, но не имел дара объясняться свободно. Он любил нам предлагать вопросы и возражения, сам охотно выслушивал возражения и решал. Мы пользовались этим, чтобы мешать повторению, когда он назначал его много, особенно трудной для заучивания на память библейской истории. И бывало весь класс с ним проспорим. При медленности его речи и не очень скором соображении весь класс проходил в разрешении наших возражений. Наконец он узнал нашу проделку, и в наказание заставлял нас же письменно излагать решение вопросов, возбужденных нами, и мы стали поскромнее. В богословии также продолжали учиться греческому языку, но вместо французского и немецкого учились еврейскому языку. Не много было занимавшихся им. При слабости моего зрения чтение точек, заменяющих в еврейском гласные, всегда было затруднительно. Притом не успели мы ещё хорошо познакомиться с грамматикою, как нас заставляли переводить и притом стихов по 25, 30 во время класса. При помощи какого-нибудь словаря и переводов латинских и немецких приготовлялись к классу бегло, и потому я несмотря на постоянное хождение в класс и приготовление к нему, мало узнал этот язык в два года.“

„Вот и вся мудрость, которой научился я в семинарии, Положительных познаний я не много вынес. Конечно, догматы веры я знал, мог рассуждать о них, но историю церкви христианской знал мало. Философия почти вся улетела из головы. По латыни мог писать и читать без затруднения. По-гречески, будучи на богословском курсе лектором этого языка у риторов, познакомился с грамматиками Бюрнюфа и Попова. По-немецки мог читать книги, но только при помощи лексикона. Писать я научился живо и свободно. Мысль была довольно развита, Чтение аскетических сочинений и духовных книг, изданных в России во втором и третьем десятилетии нынешнего века, дали отчасти мистическое направление моим мыслям; развилась потребность самонаблюдения и в проповедях пытался я нередко высказывать свои опыты. Но знания людей, знания жизни я не имел никакого. Я готовился в академию и потому не думал о необходимости приобретения этого знания. Нельзя сказать, чтобы я любил науку. Я учился, был всегда в числе первых, но не по любви, а потому что до́лжно учиться, готовился к переходу в академию не потому, чтобы желал расширить круг своих познаний, но потому что о академии мне с юных лет говорили как о дороге, которую я должен был пройти. При окончании семинарского курса меня увлекала более область нравственной жизни, чувства религиозного“,

Замечательно, что П. С-ч сохранил в семинарии свежесть нравственного религиозного чувства, хотя семинарская жизнь не благоприятствовала развитию этого чувства. Из своей школьной жизни П. С-ч вынес убеждение, что семинария не способствовала нравственному развитию своих питомцев, что развитие это совершалось независимо от школьного влияния. „Если сохранились в ком-нибудь из нас залоги добра, пишет он, если вышел из воспитанников нашей семинарии какой-нибудь добрый священник, то единственно обязан он первоначальному воспитанию, молитвам родителей, действию благодати и урокам жизни, а не попечению начальства“. По словам П. С-ча жизнь в семинарском общежитии, где немногие нравственно испорченные ученики вносили заразу в нравы многих, могла научать более дурному, чем хорошему. „Я был в числе лучших учеников, но сколько недоброго закралось в юное сердце. О скольком худом узнал я! С четырнадцатого до шестнадцатого года жизни я делался хуже и хуже по душе“. К счастью для П. С-ча грубая семинарская среда, в которой грубые порочные склонности ценились как школьная добродетель, подействовала на него, как нередко она действует на юношей с нежной душою, горячим и живым религиозным чувством. Она оттолкнула его от окружающей действительности, сосредоточила на своём внутреннем мире и развила склонность к религиозному мистицизму. Мистическое направление, отличавшее П. С-ча ещё с детства, во время семинарской жизни развилось ещё сильнее несмотря на грубоватый реализм этой жизни. „Стремление к чистоте помыслов, желание проникнуться пламенной любовью к Богу, сладость молитвы – вот мечты моей юности“, Чтение аскетических творений более увлекало П. С-ча, чем изучение науки. „Живо написанная религиозная книга мне нравилась несравненно более, чем учёная; простоять в храме во время богослужения мне было в тысячу раз приятнее, нежели просидеть в классе слушая занимательную лекцию. Изложение опытов духовной жизни меня увлекало более, нежели глубокое изложение догматов или вопросы науки“. Своим душевным настроением П. С-ч резко выделялся из круга своих товарищей. По словам одного из товарищей П. С-ча, жившего с ним в одной комнате, он вёл себя отшельником, и товарищи думали, что он пойдёт в монахи. Из товарищей П. С-ч сблизился с одним, В. Грозовым, который был пылкий, мечтательный юноша, глубоко проникнутый религиозным чувством, который искал иногда подвергнуться незаслуженному наказанию, чтобы перенести его ради Христа. Одинаковая душевная настроенность сблизила П. С-ча с Грозовым. П. С-ч так описывает эту дружбу: „случай сблизил меня с незабвенным Вячеславом, Ему было пятнадцать, мне семнадцать лет. Не одно старшинство лет, но, ежели можно так сказать, и бо́льшая опытность делала меня руководителем его. Мечтательный, пылкий и вместе робкий, и застенчивый, он с самого начала искал сближения со мною и вместе боялся высказать это. Я ласкал его, и впечатлительный юноша всею силою привязался ко мне. Это была не простая дружба, но то, что у детей называют обожанием. Он обожал меня. Он считал за счастье мой ласковый взгляд, приветливое слово. Думал, что я унижаю себя, приношу самую величайшую жертву, оказывая ему своё сердечное расположение. Вот что писал он, когда мы должны были разлучиться. „Пришло наконец время горестной разлуки. Так угодно Богу. Прежде всего скажу вам, я не могу надивиться, если когда-нибудь был любим вами. Я не знаю, что заставило вас принять во мне участие. Но не могу не чувствовать того, чего стоило вам это расположение. Вместе с тем до гроба останутся в моём воспоминании те мирные минуты моей жизни, которые я провёл с вами. Да! Вам многого стоило продолжить столько времени своё расположение ко мне при всей худости моего характера. Вам нужно было забывать своё достоинство любя меня. Вы возложили на себя этот крест, чтобы исправить мой характер, приблизить меня к Богу. Не буду говорить, сколько вы успели в этом. Но теперь выскажу, что я часто старался казаться хуже, чтобы вы, видя меня человеком дурным, не любили меня; ибо я недостоин этой любви. Но вы прощали мои пустые слова, и всё для того, чтобы выучить меня любить Бога. Цель высокая! Труд великий! За такое самопожертвование я остаюсь вечным должником вашим, слугою и невольником. Берите меня в орудие для каких угодно вам целей, и поверьте буду послушлив до гроба. Кроме того, я даю вам непреложный обет до гроба вспоминать вас в ежедневных своих молитвах. Запечатлеваю это клятвою Богу, могущему наказать меня за неисполнение обета. Но Боже мой! всего этого недостаточно. За одну минуту того наслаждения, какое я испытывал при вашем дружеском привете, я должен бы платить жизнью. Скажите, что, кроме этого, может быть для вас ценным, наложите на меня, что будет угодно. Прости любезный, дорогой друг! Горько, горько мне расставаться с тобою (извините, что я говорю вам: ты). Ты можешь забыть меня, но я никогда не забуду тебя. С тем же чувством я пребуду до гроба. Дай Бог, чтобы ты имел успех во всём и в деле спасения, о сем молю Бога и не престану молить“.

„Ты угадывал несколько, добрый Вячеслав, характер моей привязанности. Эта безграничная любовь, это беспрекословное повиновение моим словам, это стремление из любви ко мне идти по тому же пути, по какому я шёл, в моём сознании налагали на меня обязанность управлять его поступками. Но совета и подкрепления себе я не мог ждать от него. Ему и в голову не могла прийти мысль, что я могу сделать что-нибудь худо, или что он может подать мне совет. Между тем он часто опережал меня своим горячим чувством. Мы имели обычай по утрам, когда все спали, вставать и молиться. Почти всегда случалось, что он прежде меня вставал, помолится и потом разбудит и меня, и мы станем молиться. Не по его вине, но по разным обстоятельствам случалось ему подвергаться наказанию от начальства. Я учил его благодушию, и он даже с радостью переносил незаслуженное наказание; я мысленно также желал незаслуженного наказания, но меня не ругали, а хвалили. А когда случилось мне однажды слышать недобрый отзыв о себе, я потерял всё спокойствие дня на два. И тут только узнал, сколько Вячеслав лучше меня. Удаляясь в сад с книгою, куда-либо далее от людей, мы часто проливали слёзы и молили Бога о помиловании. Прошло это время, потухло это горячее чувство. Но никогда в жизни моей не было мне так отрадно, так сладко и покойно, как в это время. И зачем Господь не взял меня тогда же с земли? Зачем вместе с Вячеславом не перешёл я в другую лучшую жизнь“.

Любопытно знать, какие интересы сблизили молодых семинаристов. Приведём несколько выдержек из писем Грозова, которые он писал к П. С. по переходе его в Академию. В это время друзья вели частую переписку. Письма В. Грозова к П. С. раскрывают нам духовный мир семинариста сороковых годах необычного типа.

„Ныне меня так сладостно оглашали звуки церковных песней, что они подобно чудодейственным звукам Давидовых гуслей, – они одни только могли утишить бурю души моей. Коль возлюбленна селения Твоя, Господи сил! Представь теперь, друг мой, как всё благоприятствует моему размышлению о церкви, о её священных песнях и молитвах. Было ровно двенадцать. Вокруг меня глухая полночь. Так погаснет жизнь моя, думал я, смотря на этот бледный, тусклый свет нагоревшей свечи! Нет! я не сниму с неё нагоревшей светильни, пока не оставлю своей могильной мечты. Человек, для которого меркнет надежда, тускнет луч радости, гаснет юная весёлая жизнь, не этого ли человека изображает эта тусклая, бледная свеча? А эта глубокая, премудрая полночь! Что говорит она душе? Чу! храпение сонного! Таинственная полночь усыпила его от дневных трудов. Он покоится. Что же мешает мне наслаждаться тем же покоем? Нет! видно природа дала нам не одинаковые чувства. Ему дневной свет и буйную хлопотливую жизнь. Но во мне создала другие чувства. Вот полночь, я в ней вижу живое изображение смерти. Она питает душу мою чёрными думами. Она мне говорит: не пускайся в море суетливой жизни, оно задушит тебя в своих жгучих волнах. Вспомни что самую жизнь ты получил в минуту глубокой ночи. Что роднее и ближе к тебе, кроме меня? Мне кажется, что человек всегда видит в природе, в её то мрачных, то светлых явлениях тайны христианской религии. Для меня тесно соединяются полночь и гроб Спасителя. Сюда, сюда! в священную минуту полночи повергаюсь я мысленно, со всеми надеждами и желаниями. Гроб Спасителя – какой глубокой урок для христиан! Иисусе! дай помнить смерть, носить всегда в сердце Твоё небесное имя“.

Однажды П. С-чу пришлось быть при пострижении в монахи. Его поразил этот обряд, и он написал об этом своему другу. В ответ ему В. Грозов писал: „да! он простился с миром, он монах, он со Христом! Его не устрашит могильный звук погребального обряда. Он познал Христа, бросил для Него мир, он простился на веки с своим кровом, и умер ради Христа. Святая душа! Она постигла тайну своего бытия; она под символом своего чёрного платья соединилась с вечною жизнью. Ты любишь этот сан, и я люблю. Но я ещё знаю, друг, состояние в жизни: это любимое произведение моей мечты, без сомнения, растворенной предчувствием сердца. Я тебе выскажу свои желания, но больше никому. Ужасный гроб мирской славы, счастия, дружества, любви, родной приют преступников, сырая душная подземная келья, где царствует вечная одинокая полночь! (?) Ах хоть бы нарочно сделал что-нибудь такое, чтобы удостоиться жить там без всякой надежды избавления, с часу на час ждать там ангела смерти. Страшно там? Но поверь, друг мой, мир ещё хуже. Мы свыклись с ним, потому он и кажется нам весёлым, раздольем жизни. Но если бы мы свыклись с этой темницей, то наверно не оставили бы её. Миллионы людей с разными душами, не с одними чувствами, перекрещиваются своими страстями, вечно борются, дрожат, томятся, вечно беспокойны! Страшное море зла! Счастлив тот, кому природа отказала в тонком, живом, сознательном чувстве. Ему ничего; он как чурка в этой пучине. Он устоит против несчастий. Но хрупкая душа как раз сделается добычею зла. Я знаю по опыту: ах как тяжело! Есть в человеке такие чувства, которые он ни другу, ни брату, никому не откроет. Он постоянно носит в душе своей, и по временам украдкой вынимает их оттуда по одной капле и смешивает с своими слезами. Я заплакал над этими словами. Пусть этим кончится моя мысль. Чувствую, что я не всё, высказал тебе, что хотелось. Но самое состояние, в котором я нахожусь, не позволяет мне далее продолжать письма. Припомни, друг мой, надгробную песнь: „житейское море“ и „плачу и рыдаю“, и ты сольёшься с моим чувством“.

Какое сильное религиозное чувство видно в этих письмах и вместе с тем какой мрачный для 16-ти летнего юноши взгляд на жизнь! В. Грозов так сильно любил, обожал, если можно так выразиться, П. C., что себя ставил несравненно ниже его и все свои успехи, свои добрые качества приписывал своему другу.

„На твои скорби, писал Грозов П. С-чу, я кажется, весьма удачно буду отвечать своими. Я не стану говорить, что в тебе умирает ветхий человек, ибо я верю тебе, я скажу тебе только то, что над тобою мало действует моя молитва, тогда как действие твоей молитвы я вполне ощущаю над собою. Вот моя великая скорбь! Эх, друг мой, – как я не хорош, а ты меня любишь, ты обо мне молишься. Долго я тебя обременял своими скорбями, ты же, друг мой, жалея меня наставлял меня, и что всего более, ещё любишь как друга. О! как ты высок. Я благоговею пред тобою. Я более нежели люблю тебя. Слушай же, что я тебе скажу, чем на первый раз порадую. Именно это радость не моя, но собственно твоя. Мне сам Бог внушает, что это плод твоей молитвы за меня, молитвы такой, которой и одна минута дороже целой вечности моей души. Тебе известно было, как отзывался о моих сочинениях Н. Иванович. По сдаче оказалось, что у него ни одного моего рассуждения не вышло хорошего. Я долго терзался, думая, что я совсем потерял тот талант, за который так усердно хвалил меня А. Сергеевич и который я так же получил от Бога. Теперь совсем иное с твоими молитвами. В понедельник на этой неделе о. ректор пришёл в класс пресердитый, поднимал меня пречасто, задавал возражения и говорил: хорошо. Потом по окончании класса начали сдавать рассуждения. Первое Μ. П-ва. Худо! дурно! бурсацкое! Второе Д. К-ского. Недостаточно и не к делу. Далее В. Грозова. Так у меня и стукнуло сердце. Что будет, жду. Ректор сначала долго задумался над моим рассуждением, поворочал его. Я увидел, что многие страницы на полях отчёркнуты. Так и думал, что он сошлёт меня в риторику, как это у нас частенько случается. Ректор закричал, не то, чтобы просто сказал: „Грозов? весьма хорошо, прекрасно, прекрасно. Мысли такие глубокие, каких я ещё не видывал в учениках богословия и каких едва ли можно ожидать от настоящего курса“. Он стал расточать мне похвалы. Я без сомнения должен был краснеть. На отчёркнутых страницах я увидел: valde bene! valde bene! profunde! и прочая из этого рода. И уже сколько шуму наделало это, так и Бог знает. Семинария начала на меня различные хулы возносить, и наши первые призадумались. К тому же беда какая. Ректор в правлении сказал, что у меня лучше всех теперь пишет и может писать Грозов. Всё правление взбудоражилось. Инспектор прямо сказал, что это дело Академии. Вот беда какая! А я написал то expromtu. Не говори никому, что я тебе это открыл. А то меня разорвут. А не открыть тебе этого не мог, потому что я твёрдо уверен, что это плод твоей молитвы“.

В другом письме Грозов писал: „отчего это, друг мой, как скоро начнёшь приходить в самого себя, как скоро задашь себе вопрос – кто я? зачем я живу здесь? – начнёшь скучать и горько-горько тужить. Зачем ты открыл мне глаза? Зачем зажёг моё чувство? Я смотрю на других и спрашиваю самого себя: почему они не так чувствуют, как я? почему они более сходны друг с другом, чем со мною? Спрашиваю теперь тебя. Понимал ли ты меня тогда, когда опутывал меня сетями своих совершенств? Думал ли ты, что сроднясь с душою, тебе нужно будет выносить бури её, нужно будет самому целую половину огня принять в грудь свою? Чу! ударили ко всенощной. Священный голос пробудил меня и моё сердце заняли другие чувства. Допишу после всенощной“.

„Прости меня, друг мой, я не устоял против искушения. Думал, что приду после всенощной и напишу тебе что-нибудь подельнее. Но что со мною делается? Я теперь так расстроен как ещё никогда не был. Суди сам, мой дорогой тихий и незлобивый друг. Приходит после всенощной сениор A. И. В. и начинает меня вслух всей комнаты ругать, зачем я строго держу комнату. Поверишь ли, целый час битый я должен был выдержать самую мучительную пытку. Злой дух постоянно нашёптывал мне, чтобы за такую глупость вспылить на него самым отчаянным образом. Но воспоминание о том, что у меня есть друг, меня удерживало. Я стоял пред ним как вкопанный и наперекор своей природной гордости ничего не говорил ему противного. Не знаю, кажется только два или три в это время колкие слова вырвались у меня. Он хотел отнестись к о. ректору. Да, друг мой, ты и твоя молитва мой ангел хранитель. Я тебя отселе не люблю, а благоговею пред тобою. Ты выше любви моей. Прости моей низости. Боже мой! Боже мой! буди милостив мне грешному“.

Тесная дружба с таким мечтательным, мистически настроенным юношей питала и усиливала в П. С. его мистическое направление. Но светлый ум H. С-ча предохранил его от крайней степени мечтательности, до которой дошёл его друг. Эта юношеская дружба оставила неизгладимое впечатление в душе П. С. В своих записках П. С. пишет: „прошло не мало лет после смерти Вячеслава (он умер вскоре по окончании семинарского курса). Но как часто среди постигавших меня скорбей и искушений я с грустью вспоминаю, что нет подле меня дружеского сердца. Некому передать свои думы, не с кем разделить свою грусть, нет у меня верного друга, подле сердца которого я мог бы успокоиться от тяжких тревог душевных, от мучительных потерь сердечных. Один вынося на себе все многоразличные скорби, я может быть и научился быть твёрже и поскорее предаваться воле Божией. Но моё сердце было бы может-быть мягче, если бы я имел подле себя сердце друга. Эта холодная твёрдость, это недоверие к людям, этот мрачный взгляд на жизнь, от которой не ждёшь никакой радости, может быть не были бы в моём от природы мягком, любящем характере“.

В 1838 году П. С. окончил курс в семинарии вторым студентом и был назначен к поступлению в академию. Переход в академию для П. С-ча не составлял такой важной эпохи в жизни, какую он составляет для большинства студентов семинарии. Академия несколько была знакома П. С-чу. Он учился вблизи академии, часто ходил в академию к своим братьям студентам, был знаком с академическим бытом и знал наставников академии. В академию П. С. поступил не по влечению к науке, а потому, как он сам говорит, что об академии мне с юных лет говорили как о дороге, которую я должен пройти П. С. поступил в академию в то время, когда в ней профессорские кафедры занимали такие видные представители нашей духовной науки, каковыми были Филарет Гумилевский, вступление которого на должность ректора П. С. считал новой эпохой для академии. Ф. А. Голубинский, A. В. Горский, П. С. Делицын. К сожалению, П. С. не оставил записок о своей академической жизни, и мы не можем сказать, какое влияние профессора академии имели на умственное его развитие и как вообще совершалось это развитие. Два, три академических сочинения, оставшихся после П. С-ча., да некоторые выписки его из учебных руководств могут дать нам слабое понятие об умственном направлении П. С-ча в бытность его в академии. Сочинения философские, писанные П. С-чем в начале академического курса, показывают в молодом студенте способность к всестороннему исследованию предмета, логическому построению понятий: но оригинальности мало встречаем; мысль заключена в пределах семинарской науки. Что особенно обращает внимание в сочинениях П. С-ча – так это сильное религиозное чувство, которое одинаково проявлялось как в жизни его, так и в умственных трудах. На сочинении: „как изъяснить то, почему христианские поэты вводят в свои творения действующими языческих богов и извинительно ли это употребление для христианских поэтов?“ рецензент написал: „сочинение сие заслуживает похвалы потому особенно, что одушевлено благочестивым христианским чувством“. Судя по выпискам, какие делал П. С. из учебных руководств видно, что он был усердный и трудолюбивый студент. Он особенно занимался философией. Философия в 40-х годах была одним из главных предметов образования в наших духовных школах. В бытность П. С. в академии Ф. А. Голубинский исключительно занимался чтением истории систем философских, преимущественно древних. История систем философских проходилась в академии подробно, с критикой мнений различных философов. Наставник, хотя преимущественно занимался изучением древней философии, но знакомил своих слушателей и с современными произведениями философской мысли. В записках П. С. находим лекции Шеллинга из философии откровения. При изучении истории философии студенты преимущественно руководствовались Теннеманом и Шубертом. На втором курсе П. С. также ревностно занимался изучением богословия. После него остались записки по догматическому богословию, которое читал ректор Поликарп, выписки из Бержьера, Беллярмина. Лекциями преемника Филарета по кафедре догматического богословия П. С. был недоволен. По его словам, новый профессор был „многоплодущ, трудолюбив, но слишком мелок; он обходил важные вопросы, не мог никогда возбудить внимания, расшевелить любознательности, кроме нестерпимой скуки мы ничего не выносили из его классов“. П. С. особенно изучал Августина, как показывают его выписки из Retractationes. Преподавание церковной истории в академии в 40-х годах было поднято благодаря A. В. Горскому. Студенты познакомились с отцом новейшей церковной истории Неандером. В студенческих записях П. С-ча находим выписки из Неандера. Академическая жизнь не оказала особенного влияния на характер и направление П. С. В академии он оставался таким же мечтательным юношей, каким был и в семинарии. Один из его товарищей делает о нём такой отзыв: „общее сохранилось об нём понятие, как об аскете, выходящем из обыкновенного круга. Но аскетизм его объясняли по-юношески фанатизмом. Особенно любили посмеяться над его фанатизмом Аничков и Д. Левитский. Все мы готовили его в мыслях к монашеству, но не уготовили. Он во всю жизнь любил монахов, но сам не сделался монахом. В беседах был всегда разговорчив, нo в студенческих выходках не участвовал. Всегда являлся с новостями, особенно чрез брата (Платона), и был душою разговоров и даже споров. Не обижался, когда смеялись над его аскетизмом. Не боялись его, хотя он имел брата исправлявшего должность инспектора, а говорили смело и о самом брате, с надеждою, что сор за студенческий порог не вынесет“

П. С. не имел друзей в академии. „Я любил, пишет он, быть один. Тогда мне казалось, что мир духов витал около меня и в своей душе я слышал, как будто их внушения. В лунную ночь любил я устремлять свой взор к звёздному небу. Там, мнилось мне, я ощущал небожителей; что-то таинственное влекло меня к этому звёздному миру, как к вожделенной отчизне. Странен я был для своих товарищей. Дики и странны были для меня их речи. Я затыкал уши, клал в рот камень, чтобы не слышать их, не говорить с ними. Всего слаще было для меня посещать древний храм с его мрачными сводами. Там, особенно когда мало было народу, любил я изливаться в слезах пред Господом. И тихо и мирно становилось на душе после горячей молитвы. Вне круга своих товарищей и кроме семейства родных я не был знаком ни с кем. Я бегал всякого нового лица, с которым где-либо встречался. Не читая ни романов, ни повестей, я не имел о жизни в свете никакого понятия“.

В первый год своей жизни в академии П. С. вёл деятельную переписку с своим прежним семинарским другом В. Грозовым. Письма к Грозову ярко рисуют нам душевное настроение студента. О чём писал молодой студент своему другу? О тех ли удовольствиях, которые он испытывал в кругу своих товарищей, о своих ли научных занятиях? Нет, мысль его витала в ином мир. Приведём несколько выдержек из писем П. С. к Грозову. Услышав о болезни друга П. С. писал ему: „Мне горько слышать твою болезнь и скорбь. Но не желай видеть в своей болезни оставление Божие. Аще Господь не наказует нас, сыны прелюбодейничи есмы. Конечно, тебе трудно заняться внутренним усовершенствованием и молитвою. Но если ты сносишь болезнь с терпением, то неприметно для тебя самого внутри будет совершаться очищение ветхого человека“. В другом письме писал: „Что сказать тебе страдальцу в утешение? То ли, что страсти настоящего века недостойны славы хотящей открыться в будущем или что многими скорбями подобает внити в царствие Божие, или то, что сам Христос страдал и нам оставил образ, да последуем стопам Его – всё это да услаждает болезнь твою; помни, что пострадавый плотию преста от греха. Смирись под крепкую руку Божию; скорбию и жалобами не переменишь Его воли, но говори с покорностию и преданностию: да будет воля святая. Слава Тебе, Боже, за всё. Переселишь ли меня по ту сторону гроба, да будет опять воля Твоя, дашь ли мне опять здравие, да будет опять воля Твоя. Познай любовь к тебе Господа в самом посещении болезнию. Мысли постоянно о Иисусе, произноси Его святое имя. Да будет у тебя постоянно и в устах, и в сердце сия молитва: Господи Иисусе Сыне Божий помилуй меня грешного. Да будет Иисус твоею надеждою и утешением. Читай чаще канон и акафист Сладчайшему, также молебный канон Богоматери: многими содержим напастьми, и пр. Тогда мир, превосходящий всякий ум, водворится в тебе. Ах! Друг, друг! как мы далеки от Христа, как пусто моё бедное сердце! Было ли что в нём доброе? с недоумением я спрашиваю себя, и нет ответа утешительного. Не было ли то, что я думал почесть в себе за добро, одно обольщение? И теперь ещё не отвык от внешней молитвы. Нередко хожу в церковь, но не решаюсь на самоотвержение, хочу служить Богу находясь в дружбе с миром. Что будет со мною грешным? Блаженны те, которым оставлены грехи и которым беззакония не воспомянутся. Да будет Господь с тобою всегда, любезный друг мой, Ему поручаю тебя и Его благодатному слову, могущему назидать тебя более и дать тебе наследие со всеми освященными“.

„Слаще мёда каждое слово падало на душу мою, дорогие звуки мира высшего, в котором ты живёшь, своим духом отзываются в твоих словах. Друг! возгревай дар, данный тебе от Бога, не утушай его! Суета всё! О если бы всегда живо было в нас это чувство суеты! Я не могу тебе много говорить, мои слова лепет ребёнка пред тобою. Как легко читать, мыслить высшее мира! Зачем ледяными оковами привязывают нас к нему? А житейское море моя любимая песнь; люблю петь и слушать погребальные песни, но страшусь смерти, как не готовый и желаю отсрочки этого грозного часа“.

П. С-ча в бытность его в академии сильно увлекало монашество. К другу своему он писал: „Ныне у нас новый инок Ювеналий, прежде бывший Иван Семёнович Знаменский. Как торжественно должно быть это время принятия ангельского чина? С вечера, безмолвный с слезами давал он прощальное лобзание каждому из нас. Как будто в последний раз он видит мир и людей, живущих в нём. Торжественно было то мгновение, когда, как бы в погребальном шествии, под покровом чужих мантий с белыми свечами ведён он был на средину церкви. При трогательном до глубины души проникающем пении: Господи помилуй – облечён был в нового человека. О! да благословит его Господь Иисус, с которым он теперь соединился чрез причащение“. По рассказам лиц, знавших П. С. студентом, он каждый день ходил в церковь, любил часто причащаться св. Таин, ревностно и строго соблюдал посты. Он не мог равнодушно видеть нарушение поста другими. Когда в постные дни его товарищи пили молоко, то он отнимал его и выливал. Впоследствии более широкие и снисходительные воззрения смягчили его строгий ригоризм, в правилах которого он воспитывался своими старшими братьями, но под влиянием православного направления академии религиозное чувство, любовь к церкви и её установлениям сохранились в нём до конца жизни.

Замечательную черту в П. С-че за время его студенчества, представляет отношение его к родному брату Платону, бывшему в то время бакалавром в академии. Старшему брату П. С-ч оказывал повиновение, свойственное отцу. Старший брат по праву старшинства обращался с П. С-чем, студентом академии, как с мальчиком. Случалось, что он ставил П. С-ча у себя в комнате на колена, рассердившись на какие-нибудь его правдивые, но неосторожные слова. Платон по утрам поил П. С-ча чаем, соединяя это чаепитие с такими наставлениями младшему брату, которые причиняли сильное огорчение впечатлительному юноше. Опасение таких вразумлений заставляло П. С-ча иногда не ходить к брату по утрам и оставаться без чая. Был такой случай. П. С-ч в день своего Ангела (25 Ноября) имел обычай причащаться св. Таин. Раз, опоздав в этот день к чаю в обычное время, он, из боязни получить выговор от Платона в день вдвойне для него радостный, не пошёл к нему и остался без чая, о чём не без грусти поведал своей матери, жившей в то время на квартире в Сергиевом посаде.

* * *

1

Л. Симоновичу и его братьям по тогдашнему обычаю была переменена родовая фамилия.

2

A. С. Невский, бывший наставником в Вифанской, а потом в Московской семинарии, скончался в 1848 г. священником в Набилковской богадельне.

3

Впоследствии архиепископ Костромской Платон.

4

E. С. Горская скончалась в 1876 г.

5

Протоиерей М. Боголюбский, скончавшийся в 1902 г.

6

Преосвященный Кирилл, викарий Московский, а впоследствии архиепископ Каменец-Подольский.

7

Павел Васильевич Головин, женатый на Княжне Гагариной, которая была подругой детства матери П. С-ча.

8

В. И. Молчанова была почитательница пр. Кирилла и по особенному расположению к нему дала приют в своём доме семье Лосевых.

9

Студента академии, который приглашён был учить П. С-ча.

10

Профессором словесности был И. П. Соколов.

11

В бумаге П. С-ча сохранились стихи про старых риторов, сочинённые молодыми:

В кабаке ещё с прошлого лета

Старые ритора

Заложили Мулета.

Давно выкупить пора

Старые ритора.

12

Павел Степанович Ляпидевский. Сконч. в сане протоиерея Скорб. Что на Ордынке церкви в 1891 г.

13

Профессором философии в Вифанской семинарии был родной брат П. С-ча А. С. Невский.

14

Ректором в семинарии был архимандрит Агапит Введенский.

15

Инспектором был иеромонах Антоний Смолин.

Часть II

В 1848 году Пётр Симонович окончил курс четвёртым по списку магистром (ХIII курса) и был оставлен при академии бакалавром гражданской истории. С искренним желанием трудиться, с привычкой к усидчивому труду молодой бакалавр занял академическую кафедру. П. С-ч мало был подготовлен к академическому преподаванию гражданской истории своим школьным образованием. Не говоря уже о семинарии, в самой академии преподавание исторических наук, по словам П. С-ча, находилось в жалком положении. В сороковых годах в Московской академии из круга исторических наук стало возвышаться значение церковной истории благодаря талантливому бакалавру этой науки A. В. Горскому и живому интересу к ней ректора Филарета Гумилевского, но гражданская история продолжала оставаться незначительным придатком к другим предметам академического образования. На первых порах академической деятельности П. С-чу приходилось знакомиться со своим предметом, вырабатывать метод научного преподавания и приобретать, большею частью на свои скудные средства, необходимые учёные пособия. Невозможно было П. С-чу в первые годы основательно изучить такой бесконечно обширный предмет как гражданская история и поэтому первые лекции его представляли несовершенный опыт изучения предмета. Он сам признавал неудовлетворительность своих прежних работ и никогда не довольствовался старыми лекциями, но постоянно их переделывал. Но не блистая на академической кафедре, П. С-ч, в тишине своего кабинета изучая исторические памятники, роясь в книгах, приобретал обширные познания и вырабатывал те приёмы исторического исследования, которым он дал широкое приложение и в академических лекциях, и в своих литературных трудах. Громадная память, которою обладал П. С-ч, давала ему возможность знать многое. После A. В. Горского он был первый из профессоров академии, обладавший громадной начитанностью. Из учившихся в академии в то время всякий помнит, что после Александра Васильевича Горского, за разнообразными сведениями и справками можно было обращаться к П. С-чу. Способность к всестороннему и критическому исследованию предмета развилась у П. С-ча во время его самостоятельных работ над историческими памятниками. На характере учёных трудов П. С-ча отразилось влияние его друга A. В. Горского. Это кропотливое исследование предмета, критический анализ, осторожность в выводах, которые отличали учёные исследования Горского, были усвоены и П. С-чем. Академические лекции его, если не поражали новизной и оригинальностью взглядов, не щеголяли особенной обработанностью, то имели то достоинство, что знакомили учащихся с методом строго научного исторического исследования. Ученики П. С-ча с благодарностью признавали, что уроки его имели важное значение в деле их образования. Почтенный профессор академии Д. Ф. Голубинский в речи, произнесённой при гробе П. С-ча говорил: „Обращаясь к воспоминаниям о деятельности его, как наставника академии, с искреннею благодарностью должны мы признать, что уроки его имели глубокое значение в деле образования нашего. Но это значение мы могли не вдруг понять и оценить. Для нас, в то время людей молодых и отчасти склонных к увлечениям мнениями германских учёных, даже не совсем понятным казалось, почему наставник наш, излагая нам исторические события, иногда так мало по-видимому останавливался над тем, что называют философией истории, или строго критически относился к мнениям учёных, старавшихся в пользу своих идей отыскивать в событиях какой то особенный смысл, но с другой стороны мы замечали и то, с какой тщательностью он старался передавать нам самый ход исторических событий, с какою осторожностью он обращался с историческими памятниками, когда нужно было решить какой либо спорный вопрос. Такое изложение событий, строго основанное на фактах, с одной стороны способствовало развитию здравого взгляда на исторические события, а с другой и вообще приучало нас к исканию достаточных оснований для наших убеждений“.

При изложении исторических событий с академической кафедры П. С-ч избегал обобщений, не решался вдаваться в то, что называется философией истории. Он держался того убеждения, что фактическая история ещё не настолько разработана, чтобы можно было смело строить выводы. В начале своего курса П. С-ч подробно излагал различные философские воззрения на историю, критически относясь ко всем. Строго православное направление и серьёзное отношение к делу предохраняли П. С-ча от увлечения мнениями новых учёных. „Нигде не требуется такой осторожности и внимательности, говорил П. С-ч в своих лекциях, как при изучении истории, на поле которой перенесена вся борьба новых идей в настоящее время. История, по-видимому, предмет самый лёгкий, доступный каждому. Потому ни в одной науке учащиеся не смотрят так легко на свою задачу, нигде нет так много непризванных деятелей, считающих себя за авторитеты. Подробное изучение хода исторической науки лучше всего может предохранить от подобных ошибок. Кто знает, как различно понимали в разное время задачу истории, какие выводили из неё противоречивые результаты, тот удержится считать себя непогрешимым авторитетом, и прежде чем выводить скороспелые заключения или увлекаться первою попавшеюся книжкою, считаемою последним словом науки, вдумается первоначально и вдумается серьёзно в мнимо новые результаты, которые проповедуются ею, и может быть найдёт их устарелыми и отвергнутыми“. П. С-ч считал нужным более подробно излагать и критически разбирать те теории, которые были ходячими. Так, когда Бокль увлекал умы молодёжи, П. С-ч знакомил с ним студентов, критически разбирая его воззрения. Не увлекаясь взглядами историков, П. С-ч не был настолько консервативен, чтобы отвергать их безусловно. Некоторые воззрения историков, даже таких, как Бокль, он принимал. „Попытка низвести историю на степень естественных наук, говорил он в лекциях, всегда останется тщетною. Разнообразные и свободные действия не могут быть изъяснены из одних законов физического бытия. Но без сомнения это учение оказало услугу, заставив обратить внимание на географические и климатические условия бытия человека, из которых многое можно объяснить в судьбе человека“. Из всех исторических школ П. С-ч, кажется, предпочтение отдавал Нибуровой. При отсутствии философских умозрений лекции П. С-ча представляли сухое изложение проверенных критикой фактов. Такое изложение конечно не могло возбуждать особенного интереса, но оно основательно знакомило слушателей с историческими фактами и методом научного их исследования. Нельзя сказать, чтобы в лекциях П. С-ча не было руководящей идеи. Он говорил: „считаю ложною мыслию, что история должна состоять из одного только рассказа о прошедших событиях, без личных воззрений и руководящих идей“. Глубокое религиозное направление П. С-ча заставляло его, нисколько не насилуя фактов, указывать в судьбах народов пути Промысла Божия. Самую историю он определяет „как развитие человечества по вечному плану Божию, для востановления образа Божия чрез Иисуса Христа“. „Такое понятие об истории проливает удивительно ясный свет на жизнь человечества. Мы этим не говорим, чтобы конечный дух мог разобрать все нити событий, но нам остаётся отрадное дело рассматривать историю в этом смысле“. П. С-ч считал нужным в своих лекциях знакомить и со взглядами историков, утверждавших не научность идеи Промысла в истории, указывая при этом возможность провиденциальной точки зрения на исторические события. В одной из своих лекций он говорил: „не скроем от вас, что ни одна идея не гонится так в настоящее время из истории, как идея Промысла. Говорят: это значит проповедовать устарелые истины, проповедовать застой. Но есть вечные, но никогда не стареющиеся истины. Прогресс не допускает застой, но есть стояние, которое служит причиною самого стройного движения. В центре нашей планетной системы стоит солнце и его стояние условливает стройное течение всех планет. Воля Божия есть неподвижный центр, около которого вращаются в стройном порядке судьбы мира и человека“16. Нужно сказать, что П. С-ч не питал особенной любви к науке, которую ему пришлось преподавать. Его религиозное чувство влекло к истории церкви. Церковную историю он признавал душою гражданской и старался преподавание гражданской истории поставить в тесную связь с историей церкви. И литературные труды его преимущественно относятся к области церковной истории. В своих церковно-исторических исследованиях П. С-ч тесно примкнул к A. В. Горскому и был одним из деятельных участников в том серьёзном, научном изучении церковной истории, особенно отечественной, по памятникам, какое началось в Московской академии со времени вступления А. Васильевича на церковно-историческую кафедру.

В жизни П. С-ча в первые годы его службы в академии одно обстоятельство имело большое влияние на последующую его деятельность, привязало его навсегда к академии и, кажется, сделало из него аскета науки. Это знакомство с семейством Д-х и увлечение одною из девиц этого семейства. Но словам самого П. С-ча „это было аристократическое семейство, блиставшее некогда в свете, но расстроенные обстоятельства заставили его сократить прежний блеск. Стоя иногда в трапезе монастыря, видал я нередко, что мимо меня проходила мать с четырьмя прекрасными, как Божий день, дочерьми. Тогда я не думал, что буду так близко знаком с ними. Нужно было им вверить кому-либо хлопоты по своим делам и им указали на меня. Сначала я отказывался от этого поручения. Но чему быть, тому не миновать“. Ходя в дом к Д-м, П. С-ч со всем пылом молодого неиспорченного сердца полюбил одну из девиц этого семейства. Нам неизвестны подробности этих отношений; записки автобиографические П. С-ча и его письма, относящиеся к этому времени его жизни, были сожжены тотчас после его смерти. Знаем только, что любимая им девушка вышла за другого. Предполагаем, что это был сильный удар для нежного сердца П. С-ча. С этого времени он, не ожидая для себя никаких радостей в жизни, исключительно посвятил себя научным занятиям. Эти занятия для него сделались потребностью. В занятиях наукой П. С-ч находил успокоение от тревог своего сердца. Учёная деятельность П. С-ча изумительна. Это был истинно труженик науки. Он был один из усерднейших к своему делу и трудолюбивейших профессоров. Постоянно занимаясь разработкой исторических вопросов, пиша разные статьи для журналов, он всегда усердно и внимательно приготовлялся к лекциям, постоянно следя за всеми новыми открытиями в своей науке. Он не поддавался свойственной старым преподавателям склонности почивать на лаврах своих прежних трудов. В последние годы своей академической службы П. С-ч писал: „Ниневию и Вавилон исправил по новым исследованиям. Отставать в лекциях от движения науки не хочется. С стариков в этом отношении больше взыскивают, чем с молодых“. Он не довольствовался пособиями, которые доставляла академическая библиотека, но постоянно приобретал новые книги по своему предмету, тратя на них значительную часть своего жалованья, и составил у себя весьма значительную и ценную библиотеку17.

В 1870 году последовало введение нового устава в академии и 27 Июня П. С-ч был избран советом в помощника ректора по историческому отделению. С введением нового устава занятия П. С-ча увеличились; прибавилось число уроков, приходилось принимать участие в заседаниях академического совета, руководить студентов в их практических занятиях, но не приметно было, чтобы энергия его ослабевала.

Кроме профессорской должности П. С-ч в продолжение семи лет, с 1864 г. по 1871 г. проходил должность цензора. Цензурные дела не мало отнимали времени у П. С-ча и в последние годы, когда зрение его стало ослабевать, сильно тяготили его. Он говорил, что иногда в месяц приходилось ему прочитывать, как цензору, до 30 рукописей и книг. Часто приходилось ему не только прочитывать статьи, но по просьбе авторов переделывать их вновь. В 1871 году он отказался от должности цензора.

В своей неутомимой энергической деятельности П. С-ч постоянно находил препятствие только в одном – в своей болезненности. Редкий год он не подвергался тяжкой болезни и постоянно страдал расстройством печени и желудка. При таком болезненном состоянии трудолюбивая жизнь П. С-ча, его энергическая деятельность были действительно высоким подвигом. В 1866 г. A. В. Горский писал ему: „тридцать пять или тридцать шесть лет мы знаем друг друга и живём вблизи друг от друга. Я не видал, чтобы душа ваша когда-нибудь утомлена труженическою жизнью. Всегда бодры и готовы к деятельности. Такая энергическая душа скоро истощила бы и не такое хилое тело. Это даёт надежду, что Господь и ещё прибавит милость свою и в сосуд, оскудевающий прольёт новый елей жизни“.

Прослужив в Академии 30 лет, П. С-ч должен был оставить свою трудовую академическую службу неожиданным и прискорбным для него образом. 27 Сентября 1872 года исполнилось 30-ти летие профессорской службы П. С-ча и он не был избран Советом академии на последнее пятилетие (при выборах получил 5 избирательных и 5 неизбирательных голосов). Совет, признав выбор П. С-ча несостоявшимся, тогда же постановил ходатайствовать пред высшим начальством о поручении П. С-чу продолжать чтение лекций. Это событие было довольно тяжёлым ударом для П. С-ча, но он нашёл для себя утешение в глубокой преданности воле Божией. „Сейчас была баллотировка, писал он своему брату, и я Экс-профессор, пять голосов за избрание, пять отрицательных. Следовательно, выбор не состоялся. После объявления результата я молча поклонился, оставил собрание и зашёл поблагодарить Преподобного Сергия за то, что устроилось по воле Божией, а не по моей. После моего ухода стали рассуждать о замещении кафедры и пришли к тому результату, чтобы просить меня занять кафедру с профессорским жалованьем, и так как деканом некого выбрать, то просить или Ректора или меня удержать в этой должности. Ввиду временной нужды для улучшения содержания я приму это предложение. Признаюсь, с спокойным духом выслушал я этот результат избрания. Так по воле Божией заканчиваю я свою трудовую учёную деятельность. О если бы Господь не лишил малой хотя награды на Своём суде. Не устояли дела мои на суде человеческом; устоят ли на суде Божием? Или Господь призывает меня от суеты учёной обратиться к единому на потребу? Червь честолюбия постоянно сопутствует всем учёным трудам и подтачивает цену их на нелицеприятном суде. И мне мечталось, что я сделал не мало для науки, но как сон разлетается это обольщение. Буду внимать глаголу Божию и Его призванию“.

Глубокое религиозное чувство располагало П. С-ча видеть в печальном исходе своей баллотировки призвание Божие и находить для себя уроки назидания, но обстоятельства этого дела заставляли видеть в нём людскую несправедливость. Мы не будем касаться обстоятельств этого дела, как возникшего на почве преимущественно личных отношений, интересного для характеристики лиц, но в истории академии имеющего значение такой подробности, которая может быть опушена18· П. С-ч был утешен в своей скорби сочувствием многих знавших его учёных не академического миpа и в особенности тем сочувствием, какое выразила ему академическая молодёжь и его репутация как учёного не пострадала от его удаления из академии. Но это печальное обстоятельство в его академической жизни, осложнившееся приобрётшим очень печальную известность делом о его докторской диссертации, причинило глубокую скорбь, но без всякого утешения, тому, кто был душою академии и её украшением – A. В. Горскому.

В истории Московской духовной академии имя П. С-ча неразрывно связано с именем его сослуживца и друга A. В. Горского. П. С-ч познакомился с Александром Васильевичем, когда он был студентом академии. С поступлением П. С-ча на академическую службу установился тесный дружеский союз его с А. Васильевичем. Прекрасно охарактеризовал этот дружеский союз двух академических учёных профессор о. Алексий Лавров в слове, произнесённом при погребении П. С-ча. „Младший друг (П. С-ч) во всём берёт пример со старшего, всё делает с его совета; у них даже общие учёные вкусы; что любит один, тоже любит и другой, одинаковой труд, сродные и часто одни и те же предметы занятий, даже количество времени отдаваемого ими на преподавание у обоих друзей равное и большее сравнительно с другими. Это два учёные аскета, для науки отрёкшиеся от всех радостей, даже самых чистых и благословенных, отрёкшиеся однажды, но навсегда, и уже не зревшие вспять. Жизнь для науки, жизнь для знания, жизнь для труда в приобретении знания, жизнь для передачи их знания другим учащимся поколениям, – вот их жизнь высокая, жизнь самоотверженная, жизнь не для многих досягаемая“.

Сохранились у нас письма A. В. Горского к П. С-чу, писанные с 1856 года по 1874 г. Приведём некоторые из этих писем, как имеющие значение для характеристик взаимных отношений двух академических учёных и тех интересов, которые их объединяли.

„1856 г. Усердно благодарю тебя за письмо, в котором ты дал весть о себе, взялся и я за перо, чтобы отвечать тебе, но не теми любопытными новостями, которые ты открываешь среди вековой древности19, а кратким обыкновенным разменом сведений о житье-бытье, о здоровье, о погоде. Наличный состав наш на прошедшей неделе восполнился возвращением с ревизии о. инспектора20 и Димитрия Григорьевича21. Впрочем, Тульский ревизор при ехал пол-больной; где-то, среди жаров, удалось ему схватить ревматизм. Около 20 числа уезжали отсюда в Москву и о. ректор и Пётр Спиридонович22, но и те возвратились. Пётр Спиридонович ездил для проповеди, которую однакож не удалось ему произнести, а ректор для присмотра за квартирой, которая готовится в монастыре для приезжего гостя. Теперь очередь нам ехать в Москву. Покончим здешние дела и марш! Впрочем, я не на долго. Никаких церемоний дожидаться я не намерен.

Уже начинают показываться в Лавру собирающиеся в Москву участники коронации. Третьего дня приехал сюда преосвящ. Полоцкий Василий, служил здесь в воскресенье и от нечего делать в Москве провёл здесь и понедельник. Старец живой и словоохотливый.

В двух случаях я действовал за тебя по цензурному комитету в качестве возбудителя и ходатая. В первый раз по письму Андрея Николаевича, которое было за отсутствием твоим адресовано на моё имя. Это всё по изданию французской его полемики против католицизма. Во второй по случаю присланной от Филиппова просьбы о процензоровании проповеди Сидонского на погребение Киреевского. Обе хлопоты, благодаря снисходительности наших цензоров, удалось окончить скоро и успешно. Третье дело, чрез меня же перешедшее в ваш комитет, наверно дождётся тебя лично: это немецкие проповеди.

Наше лето совершенно испортилось. И холодно, и сыро. Не узнаём июля. В Москве тридцатого скончался И. Ефим. Световидов. Ты знаешь его крепкое здоровье. Но дня с три пренебрегаемая им болезнь, которая однакож шутить собою не позволяет, свела его во гроб. Впрочем, в Москве не находят этой болезни в виде эпидемии. Пётр Спиридонович был ещё в Москве. Иван Ефимович посетил его в пятницу в доме Ивана Фёдоровича Загорского и звал в воскресенье к себе обедать. А в субботу утром в 8 часов он уже оставил всё земное, успев только исповедоваться и приобщиться.

Переходя на другую осьмушку, переселяюсь в вашу область. Прошу засвидетельствовать моё нижайшее почтение преосвящен. Платону и сказать ему от о. инспектора нашего, что ныне же посылается к нему посылка.

Очень рад, что у тебя есть такой благонадёжный руководитель для знакомства с древностями Новгородскими, как о. Макарий. Прошу тебя, поклонись ему от меня усердно. Прошу также быть повнимательнее к его урокам, чтобы по более сообщить и нам.

Если удастся тебе видеться ещё раз с моим старым товарищем Андреем Ивановичем Смеловским23, прошу и ему поклониться. Равно если увидишь Измаила Ивановича Срезневского. Вот тебе, мой добрый друг, сколько поручений. А главное запасайся впечатлениями. Прости же, мой добрый П. Симонович, будь здоров“.

24„Здравствуй, мой добрый, хворый, разслабленный и укрепляющийся, Пётр Симонович! Скорей, скорей обновляйся и духом, и телом. Христовой церкви нужны работники, и, разумеется, крепкие, а не хилые.

На днях прочитал я статьи (твои, узнал и не один я, без подписи) в православном Обозрении. Конечно, видел её и ты прошпигованную замечаниями редактора. Не знаю, что будут делать с нашею цензурою; для нас она была не тяжела. Но правильна ли, нормальна ли была наша книжная деятельность? А при малом её расширении за пределы, установленные грамматикою, риторикою и катихизисом, сейчас угрожало возвращение в надлежащие границы. И в этом было много доброго: но всё ли? Как сделать, чтобы достигалось более добра? – На досуге сочиняю проекты. Ныне время проектов.

Вчера был мой экзамен (твой давно прошёл). Владыка не был. Сегодня экзамен у бакалавров моих. Владыка обещался приехать из скита. Увы! О. Феодор25 не удержался. Получил из Синода запрещение печатать толкование Апокалипсиса за исключением первых трёх глав, послал какое-то объяснение на приговор, и – просьбу о сложении с него священного и монашеского сана. Здесь стало это известно только со вчерашнего дня, спустя неделю после того, как совершилось. К о. Петру своему совсем не ездил, хотя и поехал было из монастыря с намерением добраться до него. Кажется, он метит занять место в какой-нибудь редакции журнальной, может быть и жениться. Конечно, не скоро дела эти двинутся; но при известном упорстве Корчевского уроженца едва ли это может окончиться благоприятным образом.

Кланяется тебе мать Мария26 и желает от Господа помощи и укрепления. На прошедшей неделе отправилась она в СПб. недели на две, а потом обещала опять быть здесь.

Наперекор газетным пророкам у нас дождливое время и это слава Богу не во вред полям и лугам здешним. Более не пишу теперь, мой друг, к тебе, потому что спешу на экзамен. Прости твой А. Г.

Академические тебе кланяются. Вчера был здесь граф А. П. Толстой. Приезжал как обыкновенно на час. Побывал в соборе, у Владыки и уехал. Кажется, он едет за границу.

Долго идут письма твои. От 22 написанное получил здесь 10 июня. Я скорее получал письма из Лондона. – Nicolas наш выезжает оттуда в Париж“27.

Спасибо тебе, любезнейший Пётр Симонович, за то, что ты дал о себе весть. После телеграфической депеши, о которой дал сюда знать Пр. Платон, мы долгое время ничего не знали о твоём пребывании в Самаре. Да и теперешнее письмо твоё не очень удовлетворительно разрешает наш главный вопрос, вопрос о том, какую пользу доставило тебе Самарское лечение. О многих днях, протекших после последнего письма моего в Самару, не пишу: потому что вероятно о. инспектор всё более важное перескажет. А после тех дней, или после отъезда отсюда Владыки, наступило у нас затишье. Пожалуй, и писать не о чем.

Я занят теперь работами по своей библиотеке. Для имеющих увеличиться наших учёных сокровищ созидаю новые хранилища. Между тем провожу время и с гостями. У меня гостит Капитон Иванович. Сюда приехал для занятий старый наш знакомый Μ. И. Сухомлинов, который намерен отыскать и тебя, мой друг, в Костроме. Чудная служба! Не даром деньги дают! Правду сказать, почему же профессорам не брать денег, когда сверх настоящего ещё от министра народного просвещения такое получают щедрое жалованье. Прости мой друг. Твой А. Г.

1862 г. Благодарю тебя. любезнейший друг, что не оставил ты меня своими известиями. Поручение твоё о. эконому я передал, и он обещал исправлять всё как следует.

Никакого запроса в здешней Академии о преобразовании цензурного устава от Обер-прокурора без тебя не получено. Но здесь слышно было только от Иванцова, что в этом роде предложение дано было конференции СПб. Академии и там для рассмотрения этого вопроса составили комитет преимущественно из членов опытно знакомых с делами цензурными.

Поздравляю Костромскую Консисторию с отличием. Да будут ею столько же довольны подчинённые, сколько высшее начальство. Тогда прославится она не только на земле, но и на небесах.

Посад начинает уже предвкушать удовольствие скорой езды. Вот уже раза три приезжали сюда из Москвы по железной дороге и забирали отсюда желающих прокатиться, хоть и не очень комфортабельно в вагонах с дровами. Но не ожидая совершенного открытия этой дороги, думаю я после Преображения ненадолго съездить в Москву. Есть здесь слухи, будто Государь будет здесь около Успеньего дня и из Москвы съездит к Троице со скорым поездом в 3/4 часа. Из Москвы пришли вести, что о. ректор уже возвратился туда с ревизии. А о вашем ревизоре ничего не знает. Старец наш Пётр Спиридонович пользуется минеральными водами, слава Богу стал чувствовать себя гораздо лучше. Смотрит гораздо бодрее прежнего.

М. И. Сухомлинова нет уже здесь. Если он не у вас, то на пути к вам. Доколе только. Прости, мой друг, укрепляйся и воздухом, и кумысом Костромским. Здесь ничего нет кроме воды и воды. Душевно преданный тебе А. Г.

1862 г. Мая 16. Благодарю тебя, мой добрый друг, за весть из Москвы. Ищу тебя в твоей Вифезде и желаю, чтобы подавший исцеление 38-ми летнему расслабленному, уврачевал и твой 38-летний недуг. Наша ровная жизнь не испытала в отсутствие твоё никакой перемены. Владыка говорят, в Коломне и пробудет там до Вознесения; к нам может приехать не ранее, как после дня св. Алексия. Тогда м. б. и у нас всё пойдёт поживее.

Только 11-е мая ознаменовалось в обители нашей праздником необычайным. По вызову Московских газет отец наместник сочинил молебен Св. Кириллу и Мефодию на память 1000-летнего существования введённой им азбуки славянской и перевода св. Писания. После обедни было молебствие в соборе; к этому молебствию приглашены были и академические, хотя не многие. Наместник воспользовался канонами св. Гурию и Варсанофию Просветителям Казанским, заменив имена их именами Просветителей и Апостолов славянского мира. Это может показаться странным, но, для неведавших дела, не многое казалось странным и не подходящим.

Вчера был здесь молодой граф Путятин в сопровождении А. Ф. Кирьякова и своего ментора англичанина, чтобы познакомиться с Лаврою. Но несносная серая и холодная погода и неблагоприятное стечение обстоятельств не дали возможности заняться с посетителями. Наконец мы получили назначенную Владыкою на библиотеку сумму и завтра собираемся молебствовать о здравии жертвователя.

Лучше ли погода у вас? У нас вчера едва была не снежная метель. Да и теперь время стоит холодное. Как тебе приступить к лечению? Московские больные плохо вылечиваются. Пр. Викарий всё ещё страдает лихорадкою.

О Переяславском старце слышал я тоже, что писал и ты в письме и та мера, на которую мне указываешь, представляется мне полезною в таких обстоятельствах. Мне кажется, если бы о. Феодору дали где-нибудь монастырь в управление, это дало бы занятие душе его другое, не всё писательское и улучшило бы средства его содержания и отвлекло бы от не полезных знакомств. Только нужно, чтобы он переменил место: в этом я совершенно согласен с твоим предположением. Бог даст, когда будут здесь святители, не удастся ли когда-нибудь объяснить.

В конце мая или начале июня возвращается чрез Москву Пр. Димитрий, говорят, будет и здесь проездом до Ростова. А Григорий уже проехал чрез Москву. Прости, мой друг. Старец наш Пётр Спиридонович что-то не чувствует уменьшения своей болезни, хотя и бродит не только дома, но и в сад для прогулки. Михаилу Ивановичу увольнение получено из Петербурга28. Скоро он уже не наш более. Ещё раз прости. Господь да хранит тебя, да укрепит тебя, да исцелит тебя. Твой Г.

1864 года. 30 мая. Спасибо, любезнейший мой П. Симонович, за письмецо твоё о себе. Оно доставило всем нам большое утешение, да и Московские им попользовались. Вчера здесь был Михаил Симонович29 по делу до Владыки касающемуся (кажется, о племяннице, о которой и ты просил Святителя) и он из твоего письма узнал о твоём здоровье, за которое опасался. Желал тебе теперь пользоваться и сколько можно более извлечь пользы от твоего лекарства. Письмо твоё дошло до нас чрез 10 дней. Не знаю, дошло ли до тебя моё письмо, посланное, кажется, после половины мая на имя протоиерея Ивана Егорыча.

Продолжая ряд сообщённых там известий, сегодня буду писать тебе о разных мелочах. Не взыщи, мой друг, крупных капитальных известий не имеется. Однако слово капитальный напомнило мне вещь именно капитальную. Владыка на представлении о составе нового курса и о недостаточности средств к содержанию полного курса студентов написал, что он жертвует из сумм, сбережённых при кафедре Московской, на этот предмет около 4000 р. на год, в течение следующего двухлетия.

Праздник мы праздновали почти одни. Из Московских никого почти не было: ни дворян, ни купцов. Говорят, что все откладывают поездку до открытия железной дороги.

В день приезда сюда Владыки был здесь преосвящ. Димитрий, – на обратном пути из Ростова. От него слышал подтверждение, что проект преобразования духовных училищ, им составленный, печатается и будет разослан для обсуждения. Не маловажное значение в этом проекте должно иметь новое, собственно учебное и учёное значение центрального управления духовных училищ в С.-Петербурге. Приехал в Москву преосвящ. Антоний. На своё новое назначение смотрит он с глубокою скорбью и жаловался Владыке со слезами. Владыка утешал его такими словами: я рад был бы по нынешнему положению дел, если бы меня отставили. А сам боюсь взять на себя дело просить об отставке.

Здесь живёт теперь мать Мария. Не знаю, впрочем, не соберётся ли она съездить в СПб., куда зовут её какие-то родственные дела.

Михаил Иванович вступил в законный брак и наши гости, позевавшие у него на свадьбе, вчера возвратились из Москвы.

Граф Путятин ещё просит себе у Владыки наставника для своих детей в отъезд за границу. Но кажется Владыка не расположен удовлетворять такие просьбы на счёт духовно-учебных капиталов и в пользу частной службы пред общественною. Вот тебе, друг мой, куча мелочей. Если бы подвернулось и ещё что под перо, готов бы написать, да не знаю что.

Да! самое важное вот что: преосвящ. Димитрий сказывал, что о. Феодору, живущему в Переяславле, в Синоде дали монастырь Муромский для управления. Дай Бог, чтобы с этим кончились все тревожные слухи! Но будет на сей раз. Если выпадет свободное время и найдутся добрые вести, то обещаюсь написать и не дожидаясь срока. Прости, мой друг. Напиши о своём леченьи, как оно будет действовать на тебя.

30 Мудрено ли, добрый мой совопросник, слышать особое суждение людей, которые нас мало понимают? Кто весть яже в человеце, точию дух человека, живущий в нем? Ради Господа надобно всё нести терпеливо. Но в то же время самому до́лжно быть осторожну. Господь заповедовал иметь при чистоте и кротости голубиной – мудрость змия.

Дай Господь сохранить огонь любви Божественной в сердце. Поверя себе Вы, конечно, не найдёте ничего дороже его, и тогда ещё более будете дорожить им. Любовь христианина ко Христу есть любовь Христова в нас. Ибо откуда бы мы взяли такое сокровище? Так надобно хранить его: но и как с сокровищем обращаться. Впрочем, мой любезнейший Пётр Симонович, я не учитель в этом деле. Подобает ведущих вопроситъ. Если и Господь даёт что видеть и мне, или даёт и ревность сказать; то не скорбите. От кого не услышите доброе, на пользу душе, – принимайте в Господе. Святые подвижники и у блудниц учились. Простите ради Господа. Ваш Г.

1869 г. Простите, любезнейший Пётр Симонович, что вчера не дал Вам ответа на радушное ваше предложение и на сообщение вестей приятных и не приятных. В ту пору были у меня посторонние люди и другие тревоги.

Благодарю Вас за предложение приобрести несколько экземпляров книги о Подражании Христу. Посылаю Вам для этого 3 р., хотя для себя имею уже экземпляр нового перевода, но рад иметь и более. Если у Вас найдётся столько свободных книжек, сколько можно дать на посылаемую сумму, то дайте.

На днях я получил от Владыки проект его миссионерского общества. Не угодно ли взглянуть? Мне представляется слишком униженным его значение. Иное дело, когда он был в руках не преподобных. Но когда он в руках высшей иерархии, то не достойно ему быть только сборщиком подаяний, тем более что у нас другого дирижирующего этим делом органа правительственного нет.

31Не о вмешательстве в управление миссиями хлопочу я, а о том, чтобы общество миссионерское было действительно миссионерским. Таким оно будет, когда оно будет приготовлять, воспитывать, обучать миссионеров. А иначе оно только казначейство, а не церковное общество. К чему будут епархиальные комитеты в тех епархиях, где нет миссий? Не проще ли дело вести чрез консисторию или канцелярию Архиерея, которые и могут препровождать суммы, или давая знать о сборе. Много ли у нас епархий, где будут действовать открытые миссии?

Апостолы посылали проповедников, и сами наблюдали за их действиями, а не отделывались одним сбором денег. И деньги собирали не церкви Иерусалимской – в пользу новообращённых, а от новообращённых в пользу церкви Иерусалимской.

Поэтому всем было бы прискорбно, если бы святое учреждение обратить только в коммерческое предприятие. Если бы у нас существовало образовательное училище для миссионеров, я бы не стал говорить. Но когда его нет, нет ни в одной епархии, где требуются миссионеры, то это, мне кажется, важный пропуск, который надлежало миссионерскому обществу восполнить. Иностранные миссионерские общества более об этом заботятся. Простите.

„Усерднейше благодарю за добрые мысли, поданные мне для полемики. В моих замечаниях преследуется только то, что встречается в рассматриваемой статье. Я хотя прочитал прочие, но не забегаю вперёд.

Что миропомазание есть усвоение всяким христианином прав духовного священства, – по указанию Откровения, – этой мысли придерживаюсь и я. Но не простираю и до выводов в пользу готовности каждого к исполнению обязанностей церковного священства. Нужно же, чтобы слова Апокалипсиса имели свой смысл.

Мысль, что в понятие церкви должны входить, по мнению Хомякова, и не обращённые – не представляется мне при чтении статей Хомяковских, и не знаю действительно ли она ему принадлежит. Под невидимою церковью, как мне думается, разумеет он церковь небесную, из ангелов и человеков состоящею.

Против причисления Ангелов к единой церкви Христовой – я отнюдь не спорю. Я спорю против фразы: „они (Ангелы) соединены в одной благодати“.

В литургии об ангелах мы не молимся, и в честь их никакой части из просфоры не полагается. хотя одна из просфор и называется девятичиновною.

Ещё раз благодарю за искренние указания. Не в том любовь и братство, чтобы на да отвечать да, на ни – ни. Ваш Г.

1869 г. Января 3. Вы меня напутствуете, любезнейший Пётр Симонович, своим желанием быть завтра на панихиде. Не понимаю я завтрашнего собрания Археологического Общества. Ивану Фёдорову была честь в том году, когда напечатал он Апостол в Москве. Теперь вспомнили, что он ещё напечатал Евангелие Учительное. Но 1) он ещё ранее напечатал часослов, и притом в Москве. 2) Он напечатал ещё много книг после Евангелия Учительного. Ужели всё будет праздновать Археологическое Общество? Если стоит вспомнить, то разве печатание им Острожской библии: но до этого трёхсотлетия ещё далеко.

Не хочет ли разве Археологическое Общество загладить вину Москвы пред этим несчастным типографом, которого Москва выгнала от себя, и который потом печатал своё Евангелие Учительное в Заблудове?

Как бы то ни было, на панихиде археологической я не буду, потому что собираюсь в Москву после праздника богоявления.

Ответ на вопрос А. Николаевича при сем прилагается.

Пр. Макарий чем же побуждается ехать в Москву? Господь да будет с Вами“.

Тесная дружба П. С-ча с А. Васильевичем, основанная на общности интересов, душевных расположений и стремлений, поддерживалась ещё и тем, что они имели много общих знакомых. П. С-ч имел обширный круг знакомых среди светских учёных и со многими из них познакомил и своего друга. И. И. Срезневский по кончине А. Васильевича писал П. С-чу: „От Вас первых, чуть не за 20 лет перед этим, ещё до личного моего знакомства, я слышал задушевное слово о его достоинствах нравственных и научных. Вы были и первым проводником сближения моего с ним“.

Дружба П. С-ча с А. Васильевичем стала не так тесна, когда A. В. стал ректором академии. „С ректорством кончилась моя особенная близость к А. В-чу, писал П. С-ч. Я сам удалился от него, чтобы не говорили, что я управляю академией. Потом люди, которые не желали моего влияния на. академию, старались предубедить его против меня“. П. С-ч глубоко уважал и ценил А. Васильевича как учёного, любил его как человека, но не находил в нём таких качеств, которые желал бы видеть в нём как администраторе. Пылкому, нервно-торопливому П. С-чу не нравилась мнительная нерешительность, медленность в ведении дел, происходившая у А. Васильевича главным образом от стремления делать всё самому.

„Во всей России нет человека по познаниям, по уму, по добрым качествам, по ревности к делу, по примерной жизни, по доброте сердца достойнейшего быть ректором академии, писал П. С-ч, а между тем на деле это малоспособный ректор. Как начальник, который хочет всё знать и везде действовать сам, парализует деятельность тех, которые могли быть действовать. И он сам мученик своих обязанностей. Он страдает от того, что дело иногда делается плохо“.

Сильному испытанию дружба П. С-ча с Александром Васильевичем подверглась в печальные для П. С-ча 1872 и 1873 годы, когда последовало его забаллотирование и возникло дело о его докторской диссертации. Печальный исход советской баллотировки заставил П. С-ча подозревать А. Васильевича в неискренности и недостатке расположения, но несправедливо, в чём убедился и сам П. С-ч и убеждают нас письма к нему А. Васильевича, писанные за это время.

„Горестное событие, писал А. В-ч 28 Сентября 1872 г., вчера в кругу нашем совершившееся, скоро удалило Вас из собрания. Но, по удалении Вашем от нас, в Совете положено было пригласить Вас, за неимением в виду готового наставника, к продолжению занятий Ваших по кафедре, соответственно уставу, на следующие полгода. Что Вы на это скажете, любезнейший Пётр Симонович? Достанет ли Вашего великодушия, чтобы любовию к труду, к делу образования, побороть в себе чувство личного огорчения? Равенство положительных и отрицательных голосов Вам показывает, что у Вас не более неблагоприятствующих, чем благоприятствующих сотрудников. Не дайте одержать верх первым над последними.

Душевно Вам преданный Р. Протоиерей А. Горский“.

„Душевно благодарю Вас, любезнейший Пётр Симонович, писал в тот же день другое письмо А. Васильевич, за то, что утешили нас Вашим согласием нести ещё с нами бремя трудов.

Недоговорённое в предположении советском относительно пенсии, конечно, не встретит никакого прекословия, по возобновлении в Совете вопроса о Вашей службе, и будет доложено. А что касается до времени возобновления Ваших классных трудов, то они, по моему мнению, не должны бы прерываться впредь до Вашего увольнения св. Синодом, если бы Вы даже не пожелали продолжать службу. Ибо совет сам собою ни определяет, ни увольняет профессоров от службы.

Вознаграждение за продолжающиеся труды, конечно, должно быть тоже, каким пользовались Вы прежде. И в этом в определении Совета будет сделано прямое постановление.

Мира о Господе и обилие любви, прощающей желаю душе Вашей. Душевно Вам преданный Р. Пр. А. Горский.

„История несчастного дела Вашего все ещё для меня темна; не знаю, как сложился такой неожиданный результат. Не могу теперь входить в разбор его, потому что не имею свободы, да и ничего не надеюсь сказать Вам неизвестного. Только с крайним сожалением смотрю на случившееся, и за Вас, и за Академию“.

Удаление П. С-ча из академии оставило его при такой скудной пенсии, которая не обеспечивала безбедного существования. При рассмотрении дела П. С-ча в Петербурге некоторые члены духовно-учебного комитета настаивали на том, чтобы оставить П. С-ча профессором до 15 Августа, а потом подвергнуть новому баллотированию. Предложение это не было принято, но склонились к такой мысли, что если в течение полугода не выберут ему преемника в академии, то утвердить его профессором по представлению митрополита Московского. Нужно было, согласно требованию академического устава, чтобы к этому времени П. С-ч получил степень доктора. Ещё до своего забаллотирования, в Марте 1872 года П. С-ч представил в качестве докторской диссертации своё давнее сочинение „История православного монашества в Египте с новыми дополнительными статьями: 1) Об источниках для истории монашества египетского в IV и V веках и 2) Общий очерк жизни монахов египетских в эти века. Новые исследования П. С-ча оказались в некотором противоречии с его прежним сочинением, но П. С-ч надеялся, что учёная критика снисходительно отнесётся к таким, часто неизбежным в научных работах разногласиям и при решении вопроса о присуждении ему степени доктора примет во внимание и другие его учёные труды. При приготовлении докторской диссертации П. С-ч пользовался учёным содействием А. Васильевича. А. Васильевич внимательно просматривал представляемые ему П. С-чем новые его статьи по истории монашества и не оставлял их без своих критических замечаний. Сохранились, писанные на двух почтовых листах, очень интересные и имеющие значение для характеристики научных воззрений А. Васильевича замечания его на статье П. С-ча: Общий очерк жизни иноков египетских в IV и V веках. Приведём эти замечания.

1) Предшествующая картина греко-римского мира начинается со времени республики и оканчивается временами Златоустого. Здесь сказано об аристократизме известных фамилий, о деспотизме власти отеческой, о недостатках христианского воспитания юношества. И всё это заключается словами: „над этим то чисто языческим строем жизни поднято было знамя христианства императорами“, и т. д. „Ревнующим об осуществлении христианства в жизни естественно могло показаться, что не империя сделалась христианскою, а христианство низводится до язычества“. Какие же доказательства на то? а) Константин удерживает титул Pontifex maximus; б) Константин вмешивается в дела церкви. – Как бы нас не обвинила и церковь, и наука за то, что мы утверждаем, будто Константин низвёл христианство до язычества.

Во-первых, картина мира греко-римского начертана так неопределённо, что не знаем, к какому времени её отнести. Как будто она относится ко временам до Константина В., потому что сказано: „над этим то строем жизни чисто языческим поднято“... Значит до этой поры стояло над ним знамя язычества? Но по указаниям на Иеронима и Златоуста видно, что говорится уже об империи со времени Константина. В таком случае как понять: над этим то строем жизни чисто языческим поднято...

Если эта картина должна изображать нам мир до Константина В., следовательно ещё языческий, то надобно думать, что язычество не одним только аристократизмом, деспотизмом отцов и недостатком воспитания страдали. Картина была бы вернее, если бы прибавлено было поболее красок, поболее выдающихся позорных сюжетов. И в таком случае нельзя было бы сказать, что всё это уцелело в течение всего времени от Константина В. до Златоустого. И тогда неверно оказалось бы замечание, что Константин ничего не сделал для христианства. Сравните настоящий мир языческий, каков он был при императорах I–III в., и сравните с ним IV в. И тогда скажите, одно ли это и тоже? Что касается до того, что Константин продолжал носить звание Pontifex maximus, то нужно бы навести справки, продолжал ли первый христианский император выполнять обязанности, соединённые с этим титлом, приносил ли он торжественные жертвы и т. п.? Учёные увидели это название на медалях, – и отсюда составили против Константина обвинение. Сильно ли это?

Участие Константина в делах церкви определялось известными границами: я, говорил он, Επισχοπος ιῶν ἔξα; если Константин иногда отступал от этого предела, то по увлечению партией из среды самой церкви, а не вследствие титла Pontifex maximus. У язычников понтифексы догматикою не занимались. В дела церкви вмешивались императоры и сложившие с себя звание понтифекса. И церковь никогда не винила Константина за перемену отношений к ней Р. императора, но ещё нашла возможным наименовать его Равноапостольным.

2) „Христианство поставило Бога, семью, человеческую личность выше отечества“.

Вместо отечества, кажется, надлежало бы стоять государству, но не знаю, почему-то это слово заменено другим. Как бы то ни было, но странным может показаться, что в богословском сочинении Бог, семья, человеческая личность ставятся в уравненном отношении к Отечеству или Государству. Первая заповедь Евангельская говорит: возлюбиши Господа Бога твоего. Вторая, подобная ей говорит ο любви к ближнему. А третьей о человеческой личности нет в Евангелии. Притом, если и говорить о возвышении личности и семейства над государством, то разве только над тогдашним языческим государством, а не вообще. Мы и теперь признаем, что ничья личность не выше государства нашего.

3) „Христиане жили вне государственных влияний“… Кажется не точно. Не говоря о враждебном влиянии государства при столкновениях с требованиями религиозными, нельзя отрицать, чтобы власть государственная не простиралась вовсе на христиан в других отношениях. Общие законы империи и на них простирались, и христиане не были отделяемы. Они не совсем были разобщены с миром языческим. Ещё Тертуллиан писал язычникам, что у нас с вами всё общее в делах житейских.

4) „Теперь не находя в государстве… решились выразить свой протест“…

При этом нужно бы иметь в виду, что такая решимость образовалась, и если, где могла казаться осуществившеюся, то разве только в Египте. Но, почему же именно здесь? разве Египтян особенно привлекали к службе государственной? Разве шли в пустыни все лица, привлекаемые к должности государственной? – Нет. История говорит, что Египет более других провинций пользовался выгодами самоуправления и аристократические фамилии там неизвестны. И для образования юношества там более было способов, чем в других областях империи. Как же при всём этом утверждать, что здесь всего сильнее должен был проявиться протест против порядков христианской империи?

Далее. Кто свидетель такой решимости основать свою общину? Какую-то свою республику в империи? Да и возможно ли противопоставлять друг другу государство и монашество? Ещё бы можно было подозревать что-либо подобное, когда бы где-нибудь вышел весь народ из городов империи, где господствует смешение язычества с христианством, и на новом месте, в новой стране основал свои поселения (как какие-нибудь мормоны). С их смертью всё прекращается, и самый протест. Они этого не могли не знать, и потому не могли предпринимать такого дела. Их идеал был не образовать какое-нибудь новое, чисто христианское государство; их цели всегда будут требовать выделения из среды общества, хотя бы и христианского. Монастыри, как и храмы, как училища – в другой области, требуют особого устава, особых прав, особых правил.

5) „Основывают общества, которых цель исключительно исполнение обязанностей христианина“.

Христианство воплощается не в одной только форме монашества. Монашество, по слову Спасителя, только для тех, кому дано вместити. Назначение христианства несравненно шире. И если Вы решаетесь ниже привести несколько примеров, где великие подвижники пустыни ставятся ниже простых мирян, то непонятно, почему монашество называется учреждением исключительно для исполнения обязанностей христианства установленным? Обязанности христианина относятся к Богу и к ближнему. Кажется, монашество более имеет в виду первое, чем последнее. Вы и сами на это указываете.

6) „Сюда сходились знатные и рабы“. В Египте много ли было знатных? Все указывают только на Арсения В.

7) Собор Гангрский справедливее было бы защищать собственными его правилами, напр. 10 и др.

8) Как рассуждать о приводимых здесь примерах? Ужели в самом деле Антоний В. при всех своих подвигах, продолжавшихся около 80 лет, был ниже какого-то кожевника, Макарий В. двух женщин в миру и т. д.32? Если бы это было в полном смысле справедливо, то 1) нужно бы Антония подозревать в недостатке смирения, Макария – в недостатке миролюбия и т. д. Эти добродетели настолько важны, что без них невозможно иметь христианского характера. 2) Если бы Антоний и Макарий в самом деле сознавали бы, что их образ жизни не довёл до совершенства, которого достигают миряне, то они, по искреннему стремлению к совершенству, должны бы оставить пустыни. И так, нужно 6ы, кажется, поточнее определить смысл приведённых указаний или примеров.

9) Так ли это? В Александрии, не как в других городах, пресвитеры имели свои приходские церкви, как это известно из Епифания. Откуда сведения о 12 пресвитерах?

10) Если указываете на египетские нравы в объяснение умножения монашества в Египте, то, кажется, не нужно бы оставлять без внимания а) известное сближение Египтян с мыслью о смерти б) общество Ферапевтов.

11) Гонения на монашество в Египте со стороны правительства – начинаются не с самого появления его. При Констанции против них открыто было преследование по делу православия – как и против иерархии. Тогда же страдали и священники. Да и Валентово гонение, по указаниям Василия, было не собственно против монашества.

12) „Не было добродетелей“...

А семейные добродетели? И может быть многие из этих самых отшельников были бы очень дурными семьянинами, если бы остались в миру, – хотя, нельзя отрицать, и имели другие высокие добродетели.

13) Евхиты не просто монахи, но еретики, прикрывавшиеся монашеством.

14) Однако примечательно, что страна, столько богатая иноками, и столько им обязанная, скорее других стран сделалась добычею сперва ереси, потом лжеверия. Видно христианство пустынь не то, что христианство городов.

15) В IV веке уже существовало требование обетов от вступающих в монашество. Не говоря уже о лицах женского пола. У Василия В. в разных его правилах и в письмах говорится об этом. Мне кажется, при объяснении причин умножения монашества в Египте, упущено из внимания развитие духа мученичества в последнее гонение. Монашество загорелось, кажется, от этого огня. При суждении о заслугах монашества в Египте нельзя не принять во внимание и того, что оно убило науку в Египте, да и в других местах не очень ей благоприятствовало, сохраняя только прежние её приобретения. Или это неправда?“

Препроводив эти замечания П. С-чу, А. Васильевич писал ему в письме от 10 Февраля 1872 года: „Благодарю за внимание Ваше к вопросам мною предложенным. Они расширят несколько круг Ваших исследований, думается, не без пользы для дела.

Говоря о просвещённых трудах пастырей Греков в пользу науки, не излишне было бы указать особенно на наставление Василия В. к юношам, как им пользоваться языческою литературою. Притом, мне кажется, много сказано, что всё время образования в языческих школах было напрасно потеряно. Хоть, может быть, и самому Василию, в минуту душевных огорчений, среди непрестанной борьбы с лжеучителями, могло казаться, что все его школьные занятия ни к чему не послужили. Но, на самом деле, увидели ли бы мы в нём такого сильного ратоборца за истину, строгим логическим умом разрешающего сплетения лжи, если бы он не знаком с эллинскими образованием. Но простите“.

Докторское сочинение П. С-ча передано было для рассмотрения в церковно-историческое отделение Совета, но отзыв о его сочинении ещё не был представлен, когда в Совете произошло неожиданное забаллотирование П. С-ча. После этого получение докторской степени для П. С-ча не имело уже значения необходимой служебной обязанности, но он пожелал, чтобы дело с диссертацией было доведено до конца. Рецензент, рассматривавший сочинение П. С-ча, не признал его заслуживающим докторской степени и его отзыв подписали трое членов исторического отделения, по двое членов этого отделения представили особые отзывы, в пользу сочинения. Началась в академии борьба учёных мнений, принявшая характер, не свойственный учёным спорам. Борьба эта причиняла глубокую скорбь А. Васильевичу. Отношение его к делу докторской диссертации П. С-ча, которое имело значение не в жизни только заинтересованного в этом деле и близкого ему лица, но и в жизни близкой ему академии, представляет глубокий интерес. В этом сложном деле, где научные интересы перепутались с интересами и счётами личными, А. Васильевич обнаружил всё величие своего нравственного характера. Письма его к П. С-чу по этому делу могут иметь ценное значение и для биографии знаменитого учёного ректора академии, и мы приведём некоторые из них.

„Всею душою желал бы помочь Вашему делу; но и то не знаю, чем кончится. До сих пор слышал и то, что отзыв, составленный Л., неблагоприятен для дела и, кажется, главною причиною такого отзыва замеченное и в изложении, и в выводах различие между прежними Вашими статьями и позднейшими, и некоторое даже противоречие. Но не видав самого отзыва, не могу сказать, сколько серьёзного в замечаниях такого рода.

Борьба учёных мнений очень естественное дело в вопросе об учёном достоинстве книги. Но результат будет зависеть во всяком случае от большинства голосов. Достигнем ли этого большинства? Но, как бы то ни было, любезнейший Пётр Симонович, я не отказываюсь от разбора мнения, которое будет представлено отделению. Думаю, Совет не откажет выслушать и alteram partem.

Мне кажется, что помимо резонов, заключающихся в самом деле, Совет может более всего затруднять противоречие между баллотировкою по службе и отзывом о диссертации. Но увидим.

Благодарю Вас за добрые чувства Ваши в отношении ко мне. Да дарует Господь мне сохранить их в той же силе навсегда. Вам душевно преданный А. Горский 1 Окт. 1872 г.

„Вы мне предлагаете такую меру, на которую не уполномочивает меня устав, и которая всему делу придаст вид незаконности. Совет поручил рассмотрение Вашей книги отделению, и он должен получить этот отзыв из отделения. В этом Совете только я имею голос – я не декан отделения. Мысль призвать всех членов отделения к подаче голоса – мне кажется основательною. И если отделение представит свой отзыв не с полным засвидетельствованием, Совет имеет право потребовать его и на этом можно настоять. Только наперёд нужно удостовериться в том, что число голосов усилит положительное; а не отрицательное мнение. Мне уже говорят, что историческое отделение было оскорблено предложением, за некомпетентностию будто бы членов отделения для обсуждения вопроса о достоинстве книги, передать его мне, и что это, между прочим, повлияло на неблагоприятное воззрение рецензента. Нужно ли ещё усиливать раздражение усиленным нетерпеливым требованием и личным вмешательством.

Будьте уверены, любезнейший Пётр Симонович, что нисколько не отказываюсь говорить и действовать в Вашу пользу, по собственному убеждению, но желаю провести это дело без нарушения требуемых формальностей. Извините, что замедлил ответом. Время у меня слишком разрывается. Душевно преданный Π. А. Горский. 2 Окт. 1872 г.

„Не погневайтесь, что не все Ваши желания исполняю. Вы прислали мне вчера такой документ, которым никак не мог и не могу воспользоваться. Какое может иметь значение для Совета Ваша просьба ко мне дать отзыв о Вашей книге? С какою совестью я решился бы представить бумагу, написанную в таком виде обо мне. Будьте, сделайте милость, похладнокровнее.

Вчера заведена была речь о поручении мне дать своё мнение о книге – и отклонено. Отклонено не мною, но другими: по при этом высказали, что каждый член может подавать свой голос. И хорошо. Этим, при помощи Божией, постараюсь воспользоваться. Теперь суждения рецензентов выяснились. Удобнее стало определить, на что нужно обратить внимание. Правду сказать, что ещё ничего в будущем обещать нельзя. Но думается, положение стало лучше. Простите. Душевно Вам преданный Пр. А. Г. 14 Сент. 1872 г.

„Е. Е. на вопрос мой относительно Вашей степени, предложенный ещё прежде Вашего письма, отвечал вчера: отзыв мой о сочинении П. Симоновича до́лжно понимать в том смысле, что я решительным образом высказываюсь в пользу его докторства, хотя в виду происшедших обстоятельств и не совсем понимаю, на что ему докторство. 23 Ок. 1872 Г

„Примите и от меня искреннее, братское поздравление со днём Вашего Ангела. Чем менее справедливы к Вам оказываются люди, тем большим да воздаст Вам утешением Господь – праведный всех Судия. Душевно Вам преданный Пр. А. Горский 25 Ноября 1872 г.“

Дело о докторстве П. С-ча решено было обширным мнением А. Васильевича о его докторском сочинении. Это мнение, читанное в Совете 25 Января 1873 года, составило советское большинство, постановившее допустить сочинение П. С-ча до публичной защиты33. Днём диспута назначено было 27 Марта. Незадолго до этого дня А. Васильевич писал П. С-чу: „Господь да благословит Вас, любезнейший П. Симонович, достигнуть желаемого конца.

Приглашений почётных членов доселе я не делал, так как я сам никогда от Университета не получал. Юрий Фёдорович приезжал в первый раз по приглашению О. Михаила, во второй по приглашению Виктора Дмитриевича. Μ. П. Погодин приехал сам собою, вероятно, для засвидетельствования благодарности за избрание. Соловьёва приглашали раз на академический праздник и акт, и как он не пожаловал и ответа на приглашение не прислал, то после этого приглашений более не делали.

О том, кого приглашать, будет святая воля о. наместника. При митрополитах, кажется, были мы все члены Совета. Я к себе приглашал только действовавших на диспуте лиц. Увидевшись с о. наместником я переговорю и Вам сообщу.

Посылаю Вам для прочтения № Современных Известий, где перечисляется ряд докторских диссертаций, будто бы не ожидающих доброго исхода частию от Св. Синода, частию ещё прежде его суда. По прочтении мне возвратите.

Возвращаю Вам и тетрадку Вашу.

Не совсем мне показалось приличным будить воспоминание грустной истории Ваших выборов на пятилетие. Это как бы жалоба пред публикою, жалоба, которая может вызвать решимость оправдать свой приговор и на диспуте... Если бы можно быть от всего этого подальше – было бы успокоительнее, и кажется, благонадёжнее.

Первые после вступления мысли о значении монашества, по краткости изложения или почему другому, не совсем ясны. „Это направление монашества (заботиться только о своём спасении) вполне согласно с сущностью христианства“. Так ли это? Где же дух общения и любви, связующий церковь Христову?

„И учение Евангелия обращено исключительно на улучшение отдельного человека“. Не без спора. Утверждаются законы семейства, общества и государства. „Чем человек будет совершеннее, тем совершеннее будет и всё им созданное“. Как же пустынножитель Антоний будет влиять на государство? Это слишком далёкий путь. Ближе путь преобразования общественных и семейных начал, поколику они касаются нравственности.

Далее говорится о папе, об иезуитах. Кажется, без прямого отношения к делу. Вообще весь этот отдел, кажется, требует Вашего пересмотра.

Сомневаюсь и в том, в праве ли Вы противоположное обычному изложению истории направление характеризовать как направление со стороны только антирелигиозных и безбожных писателей. Конечно, найдутся и не одни такие личности в этой категории.

Вы упоминаете, что довели свою историю монашества в Египте до VIII века. Кажется, правильнее сказать до начала VII века, ибо со времени завоевания Египта аравитянами уже прекращается ряд сведений о нём. Истории уже нет.

Простите за то, что пишу без оговорок. Желаю одного, чтобы все прошло благополучно.

В письме от 23 Марта А. Васильевич писал: „Измучились Вы, любезнейший Пётр Симонович, ожиданием и приготовлением к решительному дню боя. Принимаю это глубоко к сердцу, но не знаю, чем Вам помочь в пополнение оружия Вашего против главного противника Вашего. Не знаю, будет ли он нападать на Вас со стороны науки, или будет просто подъискиваться над Вашею книгою. В научном отношении, кажется, не могло было приобретено здесь книг по церковной истории, особенно примечательных, после того как я перешёл к кафедре исторической.

Что касается до моей оппозиции, то, пожалуй, я не прочь воспроизвести возражения о. Михаила, но без тетрадки его хорошо их не помню. С своей стороны думаю побеседовать с Вами о местных условиях, благоприятствовавших явлению монашества в Египте в таком виде, в каком представляет его история и на которые не довольно у Вас обращено внимания: Хотелось бы ещё поговорить о воззрениях древних иноков на учёность или вообще о влиянии монашества на успехи просвещения, об антропоморфистах... Впрочем я ещё не составил программы вопросов, которые, если угодно, не считаю грехом открыть.

Авва думает пригласить всю нашу учёную корпорацию34. Господь с Вами да будет. Вам усердно-преданный А. Г.“

Диспут 27 Марта не состоялся, о чём А. Васильевич уведомил П. С-ча следующим письмом:

„Диспут Ваш не может ныне состояться, потому что четыре члена Совета по болезни отказались присутствовать в собрании Совета, и следовательно в собрании не может быть двух третей членов, требуемых § 95 устава.

Преосвященным викариям я уже телеграфировал вчера в 10 часов вечера, что по вышеизложенной причине диспут должен быть отложен. Правил устава нарушать я не могу взять на себя.

Не полное число членов не будет иметь никакого значения. Простите. Ваш усердно-преданный Р. Пр. А. Горский“.

После этого случая, вызвавшего особые распоряжения высшей власти, А. Васильевич стал склонять П. С-ча к мысли отказаться от диспута.

„Вторичное избрание Ваше на полгода, писал Александр Васильевич 30 Мая 1873 года, конечно нисколько не будет зависеть от докторства. И по мне, это избрание гораздо важнее для Вас в настоящее время, чем докторство, которое само по себе не даёт ни каких прав на продолжение службы. Сделайте милость не раздражайте людей, которые владеют белыми и чёрными шарами“.

В Сентябре 1873 г. А. Васильевич убеждал П. С-ча отказаться от диспута. „Ректор начал убеждать меня отказаться от диспута, писал П. С-ч, ибо мне не нужно теперь степень доктора. Вы теперь в благородном положении, говорил он, одержали верх и удовольствуйтесь сим. Диспут неизвестно чем кончится, и может принести огорчение и Академии и Вам“. Он прочитал записанный разговор с митрополитом. „Хочет ли Казанский держать диспут?“ „Не знаю, но кажется думает“. „Но зачем ему держать?“ „А Вы, как думаете о сем деле, Владыка?“ „Я думаю, что обе стороны правы“. „Пожалуйте ли Вы на диспут?“ „А мне что тут делать?“ „Нет не буду“. Я сказал Ректору, что остаюсь при своём желании держать диспут.

По желанию П. С-ча диспут его состоялся 2 Октября 1873 года и окончился благополучно. По поводу диспута в „Современных „Известиях“ помещена была передовая статья, в которой дело о докторстве П. С-ча изображено так: „Автор диссертации-ветеран академии, в своё время много работавший по истории христианской церкви, хотя и не стяжавший своими трудами громкой известности в учёном нашем мире. Прослужив 30 лет в академии, он был забаллотирован своими товарищами. Незадолго до этого несчастия он представил в Совет Академии свою диссертацию на степень доктора и не покинул своего учёного искания, когда принужден был оставить службу. Совет академии разделился: одни находили диссертацию заслуживающею искомой степени, другие – нет. Сколько нам известны тамошние отношения по собственному давно прошлому опыту, можно сказать, что на обеих сторонах были люди, руководившиеся при этом личными отношениями и задними соображениями, – а не научным свойством диссертации. От этого произошла академическая борьба, отголоски которой, не особенно весёлого и лестного для академии характера, доходили и до них. Наконец как-то дело уладилось и перед Пасхой текущего года был назначен диспут. Но в ночь пред диспутом совершились вещи, которые в распространённых потом слухах получили таинственный и маловероятный оттенок. Рассказывают, будто члены академического Совета, принужденные вследствие своего меньшинства допустить докторанта до диспута, вдруг все заболели, так что объявили себя неспособными присутствовать на диспуте. От этого диспут не состоялся по недостатку всех требуемых наличных членов. Так дело на время кончилось. По окончании учебного года стали рассказывать, что высшая церковная власть сделала нечаянно заболевшим строгое внушение, дабы впредь не повторялись подобные несчастия. Вследствие ли этого или чего другого, решить это мы люди сторонние не можем, с наступлением нового академического года поднят был вопрос о злополучной диссертации и на этот раз разрешился благополучным образом, без болезней и печалей, диспутом 2 Октября“35.

Получив степень доктора, П. С-ч в то же время был утешен вниманием к нему высшей церковной власти. Св. Синод, приняв во внимание 30-ти-летнюю, отлично усердную службу П. С-ча, многочисленные учёные труды его и наконец болезненное состояние, требующее усиленных расходов на врачебное пособие, положил, с Высочайшего соизволения, назначить ему пенсию вне правил, в количестве 1100 р.

В 1874 году П. С-ч оставил свою преподавательскую службу при академии, а в следующем году оставил свою земную службу его редкий друг A. В. Горский. С грустью писал П. С-ч по кончине А. Васильевича: „мне теперь в академии не к кому обратиться за советами по учёным вопросам и пользование книгами затруднительно. Делюсь своими воспоминаниями о покойном с И. И. Срезневским. Думаю, что он в своей записке скажет задушевное слово о почившем“. П. С-ч знал, как всё дело его о баллотировке и докторстве тяжело отразилось на здоровье А. Васильевича. „Невольною причиною его тяжкой болезни был, конечно, и я грешный. После поразившей его забаллотировки моей, целый год его мучил моею диссертацией. Более же ему было спокойствия, если бы я отказался от докторства? Сомневаюсь. У него всегда оставалось бы на душе то тяжёлое сознание, что мне не дали степени, которую давали людям не более меня имевшим право. Но Господь успокоил от всех волнений постоянного страдальца о. Ректора“.

Дружба А. Васильевича к П. С-чу отражала ту христианскую любовь, которою жил знаменитый учёный и великий ректор, – любовь, готовую восполнять собою другого, жертвовать собою для другого и не искать своих си.

Пётр Симонович целую четверть века прослужил в академии под управлением митрополита Филарета. Влияние Филарета на всю академическую жизнь было весьма сильно и всякий, служивший под его управлением, в той или другой мере испытывал это влияние. Можно сказать, что личность митрополита была центром, около которого вращалась академическая жизнь и сосредоточивалось внимание членов академической семьи. Особенно глубокий и живой интерес личность Филарета возбуждала в П. С-че. С целью уяснения колоссальной личности и деятельности Филарета, П. С-ч ещё за несколько лет до его кончины начал писать свои записки о нём. В этих записках он высказывает свои суждения о митрополите, рассказывает о своих личных сношениях с ним и передаёт рассказы и отзывы нём современников. Записки П. С-ча, как исторический материал интересны в том отношении, что показывают, как отражалась великая личность святителя в сознании его современников, которые находились под его непосредственным влиянием и испытывали более сильные и глубокие впечатления от его деятельности. Под влиянием непосредственных впечатлений от действий и распоряжений Филарета, П. С-ч склонен был многому в нём не сочувствовать. П. С-ча поражали противоречия во многих действиях митрополита и отсутствие иногда и справедливости, тягостное впечатление производило его строго критическое отношение к чужим мыслям и действиям, подавлявшее свободу мысли и деятельности в подчинённых, возбуждал недоумение его крайний консерватизм, противодействовавший всякой попытке к преобразованиям. Но по мере того, как непосредственные впечатления сглаживались и в сознании яснее выступал цельный величавый образ великого святителя, изменялись и суждения о нём П. С-ча. Возможность различных суждений о Филарете объясняется тем, что он, по словам П. С-ча, во многом „был загадкою для современников и таким останется и для потомства. „Митрополит Филарет, пишет П. С-ч в своих записках, есть и будет загадкою и камнем преткновения. Все согласны в том, что он человек отличнейшего ума, неутомимой деятельности, добросовестный, глубоко благочестивый, чуждый корысти, строго воздержанный и умеренный и не любящий роскоши. Но частные действия его поражают каким-то противоречием, странностью и, по-видимому, несправедливостью. Все его уважают, но едва ли кто из подчинённых любит. Самые близкие люди к нему говорят: „тяжёл он“ и рады бывают, когда освобождаются от его непосредственного влияния. Взысканный и обласканный им с окончания академического курса Алексий, теперешний тульский епископ, сильно желал освободиться от викарианства в Москве. Наместник лавры Антоний, духовный отец митрополита, с которым митрополит советуется почти во всех делах церковных, умевший заставить его делать всё по своей воле, говорил мне: „двадцать пять лет служу я и каждый шаг должен рассчитывать. Когда без сношения с митрополитом ему прислали диплом на звание члена археологического Общества, он просил меня уничтожить это избрание из опасения разгневать митрополита. А. П. Святославский, тридцать лет, служивший у него секретарём, говорил: „знаю, что Владыка привык ко мне, любит меня, но никогда он не вышел из начальнического отношения, никогда он не говорил со мною просто, доверенно“. Раз A. Н. Муравьев поднял спор с Ректором академии Евсевием о времени пресуществления св. даров по тому поводу, что Евсевий высказал мысль, что и произнесение слов Спасителя: приимите ядите… и пиите и проч. имеют силу при присуществлении даров. Муравьев был тогда в Грузии и ссылался на голос Грузинской церкви, указывая на мнение экзарха Грузии Исидора. Митрополита начали раздражать письма Муравьева. „Что за представитель Грузинской церкви, не умеющий читать по-грузински?“ Святославский, видя, что письма Муравьева раздражают митрополита, решился их не показывать. Но в одном из последних писем Муравьев просил уже прощения. Приехал из Грузии; последовало объяснение и признали виноватым Святославского. Митрополит начал его бранить: „разве ты меня не знаешь?“. Потому что тебя знаю, я так и поступал, говорил нам Святославский, а ему ничего не смел сказать и только просил прощения. Вообще редкое дело решались доложить ему так, как оно есть, боясь испортить его. Но как-нибудь кривыми, окольными путями доводили до него, приноравливаясь к его взгляду и характеру, и тогда дело получало успех. Бывало, соберёмся у Ректора Алексия, и он начнёт придумывать как начать говорить о деле. Иногда он решался просить противоположного тому, чего хотел и достигал исполнения своего желания. Часто мне с грустью представлялось: как это человек дожил до старости и не заслужил такого уважения и доверенности, чтобы ему говорили правду прямо, без лукавства. Но к этому следовало бы ранее приучать митрополита. В высшей степени раздражительный, он вспыхивал как порох при противоречии, при вести о беспорядках и забывал себя. Леонид Краснопевков, сделавшись Ректором Вифанской семинарии, говорил: „что это вы боитесь митрополита; я говорю с ним как с отцом прямо, откровенно. Действительно митрополит слушал его, но наконец семь раз сказал ему: дурак. И с тех пор полно Леонид беседовать с ним откровенно. Всю жизнь он борется с своею раздражительностью и несколько стал смягчать её в последнее время. Не было, я думаю, человека, который бы в состоянии был вынести эти минуты его гнева, когда засверкают его глаза и посыплются бранные слова. Напрасно бы оправдываться в это время. Единственное средство успокоить его – это на гнев отвечать поклоном. Будучи жестоким на словах, Филарет хотя был строг, но не был жесток на деле. После вспышки он старался обыкновенно как-нибудь утешить огорчённого. Два раза я испытал на себе его гнев. Раз мне назначена была проповедь на 1-е июля. Этот день он был в лавре и проповедь представлена была ему. Я писал против гнева. Предмет ли проповеди, в котором он мог усматривать осуждение его, или неудовольствие на меня за одно дело по цензурному комитету дали случай проявиться его гневу на меня. Дело в том, что я возвратил одну рукопись в гражданский цензурный комитет от своего имени, и когда митрополит потребовал у меня объяснения по жалобе автора, я сказал, что рукопись писана также бессмысленно, как и письмо к Вашему Высокопреосвященству. Митрополит при этих словах убежал, ни слова, не говоря в кабинет, не благословив меня. Он очень недоволен был проповедью и присылает келейника, чтобы я с Ректором явился к нему. Меня не было дома. Не прошло полчаса, как к Ректору является в другой раз келейник, требуя, чтобы мы скорее явились. Прихожу я к Ректору. „Горит Владыка, говорит он, приготовьтесь“. Принял нас в гостиной и не посадил. „Что ты пишешь, что Государыня мать отечества“? „Государя мы называем отцом отечества, так я почёл возможным и Государыню назвать матерью“. „Государь царствует, а Государыня не царствует – это глупо“. „Как ты осуждаешь совершенно гнев“? Сам Спаситель гневался и сказано: гневайтесь, но не согрешайте“. „В чистой природе Спасителя, отвечал я, могло быть движение гнева без греха, но в нашей природе я не могу представить его без греховного страстного движения“. Сделал ещё несколько возражений. Именно у меня сказано было, что всякий человек должен пройти время строгого суда над недостатками ближнего, пока не вступит в тихую область любви Евангельской. Митрополит сказал, что это неверно и что строгий суд над недостатками ближнего есть грех. В одном месте в проповеди моей было вставлено Ректором слово: оно. Митрополит вскричал: „за чем тут вставлено оно? Да тут смысла нет! да ты грамматики не знаешь“! Я, не желая уже вмешивать Ректора в ответственность, принял на себя это слово и сказал: „мне казалось нужным это слово для ясности“. Я, впрочем, не знал, что было вписано это Слово, а отвечал, что пришло в голову. „Какая ясность“? сказал митрополит. „Вы грамматики не знаете. Ректор! чего ты смотрел? Я в праве думать, что и ты такой же дурак“. Мы знали слабость митрополита учить всех грамматике, читать проповеди заслуженных священников и профессоров, как ученические задачи и промолчали. Перевернув последнюю страницу проповеди, митрополит закричал: „а это чему ты учишь? Как можно подобные мерзости говорить с церковной кафедры“? Я не понимал, о чём он хочет сказать и смотрел на него вопросительно. „Как же ты естественную любовь называешь небом, а христианскую землёю“? У тебя написано: „любовь естественная также далеко отстоит от любви христианской, как небо от земли“. Я едва не засмеялся. „Проповедь не годится, сказал митрополит, не внимательно написана“. „Извините, сказал я, только один день писал её, по окончании экзамена“. „Надо переписать“. Мы поклонились и ушли. „Вы хорошо себя держали“, сказал Ректор. „Надо переписать проповедь“? спросил я. „К чему, сказал Ректор, и кому дать переписывать. Студентам не хорошо показать чёрканье митрополита“. „Для меня ничего и поправка будет состоять в двух, трёх словах“. Я исправил, дал переписать и принёс Ректору. Ректор опять пошёл с проповедью. Митрополит встретил его словами: „ты не осердился ли, что я так жёстко сказал? Я нарочно при нём сказал, чтобы не сердились на тебя, если ты будешь поправлять“. „Я не осердился, сказал Ректор, но мне было больно, что Вы в таком неспокойном состоянии“. „Я? я ничего, сказал митрополит, пойдём читать проповедь“. Вышел на террасу и стал читать. Дошёл до того места в проповеди, где сказано, что всякий должен пройти время строгого суда над недостатками ближнего. „Что же? я сказал это исправить“. „Г. профессор не отказывается от своей мысли“, отвечал Ректор. „Он не отказывается, сказал митрополит, а у меня есть перо, я могу зачеркнуть“. Надписал: „говорить“. Во время обедни подхожу к нему за благословением на произнесение проповеди, он махнул рукою в знак отказа. Причастившись, он подзывает меня к себе и говорит: „ты учил безгневию, не гневайся и сам на меня, что твой труд даром пропал. Видишь, я едва держусь“. Тем и кончилась эта история.

В другой раз двоюродный мой брат обратился ко мне с просьбою походатайствовать пред митрополитом об определении его в диакона. Митрополит в это время был в скиту. Он причащался в этот день; тут же причащался и A. Н. Муравьев. Брат торопил меня, чтобы поскорее попросить митрополита, дабы он не отдал места другому: не решаясь беспокоить митрополита в этот день сам, я решился обратиться к посредничеству Муравьева, и написал письмо, где между прочим сказал, что может быть тень вины брата без вины пала на ученика этого. Родной брат этого ученика нагрубил инспектору и за это был выслан из Вифанской семинарии в Московскую. По усиленной только моей просьбе не был он исключён, и будучи из отличных учеников, едва кончил курс во втором разряде. Не надеясь получить хорошего места в духовном звании, ушёл в университет. Вина его была та: инспектор услыхал, что в первом номере богословском, где был старшим этот ученик, кричали его товарищи. Придя в столовую, инспектор послал старшего дежурного отнять ложку у этого ученика. Ученик, по фамилии Лосев, не дал ложки. Инспектор стал её требовать. Лосев отвечал: если угодно Вам лишить меня стола, прикажите выйти из столовой или запретите есть, а ложка моя собственность и я её не отдам. За это положили исключить его из семинарии. И я едва отстоял его. Брат его несколько был замешан в этом деле. Викарий, помня это, настоял, чтобы ему не давать священнического места, а потому он и подавал во диакона. Муравьев показал письмо моё митрополиту. Митрополит вырвал письмо из рук его и вышел из себя. Что он говорил, я не знаю. Но Муравьев прямо из скита проехал ко мне и сказал, что митрополит раздражён и говорит: „разве он не имеет сам доступу ко мне. Митрополит приехал в Лавру, и я пошёл к нему. „Что ты?“ спросил он. „Я пришёл лично повторить Вам ту просьбу, которую передал чрез Андрея Николаевича“. „Если бы ты прямо пришёл хорошо бы, а то ты пролазничаешь, разве ты не имеешь ко мне доступу, зачем ты вмешиваешь А. Николаевича“? Я сказал, что такое время было, когда я сам не решился беспокоить Вас. А. Николаевич был подле Вас; его я считаю равным себе, а не протекцией какой-либо. „Ты дурно обо мне думаешь“. „Нисколько Владыка“. Он побежал от меня. „Да постойте“, сказал я в след ему, что же Вы скажете на мою просьбу“? Держась за ручку двери, дрожащим от гнева голосом он сказал: „когда просьба придёт, скажи мне“. После Ректору говорил: „зачем я обращаюсь к Муравьеву, разве не имеет он сам ко мне доступа“. Ректор присоветовал мне просить прощения. Я было пришёл, он не принял. Он должен был видеть, что я хлопочу и принимаю неприятности для успокоения другого, а не для себя. Ученик получил место, хотя не то, которое желал. Митрополит вообще тяготится посторонним ходатайством. Один Московский священник явился к нему просить о своём зяте, чтобы его из Смоленска перевели в профессора в Вифанскую семинарию. Митрополит закричал на него и с гневом отослал его. Ректор Академии, желая сделать угодное этому священнику, после этой истории не знал, как доложить митрополиту о переводе Смоленского профессора. Но когда Ректор пришёл говорить о размещении наставников, митрополит говорит ему: „меня просил один священник о своём зяте, можно ли это сделать“. Ректор был очень поражён таким неожиданным оборотом дела.

В молодости своей Филарет был либерал, тесно связан был со всем обществом мистико-масонским, друг Александра Николаевича Голицына с стремлениями к преобразованию. Под старость он сделался крайним консерватором, стоящим за всё старое, но не столько, кажется, по глубокой привязанности, сколько по внешним побуждениям. Когда я в жизни преосвященного Кирилла, говоря об образовании в Петербургской академии, коснулся лжемистицизма и Феслера, митрополит с неудовольствием заметил: „человек берётся говорить о том, чего не знает; и люди, близко стоявшие, не видели всего. Разве в академии учили ложному мистицизму“? Однажды он высказал, что начал было писать записки о своей жизни, но потом бросил их в огонь, потому что иное сам не так понимал, и иное иначе было. Рассказывал он, что Лабзин бывал у него нередко. „Это был, говорит он, человек живой, энергичный. Раз приехал он ко мне и вдруг упал; побежали за человеком его, не зная, что делать. Тот просил оставить его в покое! Пролежал несколько часов Лабзин и очнулся“. Но вообще митрополит не любил касаться эпохи силы A. Н. Голицына. Он увлекался прежде явлениями магнетизма, но, когда в последнее время княгиня A. А. Горчакова пришла просить у него благословения по совету некоторых лечить магнетизмом свою дочь больную, он сказал: „я не могу дать благословения. Прежде я был других мыслей о магнетизме“. Чрезвычайная живость его характера, самая вспыльчивость показывает, что он способен к глубоким чувствам. Но всегда он избегал обнаруживать их, скрывал и подавлял. Если иногда в проповедях прорывалось это чувство, если он проговаривался об опытах нравственной жизни, он не давал в печать этих проповедей.

Митрополит противник всех нововведений в семинариях, предпринимаемых в последнее время. „Ныне, говорил он, все хотят преобразовывать. К чему это“? И. С. Гаевский, осматривая академии и семинарии, заметил между прочим: „зачем в комнатах старшие из учеников“? Митрополит узнал это с большим неудовольствием. „Что же это? Это значит сказать ученикам, что старый устав не годится“.

Влияние его на занятия учёных было не поощряющее, а скорее подавляющее. В некоторых вопросах учёных в академии часто не знают, как ему угодить. Чего он в один раз требовал, то в другой осуждал. Когда дошли до заключения, что литургия преосвященных даров Григорию Двоеслову не принадлежит, опасались ему высказать это, но он сказал: „зачем стоять за гнилое? Что за предание, когда оно не имеет на своей стороне исторической достоверности. Но в другое время сильно порицал всякую попытку критически разобрать основания предания. Если наставник хочет в науке идти новым путём, заботиться только о том, чтобы митрополит не узнал. Как ревизор он имеет обыкновение спрашивать письменного отзыва, что сделал каждый по науке своей. Наставник, преподававший библейскую историю, написал, что он по своим запискам читал эту науку. „Подать мне эти записки“! сказал митрополит. „Разве нет у него учебника?“. Он разумел написанную им когда-то библейскую историю. Записки доставили ему, объяснив, что студенты учат только его книгу. Это его успокоило. Он не любил, чтобы подчинённые ему лица выдавали что-нибудь в свет без его позволения. Он не скучает и не тяготится никаким делом, всё хочет знать, всё хочет видеть, во всём принять участие и видеть исполнение своей воли. Он сердится, когда мимо его пройдёт какое-нибудь дело. Прислали ему из археологического общества для рассмотрения сочинение Ровинского об иконописании. „Зачем мне присылают, говорил он. Время ли мне заниматься посторонними делами? Но, впрочем, хорошо, что прислали; тут многое наврано; без меня они напечатали бы“. После коронации приезжает он в лавру часу в восьмом. Он стал извиняться пред профессором A. В. Горским, что не прочитал его сочинение. „Некогда было; и в полночь, и за полночь будят с пакетами с надписью: нужное и я должен отвечать, днём приезды, выезды, служения и распоряжения. На другой день чрез полчаса после обедни наместник приходит к митрополиту. Он недовольный ходит по комнате. „Здоровы ли Владыка?“ „Вот, отвечал он, в Москве не было отдыха, а здесь никакого дела нет“. Отдохнуть полчаса казалось ему тягостью. Служит он очень часто и особенно любит освящать храмы. Эта любовь к освящению храмов есть тайна его души. Отдыха в течение дня он редко даёт себе на полчаса. Вечерню, утреню и обедню выслушивает всегда. Привычка к делам консисторским, вообще судебным и следственным, при его остром и проницательном уме, облегчает работу. Он скоро открывает существенные стороны в деле, но ему тяжело было бы изменение порядка дел. Викарий Порфирий указывал ему на некоторые учреждения в других епархиях. „Правда это лучше, но я так привык“. Личные свои чувства он вносит нередко в решение дел и по одному делу даёт два разные решения. Когда ему указывали на его предшествующую резолюцию, он говорил: „да это по особым обстоятельствам“. Когда ему указывали на законы, он говорил: „законы есть у нас глупые, что их слушать“. Его взгляды настраивались иногда по его личным расположениям. Напр. он обыкновенно не любил, если наставники академии или семинарии скоро после окончания курса женились. С неохотою он давал разрешение и писал: „пусть“, или „не препятствую“. Но когда любимый им внук вздумал жениться чрез несколько месяцев после окончания курса, он стал рассуждать так: „хорошо делают те, которые рано женятся. Не женатый человек до старых лет остаётся с детскими понятиями о вещах, а женатый приобретает положительный взгляд; он приучается управлять домом, владеть собою и женою“.

Во всех важных делах слушают советов митрополита, но напрасно бы в его действиях искать определённого плана. Он более способен блюсти за сохранением обычного порядка, чем быть кормчим в смутное время. У него не достаёт смелости в трудные минуты сделать решительный шаг; он прежде видит опасные последствия, нежели полезные. Он часто делает уступки. Он извинял даже протестантизм богословия Платона тем, что в трудных обстоятельствах уступают неприятелю внешние укрепления, чтобы лучше отстоять внутренние.

Митрополит Филарет не имел дара, которым владел митрополит Платон, – отыскивать даровитых людей, так сказать, создавать их. Все, кого он приближал к себе, были люди часто посредственные, а иногда и совершенно ничтожные. В свою академию и семинарии он мог бы собрать отличнейших людей из всей России, мог бы из даровитейших воспитанников академии образовать превосходных ректоров, а между тем в семинариях и академии ректора были большею частую посредственные. О хотел видеть в своих подчинённых начальниках только исполнителей. Всякая свободная мысль, стремление к самостоятельной деятельности, к преобразованиям были подавляемы им. Единственное исключение составляет наместник лавры Антоний, бесспорно человек замечательнейший. Но мне думается, что если бы Филарет знал его хорошо сначала, то не взял бы его к себе. Сколько изворотов, хитрости должен был употреблять Антоний, чтобы вводить улучшения в лавре? Чувствуя в себе избыток ума, Филарет как 6ы тяготился присутствием при себе умных людей. Он почитал достаточным один свой ум чтобы всех руководить и учить. Домашняя свита его состоит из самых негодных людей, и он этого не знает. Ему никто не смеет этого сказать. Он чрезвычайно щекотлив к своей чести, и ничем его нельзя так огорчить, как указать беспорядки там, где действует его непосредственное влияние. Митрополит Филарет не охотно принимает доносы на подчинённых. Раз он стал Мельхи- седеку, симоновскому архимандриту, говорить, что против его монастыря есть какой-то дом, куда он по вечерам отправляется. Мельхиседек на это сказал: „в первый раз слышу“. „Если хочешь слышать другой раз, сказал митрополит, то спроси у Снегирева. Раз при мне митрополит сделал резкий намёк на его злой язык. Митрополит приехал к Г. П. Головину в деревню. Приложившись к иконе Владимирской Богоматери, он заметил, что икона сохранилась прекрасно только почернела ручка, к которой прикладываются. И при этом заметил, что и в мощах тоже бывает. Снегирев сказал митрополиту: „это от недостойного прикосновения наших уст, святой владыка“. „Не от уст, отвечал митрополит, уста не виноваты, а от языка нашего скверного“. Один студент, которого начальство хотело исключить за нетрезвость, пришёл к митрополиту просить помилования. Митрополит сказал ему: „о тебе говорят, что ты бываешь нетрезв?“ Студент в оправдание сказал„ что он не один пил, но и другие. Митрополит прогнал его и после говорил: „если бы просто просил милости, я бы простил его. Но он хочет своё оправдание основать на несчастии других, и я его прогнал“. Митрополит, впрочем, не раз производил тревогу по болтовне A. Н. Муравьева. Муравьева он охотно слушает. В новый год однажды Муравьев говорит ему: „чем бы мне вас подарить владыка?“ „Правдою Андрей Николаевич, – говорите мне правду“.

Митрополит Филарет, держа себя далеко от подчинённого духовенства, охотно принимает странников, юродивых. Навесил себе на спину деревянный крестик, данный каким-то юродивым, ходит с простою, некрашеною тростью, принесённою вероятно кем-либо из Иерусалима. Равно к светским, даже не важным чиновникам, он весьма предупредителен и любезен. Даже к профессорам во фраке он учтивее, нежели к надевшему ряску. Удачно выразился о Филарете один архипастырь русской церкви, хорошо знавший его: ваше солнце светит, а не греет.

Мы пишем не жизнь его, не описываем его деятельности, но только хотим обозначить черты его характера.“

Так писал П. С-ч о митрополите Филарете в 50-х годах. Из отзывов П. С-ча о митрополите, писанных после, мы видим, что суждения его о нём во многом изменились. В 1876 году П. С-ч писал своему брату: „лет двадцать тому назад составлена была мною некоторая характеристика митрополита Филарета. При конце его жизни я бы написал совсем иначе. Думаю – это зависело не столько от изменения моего взгляда и убеждений, сколько от изменения самого митрополита в его деятельности. И высоким умам, и великим людям нужно время для исправления некоторых сторон своего характера“. Но нужно сказать, что и суждения самого П. С-ча о митрополите, при большем знакомстве с ним и более внимательном рассмотрении его действий, во многом изменились. Многое в действиях митрополита объяснилось впоследствии для П. С-ча особенными свойствами оригинальной личности Филарета, его особенным положением и той эпохой, в которую ему пришлось жить и действовать. Двадцатипятилетнее знакомство с митрополитом оставило в П. С-че глубокое, можно сказать, благоговейное уважение к нему и П. С-ч весьма дорожил уроками, какие он вынес из школы великого святителя. Но эту школу он проходил также, как и большинство его современников: сначала чувствовалась тяжесть уроков этой школы, а впоследствии разнообразные впечатления от действий и распоряжений митрополита сводились к общему синтезу и сливались в общем чувстве глубокого почитания величавой личности Филарета. Спустя десять лет после кончины митрополита П. С-ч пишет такую его характеристику. „Он был по преимуществу муж долга: чувству долга строго подчинял он и свои мнения, и свои чувствования. Каковы бы не были его мысли и убеждения о каком-либо деле, он прежде всего имел в виду закон, или волю власти, имеющий право приказывать. Он был потому строгий консерватор; не охотно решался на нововведения. От подчинённых ему начальников он требовал, чтобы они сохраняли установленный порядок и восстановляли его, если он был нарушаем. Именно любовь к порядку и делала его консерватором; в своих убеждениях, в своих взглядах он не сочувствовал многому из того, что он охранял, но он опасался, что нововведения, не дав лучшего порядка, разрушат только прежний. Вообще он не был упорен в проведении в действие своих намерений, ибо упорство есть признак ограниченного ума. При своём обширном уме, обозревая предмет со всех сторон, он на практике делал уступки и таким мнениям, которых в теории он не разделял, имея в виду другие соображения36. Он часто уважал несогласные с своими мыслями мысли и желания подчинённых начальников, если они настойчиво домогались исполнения их. Но это доставалось не легко, а потому и немногие решались настойчиво отстаивать свои желания пред Филаретом, державшим подчинённых ему в отдалении от себя. Он как бы обвёл себя чертою, далее которой не позволял приближаться к себе и доверенным лицам из подчинённых ему, – может быть потому, что он сделался бы слугою человека, которого допустил бы за эту черту. Как это нередко встречается в особенных натурах, в Филарете совмещались, по-видимому, несовместимые свойства. При глубоком критическом уме он с детства до могилы сохранил детскую веру; при строгости и малодоступности к подчинённым, при величавости в официальных отношениях он был прост в домашней жизни и искренно смирен во мнении о себе; при сухости и холодности внешнего обращения он имел любящее доверчивое сердце, тонкий политик в делах он мало знал практическую жизнь и людей и жил в своего рода идеальном мире“.

Митрополит Филарет, муж преимущественно долга, роднил с собою и оказывал более сильное влияние на тех из своих современников, в нравственном характере которых преобладала эта черта. И уроки школы Филаретовой могли быть более глубоко воспринимаемы такими мужами долга, каким являл себя в своей служебной и частной жизни П. С-ч. Чувство нравственного долга, чуждое формализма, соединённое с подвижностью мысли и с способностью к живому сердечному отношению к людям составляло в характере П. С-ча ту черту, которая привлекала к нему симпатии учащейся молодёжи. П. С-ч всегда требовал от студентов строгого исполнения обязанностей, сильно вооружался против всякого проявления в них легкомысленного либерализма, в личных сношениях с ними не отличался приветливостью, но не смотря на это молодёжь, ценя в нём человека твёрдого нравственного устоя и глубоко честного, относилась к нему всегда с уважением. Нравственный авторитет П. С-ча среди студентов был велик. Раз студенты отказались написать сочинение, заданное инспектором. Это сильно огорчило Ректора. П. С-ч призвал к себе студентов и посоветовал им немедленно просить прощения у Ректора, и студенты охотно послушались его совета. Квартира П. С-ча была над студенческими комнатами. Нередко после занятных часов молодёжь увлекалась желанием пошуметь, что иногда беспокоило П. С-ча и он обращался с просьбами прекратить шум. Студенты обыкновенно притихали. Молодые люди обычно не очень симпатизируют внешним проявлениям религиозности и при некоторой односторонней теоретичности своих взглядов, склонны бывают видеть в них проявление религиозного формализма и даже фарисейства. П. С-ч всегда являл пример строгого исполнения религиозных обязанностей и молодёжь относилась к проявлениям его религиозного чувства с уважением, потому что вполне верила в их искренность. П. С-ч пользовался глубоким уважением студентов особенно потому, что всегда был готов оказывать содействие их учёным работам книгами, советами. В нём была способность узнавать дарования студентов. Даровитых студентов он всегда старался выдвинуть, поощрить из в занятиях и проложить их путь к занятию учёных должностей. В последний год его академической службы слушатели, прощаясь с ним, выразили ему торжественно чувство глубокого уважения и благодарности и это чувство уважения несколько демонстративно выразили во время его докторского диспута.

Жизнь П. С-ча, сочетавшая серьёзное служение науке с самоотверженным служением христианина способна была производить глубокое воспитательное влияние на учащуюся молодёжь и оставлять светлые воспоминания, потому что не представляла разлада между жизнью и исповедуемыми убеждениями, разлада, который порождает тягостные, действующие болезненным образом на юную душу, чувства и впечатления. Прекрасно выразил впечатления, какие производила труженическая жизнь П. С-ча на его слушателей, в своей надгробной речи доцент академии В. А. Соколов37. „Св. Апостол Павел, размышляя о конце своей земной жизни, высказывает уверенность, что его земные труды не останутся без награды в жизни будущей. Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох. Прочее убо соблюдается мне венец правды, его же воздаст ми Господь (2Тим. 4, 7). Думается мне, что и ты, почивший, предстоя страшному престолу Праведного Судии, мог бы хотя отчасти повторить слова Апостола: подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох. Каждый человек в период земной жизни идёт по определённой дороге, посвящает свои силы известной деятельности, служит своему призванию. Кийждо в своем звании да пребывает, учит и Апостол, потому что в каждом звании человек может и должен приносить пользу.

Твоим званием, почивший, была наука. Ей ты посвятил все силы своей души, всё время своей не кратковременной жизни. Детство и юность ты сам учился, чтобы приготовить из себя хорошего деятеля, чтобы во всеоружии выступить в последствии на дело научного служения. И не бесплодны были твои труды, если ты был признан способным сделаться наставником других. Тридцать самых лучших лет своей жизни ты посвятил высшему учреждению, служившему опорой и рассадником богословской науки. Свидетелями твоей самоотверженной ревности в деле этого служения сотни твоих благодарных учеников и слушателей, как рассеянных по всем концам нашего отечества, так и сплотившихся теперь тесною толпою подле твоего гроба. Когда ты, после тридцатилетнего служения, с грустию расставался с дорогою для тебя академией, твои последние слушатели не могли удержаться, чтобы торжественным, явным для всех, образом не выразить тебе того чувства глубокого уважения и благодарности, которым они были проникнуты. И не один раз было это, – значит твои слушатели с должною признательностию ценили твои труды. Но и не они одни благодарны тебе, не они одни будут всегда помнить твоё имя. Тебя знает всякий занимающийся историей нашего отечества; тебя всегда ценили и будут ценить и глубоко учёные представители нашей отечественной исторической науки. Все свои досуги ты посвящал научным исследованиям; эти исследования были для тебя трудом и отдыхом, и твоё имя навсегда неразрывно связано с началом и развитием нескольких серьёзных научных вопросов. Даже в последние годы своей многотрудной жизни в одном ты находил себе отраду и утешение – в занятиях наукою. В только что ещё минувшем году каждый из них мог видеть в печати плоды твоих учёных трудов. Итак, неуклонное следование своему званию, целая жизнь – для науки! Не ужели такой человек при конце своих земных трудов не имеет права сказать „подвигом добрым подвизахся“.

Но кроме частного звания в той или другой сфере общественной деятельности, есть у всех нас одно общее звание быть христианином. Припоминая некоторые отличительные черты твоего нравственного характера, я вижу, в тебе, почивший, человека не без права, носившего на себе святое имя христианина. Кто из людей, близко знавших тебя, не скажет напр., что любовь к правде всегда была одною из выдающихся черт твоей нравственной личности? При всех жизненных столкновениях ты всегда поставлял себе задачею стоять за правду. Ради неё не щадил ты своих личных выгод, готов был отказаться и от своих сердечных симпатий. Ради этой то именно правды твой нравственный характер получил некоторый отпечаток суровости, потому что правда всегда сурова при столкновении с теми явлениями, которые ей не соответствуют. Конечно, как человек, ты мог иногда и ошибаться, но и при этих невольных ошибках только правда была всегда твоею целью. И можно ли было считать суровым человека, который так любил и которого так любили? У тебя не было семьи; ты не был мужем и отцом, но многих ли старцев окружает такая многочисленная благословенная семья, какая окружала тебя? И с тобою вместе и подле тебя, и вблизи и вдалеке ты всегда видел людей присных тебе и искренно тебя любящих, а чтобы привлекать к себе и пользоваться любовью других, нужно и самому иметь доброе любящее сердце.

Но венцом твоих добрых качеств была беспредельная преданность Богу и Его святому закону. Твёрдые и строго православные религиозные убеждения ты усвоил и сохранил в себе до последних дней своей жизни, стараясь внушить их и нам, твоим слушателям. Святые истины религии ты полагал всегда в основу и своих учёных исследований. Мы твёрдо помним, что в своих академических чтениях по истории ты всегда старался внушить нам, что исторические судьбы человечества должны служить доказательством действия в них Божественного Промысла. А твоя жизнь никогда не шла в разрез с убеждениями. Щедрая, чуждая всякой примеси фарисейства, благотворительность, строго умеренный, почти подвижнический образ жизни и непрестанное памятование о Боге, выражавшееся в ревностном посещении храма Божия, всё это ясно доказывало в тебе христианина не на словах только, но и на деле“.

Жизнь П. С-ча при его скромном звании и не широкой деятельности не представляла каких-либо особых событий, способных возбудить к себе интерес. Но эта скромная жизнь представляет такие черты, которые достойны вполне сочувственного воспоминания. Немного найдётся людей способных на такие постоянные подвиги самоотвержения в пользу других, так всецело проникнутых живою верой и столь сильных ею, как П. С-ч.

Почти со школьной скамьи и до гробовой доски П. С-ч должен был заботиться о пропитании своих родных. „Это был, скажем словами надгробной проповеди, в самом истиннейшем и высоком смысле величайший сиропитатель“. Мать П. С-ча по кончине своего мужа, осталась с семьёй без всяких средств. Пока жив был брат её, преосвященный Кирилл, он давал ей средства для содержания и помог устроить двух дочерей. Но в 1841 году преосвященный Кирилл скончался, не оставив после себя денег даже на похороны, которые и совершены были на сумму, выданную по особому распоряжению Государя Императора. Даже то немногое, что осталось из скудного имущества преосвященного Кирилла, не дошло в целости до его сестры. История этого наследства довольно любопытна. Преосвященный Кирилл в бытность на чреде в Петербурге составил духовное завещание, которое было засвидетельствовано экономом архиерейского подворья и регентом певчих. По кончине Кирилла оставшееся после него имущество принято было на хранение чиновниками духовного ведомства, а завещание отправлено в гражданскую палату. По истечении годового срока вызваны были наследники, но выручить оставшееся имущество оказалось очень затруднительным; в хлопотах об этом прошло шесть лет. Наконец разрешено было получить наследство. За получением его в Петербург отправился П. С-ч. Тут то и начались мытарства, рассказ о которых всегда поднимал горькое чувство в П. С-че. Особенно много пришлось испытать неприятностей от синодских чиновников, относившихся к получателю наследства весьма непредупредительно. Едва ли бы и удалось П. С-чу получить что-нибудь, если бы не принял в этом деле самого живого участия обер-гофмейстер двора Государыни цесаревны В. Д. Олсуфьев, оставивший во всех знавших его весьма светлые воспоминания. При его содействии П. С-чу выдали имущество преосвященного Кирилла, но при этом оказалось, что лучшие вещи или исчезли или заменены были другими; одежда и бельё совершенно истлели.

По смерти преосвященного Кирилла попечение о матери легло на П. С-ча, который только что окончил курс. Вскоре для него явились другие заботы: две сестры его овдовели. Младшая сестра, А. Симоновна, осталась после смерти своего мужа священника A. Е. Беляева с четырьмя детьми без всяких средств. Это был тяжёлый удар для П. С-ча. Молодому человеку, только что оставившему школьную жизнь с надеждами на лучшую самостоятельную жизнь, может быть с мечтами о жизни семейной, пришлось принять на себя заботу о сиром семействе. П. С-ч принял её на себя, как ни тяжела она была при его скудных средствах, без всякого ропота, с полной готовностью, с полной преданностью высшей воле, устрояющей жизнь человеческую. Апреля 29 1847 года П. С-ч писал своему брату: Апреля 22 дня, в третьем часу не стало возлюбленного Андрея Егоровича. Тифозная горячка, свирепствовавшая в Москве, сразила его. В этом тяжком горе утешением служит его христианская кончина. Он умер без малейшей боязни смерти, без беспокойства об участи семейства, поручая его единому Богу. И накануне смерти ещё в полдень сказал мне: нынешнюю ночь Господь воззовёт меня к Себе. За десять минут до смерти сказал: теперь я познал суету этого мира. Сам потребовал духовника, исповедовался и причастился в полном сознании. Сестра осталась 24 лет; у ней три дочери, старшей пять лет и ещё беременна. Касательно дочерей напишите к Сергею Михайловичу Голицыну, чтобы он принял одну или двух в холерное заведение или бывший Александровский институт. У владыки был я два раза и, хотя он с участием принял эту весть, но говорит, что ничего не может сделать кроме назначения пособия из Попечительства. В случае недостаточности этого пособия поручил напоминать, и тогда, сказал он, может быть откроются и другие источники пособия. Якоже Господеви изволися, тако и быть. Буди имя Господне благословенно отныне и до века“. На верху письма П.С-ч написал: „Подкрепив свой дух тёплою молитвою к Распятому Господу и предавшись Его святой воле прочтите это письмо. С терпением Иова нужно принимать посещения Божия. Пусть хотя насильственно влечёт нас Господь к Себе, только бы не отдалял от Себя“. Сестру П. С-ч убеждал с покорностью переносить несчастье. „При грустных мыслях о лишении нашего доброго А. Егоровича успокоительная мысль о лучшей участи его даёт и мне отраду. Укрепляйтесь и вы преданностию воле Божией; рано вы вступили в школу испытания, полною покорностию Богу будьте совершенны. Как отрадно и успокоительно в минуту грусти возложить всё упование на Него, Отца сирот по преимуществу: Он близок к вдовам и сиротам Своею любовию. Он отец, Он друг твой, возлюбленная сестрица. Ничем так скоро не возрастает человек для будущей жизни, как покорностию воле Божией“.

В следующем 1848 году умер старший брат П. С-ча A. С. Невский, оставив после себя вдову с шестью малолетними детьми без всяких средств. П. С-чу пришлось заботиться об устроении и этого семейства. Для устроения сирот он должен был усиленно трудиться, лишать себя многого, что считается необходимым в жизни и навсегда отказаться от семейной жизни. И это тяжёлое бремя П. С-ч нёс всегда безропотно, как будто это была его непременная и исключительная обязанность. Не очень много можно найти и родителей, которые так заботливо пеклись бы о своих детях, как П. С-ч о своих сирых родных. „Для родных писал он, я готов пойти в кабалу“. Он отдавал родным почти все средства, которые приобретал путём усиленных трудов и тяжких лишений. Больной и нуждавшийся в укрепляющей пище, он лишал себя сытного стола, чтобы кормить сирот. Не одно только материальное пособие всегда готов был оказать и оказывал П. С-ч, но и всякую нравственную поддержку. Его любящая душа всегда была открыта для совета, утешения в скорбях, сочувствия в радостях. Его стараниями два семейства сирот были устроены. Но не судил ему Бог отдохнуть от трудов, которые для родных он нёс с тех пор, как стал жить самостоятельной жизнью. Явилось новое поколение сирот. В 1870 году умер муж одной из племянниц П. С-ча дьякон А. И. Иверонов, оставив вдову с троими малолетними детьми. П. С-ч писал: „только что начал было отдыхать от об устроении племянниц, как опять предстала длинная забота, которая может кончиться только концом жизни. Думал я вздохнуть посвободнее, но видно Богу угодно, чтобы до конца нёс возложенное служение“. Не только родные в П. С-че находили благодетеля, но и многие бедные чужие. До конца жизни он давал ежемесячные пособия некоторым бедным жителям Сергиева Посада. Это были пансионеры П. С-ча.

Великодушно приняв на себя заботы о своих родных, П. С-ч должен был навсегда отказаться от радостей семейной жизни и провести жизнь в холостом одиночестве. Не весела была эта жизнь для него. „В течение всей своей жизни, писал П. С-ч, я не знал, что такое весёлость, и как-то странно мне смотреть, когда люди от души веселятся. Все скорби, нужды, заботы, немощи – вот что стоит в ряду воспоминаний прошедшего, и в будущем ничего не представляется. Но при всём том есть какое то внутреннее спокойствие среди самых забот и огорчений, ибо что можно, то делаем, хотя бы не всегда удовлетворительно“.

Жизнь П. С-ча часто возмущалась горестями, которые при его впечатлительной натуре действовали на него очень болезненно и только глубокая вера в Промысл Божий, преданность Богу могла дать ему силу не падать духом от гнёта скорбей. „Предавая Господу живот свой, писал П. С-ч, от Его благой воли приемлю с покорностию, что Ему угодно дать мне – здоровье или болезнь, жизнь или смерть, только бы кончить жизнь не в противлении Его благости“. В 1872 году в скорбную минуту П. С-ч писал: „От Господа посещение, от Господа жду с упованием и ослабления искушения. Да будет благословенно имя Его, если и ещё усугубит испытание. Не обращая тревожного взора вперёд, стараюсь жить только настоящим днём, вспоминая слова Господа: довлеет дневи злоба его. С этими мыслями спокойнее смотрится на всё круговращение“.

С истинно христианским терпением П. С-ч переносил свои очень частые болезни. „Изнемогается мне, писал он в 1875 году, конечно и время, и погода и пост – всё вместе на болезненный мой организм действуют неблагоприятно. Если к этому прибавить и слабость зрения, то думается пора бы и на покой вечный. Но трепет объемлет душу: будет ли кончина в покой? Боже, милостив буди мне грешному! Возопил бы: ослаби ми, да почию, прежде даже отъиду, но вспомнив, что нет подвигов, нет добрых дел, не хочу отрекаться от немощей и болезней, дабы терпение их было неким, хотя бы слабым вознаграждением добровольных трудов“. Сила и свежесть религиозного чувства никогда не ослабевала в П. С-че. Ум его, склонный к критике, с каким, можно сказать, детским простодушием готов был всегда идти в послушание вере. Никогда не ослабевала в нём и ревность к молитве. В дурную погоду, больной, едва передвигая ноги, он шёл в церковь и выстаивал службу до конца. Он строго соблюдал пост и только в последнее время, когда желудок его не мог переносить постную пищу, позволял себе редкое нарушение поста. А с каким благоговейным чувством он приступал к принятию св. Таин. Дни причащения были самыми радостными днями в его нерадостной жизни.

По характеру своему живому и общительному П. С-ч не был склонен к уединённой монашеской жизни. Он любил общество и искал общества. Он имел обширный круг знакомых как среди духовных, так светских лиц. П. С-ч особенно любил образованный дворянский круг; его влекли туда возможность обмена разнообразных сведений, разнообразие взглядов и суждений, та отличающая образованное и родовитое дворянство изящность и в бытовых привычках и в духовных отношениях, которая трудно прививается к людям других классов; и наконец влекло П. С-ча в этот круг и то глубокое сочувствие, каким он пользовался со стороны многих лиц из этого круга. Светские ценили П. С-ча за его обширные научные познания, за его всегдашнюю готовность оказать услугу и делом и словом, за прямоту и честность его характера. В этом обществе П. С-ч нередко являлся проповедником здравых религиозных понятий и в скромном звании мирянина принёс может быть не менее пользы, чем призванный служитель церкви. Со многими из лиц светского общества П. С-ч вёл переписку. Переписка эта интересна в том отношении, что показывает нам, как относились представители высшего светского общества к скромным учёным духовной школы в то время, когда общественное положение и профессоров духовной академии было не высоко и они не только не имели, но даже и не мечтали иметь какие либо внешние преимущества в роде чинов и орденов, которые бы приближали их к великим этими преимуществами и положением лицам светского общества. Для характеристики этих отношений приведём некоторые из писем к П. С-чу обер-гофмейстера В. Д. Олсуфьева.

1853 г. июля 7. Письмо Ваше от 3 сего Июля я имел удовольствие получить и исполняя желание Ваше, препровождаю при сем письмо к Его Превосходительству Ивану Васильевичу Капнисту, в коем прошу его об определении родственника Вашего Беляева в канцелярию гражданского губернатора. Письмо это можете послать по почте, но я полагаю лучшим, если он сам с ним явится.

Благодарю Вас за поздравление с полученною мною монаршею милостию: по участию, принимаемому Вами во всём до семейства моего относящемся, скажу Вам, что 1-го сего Июля, старшая дочь моя Ольга Всемилостивейше пожалована во фрейлины ко двору Ея Императорского Величества Государыни императрицы, которая сею милостию много нас стариков утешила.

Мы все по милости Божией здоровы и живём с Их Высочествами в Петергофе, где гостит у нас и сестра Катерина Дмитриевна Муханова.

К празднику преп. Сергия отправлена мною к преосвященному митрополиту золотые с каменьями крест и Евангелие, пожертвованные Их Императорскими Высочествами. Не знаю получены ли они вовремя и поспели ли к 5 Июля, как этого они желали. Ожидаю уведомления Владыки, а если и Вам удосужится, то не оставьте написать, когда всё это доставлено в лавру и при каких обстоятельствах. Примите труд сказать моё усердное почтение о. наместнику, отцам Авелю, Герасиму, Савватию и всем, кто нас помнит. С искренним уважением имею честь быть Вашим покорным слугою В. Олсуфьев.

1854 г. Августа 14. Я имел удовольствие получить чрез братца Вашего, отца Архимандрита Платона, первую часть сочинения Вашего История православного монашества и приношу Вам за оную душевную благодарность. То, что я успел уже прочитать меня заняло самым приятным образом и заставило желать, чтобы, продолжая труд Ваш, Вы описали нам историю монашества и в России. Благодаря Бога у нас на подобные книги ещё читателей много, особенно когда они писаны таким слогом, как Ваш. Ещё раз усердно благодарю Вас и прошу принять уверение в отличном моём уважении и преданности. В. Олсуфьев.

1855 г. Февраля 2. Усердно благодарю Вас за присланную вторую часть истории русского монашества. Я прочёл её с большим удовольствием и с таковым же нетерпением ожидаю продолжения. Примите труд засвидетельствовать моё почтение отцу наместнику, отцам Савватию и Герасиму и г. Горскому.

Со смертию графа H. А. Протасова я лишился доброго и старого друга. Исправляющим должность обер-прокурора назначен А. И. Карасевский. Я его хорошо знаю и убеждён, что он пойдёт по стопам своего предместника, стремясь к той же благой цели. Брат Ваш о. Платон оставил Петербург и пред отъездом у нас обедал с соловецким Архимандритом.

Скажите, что делает о. Авель и что побудило его оставить лавру? С отличнейшим уважением имею честь быть Вашим покорным слугою В. Олсуфьев.

1855 г. Мая 7. Письмо Ваше от 27 Апреля имел удовольствие получить и приношу Вам искреннейшую мою благодарность за поздравление меня и сыновей моих с царскими милостями. Всё это было так неожиданно, так нечаянно, что в первые минуты мне самому не верилось. Быть награждену в детях, по-моему, выше всякой награды нам старикам. Теперь дорога открыта, и они сами должны, помолясь Богу и уповая на Его неоскудевающую милость стараться быть достойными слугами царю и отечеству. Сегодня возвратился сюда Адам, узнавший дорогою о его назначении флигель-адъютантом к Государю Императору. Теперь по милости Божией мы все вместе и с их Величествами переехали в Царское Село. Адам не даром ездил помолиться в обитель преподобного Сергия, к которому имеет особенное усердие. Вот новое подтверждение русской пословицы, что за Богом молитва и за царём служба не пропадают. Хотелось и нам побывать у Вас и помолиться у гроба преподобного, да в настоящее время нельзя отлучиться. Жена и дети свидетельствуют Вам усердные поклоны и благодарят за память, а я прошу верить неизменному моему уважению и преданности. В. Олсуфьев.

Вы на меня не посетуете, что я письмо Ваше показал Государыне Императрице.

1855 г. Мая 25. Письмо Ваше от 13 сего Мая имел удовольствие получить и исполняя желание Ваше, написал к И. В. Капнисту при сем прилагаемое письмо. Оно под съемною печатью, прочтите его и сообразите, как лучше, самому ли племяннику Вашему лично его представить, или отослать чрез городскую почту. Желаю от души полного ему успеха.

Благодарю Вас за доброе о всех нас воспоминание, мы все по сей час хранимы Божиею милостию. Я с женою и детьми в конце недели переезжаю с их Величествами в Петергоф, сын Алексей в последних числах мая отправляется с В. К. Николаем Николаевичем в Варшаву, а Адам послан в Севастополь. Помолитесь о нём при мощах преподобного Сергия, да святыми его молитвами Господь хранит его здравие и невредимо и благополучно возвратит его к нам. Прося Вас сказать мой усердный поклон отцам наместнику, Савватию и Герасиму имею честь быть с отличным уважением Вашим покорным слугою В. Олсуфьев“.

В последние годы своей жизни П. С-ч особенно сблизился с проживавшим в Сергиевом Посаде графом Д. Н. Толстым. По слабости зрения, не имея возможности заниматься с огнём, П. С-ч обычно вечера проводил в обществе графа. Скончался П. С-ч 58 лет от роду 24 Февраля 1878 года. Слабый организм его сильно потрясла кончина в 1877 году горячо любимого брата преосвященного Платона. Но обычная бодрость духа не оставляла его до последних дней, и он не оставлял обычных занятий, не переменял образа жизни почти да самой кончины, так что окружающие его близкие люди не могли думать, что дни его сочтены. За четыре дня до кончины болезнь заставила его лечь в постель. Находясь в полном сознании, он испытывал сильные страдания, но не терял надежды преодолеть болезнь. Лечивший его врач также подавал ему надежду на выздоровление. Только в самый день кончины, чувствуя себя особенно плохо, он сделал распоряжение, чтобы на другое утро призван был священник напутствовать его Св. Таинствами. Но за два часа до смерти, вечером, ему сделалось хуже, и тогда же, по его желанию, призван был священник приходской церкви. С полным сознанием он исповедовался и стоя, хотя едва мог держаться на ногах от крайнего упадка сил, причастился св. Христовых Таин с таким же благоговением, с каким он всегда приступал к этому великому таинству. Приготовив себя к загробной жизни, он прилёг на постель и тихо, почти без обычной агонии, окончил свою трудовую жизнь.

* * *

16

О религиозном направлении в лекциях по гражданской истории П. С-ча сказано в статье: из воспоминаний об академических чтениях П. С. Казанского. Душ. Чтении 1879 г. II.

17

После его смерти библиотека его поступила в Вифанскую семинарию.

18

Сведения и суждения об этом деле одного из современников можно найти в книге П. Горского-Платонова: Голос старого профессора.

19

В это время П. С-ч гостил в Новгороде у своего брата преосвящ. Платона, бывшего в то время викарием Новгородским.

20

Инспектором был Сергий Ляпидевский.

21

Профессор Димитрий Григорьевич Левитский.

22

Профессор П. С. Делицын.

23

Профессор М. Д. Академии.

24

Без обозначения года, но по содержанию видно, что писано во время пребывания П. С-ча в Самаре в 1862 г.

25

О. Феодор Бухарев.

26

Игуменья Костромского Богоявленского монастыря.

27

Николай Александрович Сергиевский, впоследствии попечитель Виленского учебного округа.

3

Впоследствии архиепископ Костромской Платон.

28

Бакалавр Михаил Иванович Сабуров.

29

Боголюбский.

30

Без обозначения года.

31

Это и следующие письма без обозначения года.

32

Антонию В. указано было, что он не достиг совершенства кожевника в Александрии, который, исполняя обязанности христианина, считал себя хуже всех. Макарию В. было сказано, что он ниже по духовному совершенству двух женщин, бывших в замужестве за родными братьями. Эти женщины никогда не ссорились, молились, когда имели время.

33

Некоторыми членами академического Совета (В. Д. Кудрявцевым и А. Ф. Лавровым) мнение ректора было признано целым событием. Это мнение было таким словом правды научной и нравственной, какое мог сказать только один А. Васильевич.

34

О. Наместник Лавры.

35

Современ. Известия 1873 г. № 275: О диспуте П. С-ча сообщается следующее в письме профессора Московской академии А. Ф. Лаврова к H. В. Елагину. „Сейчас возвратился с диспута. Докторант защищался с достоинством и показал обширные сведения и диалектическую ловкость в ответах. Официальные оппоненты были два: A. В. и Л. Возражения первого были основательны. а последнего более лёгкие. Публики было много и по окончании диспута доктор встречен многочисленными и продолжительными аплодисментами всех. Слава Богу, что так счастливо окончилось прискорбно начатое дело“.

36

Это свойство многообъемлющего ума Филарета, любившего обращать внимание на все стороны предмета, объясняет возможность разнообразных суждений об одном и том же предмете.

37

Ныне ординарный профессор и доктор богословия.

Часть III

„Он был весьма почтенный учёный, писал ο П. С-че профессор Московской Духовной Академии Κ. Е. Голубинский, который много и усердно трудился, который искренно желал и стремился принести посильную пользу науке и который оставил после себя длинный ряд исследований и несколько целых книг. В среде большинства русских учёных Пётр Симонович был ценим по достоинству и пользовался неподдельным уважением, которого вполне заслуживал“.

Литературные труды П. С-ча многочисленны и разнообразны. Подробный перечень его печатных трудов сделан профессором E. Е. Голубинским38 и о. протоиереем C. К. Смирновым в его истории Академии. О достоинстве учёных трудов П. С-ча почтенный профессор академии Е. Е. Голубинский сделал такой отзыв: „Пишущий эти строки не считает себя компетентным судиею качества всех его трудов, но как кажется, он не ошибается и не будет обвинён в пристрастии отзыва, если усвоит им достоинство полноты изучения предметов и самостоятельности их исследования. Выдающимся образом Пётр Симонович ознаменовал себя в русской гражданской истории. Разработка всякой истории имеет несколько периодов: период собирания и свода материалов, период критической их обработки и период более или менее совершенного созидания истории из материала уже обработанного. Наша русская история находится в переходе из первого периода во второй, и покойный Пётр Симонович должен быть причтён к числу наших учёных, которые содействовали этому её движению. Его содействие было частное, потому что и труды свои русской гражданской истории он посвящал только отчасти: но тем не менее оно весьма почтенно и по своей серьёзности и потому ещё, что покойный был одним из предначинателей критики. В своих статьях о Несторе Пётр Симонович заявляет и доказывает сомнение в том, чтобы летопись, известная под именем Несторовой, могла быть приписана блаженному Нестору, который писал житие преподобного Феодосия Печерского39. Сомнение, для своего времени неожиданное, принято было далеко неблагосклонно, более как праздный иперскептицизм; но это нисколько не мешало ему быть совершенно основательным, в конце концов подорвать веру и послужить точкою отправления вообще для новых изысканий о летописи. Не высказывая здесь собственного предположения на счёт вероятного окончательного решения вопроса о лице летописца, допустим, что снова доказана будет справедливость мнения об его тожестве с преподобным Нестором. Во всяком случае это будет сделано никак не на основании доказательств прежних, а только на основании доказательств новых, если они найдутся, а таким образом за Петром Симоновичем во всяком случае останется честь почина в перерешении вопроса. Из сейчас указанного ясно, как были несправедливы к Петру Симоновичу те, которые считали его в научном отношении не особенным доброжелателем критики, сомнений и новых мнений, и поборником застоя и повторения задов. Такое представление о покойном, если не ошибаемся, сложилось у некоторых, не совсем хорошо знакомых с его учёными трудами по заключению от его консерватизма нравственного. Решительно опровергая подобное о себе мнение, по крайней мере в приложении к русской истории, вот что писал Пётр Симонович в одном письме к Погодину. „Мне кажется, напрасно вы так горячо нападаете на так называемую вами новую школу русской истории. Если и есть тут односторонность, то сколько новых свежих мыслей брошено в сокровищницу сведений о нашей древней Руси. Хотя бы и все эти мысли были несправедливы, но не они ли (представители новой школы) заставляют нас ветеранов науки, вновь переисследовать многие стороны жизни русской, на которые прежде не так много обращали внимания? А разве это маловажная заслуга? Взгляд расширяется, открываются новые стороны, и истина восторжествует (Москвитянин 1849 г. ч. П, смесь, стр. 11“).

Свою литературную деятельность П. С-ч начал вскоре же после поступления на академическую службу и продолжал её до самой кончины. Мы сообщим здесь немногие сведения о некоторых литературных трудах его, которые могут иметь значение для характеристики как П. С-ча, так и его времени. Первые статьи П. С-ча по истории восточного монашества стали появляться в академическом журнале с 1845 года. В этом году он напечатал лучшее из своих исследований по истории монашества – о Макарии Египетском. Не утверждаем положительно, но надобно думать, что это исследование было плодом ещё студенческих трудов П. С-ча. Сочувствие, которое он питал к монашеству, обратило его внимание на историю этого учреждения. Сам П. С-ч говорил, что он сохранял всегда благоговейное сочувствие к монашеству и имел намерение проследить всю судьбу его как на Востоке, так и на Западе до позднейшего времени, но написал только историю монашества египетского в IV и V веках. Свою историю П. С-ч представил на просмотр митрополиту Филарету. Митрополит написал несколько замечаний в резких выражениях, но узнав, что у П. С-ча нет денег на печатание второй части истории, дал их. История православного монашества, изданная П. С-чем в 1854–56 г. считается лучшим исследованием по этому предмету. С 1850 года Π. С-ч начал печатать в академическом журнале статьи по истории русского монашества, а в 1855 году издал историю русского монашества от основания Печерской лавры Антонием до основания Троицкой лавры препод. Сергием. Занимаясь историей русского монашества, он натолкнулся на некоторые вопросы о первоначальной летописи, разрешение которых сделало его имя известным в учёном мире. Профессор E. Е. Голубинский говорит, что „стороны нравственной статьи П. С-ча о Несторе справедливо должны быть считаемы своего рода подвигом. Они писаны в то время, когда вообще в России и в частности в церковной сфере Москвы критика была далеко не в моде. Не утверждаем наверно, но весьма подозреваем, что ему пришлось потерпеть за них неприятности“. Действительно эти статьи доставили П. С-чу неприятности. Академик Бутков прислал митрополиту Филарету свою критику на исследования П. С-ча. Митрополит потребовал объяснения от смелого исследователя и нужны были подробные объяснения от автора и защита его взгляда со стороны A. В. Горского, чтобы успокоить митрополита. Филарет запретил П. С-чу писать дальнейшие статьи по вопросу о летописце во избежание того, чтобы полемика, возбуждённая этими статьями, не приняла резкий характер. Задумав издать слова и речи родного дяди своего преосвященного Кирилла, архиепископа Каменец-подольского, П. С-ч написал его биографию. Эта биография не могла миновать предварительной цензуры митрополита. Митрополит многое вычеркнул из рукописи и сделал на полях свои замечания, интересные для характеристики отношения Филарета к литературным трудам наставников академии. Говоря об обучении Константина Богословского (в монашестве Кирилла) в Троицкой семинарии, П. С-ч писал: в Троицкой семинарии в богословии руководством была сокращённая система Феофана Прокоповича. Но так как в это время вышли системы Фальковского и Карпинского, то уроки готовили и по ним. Был класс чтения св. Писания“. Митрополит заметил: „не правда. В первый раз слышу, что это правда“. „Однажды ректор Августин, говорится в биографии, задал сказать двоестишие на слова: мы не ели. Константин Богословский тотчас же встал и экспромтом произнёс: светило дневное взошло уже выше ели, а мы ещё с утра ни крошечки не ели. Митрополит написал: „не правда, это не его стихи“. П. С-ч писал, что жалованье наставникам семинарии было не велико в 1789 году: учителю риторики 160 р., греческого языка 160 р. Митрополит замечает: „сомневаюсь. Разве по заслуге мне в 1803 году при определении на греческий и еврейский класс назначено было 140 р. и это было к удивлению?“ В биографии было написано: в то время считалось легче объясняться по латине, нежели по-русски и писать сочинения на латинском, нежели на русском языке. Кто мало успевал в знании латинского языка, того исключали“. Митрополит заметил: это кончили прежде Кирилла. В моё время уже писали на русском лучше, чем на латинском. В моё время уже было много русских книг“. П. С-ч, говоря об обучении Кирилла в Петербургской академии, привёл выдержки из автобиографии Феслера, преподавателя философских наук в академии. „В присутствии митрополита Амвросия и Ректора Академии Сергия, пишет Феслер в своей автобиографии, начал я свои лекции: введение в философию. Митрополит сам дал мне в Академии комнату, где я ежедневно с 8 часов утра до 5 вечера с студентами, которым по недостаточному знанию языка, были непонятны мои уроки, повторял их и объяснял. Эта услужливость и вообще приветливое обращение моё с студентами приобрели мне безусловную доверенность и сердечную их привязанность, которая доселе сохраняется неизменно. Их таланты, ревность к учению и прилежание вознаградили бы труды основательным успехом, если бы Леонид40 любимец архиепископа Феофилакта, не восстал против меня и не вооружил архиепископа. Он не хотел допустить, чтобы Платонизм предпочитаем был Аристотелевой схоластике, Вольфову эклектизму и Кантову критицизму, и делал резкие замечания, из которых открывалось, что он не понял одного места из обозрения моих философских уроков. В июне 1810 года я получил увольнение от своей должности“. Феслер в числе студентов, преданных ему, упоминает и Константина Богословского. Митрополиту показалось неудобным в биографии преосвященного Кирилла говорить о Феслере. „О деле Феслера говорить неудобно, потому что начальство о сем ничего не объявило, и потому нельзя знать, не почитает ли начальство нужным молчание. Неудобно также и потому, что сочинителю неизвестно это дело. А выписка из Феслера, который преосвященного Кирилла объявляет своим приверженцем, кроме того, что недостоверно, по моему мнению может служить не к чести, а к оскорблению памяти преосвященного“. П. С-ч писал: „встреча с другим ложным учением прошла для него (Кирилла) невредимо, – мы разумеем наклонность к мистицизму, господствовавшую в 20-х годах нынешнего столетия“. Митрополит с неудовольствием замечает на это: „удивительно, что сочинитель ставит рядом встречу с учением Феслера и с другим ложным учением мистицизмом. Как это рядом с Феслером, то неужели сочинитель думает, что в академии учили ложному учению мистицизма? Или это он находит в тогдашнем духовенстве вне академии? Чем он это докажет? И понимает ли он дело? Были недоразумения, но их трудно было разобрать и видящему вблизи, а тем более издали. Например случилось, что, когда один предлагал напечатать Добротолюбие и книгу Исаака Сирина, другой возразил: не скажут ли, что это мистическое направление? Но Добротолюбие доселе пока печатается, писания Исаака Сирина печатаны были по частям в Христианском Чтении, а теперь хотят печатать оные вполне. Не скажет ли сочинитель, что всё это мистицизм? Не обвинит ли он в мистицизме и издателей нового перевода писаний св. Макария, ибо историки мистической богословии причисляют Макария к мистическим богословам?“ В биографии Кирилла было написано: по поручению Комиссии Духовных училищ под личным надзором Кирилла делаем был перевод книг В. Завета с еврейского языка“. Митрополит замечает: „что говорить о младенце, который не вышел из чрева? Лучше упомянуть, что он в Петербурге переводил одного из евангелистов, не помню которого. Но об этом говорить теперь не время“. В биографии приведено было из писем Кирилла следующее место: по благости Божией народ верует, как и должно, без исследования. Какая же польза и цель предание изъяснять или силиться изъяснять историческою достоверностию, когда это трудно и даже невозможно“. На такое рассуждение преосвященного Кирилла митрополит заметил: „какое же достоинство может иметь предание без исторической достоверности? Истинное предание имеет соединённую с собою историческую достоверность и носит в себе её признаки. Иначе неужели надобно всякой сказке верить не менее предания“.

Как на недостатки, которые не желательно бы видеть в биографии преосвященного Кирилла, митрополит указал на следующее: „По моему мнению напрасно сочинитель примешивает к жизнеописанию предметы совершенно посторонние, как например описание встречи императора Александра І-го, напрасно выкапывает из земли варварские мелочи, каковы бурса, фара. Мне кажется, что выписка из сочинения о том, что мир есть произведение разумной причины, не украшает ни сочинение, ни преосвященного Кирилла. Сочинение, освобождённое от посторонних предметов и мелочей, отнимающих у него достоинство и занимательность, будет иметь более достоинства и занимательности“. Возвращая рукопись, митрополит писал: Сочинитель жизнеописания преосвященного Кирилла может – быть не доволен будет, что оно рано попало в мои руки. А я думаю, что это не худо. Если ему не угодно будет принять мои замечания, то по крайней мере не излишним признаю их к соображению цензуры. Ноября 22 1852 г. Замечания митрополита были приняты П. С-чем и в печатном издании биографии были выпущены те места, которые вызвали возражения святителя.

По глубокому своему религиозному чувству, по любви к церкви П. С-ч избрал предметы для своих учёных работ почти исключительно из церковной истории, а не гражданской, которую он преподавал с академической кафедры. По общей гражданской истории им написан только один учебник. Составление учебника по всеобщей истории, взамен истории Шрека, было поручено П. С-чу св. Синодом 1857 году. Святитель Филарет дал наставление, как должен быть составлен учебник. В 1857 году он писал: Граф А. Петрович сказывал, что профессору Казанскому хотят поручить составление учебной книги по всеобщей истории. Желательно, чтобы дело нашло добрый путь. С некоторого времени под названием учебных книг пишут рассказы более или менее обширные. Мне кажется, что учебная книга должна быть разделена по возможности правильно и ясно, не только на части и отделения, но и на малые статьи определённого содержания, изложенные кратко, с отдельными, где нужно, дополнениями, примечаниями и указаниями на источники. Таким образом классическая книга должна быть нитью, за которую бы держались преподающий и слушающий. Преподающему осталось бы дело изъяснять, дополнять, доказывать и опровергать противные классическому учению ложные мысли. Учащимся удобно было бы с помощью классической книги удерживать преподаваемое и им остался бы уменьшенным труд записывать иногда нужное из устной лекции наставника“. Когда П. С-ч представил свой учебник истории митрополиту, то тот остался не совсем доволен им, заметив, что „тут не история, а философия истории“. По указанию святителя П. С-ч исправил свою историю. Напечатана была и введена в семинариях только первая часть учебника П. С-ча (от начала до Константина великого). Он написал и историю средних веков, но она не была одобрена в качестве учебного руководства. Рекомендован был для семинарий учебник Иловайского. Учебный комитет при св. Синоде приняв во внимание, что в учебнике средней истории П. С-ча отдел о Византийской истории, имеющий особенную важность при изучении всеобщей истории в семинариях, представлен с большею полнотой, чем в других учебниках, рекомендовал труд П. С-ча в учебное пособие для преподавателей духовных семинарий. В отзыве об учебнике П. С-ча было сказано: „К числу наибольших заслуг автора следует отнести то, что он посвятил больше, чем это обыкновенно делается, внимание истории Византии, рассматривая её не как придаток только к истории западных государств, но как отдел истории вполне самостоятельный и имеющий большое значение для христианского и мусульманского Востока, и также и для самого Запада, Изложив обстоятельно причины разрыва между Западом и Востоком, автор рассматривает за тем Византию как государство, воспитывавшее под сенью православия и высокой своей цивилизации славянские племена. При изложении крестовых походов автор точно также становится на более высокую и верную точку зрения, рассматривая это явление как одну лишь часть борьбы христианства с магометанством и сопоставляя с ним борьбу Византии и России с Турками и Монголами“. П. С-ч хотел напечатать свою историю средних веков, но по недостатку средств не мог выполнить своего намерения.

Учёные труды П. С-ча рано обратили на него внимание русского учёного мира. Уже в 1847 году Императорское Общество истории и древностей российских за услуги, оказанные отечественной истории и истории русской Церкви, избрало его в действительные члены. В 1850 году Петербургское Археологическое Общество избрало П. С-ча, вместе с A. В. Горским, в члены корреспонденты. Как к знатоку церковной истории и археологии обращались к нему с вопросами и учёными поручениями видные представители исторической науки: Сахаров, Бодянский, Погодин, Срезневский, Уваров, Герц и другие. П. С-ч никогда не отказывался принимать участие в трудах учёных и охотно делился своими познаниями41. Сохранившиеся письма русских учёных к П. С-чу показывают, с каким глубоким уважением относились представители светского образования к скромному представителю духовного образования в то время, когда наша духовная школа мало пользовалась известностью и вниманием в образованном русском обществе. И. П. Сахаров в письме к П. С-чу от 19 Октября 1849 года писал: „Сто раз благодарю вас за письмо, за ваши драгоценные сведения. Верите ли, что ежедневно получаю письма из разных мест о наших иконах; но они или не понимают этого дела, или я дурно изъясняюсь о этом предмете. Вы одни из тех, к которым я обращался, которые понимают это дело и которые с любовию готовы сообщить свои сведения. Пишите всё, что вы знаете: это будет мне поучение, живой глагол человека здравого и знающего нашу Русь“. О. М. Бодянский, получив исследование П. С-ча о времени основания Печерской обители писал ему в 1855 году: „Примите от меня горячее спасибо за присылку своего новейшего труда, который тут же был мною прочитан с душевным удовольствием. Вот таких-то нам розысков и рассказов недостаёт, недостаёт и недостаёт. Просто, ясно, доказательно и общедоступно, равно как и не без подробных и тяжких исследований: разумею в особенности поиски Ваши о пребывании Антония в пещере. Как ларчик то, подумаешь, легко открывался, и однакож, только мастер мог отпереть его! От души спасибо Вам ещё раз за ключик к этому ларчику. Будьте здоровы, благополучны и не забывайте persona et litteris Вашего преданнейшего слугу и почитателя О. Бодянского“. И. И. Срезневский ценил П. С-ча как учёного и человека. В одном из писем к нему И. И. писал: „Вы заставили меня за труды свои почитать вас ещё до личного знакомства, а затем более, когда узнал с вашим прекрасным умом и вашу прекрасную душу“.

Предупредительная готовность П. С-ча делиться с другими своими познаниями побуждала людей лично с ним незнакомых обращаться к нему с учёными вопросами и поручениями. По кончине А. Васильевича Горского Николай Саввич Тихонравов писал П. С-чу: „Прежде всего прошу великодушно извинить меня в том, что, не имея удовольствия быть знакомым с Вами, я решаюсь обратиться к Вам с покорнейшею просьбою. Дело в следующем. Занимаясь составлением небольшой статьи об учёных трудах покойного A. В. Горского, я не раз встречался с недоумением, коих никто из лиц, знавших достаточно ректора, не мог мне объяснить. Лицо, от которого справедливо я ожидал всяких указаний относительно статей А. Васильевича в Москвитянине, – Μ. П. Погодине немногим пережил своего знаменитого сотрудника, а в последнее время находился в таком состоянии, что затворял уста любопытствующих. Предание об анонимных статьях Вашего ректора быстро изглаживается, а между тем его нужно сохранить. Зная, что Вы принадлежали к числу немногих близких к покойному людей, я и решаюсь покорнейше Вас просить разрешить некоторые из моих недоумений. В 6 № Москвитянина за 1843 год Погодин сказал: В одно время с этим письмом (от Шафарика) получил я от Русского учёного, который уже украсил Москвитянин многими статьями, исследование о Константиновом житии (стр. 550). Но какие это многие статьи Александра Васильевича? Мне известны из них, кроме исследования о Кирилле и Мефодии, лишь две: Возражение Голохвостову и заметка об Авраамии Палицыне. Не сохранилось ли у Вас каких-либо указаний на другие сочинения A. В. в Москвитянине? Я с своей стороны почти уверен, что первая рецензия на Описание рукописей Румянцевского музея, напечатанная во 2-м томе Москвитянина за 1843 год, писана А. Васильевичем. Правда ли это? Вот два главные вопроса, разрешением которых Вы окажете услугу не мне только, но и всем почитателям имени Горского. Второе моё недоумение касается степени участия Александра Васильевича в русском переводе Нового Завета. Впрочем, решаясь предложить на Ваше усмотрение мои недоумения, я должен прибавить, что буду благодарен Вам за всякие указания об учёных трудах A.B., дополняющие те ещё недостаточные сведения, которые напечатаны в некрологах.

Получив ответное письмо П. С-ча Николай Саввич писал: „Приношу Вам искреннейшую и глубокую благодарность за то радушное письмо, коим Вы меня почтили. Сведения, в нём сообщённые, для меня в высшей степени важны и дороги, и я воспользуюсь ими, помня золотое правило suum cuique. Но, независимо от содержания, Ваше письмо доставило мне истинное удовольствие тем благорасположением, коим Вы встретили мою попытку напомнить публике об учёных трудах A. В. Так как статья моя приняла более широкий объём, чем прежде предполагалось, то я не успел напечатать в Отчёте Университета. Она появится в Православном Обозрении и отдельные её оттиски я доставлю Вам по напечатании.

Записку Вашу об участии A. В. в переводе на Русский язык библии возвращаю при сем с глубокою благодарностию: для себя я списал её вполне“.

П. С-ч закончил свои учёные труды исследованием о личности первого Лжедмитрия, и закончил, по отзыву профессора E. Е. Голубинского „достойным образом. Люди, интересующиеся предметом и успевшие ознакомиться с статьёй, конечно, согласятся с нами признать её прекрасной и замечательной“42.

Кроме многочисленных учёных исследований П. С-ч, как человек глубоко благочестивый написал много статей и книг духовно-нравственных и несколько служб и акафистов. Большая часть их издана известным издателем духовно-нравственных книг H. В. Елагиным. В 1860 году Елагин предложил П. С-чу написать житие св. Тихона (до открытия его мощей). П. С-ч говорил, что это поручение было ему особенно по душе. Написанное им житие было издано несколько раз. Затем, по просьбе же Елагина, он написал и акафист св. Тихону. Митрополит Филарет был недоволен тем, что акафист написан был и представлен на рассмотрение без его ведома. „Митрополит гневается на меня, писал П. С-ч, что я не испросил благословения написать службу и акафист. Митрополит вообще против акафистов. „Акафисты читают, говорит он, а кафизмы опускают. Это незаконно“. В последнее годы своей жизни П. С-ч трудился над составлением подробного жития преп. Сергия, память которого особенно чтил, но не успел окончить при жизни. Пред кончиною П. С-ч говорил: „нет соизволения преподобного, чтобы я описал его житие“. Он имел способность писать свободно и быстро. Поэтому и статьи, которые не требовали учёных изысканий, писал он в очень короткое время. Этим объясняется, каким образом он среди постоянных учёных работ мог издать много статей и книг духовно-нравственного содержания.

* * *

38

Прав. Обзор. 1878 г. Март.

39

Статьи П. С-ча о Несторе напечатаны во Временнике Общества Истории и древностей за 1849, 1850 и 1852 гг. и в Отечественных Записках за 1851 г.

40

Архимандрит Леонид бакалавр словесных наук в Петербургской академии.

41

В 1865 г. П. С-ч был избран в члены Московского археологического общества и принимал участие в заседаниях и трудах первого археологического съезда в Москве.

42

Напечатана в Русском Вестнике за 1877 г.

Часть IV

Пётр Симонович не был таким кабинетным учёным, который бы за интересами науки забывал бы об интересах жизни. По природе впечатлительный, чуткий ко всему, что затрагивало дорогие для него интересы, человек глубоко преданный церкви, П. С-ч с живым участием следил за всеми явлениями современной церковной жизни и готов был всегда на них отозваться своим словом. Частые сношения со многими архипастырями и светскими лицами, стоявшими близко к делам церковного управления, давали П. С-чу возможность знать многое совершавшееся и предпринимавшееся в нашей церкви и вместе давали не мало поводов высказывать свои мысли по различным вопросам и событиям.

Время, в которое жил П. С-ч, было эпохой весьма важных преобразований не только в нашей государственной жизни, но и церковной. В пятидесятых годах были подняты вопросы о реформе наших духовных школ, об улучшении быта духовенства и проч. Для людей, преданных интересам богословского образования, особенно близка была к сердцу будущность духовных школ. В каком направлении будет ведено задуманное преобразование духовно учебных заведений, примут ли лица, призванные совершить это важное дело, опыты предшествующей жизни? – вот вопросы, которые особенно должны были интересовать людей, дороживших будущностью нашего духовного образования. Неопределённые слухи о различных проектах реформы духовных школ, ходившие в обществе, могли возбуждать только тревогу. Не мог оставаться равнодушным к такому важному вопросу и П. С-ч. Сам пройдя духовную школу и опытно изведав её достоинства и недостатки, он думал, что нравственный долг обязывает его сказать своё слово о реформе духовных училищ. Печатно высказывать свои мысли, ссылаться на факты ещё недавнего прошлого было неудобно в то время. Поэтому П. С-ч решился смело высказать свои мысли о реформе духовных школ одному из лиц, принимавших деятельное участие в этом деле. В 1859 году он подал особую записку князю C. Н. Урусову, в которой откровенно изложил свои мысли о занимавшем его вопросе. Возвращая эту записку, князь писал П. С-чу: „Считаю приятною для себя обязанностию выразить вам мою искреннюю признательность за тёплое участие к делу, на которое обращено всеобщее внимание и которое, по моему мнению, между делами нашего ведомства есть наиважнейшее. Не сомневаюсь, что комитет, который предполагается образовать в непродолжительном времени, признает многие из ваших соображений вполне справедливыми и удобными к принятию: имя же ваше будет от него, как вообще от всех, скрыто сообразно с вашим желанием. Впрочем, я не могу допустить мысли, чтобы благородная откровенность в изложении мнений, чуждая запальчивости и неприличной шутливости, ищущая общего блага, а не суетного самовосхваления, могла обратиться вам или другому лицу во вред. Какую участь приготовили бы нашему предприятию, если бы страх ответственности за мнения заградил уста честных и здравомыслящих людей, опытно изведавших дело духовного образования“.

Записка касается различных вопросов духовного школьного образования и может дать понятие о том, как отнеслись к вопросу о духовно-училищной реформе воспитанники старой школы, какие они имели планы этой реформы и на каких основаниях утверждались их мнения.

„Вопрос о преобразовании семинарий, писал П. С-ч в своей записке, чрезвычайно важен для будущности России. Характер духовенства и его образование должны определить характер духовно-нравственного развития русского народа. Потому долг всякого верного сына церкви и отечества содействовать по мере разумения лучшему разрешению этого вопроса. Это побуждает и меня сказать, что-нибудь о вопросе так важном для блага церкви и отечества. Справедливо к разрешению этого вопроса приглашают пастырей церкви и Ректоров семинарий. Справедливо допускают к участию в решении этого вопроса и мирян. Первые начальники, вторые паства. Первые смотрят сверху, вторые снизу. Но справедливо ли исключают из участия в решении этого вопроса самих священников? Кто может лучше сказать, удовлетворительна ли нынешняя система образования духовного для священников, и если не удовлетворительна, то что требуется от неё, чтобы она достигала своей цели? Не нужны ли какие-нибудь ещё меры и после окончания курса для того, чтобы священник был истинным пастырем своего стада? Призовите всех желающих подать свой голос священников к этому делу, просите у них полной откровенности мнений во имя блага церкви и примите самые бранчливые статьи с любовию и благодарностию. Они более выскажут вам правдивого и полезного не по теории, а по практике. Пусть они высылают свои замечания прямо в Комитет, а не в руки епархиальных архиереев и по желанию их имена их могут остаться неизвестными. Почему опять не приглашены все наставники академий и семинарий подать свой голос в этом деле? Ректора не лучшие по способностям и познаниям люди. Множество профессоров и умнее, и опытнее их в деле педагогии. Если дело коснётся училищ, то и смотрителя́ и инспектора́ училищ и учителя́ могут сказать много полезного. Все они получили семинарское образование. Следовательно, все могут быть судьями в этом деле. Не страшитесь множества мнений; их не будет много. Отзовутся только более талантливые люди. Может быть мудрый совет услышится от того, от кого и не ожидают. Лучшие судьи не всегда бывают те, которые поставлены судьями. У многих есть заблуждение, что стоит только поставить человека на известном месте и он будет достоин его. Так странно было слышать, когда архимандритам Леониду и Савве предлагали быть Ректорами миссионерской академии. Затеят прекрасное дело и испортят его, назначив начальниками людей, которые совсем не способны к этому. Для миссионерской академии нужен начальник действительный миссионер, который бы знал это дело опытно. Участие светских лиц, не вышедших из духовного звания и не получивших духовного образования, в преобразовании духовных школ должно быть допускаемо с крайнею осторожностью. Они могут сказать, что мы желали вот того от священника, вот этого, нам нравится в них то и это. Они могут указать, как в светских училищах достигаются известные цели, но приложение этого к духовным школам должны предоставить совершенно на волю и рассуждение лиц духовных. Уважая Тертия Ивановича Филиппова, назначенного делопроизводителем в комитете преобразования духовных училищ, как доброго христианина и благородного человека, по исключительности многих его мнений, не считаю его способным для этого дела. Нужно было бы пригласить для этого кого-нибудь из молодых профессоров академии или семинарии Петербургской. Кто-нибудь из директоров при Синоде должен быть назначен в комитет членом его. Он будет восполнять односторонность воззрений духовных лиц. Хорошо бы пригласить в комитет кого-нибудь опытного из министерства народного просвещения“.

Далее в своей записке П. С-ч высказывает ряд мыслей об управлении в семинариях и академиях, о наставниках, об устройстве семинарий. Свои мысли П. С-ч высказывает с свойственной ему прямотой и некоторой горячностью, как такие убеждения, которые глубоко им передуманы и перечувствованы.

„Мнения о преобразовании семинарий, писал П. С-ч, отбираются у Ректоров семинарий. Естественно, что они говорят о всём, кроме своей власти. Между тем никто так не определяет и умственного, и нравственного характера семинарий, как Ректор. От одного архиерея я слышал, что стоит спросить священника при каком Ректоре он воспитывался, чтобы определить характер его деятельности и усердия к делу. Он может развратить всю семинарию и может влить в неё дух благочестия. Власть Ректора совершенно не ограничена над наставниками и над учениками. Нет почти примеров, чтобы Ректор, даже при беззаконных своих действиях, оказывался виновным пред высшим начальством, если он судился с подчинённым. Ректор бывает бичом семинарии и губителем юношества, а всё-таки остаётся Ректором, даже повышается. Вообще, если Ректор несколько лет служит при одной семинарии, то верное правило: каков Ректор, такова семинария. Поэтому при преобразовании семинарий необходимо обратить внимание на самих Ректоров.

У нас заведено, что Ректорами бывают монахи. Учёный монах, особенно магистр непременно делается Ректором. Никогда не рассуждают: способен или нет он быть Ректором и, если несколько лет послужил инспектором, его делают Ректором. Выходит то, что семинария существует для Ректоров, а не Ректора́ для семинарий. Учёный идёт в монахи с тою целью, чтобы быть Ректором, а потом архиереем. Не говорим о том, что этим совершенно искажается идея монашества, нарушаются обеты его, самое звание Ректора становится для него переходною ступенью. Он ждёт и ищет семинарии получше и повыше с монастырём более доходным или дожидается архиерейства. Лишь чуть почтёт он себя кандидатом архиерейства, тотчас выпускает из рук всё управление семинарией, нерадит о делах и при всяком движении говорит: не аз ли Господи? При этой частой смене Ректоров и семинария, вся зависящая от Ректора, не может быть благоустроенною. Сам Ректор считает себя временным гостем и потому не имеет усердия много заниматься семинарией. Если бы захотел заняться, то не успеет познакомиться хорошо с нуждами, потребностями семинарии, наставниками и учениками. Другая невыгода назначения монахов Ректорами та, что они не знают опытно жизни священнической и семейной и потому не могут давать нужных советов и руководств для будущей жизни семинаристов. Они считают даже грехом и вредным для учеников говорить об их будущей семейной жизни вне их опеки. Дальше семинарии Ректора́ не хотят ничего видеть. „Выйдете из семинарии, говорил нам Ректор, сам строгий подвижник, хоть на семи суках женитесь“. И это было единственное наставление о будущем нашем служении. Помню, пред окончанием курса собралось нас несколько человек потолковать о приближающейся вакации и о местах священнических. „А что, братцы, сказал один из товарищей, готовы ли мы к будущему служению? Понимаем ли мы хоть сколько-нибудь обязанности, которые возложат на нас?“ Эти слова, как удар молнии, осветивший пред нами пропасть, прервали наш разговор, и мы в раздумье разошлись по своим местам.

Что же нужно делать?

1) Нужно прекратить частую смену Ректоров. Пусть Ректор до самого архиерейства остаётся на одном месте. Чтобы ему не было соблазна искать лучшего места, нужно уравнять положение всех Ректоров, именно назначить им высшее против нынешнего жалованье и отнять монастыри.

2) Где есть возможность выбрать в Ректоры опытного и умного Протоиерея, там определять их преимущественно. Во всяком случае чтение пастырского богословия поручить непременно опытному и умному священнику. Пастырскому богословию назначить в последний год три или четыре класса в неделю. Как скоро выбран благонадёжный священник, не требовать от него ни конспекта, ни системы. Пусть все его лекции будут беседою опытного отца с детьми. Для системы может существовать какой-нибудь учебник готовый. Выбор преподавателя Пастырского богословия предоставить духовенству. Ни Синод, ни архиерей, ни академическое Правление не знает так священников, как сослуживцы. Не надо обращать внимание при выборе преподавателя Пастырского богословия на учёную степень; только бы он был опытным священником. А то не нелепо ли поручать чтение Пастырского богословия студенту, только что вышедшему со скамьи академической или монаху, которому не зачем и останавливаться долго на этих предметах. Спросите любого мыслящего священника, извлёк ли он какую-нибудь пользу из теоретических уроков Пастырского богословия, слышанных им в семинарии? Конечно, тот преподаватель пастырского богословия будет лучше, который с учёностью соединяет и опытность. Он будет преподавать опыты своего служения, возводя их в правила науки.

3) He излишне было бы в число членов Правления включить ещё трёх или четырёх профессоров, чтобы голос Ректора и инспектора, обыкновенно молодых монахов, не имел исключительного перевеса. В академиях произвол Ректора ограничивается тем, что всегда есть тут профессора и умом, и знанием, и опытностью, приобретённою чрез долговременную службу, несравненно превосходящие Ректора. Ректор даже против воли подчиняется их нравственному влиянию. От назначения монахов Ректорами происходит конечно и в академиях те же самые невыгоды, как и в семинариях. Здесь бывает ещё новое зло. По неимению достойного монаха в академии, назначают Ректорами из Ректоров семинарии, которые никогда не были наставниками в академии. От науки они всегда отстали, они вносят семинарские взгляды и приёмы в академию. Приобретать познания им уже поздно и нет времени по многочисленности других занятий и вся их забота в том, чтобы прикрывать свои недалёкие сведения. При часто возникающих учёных вопросах Ректор сам собою ничего не мог бы сделать без участия и содействия старших профессоров. Он умён их умом, учён их учёностью. Потому-то и в других делах должен обращаться к их совету. Самое это положение Ректора в академии приводит к мысли узаконить то, что есть по необходимости на самом деле, то есть управление академией вверить совету профессоров. Дела Ректор не может без них сделать, а капризы свои, свои эгоистические виды может преследовать. На Ректора академии смотрят как на пришлого временщика, которого терпят со всеми недостатками, утешаясь надеждою, что он выдет скоро и на его место поступит другой, лучший. Дух академии и степень её преспеяния определяются старшими профессорами. Гораздо бы лучше было сделать звание Ректора избирательным. Чтобы академия успешнее трудилась на поприще науки, нужно предоставить ей более свободы. Теперь монах Ректор, ожидающий себе повышения от милости архиерея, не сделает шагу, предварительно не спросясь его. Но какой гений ни будь местный архиерей, он не может понимать все нужды академии, все потребности науки в современном её развитии. В конференции знает ο делах только Ректор с секретарём: собраний не бывает. Частное мнение одного члена облекают в значение приговора конференции. Везде отсутствие законности, произвол ректорской власти“.

4) Во всяком случае необходимо семинарии подчинить совершенно местному архиерею. В семинариях воспитываются будущие священники его паствы. По окончании семинарского курса они вступают в непосредственное его распоряжение, а во время учения не подлежат его власти. Теперь архиерей в семинарии полухозяин. Отношения архиерея к академическим правлениям часто соединено с такими неприятностями, что он совершенно отказывается от участия в делах семинарских. Академии, освобождённые от дел семинарских, получат более свободы для учёных занятий. Если иные академии и будут отстаивать зависимость семинарий от них, то только от любочестия. Пользы от этой зависимости решительно нет никакой. Ревизоры только прогуливаются на казённый счёт и в отчётах своих разнообразят одни и те же фразы, порой придавая им грому несбыточными проектами. Между тем тратят казённые деньги на проезды и на угощение употребляют суммы из содержания и без того бедных учеников семинарии. Скажут: архиерей может быть слаб, но и ревизор может быть слаб. Одно другому равносильно. Теперь напр. знаю, что дошло до академического правления сведение, что один Ректор ведёт самую беспорядочную жизнь; так колотит учеников, что с ног сшибает. Архиерей молчит вероятно потому, что семинария зависит от академического правления, а академическое правление молчит потому, что нет официальных жалоб. Между тем был ревизор в этой семинарии и мог узнать много лет продолжающуюся беспорядочную жизнь этого человека. В экстренных случаях, конечно, может быть назначаем ревизор. И что может узнать ревизор? Опущения по форме, а не дух семинарии“.

О наставниках академии и семинарий.

„Студенты духовной академии прямо со скамьи студенческой восходят на кафедру профессорскую. Очень естественно, что они не имеют обстоятельного познания своей науки. Характер академического образования таков, что более способствует развитию мышления, нежели обогащению познаниями; в академиях обращают внимание главным образом на сочинения, а не на устные ответы. Хорош или нет этот метод образования, не стану рассуждать. Но следствие его то, что студент академии становится способным усвоить всякую науку, которой должен учить, служить на всяком месте, где ни поставлен. Если есть усердие к делу, если есть побуждение к занятиям, то из студента духовной академии чрез два года выйдет хороший наставник, хотя сначала он может показаться невеждою в своём деле. Был, например случай, что на математику назначили человека не видавшего учебника математики и из него вышел отличный профессор математики в академии. Конечно, лучше бы было, еслибы была возможность года два давать на приготовление к известному предмету. В семинариях наставникам молодым не так тяжело, потому что познаний, вынесенных ими из академии весьма достаточно для семинаристов. Но в академиях первые два или четыре года бывает весьма трудно и только ограниченное число классов при постоянной работе даёт возможность готовить лекции. Студенты академии взыскательны к наставникам; их не увлечёшь громкими фразами, как делают иные наставники в университетах. Некоторые профессора университетов читают только известные отделы из науки и таким образом получают возможность в течение нескольких курсов обработать свою науку в подробности. Это было бы полезно и для наставников академии. Говорят: деятельность университетских наставников гораздо плодотворнее и обширнее. Причина этой славы заключается в том, что их труды и влияние виднее. В Московском университете почти 2000 человек, в Московской духовной академии 90 человек. Труды университетских профессоров интересуют публику и находят ценителей. Между тем труды духовных и мало известны и не могут найти ценителей. Замечательные произведения по духовным наукам появлялись в свет, не возбуждая внимания публики. Сколько времени кричали об аббате Сугерие, а о жизни Афанасия великого, неизмеримо вышестоящей в учёном отношении, не сказали ни слова. Для профессоров университета обработка учёных трудов легче, потому что они могут прямо пользоваться иностранными трудами; в духовных академиях всем иностранным нужно пользоваться с крайнею осторожностью и критикой и разрабатывать науку самостоятельно в духе православном. Наставники в университете, обеспеченные хорошим жалованьем, посторонними должностями, наградами и отличиями, долго служат при университете. Между тем в академиях очень немного старых наставников. Часть наставников академии монахи, которые переходят с должности на должность, пока не выдут из академии. Другие служат до тех пор, пока не обзаведутся семейством и тогда поневоле от недостатка средств содержания оставляют академию. Иногда зараз пять, шесть человек молодых наставников приходится определять в академию. Причина эта, кроме скудного жалованья, ограниченное число ординарных профессоров, не возвышение оклада жалованья экстраординарным профессорам, отсутствие нa¬грады за службу. Главное же профессора академии не имеют той свободы в издании своих трудов, какою пользуются университетские профессора. Они легко помещают свои труды в светских журналах по самому предмету подходящие к содержанию их, отвечают они только перед публикою и единственное ограничение их – правила цензуры. Если же из духовных кто-либо напишет статью для светского журнала, то он скрывает своё имя, иначе ему поставят в вину это участие. Ему не позволяют даже касаться современных вопросов. Один преподаватель истории философских наук, в то время, когда Гегелизм господствовал в нашей литературе, представил к экзамену статью о Гегеле, с изложением его учения и опровержением. Мало того, что его обругали на экзамене, два года не рекомендовали надёжным. Статья духовного содержания не находит места в светских изданиях и самая духовная цензура так строга, что многого не пропускает.

Нужно ли, чтобы наставники академий и семинарий были лица духовные? Одно уже то, что академии в настоящем своём составе представляют столько отличных профессоров во фраках, должно говорить сильно против этого требования. Кто любит науку, тот избирает род жизни, который более представляет удобств. Светская одежда духовных наставников даже благоприятствует успехам науки, представляя им более свободы входить в сношения с светскими учёными. При владычестве монахов и их часто деспотическом образе действий светская одежда есть единственная защита для учёного профессора, открывающая ему возможность в случае притеснений избрать другой путь“.

О штатах для семинарий.

„Не затруднять нужно доступ детям духовенства в семинарии, но всячески облегчать и расширять из опасения, чтобы они сами не перестали наполнять семинарии. Тесно ограничивать штатами семинарии не до́лжно: 1) потому, что могут возникнуть особые обстоятельства, когда вдруг понадобится много духовных лиц. В Азии есть обширная почва для христианства; какое-нибудь потрясение в этом мире может совершить его обращение в христианство и кроме семинаристов и притом из духовного звания не найдётся людей туда для духовных должностей. 2) И для общества полезно, если люди, получившие хорошее духовное образование и воспитание, являются иногда на гражданской службе, как проводники духовных идей в общество. 3) Лучше выбирать из многих, нежели по неволе назначать всякого и малоспособного. 4) Всегда нужно опасаться не того, что много будет лишних, а того, что мало будет желающих вступить в духовное звание. Духовное звание, исключая монашеского – этого пути отречения, а вернее привлечения всех благ земных, – имеет слишком мало внешних выгод. Священный сан отделяет от всех удовольствий общества, представляет скудные средства содержания, никакой карьеры впереди и малую надежду на улучшение своего быта. Нужно с юности расположить себя к этому званию, чтобы решиться принять его. Если бы у нас не образовалось духовного сословия семейного, то наши приходы не имели бы и таких священников, каких имеют теперь. На поприще всякой другой службы человек способный приобретает себе имя и состояние, а духовный перебивается из году в год, чтобы прокормить семью, дать воспитание детям. Товарищи его, вышедшие в светское звание, имевшие менее счастливые способности, составили состояние, пользуются почётом, а он остаётся всё тот же бедный сельский священник. Давая воспитание детям духовенства бесплатно, начальство несколько вознаграждает его за смиренную службу. Речи о богатстве духовных решительные сказки, разве только достались им деньги от отрёкшихся от собственности монахов по их смерти. Сельский священник считается богатым, если он имеет тысячу, другую в запасе, скопленную путём лишений для дочерей. Священник, приближаясь к старости, не знает, будет ли он иметь кусок хлеба. Для всех служащих есть пенсионы, только священники не имеют. И нередко можно встретить заслуженного протоиерея, лежащего на койке в богадельне. Так священническая жизнь тяжёлая в настоящем, не представляет утешения и в будущем. А страшная ответственность пред Богом, а постоянное опасение за одно недоразумение попасть во дьячки. Между тем самая усердная служба вознаграждается каким-нибудь набедренником, много много скуфьею. В случае каких-либо притеснений у него нет возможности перейти к другому начальнику, переменить место службы и род её, как это могут делать светские. Не думайте, чтобы эти мысли не посещали головы духовных. Но привычка к своему званию, эта простота жизни, эта близость к Богу и святость служения удерживают в нём. Как часто случается, что матери на одре смерти умоляют, заклинают сыновей вступать в духовное звание, чтобы они были всегдашними предстателями за них пред Богом. Мудрено предположить, чтобы лица из других сословий охотно избирали смиренную долю священнослужителей церкви. Явятся желающие быть архиереями для чести и власти, не давая себе отчёта во всей святости, высоте, трудности и скорбях этого служения. Есть два примера таких в нашей церкви и нисколько не утешительных. Церковь ничего в них себе не приобрела. Непонимающие нужд духовенства и всех обязанностей своего звания они будут или бичами духовенства, или игрушкою лукавых людей. И теперь слышится неприязненное расположение белого низшего духовенства к чёрному высшему, а когда их будет разделять и сословное различие, между ними вспыхнет непримиримая вражда. У нас поднимается уже вопрос о законности преобладания чёрного духовенства. Законно ли такое преобладание? По первым правилам церковным девственники и подвижники поставлялись после клира – и это ставилось для них отличием. По уставу Пахомия ни один монах не смел принимать на себя никакой степени священства. Епископ Александрийский Александр первый стал их допускать до степени священства. Но истинные монахи продолжали считать это служение в сане священном не сообразным с обетами монашества. Драконтий, которому св. Афанасий предлагал епископство, долго от него отказывался, почитая этот сан несовместимым с иночеством. Нужны были самые настоятельные убеждения со стороны Афанасия, чтобы склонить его к сему. Причина выбора монахов заключалась в смутных обстоятельствах времени, по недостатку надёжных людей из клира. Хотя и после мы видим, что нередко избирали монахов епископами, но церковь не произнесла на это утверждения. Шестое правило четвёртого вселенского собора предоставляет только монастырям иметь своих священнослужителей, но не говорит, чтобы они избирались из монахов. Император Аркадий только при недостатке клириков позволял епископам поставлять на священные степени монахов и то на низшие. Император Юстиниан определил, чтобы в тех обителях, где есть храмы, из старшей братии монастырской избирались четыре или пять человек для прохождения должностей пресвитера, диакона и низших степеней клира. Отсюда видно, что в законодательстве греческом допущение иноков до священных степеней было только частною уступкой, так сказать временною мерою. Церковь как будто желала отменить это постановление гражданской власти, постановив правилом, чтобы епископы, принявшие монашество, слагали с себя свой епископский сан, потому что монашество есть путь покаяния и смирения, а епископство есть власть и честь. Отклоняют это правило тем, что, если кто прежде принял монашество, тот может быть епископом. Но не странна ли такая увёртка? Разве не лежит на нём тот же обет покаяния и смирения? Напротив, из этого постановления до́лжно заключать, что монахи не возводились в то время в епископский сан. Так в греческой церкви мы находим не оправдание, но скорее осуждение избрания монахов в епископский сан. По глубокому моему внутреннему убеждению, я считаю совершенно несообразною с обетами монашества епископскую власть. Положим, что исключительное возведение монахов на епископскую кафедру имеет основание в том постановлении церковном, что епископы не должны иметь жён, но скажите, какое правило определяет, чтоб Ректора и начальники училищ были монахи? Зачем брать на себя воспитание чужих детей тем, которые отказались иметь своих и воспитывать их? Зачем обременять разными заботами по управлению и хозяйству лиц, которые отказались от всех забот мирских? Неужели худой монах лучше хорошего не монаха? Очевидно, семинарии и училища сделались не более как арендою монахов, не обращая нисколько внимания на благо духовных училищ. Опасение, что некого будет делать архиереями напрасно. Архиереи могут быть избираемы из профессоров – монахов. Могут быть избираемы архиереи из настоятелей монастырей, из вдовых протоиереев, уже знакомых с делами консистории. Как угодно, но быстрое возвышение монахов по степеням учёным и административным не может быть признано явлением законным и на него не иначе можно смотреть как на злоупотребление, которое всегда будет вызывать сильную оппозицию. Каково товарищам, которые превосходили и дарованиями, и успехами в науках и самым усердием к делу, видеть, что слабейшие их и малоспособнейшие единственно за то, что надели черную ряску и клобук возводятся к ним в начальники. Есть ли что-нибудь подобное в других ведомствах? Правда, в гражданской службе аристократы по рождению берут преимущество пред другими, но не всегда, а тогда только, когда они имеют способности и охоту заниматься делом. Но в монашестве это сделалось необходимою привилегией. Не есть ли это самая горькая ирония над монашескими обетами? Не есть ли это самое глубокое искажение сего священного учреждения? Эта мысль давно меня останавливала. Она удержала меня от поступления в учёные монахи. Она заставила предаться изучению истории монашества. С восторгом я погружался в этот мир подвижников, пока они в пу́стынях только пеклись о спасении своей души. Ho перо выпадало из рук моих, когда я стал следить за их вторжением в церковные и правительственные дела, за их покровительство разным ересям Восточной церкви, вышедшим преимущественно из монашеских келий. Уже не слова благоговения, но слова укора готовы пасть на это сословие. Монашество прекрасно, пока оно не выступает из своих обетов, пока оно не силится захватить себе верховную власть в церкви. У нас степени учёные и кафедры раздают по монашеству. Нужно прекратить это злоупотребление. Равно постановить правилом, чтобы иеромонах в сослужении с белым священником уступал ему первенство. Не председание должны возлюбить монахи, чтобы не уподобиться фарисеям, но последние места для утверждения в духе смирения. Вывод тот, что в учёные должности надо выбирать не по одежде, а по способности. При одном этом условии возможно и умственное и нравственное преспеяние училищ духовных. Нужно уничтожить тот деспотизм управления, который господствует в духовных училищах. Этот деспотизм переходит и в учеников. Никогда не развивается чувство законности, ничем не поддерживается чувство любви к ближнему. Если бы отеческая любовь и чувство доверенности согревали взаимные отношения начальников и учеников, они перенесли бы эти свойства и в отношения свои к будущей пастве.

Назначение особенного духовника, четырекратное говение, чтение отеческих поучений, особые молитвы, частое присутствие при богослужении – меры весьма полезные и могущие принести благие плоды“.

О допущении лиц из других сословий к образованию в семинариях по их внутреннему расположению.

„Законы наши никогда не воспрещали никому искать духовного образования и мест священнических. Прежде школы духовные были общими или лучше единственными для всех. С образованием светских училищ образовались отдельные школы духовные, и только по принуждению духовенство стало отдавать туда своих детей, из которых выходили священники. Но в начале нынешнего столетия не мало было священников из дворовых людей. При бедном положении священника и малом уважении, оказываемом ему, лица из высших сословий никогда не думали поступать во священники. Когда получение полного семинарского образования сделалось необходимым условием получения священнического места, дети духовных лиц, поневоле отдаваемые в семинарии, сделались и единственными кандидатами священства. Если бы лица духовного звания имели возможность воспитывать своих детей в светских училищах, то не многие отдали бы их в семинарии. Даровое учение, дешёвое содержание, предания семейные заставляют проводить детей тем же путём, каким шли отцы. Во всяком случае дети духовных лиц более знакомы с своим будущим служением, нежели дети лиц из другого сословия. Если и откроется доступ в семинарии для лиц других сословий, едва ли будет много охотников. В семинарию поступают несовершеннолетние; какое же у них может быть прочное собственное расположение к священному служению? Чтобы возникло подобное расположение, потребно глубокое понимание святости и благотворности служения священника. Никто не предположит в ребёнке подобного понимания. Ему захочется разве помахать кадилом, надеть ризы, его может занять внешняя пышность служения священнического, а не внутреннее его духовное служение. Скорее воля родителей будет тут располагать определением их в семинарию. Но какое же от этого будет преимущество пред детьми духовных лиц, для которых воспитание детей их в семинарии есть вместе и награда за их службу и помощь в их бедности? Скажут: иногда в юности открывается особенная ревность по благочестию, так что весьма полезно это юное благочестие направить на служение церкви в сане священника. Но благочестие юности такой нежный и непрочный цветок, что полагаться на добрые плоды от него мудрено. Это благочестие есть действие воображения, возбуждённого религиозными предметами. Ему нет почвы деятельной жизни, где оно могло пустить глубокие корни. Это то́ семя, которое падает на почву каменистую, покрытую лёгким слоем земли; оно даёт побег, но тотчас засохнет. Потом это чувство мало мирится с наукой и школьным порядком, и я знаю примеры, что юноши, предавшиеся такому чувству, оставляли семинарии, бегали в монастыри и никакие убеждения не могли их возвратить к деятельной жизни. Молодое религиозное чувство есть по природе созерцательное. Оно погружается в область видений, ждёт озарений и вдохновений. На препятствия и принуждения смотрит как на гонения первенствующих христиан и охотно вызывает их, чтобы терпеть их ради Христа. Если это чувство и мирится с школою, то из такого юноши выйдет не священник, а монах. Но чаще кончались несчастным образом эти порывы благочестия. Иное дело, если человек в летах зрелого сознания будет желать служения священнического; его крепко нужно держаться. Но и теперь такого человека всякий архиерей охотно возьмёт к себе и даёт ему предпочтение. Увлекает ли иных пример западного духовенства? Римско-католическое духовенство как безбрачное пополняется из разных сословий. „Постоянно возрождающаяся необходимость обновлять себя приносила, говорит Гизо, более вреда католицизму, нежели сколько мог принести его сословный дух, поддерживаемый брачным состоянием духовенства. Она вносила в среду духовенства вражду сословий, стремление духовных из высших сословий господствовать над духовными из низших, замещать места высшие не по достоинству лиц, а по связям и интригам“. Этой ли вражды в духовном сословии добиваются преобразователи наши? До сих пор охотников идти в духовное звание лица высших сословий не изъявляли. Дайте то богатое содержание, каким пользуется западное духовенство, тот блеск и почёт, которыми они окружены и у нас явится много охотников до высших степеней в духовном звании. Теперь, когда для служения церкви потребны исключительно самоотвержение, готовность на скорби, лишения, нищету, труд нести их оказываются способными только лица, вышедшие из духовного звания. Те немногие, которые не из духовного звания пытались было принять на себя это бремя, скоро почувствовали его тяжесть и отказались нести его. Духовный юноша не разочаруется в том идеальном взгляде, в каком может представиться звание священника незнакомому с ним. Он твёрдо знает, какой род жизни он избирает и что ждёт его впереди. Скажут, что поступил не по призванию. Вот у крестьянина или мещанина есть сын; ero отдали в школу, и грамота далась ему. Слышит он, что можно и в попы идти и он говорит: батька! отдай меня в семинарию, я в попы хочу. Идёт отец советоваться к соседу. „Вот Ванюшка мой в попы захотел, отдавать ли его в семинарию?“ „Охота, сусед, в кутейники лезть, и откуда произошла семинария? – ведь от Симона да Ария. Если шустёр мальчишка учиться, отдал бы его в гимназию, оттуда все баре выходят“. „В гимназии то плати за него, а в семинарии даром учат“. Ну и отдали его в семинарию. Выучился он, узнал, что ждёт его в селе и что было бы с ним, если бы при его успехах он учился в гимназии; сердце сжимается, но уже поздно, обязан идти в попы. На деле он не знает священнической жизни, не имеет связи с прочими лицами духовного звания и вот он один лицем к народу, который притом смотрит на него плохо: наш же брат мужик. Потом, у всякого сословия есть свои интересы, свои понятия, свои стремления. Все эти интересы внесутся в церковную область, будут прикрываться эгидою религии. К каким печальным последствиям может это вести, служит пример шляхетских тенденций ксёндзов, польских коноводов и проповедников бунта и мятежей. Где найти ручательство против того, что каждая враждебная правительству партия не озаботится ввести своих агентов в среду духовенства, как они теперь стараются доставить им влиятельные места по всем ведомствам военной и гражданской службы“.

Как достигнуть в воспитании семинаристов соединение внутреннего благочестия с уважением к церковности с её обрядами?

„Народ наш преимущественно водится в деле религии привязанностью к внешним обрядам церкви. Он считает душеспасительным делом поставить свечку, зажечь лампаду, приложиться к иконе, отслужить молебен, отстоять службу, – большею частью, нисколько не обращая внимания на то, действия эти происходят ли из внутреннего благочестия, суть ли выражения чувства любви к Богу и святым. Он приписывает силу самым этим действиям. На самые таинства смотрит тоже с внешней стороны. Не думают о том, что с раскаянием во грехах нужно соединять твёрдую решимость к исправлению жизни, а знают только одно разрешение. Так и на посты не смотрят как на средство к обузданию страстей, а дают силу только одному исполнению его. Случилось мне слышать от опытных духовников, что когда они станут говорить о повреждении сердца исповедующегося, о его гибельном состоянии, он отвечает: что же, батюшка, человек есть, а кажется в церковь хожу, свечки ставлю, посты соблюдаю,– всё делаю, что приличествует христианину. Иной на подобные обличения прямо говорит: это не твоё дело, батюшка, ты исповедуй. Вообще на священника смотрят только как на проводника внешних средств освящения. Большею частью не любят в приходах учёных священников. Одна барыня постоянно жаловалась на своих священников. Несколько раз архиерей переводил к ней новых, но все ей не нравились. Наконец она присылает своего дьячка. Архиерей из любопытства захотел поэкзаменовать его, чтобы узнать, почему мог пасть выбор на него. Оказалось, что он набитый дурак. Архиерей спросил барыню, почему она рекомендует его? „Правда он глуп, сказала барыня, да как мокрая курица слова не скажет, а умные то все хотят учить“. Это взгляд большей части малообразованных людей.

Между тем духовное образование, раскрывая средства освящения, характер истинного благочестия, почти не даёт никакой цены этим внешним действиям благочестия, так уважаемым в народе. Оно не вводит будущего священника в тайну души простого человека. Священник уже расходится в своём понимании с пародом. Сухость школьного воспитания не развивает его сердца к сочувствию той художественно прекрасной стороне, которая выразилась в нашем богослужении. Мы бы сказали, если бы не опасались быть неправильно понятыми, что у нас направление в духовных школах есть лютеранское, потому что одна из отличительных черт лютеранства есть именно отвержение эстетической стороны в христианстве. Вследствие такого воспитания священник ревностный говорит чаще о недостаточности внешнего благочестия, о ничтожности пред Богом всех этих знаков усердия, каковы: ставление свечек, возжжение лампадок, внешние посты. Но по опыту знаю, когда станешь говорить об этом с людьми малообразованными, они тебя считают еретиком и безбожником. Знаю одно дворянское древнее по происхождению своему семейство, всегда усердное к церкви, жертвующее всем для украшения храма, а между тем не являющее заботы о внутренней чистоте, о любви к бедным. Много раз начинал я говорить с ними о пустоте подобного благочестия, мне всегда отвечали: „вы и в Бога то верно не веруете в ваших академиях и семинариях». Остаётся, конечно, чтобы подействовать на подобных людей, проникнуться духом художественной стороны церковного богослужения, обрядов, внешних действий и чрез них возводить к духу благочестия истинного.

Поэтому-то нужно 1) подробное изложение богослужения нашей церкви в семинариях. У нас есть церковная археология, но она рассматривает богослужение с историко-критической стороны. Семинаристам же нужнее знать дух обрядов и значение их. 2) Классы пения церковного учредить в семинариях. 3) Где есть возможность – распространять в семинариях изучение живописи, иконописания. 4) Стараться поддерживать уважение к внешним действиям благочестия. 5) Заставить хранить уважение к праздничным и воскресным дням, не позволяя пить чай до обедни, оделяя всех после обедни антидором. В именины непременно отпускать каждого ученика в церковь и требовать от него знания жития своего святого. Чтение Четьи-Минеи святителя Димитрия много способствует развитию духа благочестия. Когда священник приучится понимать богослужение православной церкви, научится ценить те сокровища догматических, нравственных, исторических сведений, какие заключаются в богослужебных книгах, то, не имея никаких других пособий книжных, будет иметь в руках своих неистощимый источник для назидания прихожан. Словами церковных книг он может раскрыть догматы и рассказать историю праздников и извлечь богатое назидательными мыслями нравственное приложение. Нужно только озаботиться поправить темно́ты и неточности в церковных богослужебных книгах. Всякое действие церковного богослужения будет поучать и просвещать народ. И это будет воспитание народа в духе чисто церковно-православном. Сам священник вместо того, чтобы от частого богослужения обратиться в машинального исполнителя треб, будет проникаться живым чувством плодотворности этих действий как проводников благодати и назидания народа. Из этого то живого родника истины единственно близкого священнику и не дают ему случая почерпнуть. Во время семинарского учения даже не знакомят наглядно с самыми книгами богослужебными, а тем менее указывают на важность их для священника. Системы богословия всегда останутся достоянием школы, а не учебною книгою народа. Для руководства священникам я бы поручил кому-либо сделать сборник поучений, извлечённых из церковно-богослужебных книг. Как могут быть назидательно увлекательны подобные поучения, примером служат беседы покойного профессора Киевской академии Амфитеатрова. Для священников эти сборники должны служить руководством при составлении собственных поучений. Надобно заметить, что уважение к церковности есть первое пробуждение религиозного чувства и потом его завершение. Как в детстве физическом, так и в детстве нравственном чувство благочестия сначала обнаруживается в благоговении ко всем обрядам и внешности церковной. С развитием понимания внутреннего благочестия охладевает уважение к внешней обрядности, но по мере созревания духа благочестия он ищет опять привязанности к церковности и успокаивается в гармонии внутреннего и внешнего“.

Нужно ли изучение латинского и греческого языков в семинариях?

„Практического приложения от знания этих языков для сельского священника нет никакого. Не говорю о нынешнем изучении этих языков: по выходе из семинарии ученики совершенно ничего не знают и не могут читать книг. Я помню священников латинистов старого времени, которые наизусть знали всего Горация, половину Вергилия, большую часть речей Цицерона, но к чему это? Они читали их в добром кураже, вспоминая старинное время и ругая наше поколение, которое не могло начатую ими оду Горация продолжить наизусть. Латинский язык введён у нас по подражанию западным училищам, где он есть язык церковный. А у нас часто случается, что семинарист, переводящий Цицерона, не умеет читать по-славянски. Время, употребляемое на изучение этого языка точно потерянное. В училищах шесть лет учат одну и ту же грамматику Амвросия, а не выучиваются переводить по латине. Если нужно оставить какой-либо из древних языков, то нам ближе греческий. Но изучение славянского языка в древних его памятниках должно входить в состав духовного образования. История русской литературы совсем не читается в духовных семинариях. Между тем нужно бы знать памятники древней церковной письменности и произведения новейших церковных ораторов. Вместо гомилетики нужно бы открыть курс русской церковной литературы. Ученики познакомились бы с трудами наших пастырей и учителей церкви и наших учёных. Тогда бы могла пробудиться и любовь к древним памятникам русской письменности. Они познакомились бы лучше и с древнею историей России, и с самым народом Русским. Знать писания митрополита Илариона, Нестора, Кирилла Туровского, Иосифа Волоцкого и прочих до последних времён духовных писателей России гораздо полезнее и поучительнее для них и приложимее к жизни, нежели изучение сочинений Цицерона, Плиния, Саллюстия, Горация и Вергилия“

Нужны ли экзамены?

„Экзамены в духовных училищах бывают публичные и частные. Назначение публичных экзаменов то, чтобы посторонним показать успехи школы. К публичным экзаменам назначаются особые отделы из каждой науки. Если уроки, данные для повторения ученикам к экзаменам, составлены самим наставником, то можно в большей или меньшей степени судить о его способностях, когда ученики буквально читают его уроки. Но если представлены уроки по учебнику, то способности наставника нисколько не видны. Ученик же, если имеет счастливую память и довольно усердия к делу, то выучит представленные статьи и будет читать твёрдо. Следовательно, чтение этих статей свидетельствует только о памяти ученика, а не о его способностях и знании науки. Конечно, экзаменующие могут предлагать частные вопросы. Но предметов бывает так много, что много вопросов делать нет времени. И притом если экзамен заключается только в частных вопросах, то почему не ограничиться ими? Да и какая цель высказывать пред другими успехи школы? Если школа готовит прекрасных деятелей для общественной жизни – вот её лучший экзамен. Если ответы учеников на экзамене публичном будут неудовлетворительны, то стыдно будет заведению. Если удовлетворительны, то оно будет тщеславиться. И то я другое не хорошо. А сколько хлопот, сколько времени отнимают эти публичные экзамены? И частных экзаменов достаточно одних, если уже нужны они. В семинариях ради экзаменов большая часть времени теряется на повторение. В академиях экзамены, кроме окончательного, пустая форма, которой никто не придаёт значения и которую сохраняют потому, что велят сохранять, не видя в ней никакой пользы. Кто учился сам и помнит своё учение и следил за учением других, тот убедится, что учение состоит главным образом в развитии смысла, понимания, взгляда на науку, а не в усвоении всех сообщаемых ею сведений. Никакая голова не удержит всего, что слышит от наставника. Пусть каждый припомнит, усвоил ли он при всём своём усердии и всей ревности учителя сообщённое ему по каждой науке? В общем остаётся смутное, неясное знакомство с наукою, знание некоторых подробностей, остановивших внимание, а целого и полного знания науки нет. По крайней мере я сужу по себе, а я всегда считался в числе лучших учеников. И если бы меня начали экзаменовать в порядке каждую науку, то вероятно показался бы я решительно невеждою. Поэтому нечего требовать преувеличенных плодов от учения и поставлять в вину ученикам и их наставникам, когда ученики не знают обстоятельно науки. Школа только делает ученика способным выучиться тем наукам, которые в ней преподаются. Сознательное понимание науки рождается только от глубокого самостоятельного изучения. Экзамены между тем выставляют в каком-то фальшивом блеске знание науки. Посредством сочинения можно узнать развитие мысли, но посредством заученного ответа из науки не узнаешь сведений ученика в ней. И наставники, и ученики оценивают ответы на экзамене названием удачный или неудачный. Правда, тут действует одна удача или неудача, а ничуть не знание“.

Нужны ли списки учеников?

„Составить верный список учеников нет возможности; он верен приблизительно при самом беспристрастном и внимательном составлении. А между тем, верно, списки питают гордость, понижение в списке отнимает дух к занятиям. Записанный низко теряет уже надежду подняться и бросает занятия. Иной поставленный недалеко от первого разряда силится неумеренными занятиями попасть в него и получает чахотку. Знаю несколько таких примеров. Нигде нет такого неравенства между учениками, как в семинариях. Тогда как первые отличные ученики, последние никуда не годятся. Списки способствуют подобному неравенству. Что касается до списков по нравственности, то верный список может написать только Господь, как Сердцеведец“.

В 1861 году, когда A. В. Горский представил в академическую конференцию свои замечания на журналы Комитета, занимавшегося вопросом о преобразовании духовно-учебных заведений, П. С-ч предложил на рассмотрения конференции и свои соображения по этому вопросу. В своей докладной записке П. С-ч предлагает некоторые мысли о преподавании наук в семинариях43.

„Сельское хозяйство, пишет он, очевидно бесполезно в семинариях. Священник не имеет средств вести рациональное хозяйство и не может жертвовать капиталом в землю, которой он завтра же может лишиться. Да и времени ему нет для этого. Обязанность распространять рациональное хозяйство лежит на землевладельцах. Медицина могла бы быть полезна, но не при нынешнем её преподавании. Опыты показали, что ни одного семинариста нынешние уроки не сделали врачом. Те только, которые практически в звании подлекарей занимались медициной в больницах семинарий, оказались умеющими подать помощь больному. Краткие понятия из естественной истории весьма полезны. Священник живёт в селе, в близости с природою. Ему нужно иметь об ней понятие. Она больше получит для него смысла и будет служить источником утешения и назидания. Чтение катихизиса Петра Могилы непременно нужно уничтожить. Оно введено тогда, когда считали еретическим катихизис митрополита Филарета. В семинариях не позволяют его пересказывать своими словами, а изучают букву несмотря на очевидное отсутствие смысла в некоторых вопросах. Обыкновенно и наставники, и ученики и даже высшие экзаменаторы смеются при слушании некоторых вопросов и ответов.

Патристика в семинариях легко войдёт в церковную историю. Гомилетика будет иметь место в пастырском богословии. Герменевтика должна присоединиться к классам чтения священного писания. Вместо патристики полезно читать или общее богословие, или полемическое, которое входит своею частью в общее богословие. Доказывая превосходство христианской религии общее богословие опровергает все прочие ложные религии, доказывая православие нашей церкви оно опровергает все неправославные учения. Изложение частных ересей найдёт себе место в догматическом богословии. Таким образом круг наук в существе своём не сокращаясь, сократится по названию. По местным требованиям семинарий можно и до́лжно в одних подробнее излагать полемику против язычества, или магометанства, или лютеранства, или римской церкви. Приспособляемость преподавания наук в семинариях к нуждам края гораздо важнее и полезнее их однообразия. Так, где есть магометане, необходимо подробное изучение лжеучения Магомета. Тоже нужно сказать и о языках. Изучения Еврейского языка вообще бесполезно в семинариях. Ни один священник не имел и не будет у себя иметь Еврейской книги! Но в тех епархиях, где Еврейское население многочисленно, необходимо преподавание Еврейского языка. Там, где есть римские католики, нужно усилить преподавание латинского языка. Вообще изучение господствующих в известной епархии ересей и сект, и наречий должно быть обязательно для туземных семинарий.

Изучение богословских лекций должно быть свободным усвоением, а не заучиванием. Пусть ученик передаёт свой урок так, как бы он видел перед собою наставляемого селянина. В полемических науках нужно приучать к диспутам. Пусть один защищает магометанство, лютеранство, раскол, а другой опровергает. Это приучит к состязанию с иноверцами. Наставник может обращать диспут к новым вопросам, чтобы испытать находчивость и знание ученика. А то в семинариях совсем не учат прилагать свои познания к делу.

Истории гражданской всеобщей следовало бы отвести место в среднем отделении. Она послужила бы энциклопедиею светских наук, говоря, кроме политической судьбы государств, о религии, просвещении, литературе, законах, искусстве, памятниках, торговле древних народов. Упрёки светских духовным в невежестве их ни за что так не делаются, как за незнание истории. Притом ныне возникает столько вопросов гражданских, что священнику нужно знакомство с этою областью.

Считаем нужным сделать ещё замечание. В предметы для сочинений учеников назначается иногда размышление о какой-либо добродетели. Полезнее всего в таком случае заставлять их просто делать выписку из аскетических сочинений отцев церкви. Она познакомит их с творениями отцев церкви и даст понятие о добродетели, о которой они сами не могут ещё иметь сведения“.

В своей записке о преобразовании духовно-учебных заведений П. С-ч высказал не мало мыслей оригинальных и свободных не для своего только времени. Но выступая горячим сторонником реформы духовных школ, П. С-ч держался той мысли, что реформа эта должна быть вводима постепенно. „Прежде нежели однажды, может быть навсегда, вводить новую меру, лучше обратить внимание на улучшение нынешнего положения. Со временем, если окажется недействительным преобразование неполное, вводить и полное. Когда нет несомненной уверенности в пользе какого-либо преобразования, нужно удерживать старый порядок, устраняя понемногу его недостатки. Нельзя отказать в кое-чём добром нововведениям сороковых годов, – это старание сделать образование духовных юношей более приспособленным к будущему служению. Но так как не было обращено надлежащего внимания на удержание того доброго, что было в прежнем образовании, так как новые науки вводились без заботы об удержании прежнего строя образования, то вместо пользы они принесли более вреда“.

В шестидесятых годах, как известно, светское общество и литература обратили особенное внимание на положение нашего духовенства, которым прежде мало интересовались. В светских периодических изданиях появился ряд статей о нашем духовенстве, в которых высказано было немало правды, но вместе много и несправедливых нареканий на духовенство. П. С-ч, горячо принимавший к сердцу интересы сословия, из которого сам происходил, решился возвысить свой голос в защиту духовенства. Покойный святитель Филарет побуждал учёных академии писать в защиту духовенства. П. С-ч написал особую записку в защиту духовенства, не предназначая её к печати. „Написал я записку в защиту духовенства, как сословия, писал П. С-ч своему брату, и передал Ректору не для печати, но, чтобы дать основание бродящим у нас мыслям и возможность на этом основании развить их и распространить. Митрополит Филарет выразил желание, чтобы писали в защиту духовенства, обещаясь напечатать. Но не всё написанное мною удобно показать и ему“. Неизвестно для нас, каким путём и по каким соображениям эта записка была представлена одному светскому лицу, близко стоявшему к высшему церковному правительству. Мысли, высказанные П. С-чем в его записке, может быть покажутся некоторым не вполне справедливыми, но они примечательны в том отношении, что рисуют и нравственную физиономию покойного профессора и его горячую ревность о делах церкви. Ходячим обвинением, возводимым на духовенство, было обвинение его в не деятельности, застое, малом влиянии на общество. Считая это обвинение общей, мало основательной фразой, П. С-ч прежде решает вопрос: почему духовенство не обнаруживает того влияния и той деятельности, к какой оно способно по настоящему своему развитию? „Дайте ответ на вопрос, пишет П. С-ч, почему 50 отличных солдат, скованных по рукам и ногам и расположенных по разным местам, не могут оказать деятельной помощи против десятка негодяев, которые в их глазах грабят и режут? Вот изображение положения духовенства нашего. По заповеди Спасителя и Апостолов, по постановлениям вселенских соборов управление церкви православной есть соборное. На соборах она узнавала общие нужды церкви, на них врачевала свои недуги, на них принимала общие меры против врагов, предпринимала улучшения внутри себя. Всякое учреждение, как скоро оно управляется несоответственно своему началу, теряет уже силу при всём достоинстве частных его лиц. Обширность русской монархии и в ней распространённой церкви, разнообразие её населения и местных нужд церкви и духовенства невольно вызывают к общему обмену мыслей, к подробному совещанию с местными блюстителями церкви для принятия полезных мер. Одинокий, не наследуя опыта предшественника, не руководимый его советами и советами более опытных вступает епископ в управление обширнейшею паствою и долго ещё не может ознакомиться с краем и его потребностями. Частые переводы с места на место ослабляют ещё значение деятельности епископов. Притом эта деятельность на всяком шагу стесняется внешними отношениями. Гражданские власти не всегда содействуют, но чаще противодействуют всем распоряжениям епископов. Есть центральное место управления – Синод. Но кто не знает, что дела там ведутся секретарями и отчасти директорами и обер-прокурором сменяющимися постоянно, незнакомыми с потребностями епархий и большею частью совершенно равнодушными ко благу церкви. Своим замечаниями, своими противоречивыми распоряжениями они постоянно стесняют власть епископскую. Разумеется, к этому управлению не питается ни доверия, ни сочувствия и на него смотрят как на зло, которого нельзя избежать. Энергическая деятельность епископов, которая одна только может принести добрые плоды, встречает себе порицания и препятствия. Тоже до́лжно сказать и о священниках. Только те, которые смирно живут и ничего не делают, кроме исполнения треб, которые остаются безмолвными при оскорблении церкви и духовенства, не противодействуют успехам раскола и разврата, не подвергаются жалобам к архиерею. А нет ничего легче обвинить священника пред самым благонамеренным архиереем, ибо в священнике всякая вина виновата44. Если и защитит священника архиерей, то дело пойдёт чрез министра внутренних дел и его обвинят вместе с архиереем по прямому сношению с обер-прокурором. Мы знаем пример, что священник донёс о поругании поляков над духовенством, о хохоте приверженных к полякам во время службы в церкви; и священник и архиерей подверглись нареканию. Решили, что это клерикальная борьба, клерикальные придирки. А сколько бумаги исписано по этому поводу, каких усилий стоило спасти священника. Условие всякого успешного действия есть свобода, сбейте с духовенства кандалы, в которые заковано оно, дайте ему соединить свои силы для действия и тогда уже и произносите свой приговор над нынешним духовенством – соответствует ли оно или нет своему званию. Дав время обнаружить ему свою деятельность на свободе, решайте уже тогда вопрос, какие меры принять к его улучшению. Вот совет благоразумия, вытекающий кажется из самого существа дела“45.

„В Петербургских Ведомостях“ высказано было, что духовенство с тех пор, как сделалось сословием, потеряло влияние и значение, что великие деятели духовенства – Алексий был из дворян, Сергий Радонежский из крестьян, патриарх Никон из крестьян. Достаточно и одного невежественного указания на происхождение Сергия Радонежского, чтобы оценить степень исторической точности автора этой статьи. Какое влияние и значение разумеет автор, говоря об Алексие и Никоне? Без сомнения участие их в делах государственных. Но приглашено ли нынешнее духовенство к участию в делах государственных, чтобы по опытам деятельности его можно было произнести приговор о его способности или неспособности иметь влияние и значение в делах государственных? Духовенство могло же выделить из среды своей в начале нынешнего века величайшего государственного человека – Сперанского. В среде его нашёлся бы и не один Сперанский, если бы открыт был доступ лицам духовного происхождения и звания к участию в делах государственных. Сила и значение Алексия и Никона основывалась не на сословном их происхождении, но единственно на личной к ним доверенности и привязанности правителей. Прекращение влияния духовенства на дела правительственные совершилось ещё задолго до образования духовного сословия и вследствие совсем других причин.

С усилением в Европе монархической власти, с распространением светского образования, с преобладанием государственных интересов, влияние духовенства, так сильное в средние века, везде пало. Когда реформация в значительной части государств Европы церковь подчинила светской власти, сами папы отказались уже от попыток вмешиваться в государственные дела стран, в которых признавалась их власть, влияние духовенства ограничилось сферою духовных дел. Этот общеевропейский переворот отозвался и в России, когда Пётр І-й начал ломать старый порядок. Воспитанный преимущественно под влиянием лютеран, заимствуя себе и образцы для подражания в государствах с лютеранским устройством, он в духовенстве видел главного врага своих нововведений и все усилия его направлены были к унижению духовенства. Его питомцы проникнуты были тем же духом и в правление краткое Екатерины І-й, по своему происхождению, жизни и характеру едва ли знавшей какую-нибудь религию, проводили те же начала. Господство лютеранина Бирона дышало ненавистью к православному духовенству. С благодарностью духовенство вспоминает правление Елизаветы. По крайней мере кончилось время поругания и унижения духовенства, и оно могло сколько-нибудь заняться своим благоустройством. Но от характера этой государыни, наклонной более к удовольствию и покою, нельзя было ожидать деятельных мер к возвышению духовенства. Почти первым делом царствования Екатерины II-й было отнятие имуществ у духовенства. Этот удар лишил духовенство всех средств и всякой опоры к деятельному влиянию на общество. Поклонница Вольтера и энциклопедистов, она смотрела на религию и церковь чисто с гражданской точки зрения, сообразно господствовавшим тогда идеям. Высшее общество, в прежнее время состоявшее из немцев, враждебных православию, при Екатерине составилось из заражённых французским вольномнением русских. В этом обществе духовный мог встретить только остроты и насмешки над религией, бывшие в особой моде тогда и естественно нужно было удаляться от этого общества и лицам высшего сана. Низшее духовенство бедное, мало просвещённое, терпело всякого рода унижения и оскорбления. Среди этих-то трудных обстоятельств духовенство занялось учреждением школ для воспитания священников. Рассадником образованных деятелей явилась киевская академия, вдали от надзора администрации успевшая поддержать просвещение духовное. Святители начали заводить школы, сначала на свои епархиальные средства и сборы с духовенства, потом при пособии казны. В эти школы набирались дети духовных и тем положено было начало возвышению духовенства и в умственном образовании, и в нравственном влиянии на народ. Из этих школ вышли Тихон Задонский, Гавриил, Платон, Филарет“.

Обвинять духовенство в застое, говоря модным языком, отсутствии прогресса, П. С-ч находит неосновательным. „Духовенство постоянно возвышается и в своём образовании, и в своём значении в обществе. Кто хотя за последние тридцать лет следил за положением духовенства в России, тот не может не видеть великого изменения в этом положении. Нередки случаи, что в важных государственных делах обращались за советом к первосвятителю нашей церкви; не показалось унизительным, что для преподавания уроков и не богословских приглашён был к высочайшему двору профессор духовной академии. Высшие лица светского общества не только не отвергают знакомства с представителями духовной науки, с почётными лицами из духовенства, но сами ищут его. Даже сельское духовенство уже не безмолвный раб помещиков и исправников. Оно смело отстаивает свои права, права церкви и веры. Мирный исход крестьянского вопроса преимущественно совершился под влиянием духовенства; преграду революционной пропаганде ставит оно же. Влияние духовенства есть внутреннее, невидимое; оно тайна совести священника и того, на кого оно простирается. Оно не подлежит газетным рекламам. Религиозное влияние, как нравственная сила, действуя убеждением, может делать многое, но не может управлять, не может основать системы, которая обеспечивала бы обладание будущим. Но бывают случаи, когда это влияние обнаруживается и во вне. Так в западной России духовенство на своих плечах, вопреки всем усилиям администрации, страдая и терпя, вынесло целость народности русской и православия“. Обвинение духовенства в не деятельности, по мнению П. С-ча, происходит частью от того, что многие по отношению к духовенству предъявляют требования неосновательные, частью от того, что многие у нас мало знакомы с деятельностью духовенства. „Порицание духовенства сделалось таким общим местом в некоторых кружках людей, что давать положительный ответ на этот вопрос иным покажется нелепостью. Но обвинение, пока оно обращается только в области обшей фразы, не может быть признано справедливым, во всяком случае ничего не доказывает. Нужно обвинение доказать по пунктам, подтвердить фактами, отделять частное от общего и тогда делать вывод. Оговариваюсь наперёд, что речь идёт не об удовлетворении высшему идеалу священника. Как в духовенстве, так и в прочих сословиях не найдётся ни одного человека, вполне исполняющего обязанности в их идеальном представлении.

1) Обязанность священника отправлять богослужение и совершать требы. Не много дней в году бывает, когда бы не служил священник литургию, даже в сёлах три, четыре раза в неделю бывает служба, исключая разве рабочей поры. Не только для исповеди и причастия больного, но для того, чтобы молитву дать родильнице, священник идёт ночью в дождь, снег. Погребение, венчание, крестины, молебствия, крестные ходы совершаются неопустительно. Многим, вероятно, случалось слышать праздничный звон, зайти в храм, видеть церковь освещённою, духовенство в парадных ризах и если это собор, то все духовные в сборе, а народу нет; разве где-нибудь прижался полицмейстер или квартальный. Что за праздник? Это царский день, – духовенство празднует, молится, а администрация спит, как она часто делает и в своём управлении46. Они утрудились, протанцевав до утра на балу или проиграв в карты и собирают силы свои для новых подобных трудов. Духовенство поставлено на то, чтобы молиться Богу. Правда сказана. Духовенство поставлено на то, чтобы молиться, оно и молится. Следовательно, оно точно исполняет свои обязанности, не так как светские чиновники, обязанные присутствовать при молебствии и не присутствующие. Но хорошо ли совершается богослужение? Это зависит от многих внешних обстоятельств, которые не всегда во власти священника. Для торжественности богослужения требуются внешние качества и внешняя обстановка. Нужен служащему представительный вид, звучный и приятный голос, усвоение приличных манер. Священники из детей духовного звания скоро научаются безошибочно служить, но при безголосице священника, особенно чтецов и певцов и при бедных средствах церкви служение не может иметь нужного благолепия. Но вина не столько в священнике, сколько в прихожанах; они могут составить из себя хор, из себя выбрать чтецов, обставить богослужение желательным благолепием.

2) Вторая обязанность священника учить народ. Очень многие дело учения народа поставляют для священника в сказывании поучений и находя, что проповедь в нашем богослужении не почитается необходимою принадлежностью, утверждают, что духовенство не учит народ. Мне кажется, что протестантские и католические проповеди мерещатся обвинителям нашего духовенства, когда они повторяют эти упрёки. Там проповедь единственная часть богослужения, понятная для присутствующих. У нас каждое дневное богослужение в своих церковных песнях и чтениях представляет столько истин догматических, нравственных, столько призывов к покаянию, что их достаточно для замены всякого поучения католического или протестантского искусственного, растянутого, имеющего в виду славу проповедника, а не славу Божию и не благо ближних. Наше богослужение так продолжительно, назидание, предлагаемое самою церковною службою так полно, что прихожане отягощаются слушанием поучений даже даровитых проповедников“.

Наше общество, особенно высшее, по мнению П. С-ча, мало знакомо с духовенством и его деятельностью. „С отрадою, как какое-то необыкновенное явление встречаем между светскими лицами – лицо, имеющее здравые понятия о вере, знакомое с богословскою литературою, с трудами и деятельностью духовных лиц. „Во мне духовенства нет“, говорила мне одна дама высшего сословия, желавшая, приближаясь к смерти, познакомиться с объяснением литургии. Это значило: я не знакома с духовными предметами. Хорошо и то, что хотя на восьмом десятке вздумала почитать объяснение литургии, которую постоянно посещала и подобно другим ругала священников дураками, невежами, ничего не знающими. Отчуждение светских лиц от духовенства препятствует им ознакомиться с его деятельностью. Не так давно в одном аристократическом доме Москвы зашёл у меня разговор о положении священника в обществе. Принятый в этом доме почти как родной, встречаемый всегда с живейшею благодарностью за посещение, я сказал; ну вот, если бы я надел священническую рясу, как вы приняли бы меня? Мой вопрос смутил; после некоторого молчания отвечали мне: всё же неудобно бы принимать вас так, как теперь принимаем, ради общества, ибо это странным показалось бы“.

Рассуждая о причинах нападок на духовенство П. С-ч говорит: „что образование духовных и их нравственность если не выше, то не ниже лиц других сословий, занимающих равные им должности, – это кажется неоспоримо. Будем ли мы сравнивать архиереев с губернаторами, сельских священников с становыми, профессоров академий и университетов, мы нигде не найдём духовных позади других сословий. Следовательно, не в умственных и нравственных недостатках духовенства заключается причина нападений на него. Одно особенно обстоятельство обращает внимание в этих нападках на духовенство: – это то, что нападения эти направлены не на частные лица, но на целое сословие. Соберите отзывы во всех приходах о священниках, редко где-либо поднимется голос к осуждению, и то это бывает большею частью голос людей, мало заслуживающих уважения по своей жизни. Тоже и относительно архиереев, каждого профессора в отдельности, одного лица, получившего семинарское образование – вы услышите более одобрительных отзывов, а заведите речь о целом сословии духовном, вообще об образовании семинарском и академическом, вы чаще услышите ругательства, чем одобрение. В администрации гражданской мы чаще встречаем обратное явление, там ругают частных лиц, но редко администрацию в её учреждениях. Где же причина этого явления? Думаем, что никто не будет оспаривать той истины, что под нападками на духовенство часто скрывается ненависть против религии. Эти обвинения духовенства кастою, страдающею застоем, неподвижностью, что значит, как не укоры его в верности истинам православной церкви? Не одни враги веры нападают на духовенство. Часто эти нападки и обвинения раздаются в среде администрации, начиная с становых и чрез губернаторов переходят к министрам. Причина этих наладок есть независимое от местной администрации епархиальное управление. Губернаторы привыкли считать себя независимыми царями в своей губернии; им противно всё, что не признаёт их власти и не подчиняется ей. Внешний почёт архиерею воздаётся везде больший, нежели губернатору – и это многим больно; злоупотребления низших чиновников, особенно по делам раскола, встречают себе контроль и препятствия со стороны духовенства и это постоянно держит их в неприязненных отношениях к духовенству и в таком духе заставляет делать донесения для собственного оправдания. Не одна, впрочем, администрация, а часто и общество высказывает неприязненное расположение к духовенству. Где искать причины этой вражды?

1) Нельзя не видеть, что здесь имеет важное значение способ содержания духовенства. Многим просто неприятно платить деньги духовенству за исправление различных треб и обвинения духовенства в обществе направлены именно в эту сторону.

2) Не без значения также особый костюм духовенства и отчуждение его от общественных увеселений. Духовенство является каким-то особняком в обществе, каким-то странным упрёком существующим условиям жизни.

3) Самая образованность священника, как бы высшая его средств жизни, его сословного положения в обществе держит его в ненормальном отношении ко всем классам. Впрочем, заметно в обществе стремление к сближению с духовным сословием не в раутах только министра внутренних дел, но и в частной семейной жизни. Теперь в семействах, где прежде священник являлся только совершителем треб, нередко встречают его как гостя, приглашённого или для учёной беседы, или для совета по делам семейным“.

Живой интерес, с каким П. С-ч относился к современной ему жизни естественно возбуждал в нём потребность живого и постоянного обмена своих впечатлений и мыслей с другими по поводу современных вопросов и событий. Этой потребности П. С-ч и удовлетворял в письмах к своему родному брату преосвященному Платону. П. С-ч аккуратно два раза в неделю посылал письма Платону. Письма эти обыкновенно он начинал писать дня за два до отправления почты, занося в них всё, что его интересовало и что он находил заслуживающим сообщения. Письма его представляют как бы летопись современных событий, преимущественно в сфере церковной, с суждениями об них писателя. Преосвященный Платон ценил важное значение писем своего брата и тщательно сберегал их. Сохранилась переписка П. С-ча с братом с 1859 года по 1877 г., когда последовала кончина преосвященного Платона. Мы будем приводить письма П. С-ча в хронологическом порядке, опуская в них не многие, малоинтересные для читателей места, в которых пишет о своих личных, домашних делах.

1859 года47. Справедливо вы писали как то, что у нас учат, а не воспитывают. Прежде всего начать нужно с начальников. Священник должен быть отцом своей паствы. Пусть и начальники собственным поведением и обращением научат их понимать, что такое значит отеческое обращение. Всего вреднее действует на нравственный характер воспитанника деспотизм начальника, который требует повиновения во имя своей воли, а не во имя закона. Каприз приказания начальника образуют лицемерие, притворство в подчинённых, подавляют чувство уважения к закону и научают свой произвол, свой эгоизм ставить вместо закона. Нигде это так не вредно как в семинариях и нигде так часто не встречается, как в духовных заведениях. Не будем объяснять это из дурного воспитания; дадим лучшее объяснение. Подумаем, что это происходит из собственного подчинения монахов-начальников пред высшими и ложно прилагается к воспитанию детей, в которых хотят образовать тот же дух послушания. Между тем ни в каком звании не поступают так рано на поприще самостоятельной жизни, как в духовном. В 20 лет семинарист иногда бывает священником, главою семейства. Для устранения этой молодости некоторые хотят, чтобы во священники поступали, уже побывши дьячками и дьяконами. Ошибочное мнение. Низкая доля дьячка занесёт столько зла в душу, угаснут те священные порывы, которые одушевляют юность, и одна забота добиться места священника, как более выгодного, будет наполнять сердце. Поставленный прямо на место священника, молодой человек, если в нём воспитано сознание его долга, несравненно усерднее примется за своё дело. Может быть он впадёт в ошибку, но эта ошибка, по моему мнению, лучше безошибочности, хитрой расчётливости и лукавого уменья вывернуться, которое он приобрёл, поживши дьячком. Без сомнения полезно частое причащение, но как-то немощная совесть трепещет при мысли о причащении 12 раз. Не нужно дозволять высказывать своё благочестие, иначе может явиться лицемерие, желание высказать себя. Чтобы не возбудить зависти товарищей, их нареканий, не нужно выставлять кого-либо из них за внутреннее благочестие. Внешнее поведение подлежит одобрению, а внутреннего Бог награда и Судия. Полезно бы развивать чувство любви и участия к ближним и деятельно упражнять в делах любви. Если, где есть возможность, то по усмотрению архиерея поручать преподавание пастырского богословия добрым священникам. Пусть эти уроки будут без системы; они дороги будут, если почерпнуты из опыта.

Я решительно против вашей мысли не пускать учеников в отпуски. Нет! пусть ученики видятся с отцами, пусть ездят домой, пусть у них в глазах всегда тот быт, который их ожидает. Они должны приучаться разделять домашние радости и скорби. Если и будет вред от этих поездок, то ещё более вредно заключение семинаристов в стены зданий. Ученикам богословия можно бы задавать вопросы пред отъездом домой принимаются ли какие меры в их приходе для улучшения нравственности действительны ли эти меры? И что можно бы, по их мнению, сделать тут? Внушить им, чтобы они к больным или скорбящим ходили читать назидательные книги. Помещение семинарии за городом считаю вредным по указанным мною соображениям. Не надо забывать, что семинаристы не для монашеской жизни готовятся, а для семейной и общественной. Содержание всех на казённом коште обременительно для казны. Общие квартиры пусть заводятся. Сами привыкнут к хозяйству, которым должны будут заниматься по выходе на места. Положим, что запертые в стенах под строгим надзором ученики все проникнутся религиозным энтузиазмом. Но этот энтузиазм без опытов жизни, без искушений со стороны житейских отношений, при выходе из стен монастыря или обратится в фанатизм или бросится в крайний разгул при первой встрече с свободою. Священник должен быть знаком с жизнью, в нём должна быть развита любовь и понимание немощей братии. Не семинарии только причиною того, что священники худы, но дальнейшая их жизнь. На них не обращают внимания, но требуют отечески отчёта в их действиях, не поощряют их.

1859 года. Мысль графа Толстого48 склоняется на то, чтобы в семинариях преимущественно изучали греческий язык. Кажется, и справедливо дать ему первое место, а латинскому второе. Нам знание греческой церковной литературы необходимее, нежели латинский. Притом рано или поздно, но мы будем иметь влияние на Востоке, а потому изучение греческого языка необходимо. Ещё нужно бы знакомить духовных воспитанников с памятниками славянской литературы. А то наши воспитанники не имеют понятия об Остромировом Евангелии. На первой неделе был у меня князь Валериан Голицын. Он, между прочим, говорил, что князю Урусову он внушал основать учёное общество из профессоров в роде учёной академии, члены которой занимались бы только учёными сочинениями и решением учёных вопросов. И из прежних моих мыслей открывается нужда подобного учреждения.

Хотел писать вам о нужде знакомить семинаристов с археологиею русскою, чтобы возбудить в них любовь к древностям и внимание. Хотя краткие сведения сообщить им нужно. Напишите в археологическое Общество, чтобы вам выслали экземпляров 500 программы для собирания археологических сведений. Эта программа весьма облегчит священникам описание древностей.

Нет! если вы хотите, чтобы мысли ваши о преобразовании училищ были приняты, пишите подробно с доказательствами и объяснениями. Иначе ваше мнение исчезнет в ряду других. Теперь единственный случай провести свои мысли, случай, который ещё не повторится. Чем полнее обнят будет вами план преобразования, чем более указано будет частностей и всё подтверждено доказательствами и объяснениями, тем скорее обратят на него внимание. Умоляю вас во имя блага церкви не пренебрегать этим средством, не удерживаясь никакими посторонними расчётами.

О семинариях католических я говорил с бывшими за границею. Они в один голос говорят, что семинарии католические портят людей. В римской церкви имеют влияние те лица, которые не в семинариях воспитывались. У нас причиною всего зла Ректора – монахи. В жизнь мою я не видал ещё сносного Ректора. Или деспот, или дурак, или капризный эгоист, имеющий в виду только себя, своё положение. Нечего отворачивать глаза от этих причин. Пройдите мысленно своё воспитание и подумайте, что такое сделали Ректора для нравственного воспитания нашего. Если изредка и попадётся хороший Ректор, то он не в силах в краткое управление истребить вековое зло. В нынешнее время, особенно при волнении мыслей, при переворотах, которые готовятся, нужно не лишать священников полезных сведений. Это пагубное нерадение об их образовании горько отзовётся. Прежде всего не нужно забывать, что у них священник семейный человек. Не надо в нём заключённостью развивать эту сухость сердца, так гибельную в жизни. Иезуита вы воспитаете в заключении, но не человека с тёплым сердцем. Священник будет интригант, слуга архиерея, но не слуга Христов, не слуга любви евангельской. Посмотрите вы на клерикальное управление в папской области, где католицизм имеет полную свободу действовать в своём духе. Он умел возбудить только общую ненависть. Так называемое благочестие состоит только в привязанности к внешней форме; а у кого есть сердце, есть искание истинного христианства, те все презирают католицизм. Зачем это зло сеять в нашей церкви? Но я уверен, что Государь Император и Государыня Императрица не допустят до этого несчастия наши духовные заведения. Они не терпят закрытых заведений. Пусть духовники будут, но всё же Ректор должен быть отцом близким для своих детей. Уведомьте меня, если Вы будете склоняться к мысли о закрытых семинариях. Я буду печатно бороться против этой мысли. Не хочу этого зла.

1859 года, марта 12. Напрасно вы так понимаете мои суждения. Чту и люблю иноческий чин, благоговею пред саном епископским, и я ли грешник брошу камень осуждения на немощного брата. Нет! я прикрыл бы его плащом своим. Но когда отовсюду раздаются жалобы и за границею, и у нас на небрежение о воспитании юношества нашего, о невнимании пастырей к духовным нуждам паств; когда я вижу горькие плоды эгоистического управления, моё сердце обливается кровью за благо церкви, за славу и честь самых пастырей и начальников. Лучше ли лестью убаюкать леность, невнимание и ошибки, нежели словом обличения указывать на то, что требует исправления. Тем более, когда дело идёт о преобразовании, не нужно закрывать глаза ни на чьи недостатки. Пусть каждый вникнет и себя посмотрит, не вносит ли он частицы недостатков. „Верно мы худые, писал как-то Харьковский преосвященный Филарет Александру Васильевичу, что все нас ругают“. Нет ничего хуже для совершенства, как самодовольный взгляд на свою деятельность. Пред порицателями наших начальников, пастырей и иноков я всегда первый защитник. Но пред своими, пред собою я не хочу скрывать своих недостатков, чтобы тем сильнее пробуждалось чувство нужды исправления.

Проекты Петербургского митрополита признаны не удовлетворительными. По заботе Государя о просвещении до́лжно полагать, что он сам войдёт в рассмотрение проектов. Сказать прямо Петербургскому посовестились и потому истребовано мнение от многих.

1859 г., марта 19. Государь Император не согласился исключить из круга преподавания семинарского медицины и сельского хозяйства, позволил только сократить.

Где-то около Вильны канонизованы и открыты мощи католического святого и поэтому случаю 1000 из бывших униатов, уже перешедших в православие, перешли в католичество. В Саратове в доме вице-губернатора живут два иезуита и сильно действуют. Миссионерскую академию думают открыть в Юрьеве монастыре. Но вероятно это дело не скоро совершится. Александр Васильевич из Петербурга возвратился в Москву на первой неделе, но митрополит задержал его для чтения перевода св. Писания. Александр Васильевич привёз убеждение, что двигатель и душа Синода есть Московский митрополит. То делают, что он скажет, о том рассуждают, о чём он внушит.

Один француз, живший некогда в Смоленской губернии и там принявший православие, по возвращении во Францию выдал брошюру против брошюры Гагарина49 под заглавием: иезуиты пустили к нам красного петуха, или обратится ли Россия в католицизм? Брошюра наполнена самыми ругательными выходками против иезуитов и римской церкви. Сначала делается обзор действий иезуитов в России, потом излагаются их правила, где им приписывается оправдание цареубийства, отцеубийства, прелюбодеяния, греха содомского и всего скверного, далее обращается автор к папству и сравнивает его с распутною старою девкою, которую подрумянивают, подделывают, чтобы привлечь обожателей. Советует остаться папе светским государем и завести паписсу и детей, чем таскаться за чужими детьми, и вся брошюра в таком ругательном тоне. Русским она не понравилась. Но так как насмешка сильнее всего действует на француза, то думают, что и эта брошюра сильно уронит русских иезуитов во Франции. Шувалов отступник выдал ещё брошюру в опровержение римских писем Муравьева. Читал я всю брошюру Н. Б. Голицина о возможном соединении церквей. Тут есть, между прочим, опровержение проповеди митрополита, где он говорит против главенства папы. О сношениях своих с Никодимом пишет, что два года с ним переписывался, и что его противник наконец до галиматьи дошёл, но по имени не называет его.

1859 г., Мая 7. О Порфирии преосвященном не слышим и мы ничего определённого. Вероятно, приезд обер-прокурора в Москву заставил его остаться в ней, чтобы переговорить с ним о своих делах. Нет ещё решения: Игнатий или Савва будет в Москве Ректором. Мы скорее думаем, что это место будет принадлежать Игнатию. Речь Леонида хороша, но умолчал о том, что он готовился в миссионеры, а сам отказался.

Почему вам не оставить слово практические? Вероятно, у вас будут не одни практические, но теоретические сведения. Во всяком случае считаю необходимым поместить сведения канонические, как изложены Иоанном в Православном Собеседнике50. Помню о. наместник на публичном экзамене в Вифании предложил вопрос: на чём основываются священники, разрешая причастие лицам виновным в некоторых тяжких грехах, и начиная с Ректора и наставников никто не умел ответить. А поводом к вопросу были действия духовника скитского, который по древним правилам стал поступать в скиту.

Что-то дело ваше с откупщиками? Вам нужно поддержать и поощрить священников. Не читал я, а слышал, что в журнале землевладельцев трунили над Костромским архиереем, что он не принял на себя звание президента общества трезвости. Поэтому то вам и надобно особенно поддерживать священников.

1859 г. В Москве священники затевают издавать два журнала51. Митрополит программу одного журнала одобрил и требует образцовых статей. В Париже один ксёндз собирается издавать журнал против римской церкви, и Сушков даёт ему деньги. Затевают в Петербурге издавать журнал против Герцена. Герцен объявил, что он печатает Библию на русском языке. В объявлении сказано, что тут будут и переводы митрополита Московского. Митрополиту за хлопоты о прибавке нам жалованья мы написали благодарственный адрес. Он написал на нём: благодарю Бога, что члены духовной академии возлагают на меня обязанности, которые я могу исполнить с удовольствием к их удовольствию.

1859 г., декабря 7. Рукопись с присягою поповскою получена. Очевидно, что тут переделка или подделка, а потому и трудно сказать что-нибудь положительное. Посылал я по секрету Урусову записку о некоторых вопросах по преобразованию семинарий. Возвращая мне рукопись по моему желанию, он прибавляет, что комитет для преобразования семинарий имеет образоваться в самое непродолжительное время.

Митрополит сделал представление, чтобы для московских духовных журналов учреждён был особый цензор в Москве. А между тем Казанский журнал до сих пор не освобождается от опеки нашей.52 Из Петербурга пишут, что там уже поручено некоторым сделать перевод Ветхого Завета. Может быть потому, что компания русских выходцев в Лондоне деятельно печатает русский перевод Библии.

Общество соединения церквей, основанное папою, так мало думает об уступках, что в числе пунктов соединения ставит и новый догмат о непорочном зачатии Богоматери. Между тем единственный путь к соединению есть уничтожение главенства папы. Разномыслие в прочих пунктах, как дела недоразумения могли бы существовать и при соединении церквей.

1860 г., января 18. Митрополит53 писал к преосвященному Агафангелу54 по случаю перевода книги Сираха. Обвиняет в неточности перевода, в бесполезности многих объяснений и приведении языческих цитат, и, как выразился, в мерзких объяснениях, именно касающихся женщин55. Любопытно бы знать, что ответил преосвящ. Агафангел. Обещались новопоставленные архиереи Серафим, Израиль, Ириней56 заехать сюда. Узнаю от них что-нибудь о делах церкви. Преосвященный Димитрий57 говорят настаивает на том, чтобы семинарии содержались на средства епархий и были под управлением архиереев, не давая отчёта никому. Слухи есть, что он будет и председателем комитета о преобразовании училищ духовных. Но единомыслия не видят в представителях церкви. Много говоров и толков о дворянском вопросе, но чем всё это решится – неведомо.

1860 г., февраля 8. Ha место Агафангела думают будет Никандр58. В Совете бывшем у Государя Императора утверждён проект об орденах за пожертвование в пользу миссии на Кавказе. Из духовных присутствовал тут только Исидор59 и Обер-Прокурор60. Председателем назначен Барятинский,61 а экзарх вице-председателем. Московскому всё это дело очень не нравится. Израиль сюда не заехал, отправился к месту своего назначения. На масленице, говорят, составился комитет для измышления средств к увеличению доходов по ведомству Святейшего Синода. О пребывании Урусова62 во Владимир семинарским правлением донесено официально. Кто выдал за границею брошюру в защиту Муравьева против „Русского Вестника“63. Написана брошюра безграмотно и от безъименного автора прислана в нашу редакцию. Начали печатать перевод нового завета. Одно издание чисто на русском, другое на славянском языке. Митрополит, впрочем, просматривал только трёх Евангелистов, Иоанна ещё не читал. Послание к Римлянам, перевод нашей академии, им прочитано. Казанский журнал всё ещё не освобождают от нашей цензуры64. Митрополит Московский прочитывает почти все статьи в трёх журналах, издаваемых в его епархии. Вот и новое управление цензуры. Киреевская65 говорила митрополиту, что Муханов66 сказал: Государь говорил мне, что он не желает излишней свободы печати. Как же досталось мне и в Петербургских газетах и в Московском Вестнике за статью, которой Елагин67 дал название: „разоблачение клеветы на духовенство“68, Елагин предлагает мне написать жизнь преосвященного Тихона Воронежского с целью способствовать открытию святых мощей его, чего желают очень многие. Я согласился. Дело по душе.

Митрополит над переводом сидел с A. В. Горским по одиннадцати часов сряду. Много сил у старца. Что-то отношения к Константинопольскому патриарху всё ещё не устроены. Граф окружил себя фанариотами. Они склоняют его в пользу патриарха, между тем партия славянофилов имеет так много данных злоупотребления патриарха в славянских землях, что оправдывать его нельзя69.

К нам прислали из Киева историю русской церкви, напечатанную по-славянски, вероятно в Австрии, совершенно раскольническую. Начинается с Никона, которого, разумеется, ругают и оканчивается историей избрания Амвросия.

1860 г., февраля 11. Елагин делает мне предложение написать жизнь святителя Тихона Воронежского. Книга может быть будет напечатана за границею. По слухам Нафанаил Полтавский70 лично у Государя Императора выпросил, чтобы его не переводили из Полтавы года три и своею ловкостью и развязностью он успел понравиться Государю, так что слушая его все за столом перестали есть.

Филиппов71 ныне писал Александру Васильевичу, что третьего дня граф Толстой подписал определение Синода о составлении комитета для преобразования училищ, но свод проектов ещё не печатается. Его хотят послать в академии. Касательно краткого извлечения, которое Урусов развозил, заметил митрополит Московский, что тут ничего не видно. Нельзя видеть оснований разных мыслей, с этим согласен и Урусов.

1860 г., февраля 29. Из Петербурга привезли вести, что будто Болгары испросили себе самостоятельную иерархию с патриархом в Тернове, что Константинопольские Греки раздражены сим, хотят объявить русскую церковь схизматическою на том основании, что принимают у нас иноверцев без перекрещивания, что комиссия о переводе книг св. Писания с Еврейского не знает на чём остановиться, какой текст избрать в основание и посему вытребовала дело об исправлении Библии при Елизавете, что начать печатанием новый завет на русском и цену его хочет граф возвести до 2 р. 50 коп. сер.

Елагин пишет мне: Митрополит Григорий72 получил из трёх губерний донесение о манифестации раскольников, что царь велел им оставаться в расколе. Из губерний Пермской, Саратовской и, кажется, Черниговской сообщено о сем конфиденциально.

Из Казани пишут, что Урусов хотел там пробыть до трёх недель. Урусову может быть и потому понравилась семинария во Владимире, что прежде он имел очень дурное мнение о наших учебных заведениях.

Маслов73 приглашает Лавру взять акции в железной дороге до лавры, пишет, что Государь и Государыня и Наследник каждый взяли акций на 25 тысяч, и если лавра не возьмёт, то это будет безмолвной протестацией против дороги. Наместник был бы согласен, но митрополит не хочет.

Мой совет писать, хотя редко, жене обер-прокурора. Чрез неё можно скорее достигнуть исполнения многих нужных для Вас мер. Порядка Вам не переделать существующего; но в таком случае и Апостол был иудеям, яко Иудей, беззаконным, яко беззаконный.

1860 г., марта 7. На место Леонтия74, говорят, будет вызван Платон Владимирский75, Герасима76 посылают в Калугу на место Агапита, которого по желанию Макария77 переводят в Харьков. Герасим будто на время посылается до открытия миссионерской академии. За границею напечатано, что в Петербургской академии открыты публичные лекции, но они отложены на неопределённое время78. В Киеве вышла история, которая получила печатную гласность. Антоний79 пред своим выездом был на акте в женском институте, где собралось и университетское учёное общество. Здесь он в комнатах стал говорить, что ныне нет благочестия, нет веры, а только кощунство и вольнодумство. Шульгин профессор80, давно враг Антония, напечатал в „Киевском Телеграфе“ статью об обскурантах, где повторил многие из фраз Антония и прибавил, что эти обскуранты ругают телеграфы, а сами рады, когда телеграф принесёт им известие о повышении (Антоний по телеграфу узнал о назначении в Смоленск), что у них разливается желчь и они сами все жёлтые (указание на цвет лица и волос Антония). Так как в „Киевском Телеграфе“ не приняли ответа академических, то Певницкий81 выдал особую брошюру против статьи Шульгина, но так как он написал очень горячо, то наделал промахов и его подняли на смех. Чрез пять дней выдал брошюру Юркевич82, которая умеренностью понравилась киевским и самому Шульгину. Генерал-губернатор донёс о сем шефу жандармов, а Антоний просил защиты у митрополита киевского.

Урусову в Казани особенно понравились лекции по философии. Говорят, производится следствие, начатое с Харьковского университета, перешедшее в Киевский и теперь в Московский, где будто бы студенты в своей литографии печатают сочинения Герцена83. Мельников84 в Нижегородской епархии считает до 170,000 раскольников, а по епархиальным отчётам 85,000 слишком.

1860 г., марта 14. Преосвященный Агафангел свидетельствует Вам глубокое почтение, говорит, что хотелось бы ему в Кострому, но ужасные дороги лишают возможности. Он не хочет заезжать и в Казань. Принял назначение благодушно, хорошо отзывается о преосв. Григории, как о человек прямых, честных убеждений, у которого нет задних мыслей. Ему предстоял было жребий быть в Полоцке, потому что Полоцкого по его светской, не монашеской жизни хотят уволить85. Думали его назначить и в Ректора миссионерской академии, по прямо ему не предлагали, и он сказал, что он хочет быть каноническим епископом, а не зависящим от светских. Герасим, рекомендованный Иннокентием Камчатским, не будет потому Ректором, что Григорий остался им недоволен за не составление проекта академии. Граф Путятин86 утверждён почётным блюстителем академии. Он в трактате с Китаем выхлопотал право проповедовать христианство и поднял вопрос об учреждении миссионерской школы, указал на Грузины и содействовал уступке их в духовное ведомство и дал своих 1000 рублей на сие дело (он человек не богатый). Но теперь колеблются учреждать ли миссионерскую академию в Грузинах. Осмотр зданий Нектарием87 показал необходимость больших переделок. Мысль Григория склоняется на отдачу под академию дома училища духовного в Петербурге, что подле академии Петербургской, с тем чтобы училище иметь одно Петропавловское. Предполагается иметь в миссионерской академии до 200 человек всякого звания желающих. Естественно, что в Петербурге более удобств иметь наставников для всех языков. Председателем комитета о преобразовании училищ назначен Нектарий, но врачи признали, что его здоровье не позволит ему нести этих трудов, находя в нём начало чахотки, и потому дело остаётся без главы. В Петербургской академии составлен комитет для обсуждения, как переводить Ветхий Завет; сюда приглашены многие священники и более видное место занимает Сидонский88. В комитет о преобразовании училищ из светских хотели включить Домонтовича, но Григорий хочет поместить тут Урусова, хотя он и отказывается. Светские носят проекты Государю и Государыне и указывают на то, что ни один архиерей не согласен с другим. По делу о проекте преосвященного Нила89 собирать деньги с духовенства на консисторию Агафангел сказал, что Петербургская консистория одобрила этот проект, но я подал мнение, в котором опровергал его и прибавил, что церковь не нуждается в канцелярских чиновниках. Она могла бы управляться проще. Гражданская власть, выдумавшая этих чиновников, пусть и даёт им средства содержания. Митрополит, говорил он, утвердил моё мнение.

Николай Александрович90 приехал из Парижа с графом Путятиным. Путятин нарочно из Петербурга приезжал в Москву, чтобы говорить с митрополитом Московским о миссионерской академии. Митрополит настаивает, чтобы она была в Юрьеве монастыре. Из Парижа по поводу покорения Кавказа пишут: Россия хочет послать туда миссионеров. Но куда годится её негодное духовенство? Другое дело, если бы послали нас. Духовенство так сильно восстало против Наполеона, что он должен уступить по папскому вопросу. Наполеон из партии безбожников составил было, чтобы запугать духовенство, общество, требовавшее низвержения епископов, и грозил этим. Но епископы объявили, что готовы головы сложить, а не откажутся от своих убеждений. Отношения России к Наполеону не очень хороши. Но сзывая прошлый год посланников в Варшаву, Государь приказывал им быть осторожнее и никак в войну не ввязываться. Был совет министров, чтобы выставить затруднительность финансового положения и необходимость продажи казённых имуществ, но Государь не согласился на сие.

Путятин отклоняет от себя звание почётного блюстителя миссионерской академии, говоря: зачем светскому тут вмешиваться? Что могу, я готов и без того жертвовать в пользу академии, но, впрочем, предоставляю дело воле Св. Синода. Преосвящ. Агафангел много ругает Филиппова Зедергольма и грека Григория91.

H. А. Сергиевский рассказывал о развратной жизни духовенства и монашества французского. Пример сему подаёт сам глава государства с супругою. Муравьев поднимает жалобу на светскую цензуру по поводу народных сказок Афанасьева. Здесь пропущены самые кощунственные рассказы о Боге и святых. Свою жалобу он подкрепляет письмами митрополитов Григория и Филарета.

1860 г., Марта 21. Важная новость у нас та, что Александр Васильевич принимает священство без монашества и женитьбы. „Что же не в монахи?“ сказал митрополит. „Монашество вызывает на службу епархиальную, а я не чувствую к ней расположения, между тем люблю учёные занятия“. „Давно ли это тебе пришло в голову?“ „Давно я об этом думал и говорил ещё с Филаретом92, когда он был Ректором академии“. „Что же мне не говорил?“ „Да я считал дело если не невозможным, то по крайней мере весьма трудным, требующим больших совещаний и переписок“. „Напрасно. Никого не спрошусь и посвящу тебя; запрета нет нигде“. Сам продиктовал просьбу и принял её. Это было перед масленицею. Ныне едет А. Васильевич, хотя не получил ещё решительного ответа, но надеется в Благовещенье быть диаконом, а в Вербное воскресенье пресвитером. Митрополит подарил материи на ряску. Событие, если случится, важное. Пример останется не без подражания.

Слухи политические тревожные. Зачем-то из Петербурга потребовали переслать туда все находящиеся в Москве орудия.

Урусова мы ждём не ближе, как к концу недели шестой. Но ни академия, ни Вифанская семинария не думают ждать его, а в среду будет отпуск студентов и семинаристов.

Елагин присылает мне кое какие документы, касающиеся жизни преосв. Тихона, но упомянутой Вами рукописи Остромысленского не нашли в бумагах его зятя. Вероятно, кто-нибудь взял и зачитал их. Послали спросить преосвященного Христофора93, – не у него ли эта записка. Елагин пишет мне, что можно надеяться на скорое прославление мощей угодника Тихона.

Когда Александр Васильевич ныне выезжал из Лавры, ему попался навстречу образ угодника Сергия, который несли кому-то в посад. Прекрасная встреча, прекрасный сопутник, знаменующий успех его желания во славу Божию.

1860 г., марта 24. Около Гуслиц ещё затевается женский монастырь для действий против раскола. Парфений94 был у Государя. Он даёт и денег и земли и лесу на постройку. Государыня обещалась быть у него, и когда Наследник сказал: „и я поеду“, Государыня сказала: „ну нет, пешком добежим“.

Слышал я, что у о. наместника есть митрополитов проект миссионерской академии95. Настаивает, чтобы она была в монастыре, чтобы принимать всех и светских, и духовных, дозволять принимать священство без монашества и женитьбы. Обучение наукам полагается не большое, управление отеческое (только не объяснено, такое ли отеческое, как управление Московского архипастыря и отца, или иное), допускаются советы Ректора с наставниками частые (великий прогресс)! Не знаю, увижу ли сам этот проект. А вот что писали Вифанскому Ректору. Когда секретарь консистории спросил митрополита; что отвечать на предложение книги об исповеди96? Митрополит сказал, что Московское духовенство не нуждается в этой книге. Вероятно, вследствие этих слов Вифанский Ректор, получив от меня экземпляр, купил ещё три экземпляра для себя. Мой совет совсем ему не посылать книг.

На другой день после речи Государя Панин97 говорил речь депутатам дворянства. В ней он сказал: двери моего дома для вас открыты, но прошу вас не ходить ко мне, чтобы не сказали, что я нахожусь под чьим-либо влиянием. Дело трудное и сложное, но всякое великое государственное дело может быть кончено в 14 дней. Я имею великую опытность. Урусова ещё нет у нас. Классы кончены вчера вечером, и Ректор вчера утром уехал в Москву. По слухам Урусов хотел провести в Лавре день Благовещения, а к Пасхе быть в Петербурге, ибо Толстой сбирается на Пасху ехать в Москву.

Мне пришло в голову. Так как в письмах Вам я сообщаю все любопытное доходящее до меня и следовательно они суть как бы дневник любопытных известий, а мы живём в одну из любопытных эпох, то я желал бы, чтобы Вы не уничтожали мои письма, но при случае возвращали их мне.

1860 г., марта 28. Александр Васильевич вчера посвящён во пресвитера кафедрального Архангельского собора. Митрополит дал такую резолюцию: 1) С профессора Горского на основании 6-го правила Трульского собора взять обет всегдашнего девства. 2) Священника Сандыревского (профессора Вифанской семинарии) отчислить от кафедрального Архангельского собора и причислить к семинарской церкви. 3) Приготовить к производству. В консисторию сдал он просьбу А. Васильевича только с вопросом: есть ли свободная вакансия священническая? Урусов поражён сим и говорит, что Толстой придёт в восторг, так как он предлагал Синоду разрешить посвящение без монашества, а Синод не согласился. Урусов приехал в Лавру почти в полдень. 24 и 25 после обедни я был у него; более говорил он о Марии98. С пяти до восьми он сидел у инспектора, где собрались и мы все, и он делал несколько вопросов по преобразованию не новых для нас. Хорошо отзывался Урусов о Ректоре и Инспекторе Вашем. Не забыть бы мне сказать, что ученики недовольны инспектором за грубость обращения, а Ректора хвалят. Можно быть строгим, но не грубым. В восторге от великолепия Служения Вашего и семинарского. Вечерня и молебен превосходны, сказал Урусов и преосвященный, сам проникнутый этою торжественностью, когда я подходил ко кресту, сказал мне: Князь! Светло мы празднуем. Дьяконы такие, что и в ноги бы им поклонился. У нас ничего не осматривал. „Нам не велено касаться Вас“, сказал он инспектору. Классы ещё накануне были закрыты. Урусов очень хвалит Владимирского Ректора, вероятно по рекомендации в Москве и светских во Владимире, но он человек не занимающийся своим делом и не любимый учениками.

1860 г., Апреля 4. Прочитал я мысли московского митрополита о миссионерском училище. Нечто жалкое, содержащее спор о названии, указание на некоторые формы без мысли, без идеи, без чувства. Желает только, чтобы это сделано было в малом размере, ибо неизвестно, будет ли успех. Поставляет нужным изучение еврейского, греческого и латинского языков, – одним словом повторяет нечто из проекта семинарии. Требует, чтобы поступали получившие семинарское или гимназическое образование, а между тем предметом учения полагает изучение катихизиса, начатков языков и истории.

Пишут из Москвы, что митрополит нападает на историческое учение об отцах церкви Филарета Черниговского. Между прочим, нападение направлено на то, зачем приписывает Филарет значение влиянию философии на отцев церкви, зачем называет Дамаскина великим. И, разумеется, заключение то, что книга никуда не годится. Напал и на Пастырский Собеседник. Действительно жалкий журнал. Митрополит возложил в великий четверток на А. Васильевича в новой его одежде его мирские ордена.

Я кажется писал Вам, что в обществе любителей российской словесности в Москве Безносов99 читал статью о Духоборцах, где изложил их учение в таком увлекательном виде, что многие сказали: и мы хотим быть Молоканами. Статья была полна разных выходок против духовенства и рассказов о действиях священников, разумеется, корыстных и глупых и эти рассказы встречены были аплодисментами. Хомяков100 в заключение также говорил о духовенстве, что оно не способно взять на себя инициативу в делах цивилизации. Одним словом видно, что и партия защитников старого порядка и партия преобразователей чувствуют, что для их опоры нужно духовенство, каждая своими мерами хочет привлечь его на свою сторону и заставить служить их идеям. Большого труда мне стоило растолковать, что вера Христова с её учением не должна быть орудием только и работным средством цивилизации и гражданских идей. Напротив, цивилизация должна служить к её распространению и утверждению в сердцах. Как высшая потребность души, как важнейший долг человека, она есть главное и подчинять её гражданским целям, то же, что подчинять душу телу.

Димитрий Урусов писал к о. Авелю ту же весть, что митрополиту Московскому не понравилась книга об исповеди. Причина очень простая. Книга задержана им в рукописи. Он думал, что поэтому она без ведома его не появится в свет, но вышло иначе. Не есть ли что-либо возбуждающее серьёзный вопрос, касающееся важных предметов, чтобы не подверглось его осуждению? Одно ничтожество оставляется им без критики. Когда наступает время гласности, когда, по словам самого митрополита, проклятая демократия в лице даже Московских академических студентов осмеливается высказать своё неудовольствие на врача и требовать его увольнения101 – в это время отмалчиваться ни к чему не приведёт.

1860 г. Апреля 11. У нас получено известие, что 20 числа приедет сюда великая княгиня Александра Петровна и пробудет три дня, вероятно для того, чтобы провести свои именины. Ректор и Александр Васильевич ещё не приехали из Москвы. Филиппов доставил печатный проект преобразований училищ Ректору, но до нас не доходил ещё.

Елагин высылает мне разные пособия для жизни преосвящ. Тихона, но нового ничего нет. Любопытнее рассказ о. наместника об освидетельствовании мощей преосв. Тихона. Ему митрополит присылал когда-то донесение ризничего. Ноги и руки отделились у святителя, но телесность есть. Ризничий с Симеоном обложили хлопчатою бумагою и облекли одеждою. К чему это? Святость может быть и без нетления мощей. А если для народа это сделано, то зачем вводить в заблуждение? Может быть Антоний102 думал, что ему поручат освидетельствование и тогда он отзовётся глухо.

1860 г. апреля 14. О. наместник посылал к Нижегородскому Владыке103 записку Мельникова и получил такой ответ. Мельников известен как развратный человек; он, разорив скит, блудодействовал с скитницами, пил из башмаков своих любовниц, которых у него много и делал множество мерзостей. До Герцена дошло это и он угрожал вывести на свежую воду все его мерзости, если он не перестанет преследовать раскольников, так как всякий из них в тысячу раз честнее его. Вследствие этого он и составил записку в пользу раскольников. Преосв. Антоний видит в ней более пасквиль на своё духовенство. Нечто подобное, пишет он, включено было в отчёт министра внутренних дел и мне дано было знать чрез Синод. Донесли Государю, что одному священнику раскольники дали 1000 р., чтобы он не служил в первый день Пасхи. По следствию мужики показали, что они не дадут рубля попу ни за то, что он служит, ни за то, что не служит, ибо они не пойдут в церковь. Синод признал священника свободным от суда. Мой предшественник, пишет Антоний, слишком доверял Мельникову как чиновнику особых поручений при губернаторе, и он во зло употребил доверие. Распространять опровержение записки Мельникова считает преосв. Антоний не безопасным, чтобы не раздражать врагов. Митрополит, посвящая Александра Васильевича опирался на какой-то пример посвящения пожилого помещика во священники. Жена обер-прокурора в самый день посвящения А. Васильевича написала мужу упрёк, что он её не уведомил. Тот отвечал, что он сам от неё первый узнал эту новость. В Успенском соборе, говорят, слышались возгласы: папа посвящает себе кардинала, иные говорили: митрополит себе преемника готовит.

В заметках нового поэта в „Современнике“ изложено всё дело о враче, происходившее у нас в академии со всеми речами Ректора, равно и о чае, купленном на деньги Филарета Харьковского. Достаньте мартовскую книжку „Современника“. Начальство наше очень смущено.

Макарий Харьковский прислал в „Православное Обозрение“ две статьи против прогресса, но редакция возвратила ему обратно. Говорят, Черниговский Филарет прислал какую-то статью о Геннадии патриархе. В апрельской книжке „Душеполезного Чтения“ будет помещена моя статья: жизнь Бориса и Глеба.

Митрополит сказал викарию, хлопотавшему об одном дьяконе, чтобы произвесть его во священники, потому что жена при смерти. „К чему торопиться? Священство не уйдёт от него и вдового, если хорош будет“. А. Васильевич с совершенно седою бородою и странен ещё видом, но присурьёзился.

1860 г., апреля 18. Митрополит ничего не говорил А. Васильевичу о Вашей книге. Но когда А. Васильевич был в Москве, то у митрополита на столе лежала книга Никодима Святогорца, известного писателя прошедшего века, составившего, между прочим, Добротолюбие, книги об исповеди. Митрополит сказал А. Васильевичу: „нужно посмотреть эту книгу. У нас ещё нет никакого сочинения по этому предмету“. Книга, кажется, и теперь лежит на столе у митрополита. Должно быть ещё не читал.

Митрополит Исидор писал в Москву, что посвящение А. Васильевича принято с восторгом Толстым, но другими не так, что правительство взяло из духовно-учебных капиталов 5 милл. 400 тыс., что Урусов возвратился с впечатлениями о Ректорах семинарии грустными и сказал, что через пять лет учёное монашество падёт и теперь нет порядочных Ректоров из монахов, а академии новых монахов не дают.

Муравьев с удовольствием приветствует А. Васильевича и прибавляет, что давно бы пора так разрешить вопрос, тогда не стали бы 20-летних делать священниками. Пишет, что и в Петербурге готовится такой же пример.

Памятною книгою что-то не очень остаются довольны. Книгою об исповеди довольны. О. наместник заметил только, что на духовников возлагается тяжёлое бремя принимать на себя епитимию. О. Ректор наш сказал, что можно бы сократить общее изложение, ибо встречаются повторения, и касательно вопросов, что можно бы иные выпустить, ибо можно познакомить с грехами неизвестными. Вифанский Ректор говорит, что в катихизисе приведено более грехов, нежели сколько упоминается в вопросах. Касательно вопроса о чтении романов нужно бы выяснить, что тут может быть худого. Для светских может показаться странным вопрос, и вся изящная литература, лучшие произведения суть именно романы. Ещё взять другой какой-нибудь пример вместо того, что грех увеличивается, когда кто поёт песни в церкви. Это такой небывалый у нас случай, что на него и указывать нечего, равно и то, что плясать с монахами.

Митрополит довольно покойно принимает нападения гласности на учебные заведения. Когда напечатали в московских газетах о Московской семинарии104 и Донском училище, он только потребовал объяснения, что тут правильного и что ложного. Прочитав у нового поэта о нашей академии, также спросил точного изложения события и сделал только замечание, зачем не уведомили его о пожертвовании Филаретом Черниговским денег. Отвечать печатно он не советует, чтобы не возбудить больших толков.

1860 г., апреля 25. Мне кажется не огорчать, а утешать Вас должно то, что граф Толстой воспрепятствовал Вашей награде. Стало быть, Господу угодно почтить своею наградою Ваши труды, а не этими побрякушками земными. И тем, по моему мнению, усерднее и легче можно трудиться, когда есть свидетельство, что труды вписываются в книгу живота.

Великая княгиня Александра Петровна пробыла здесь с 20 по 24-е. Жила на лаврском иждивении от стола до чая. 23 обедала за соборной трапезой, где был и я. 24-го в 11 часов выехала в Ростов. 22-го посещала академию, где мы представлялись в зале. Говорила она о. наместнику, что у ней давно было желание принадлежать православной церкви, но мать не пускала её. Мне говорит, хотелось хоть бы сделаться при смерти больною в надежде, что тогда мать не откажет мне присоединиться. Конфирмации лютеранской она не принимала. Между тем мать инкогнито присутствовала при её миропомазании, когда она отрекалась от лютеранства. Службы выстаивала княгиня нимало не сокращаемые, напр. всенощную в три часа с половиною и более.

Муравьев страшно ругает и положение церкви и государства, обер-прокурора и митрополитов, даже до Московского. Говорит, что Исидор в начале мая едет в Киев, Иосиф105 почти в параличе больной, хотят вызвать Арсения106. В ведении канцелярии св. Синода пропало 800 дел. Исидор потерял уважение и отказались, говорят, от мысли поставить его на место Григория. Не нравится его человекоугодливость и часто пустые анекдоты, которые он рассказывает и уклонение от серьёзных дел. И Димитрий также не возбудил к себе привязанности. Светским особенно не нравится неуменье их держать себя. Филарета Черниговского выжил из Петербурга Суворов107, самым дурным образом отозвавшийся об нём Государю, так что Государь сказал обер-прокурору: зачем Вы такого человека держите в Синоде.

Урусов прекрасно был принят после своего приезда в Петербург, обедал и у Государя, и у Государыни.

В Москве нынешнюю Пасху два архиерея раскольнических совершали службу в домах раскольников, поставив в зале походную церковь, и человек по 300 было при службе. Всего в России, говорят, 15 архиереев раскольнических. Один из них не понравился Москвичам, так отправили на Кавказ. Мансуров108, которого печатная записка есть у Вас в руках о делах палестинских, уволен от должности консула и на его место назначен Соколов. С отъездом Мансурова возвысилось значение Кирилла Мелитопольского109, сторону которого держала Государыня и Александра Иосифовна, но Государь и Константин Николаевич против него.

Когда мы представлялись великой княгине, обращаясь к Александру Васильевичу она сказала, что Владыка говорил о его посвящении. Видно, ему хотелось и её предупредить. Впрочем, дворянство всё в пользу этого дела, но купечество против. Комитету об улучшении быта нашего духовенства в западных губерниях предложено на рассмотрение: 1) введение не женатых священников. 2) Уничтожение диаконов. 3) Наём чтецов и певцов вместо дьячков. Цель та, чтобы сократить многоплодность духовенства. Что касается до снабжения материальными средствами, т. е. утварью, ризами, книгами, то подаяния на этот предмет очень щедры и церкви могут украситься и в западных губерниях.

1860 г., апреля 28. В Константинополе был собор, на котором рассуждали о положении тамошней церкви. Здесь составлены были правила и об избрании патриарха и об жалованьи и об отношении к славянам. Две трети на соборе было мирских людей. Константинопольский патриарх согласился на акты собора, но двое патриархов не подписались и потому султан не утвердил ещё акты. Эти акты присылаемы были в Синод, но никто не занялся рассмотрением их. Мнение Московского не нравилось графу, мнение графа Московскому, а присутствующие в Синоде не хотели или не могли заняться этим. Много раз призывали Муравьева, который жалуется, что и теперь много допущено влияния светских. Митрополит Московский напал на перекрещивание. Дело тянулось в России без движения, а между тем не согласившиеся патриархи уже склоняются к согласию. И когда русская Церковь подаст свой голос, дело там будет, вероятно, кончено. Муравьев просился, чтобы его послали в Константинополь, но побоялись его характера и теперь отправляют туда Соломона110, сына еврея, и Зедергольма, сына лютеранского пастора, как представителей православия, для подания голоса, ассигнуя им 5000 р. на проезд. Кажется, нечего и прибавлять к этому.

Муравьев восстаёт против расширения прав славян. Этого хочет и Толстой. И Зедергольм будет действовать против славян. Его друг Ласкарист фанариот самый близкий человек к Толстому. Но пишут из Петербурга, что будто Толстой теперь уедет в Москву и потом за границу и сложит с себя звание обер-прокурора.

Царь был в католической академии, обещал посетить и православную. Урусов собирается на лекции в академию Петербургскую и Григорий тоже. Не помню писал ли я Вам, что в Благовещенье за всенощной в Петербургской академии был И. С. Гаевский111 и когда один студент не положил третьего поклона на молитве Ефрема, он сказал студенту: на колена. Студент думал, что он ставит его на колена и простоял несколько минут. Студенты потребовали чрез депутацию, чтобы он просил у них прощения за свою дерзость. Гаевский явился в ужин на Вербное и объяснил, что он не хотел ставить на колена, а только сказал, чтобы он на коленах сделал третий поклон. Студенты объявили, что он не имеет права на это и не смеет им приказывать. Урусов, приехав в Петербург, хотел ходить на лекции и усмирить студентов. В Казани Урусов ездил в своё имение и имение графа. Между прочим, он настаивал, чтобы представлен был экономический отчёт за 1858 год, которого не подписал Филарет112, но не добился. После его отъезда Иоанн113 внёс свои деньги преосвященному Афанасию114, виновным более оказывался эконом, определённый Агафангелом. Муравьев приводит отзыв Григория об Агафангеле. „Зачем Вы отпускаете его? Ведь Вы его избрали и хвалили?“ „Хорош был, сказал Григорий, да испортился“.

Толстой просто теряется в делах. Сам он мало способен к делам. Митрополит Григорий не может постоянно вести какое-нибудь дело; прочие присутствующие в Синоде ничем не занимаются. Он только охает и ахает; сносится с Московским, который решительно не имеет времени несмотря на свою изумительную деятельность, серьёзно заняться каким-нибудь делом. Всё на нем, и перевод священного Писания, и все важные дела Синода, и вопросы об отношениях в гражданской власти, и дела епархиальные, – где Леонид115 не помощник. Естественно, что бегло касается всего, не имея возможности вникнуть в дело глубже и рассудить его обстоятельнее. Муравьев осуждает в нём отсутствие твёрдости и настойчивости к говорит, что если бы при его уме дать ему характер Григория, то это вышел бы замечательный человек и именно такой, какого нужно при настоящем положении Церкви. В 1856 г., говорит Муравьев, когда точно был собор иерархов в Москве116, я предлагал им заняться важными вопросами церкви, но моя записка ходила из рук в руки и осталась у Никанора117. А делать пастыри могли свободно, ибо не было обер-прокурора118.

В университете уже принято, что экзамены будут производиться только два раза в течение курса, первый чрез два года, а второй при окончании курса и притом без билетов, а по конспекту, в присутствии всего Совета.

Жители Кашина хлопотали о прославлении мощей Анны Кашинской119. Когда преосвящ. Филофей был в Кашине, он помянул при отпуске Анну и потом велел служить молебен всем святым. Когда узнал это Исидор в таком виде, что будто Филофей120 служил молебен Анне, то поднял сильный крик.

1860 г., апреля 30. Александр Васильевич в Благовещенье в Чудове посвящён во диакона, а в Вербное Воскресенье в Успенском Соборе во пресвитера. Утешается тем, что благословение всех святителей Московских, так сказать, опочило на нём. В Москве очень много говору возбудило это посвящение. В Вербное Воскресенье Английский клуб только и толковал об этом. Не зная канонов, светские видят тут нарушение их и находят желание сближения с католичеством или стремление усвоить себе одну из опор его. Говорят, много народу привлекло посвящение в Успенский собор. Сам Александр Васильевич очень доволен. Но избегнет ли он жребия святительского служения? Это весьма сомнительно. Мне кажется, он будет начатком тех епископов, которые и должны бы только поставляться; ибо монашество менее согласуется с саном епископства, нежели безбрачное священство. У нас мыслят выхлопотать Петру Спиридоновичу121. Печатают его проповеди, чтобы сделать хоть небольшое собрание их для представления в Синод. И митрополиту хочется сего.

1860 г., мая 2. Чем более делаются известными слова Урусова, тем более открывается в них лжи. Он сам мне сказал, что Щапов читал при нём лекцию о состоянии духовенства в ХIII и XIV в. Из Казани пишут, что Щапов122 читал о состоянии училищ в ХVIII в. и читал очень резко, так что Урусов заметил, что хотя полезно развивать в молодых людях свободу мышления, но не мешает быть и осторожнее. И там очень страшатся следствий его пребывания. Следовательно, он особенно хвалит то, что ему не понравилось. Читал я свод мнений Ректоров о преобразовании духовных училищ. Особенно нового ничего не представляет. Между прочим, настаивают на введении метафизики. Ваша программа о Богослужении выставлена особняком с боку. Поставлены в параллели и мнения совершенно противоположные. Урусов говорил, что он против больших преобразований. До сих пор на бумагах подписывался ещё Толстой.

В Париже князь Долгоруков, кажется, зять Марии, издал книгу verite san la Rossie, где выдал наружу всю дрянь и множество лиц поимённо назвал кого вором, кого шпионом, кого мошенником. В числе обруганных им были два старые генерала, находящиеся в Париже. Один из них вызвал на дуэль Долгорукова и сказал, что если он будет убит, то на сыновей своих возложит обязанность драться. Долгоруков как-то уклонился от дуэли, но боится показаться куда либо, чтобы его не поколотили.

В Лондоне начато стеоретипное издание русского перевода Библии, но не с Исаии, как сначала хотели, а с книги Бытия, которая и издана. К каждой книге будет приложено введение, чтобы составить курс библейской экзегетики. Вадим123, издатель перевода, обращается ко всем русским, прося доставить переводы, которые ходят в руках русских духовных. Из прилагаемого при сем объявления Вы отчасти можете уразуметь дух, в котором будет сделан перевод. Листок сей из Колокола. Жалко будет, если распространится по России этот перевод. Он имеет очевидною целью подорвать верование в слово Божие. Нужно бы торопиться изданием перевода у нас в России и пустить его по возможно дешёвой цене. Особенно светские наши полуучёные схватятся за этот перевод, и вооружась мнимою мудростью, будут рассеивать ложное учение124.

1860 г., мая 5. Важная новость та, что начата в Право славном Обозрении русского перевода пророка Исаии. Душеполезное Чтение хлопочет издавать перевод учительных книг того же о. Макария125. Таким образом добрый его труд не пропадает под спудом. Душеполезное Чтение имеет 2500 подписчиков, а Православное Обозрение 1200. Но перевод священного Писания поднимет, вероятно, оба журнала

Погодин распускает слухи о своём споре с Костомаровым126 что это не более как комедия, сыгранная ими по заранее условленному плану. Когда Погодина выносили на руках из залы, то некоторые потчивали его кулаками в бока. Перед тем как он собрался читать свою лекцию об Алексее Петровиче, кто-то из генерал-адъютантов подошёл к нему и сказал: Государю было бы очень приятно, если бы вы не читали своей лекции. Погодин возразил, что собраны деньги и слушатели, тот повторил опять те же слова. Но Погодин читал. На днях он женился, неделю спустя после своего сына, на бывшей некогда в доме его гувернантке, которая вышла замуж и овдовела, и с молодою женою поехал на Кавказ.

Нашему Кудрявцеву127 предлагали кафедру философии в Московском университете с тем, что на два года отправляют его за границу на счёт университета, но он отказался.

Слышал я, что светским хотелось, чтобы Димитрий был председателем комитета о преобразовании училищ, – Григорию этого не хотелось. Он желал тут поставить Нектария. Урусову поручили уладить это дело с Григорием, и вот оно уладилось. Странно только, что в проектах о преобразовании училищ о низших училищах нет слова. А преобразование нужно бы начать снизу.

Выдано предписание светским цензурным комитетам, чтобы не одобряли в печать статей, касающихся истории русской после Петра 1. Едва ли принесёт пользу подобное распоряжение? Более будут печатать за границею и хуже. Никакая таможня не в силах остановить провоз запрещённых книг. И эти книги, потому что запрещены, будут читаться с большим увлечением и будут иметь более действия. Стоит запретить самую пустую книгу, чтобы её покупали на расхват, и все читали. Так запрещена ко второму изданию книга Афанасьева русские народные легенды и теперь платят за неё по 10 р. серебром, а книга пустая. Среди этого волнения умов, как среди разлива реки, нужно давать правильное направление, вводить в русло, а не загораживать плотиною. Это усилит только воду. А то утекло бы всё само собою. У нас весь этот разлив не более, как верховая вода. Шумящие сами не понимают, чего хотят, Университетская молодёжь увлекается Герценом. Слышно, что в Москве литографируют и его сочинения, и портреты. Говорят, платят за эту харю по 8 рублей. Чтобы эти деньги отдавать в пользу бедных?

Филиппов пишет ныне, что Государь подписал назначение Соломона и Зедергольма в Константинополь. А по делам комитета о преобразовании училищ ничего не делается. Синод согласился помочь редакции нашей в печатании Ефрема Сирина, взяв себе 600 экземпляров по 1 рублю за книгу. Об этом Синод просила редакция, не имея средств сама докончить этого дела.

1860 г., мая 9. Вы всё зло в церкви приписываете власти обер-прокурора. Но кто даёт ему власть эту и значение, как не члены Синода? Если бы первенствующий член Синода был человек светлого ума, твёрдой воли и деятельный, он не много дал бы значения обер-прокурору и всегда, особенно в нынешнее время, мог бы сменить всякого обер-прокурора, если бы встретил в нём оппозицию или вмешательство в чисто церковные дела. И обер-прокурор, и его помощники необходимы потому, что никто из членов Синода не занимается делами и вся тяжесть ложится на них, – людей не приготовленных к этому и не знающих что делать. Они рады бы слушать и исполнять, но время заседаний проходит в пустых речах, в мелочных рассуждениях и им приходится обсуживать. Отвергать благонамеренности нынешнего обер-прокурора нельзя, но он человек ограниченных способностей и не имеющий ни охоты, ни сил для энергической деятельности. Он скоро утомляется делами, ищет людей способных и поневоле иногда подпадает влиянию людей односторонних. Собирался собор иерархов в Москве, но справедливо упрекает его митрополит в том, что он ничего не сделал. Отсутствие единодушия, какая-то недоверчивость и зависть делали невозможным рассуждение о важных делах. Так и ныне весь великий пост рассуждали о скуфьях и камилавках, а дела церковные оставляли в руках прика́зных. Та и беда, что нет твёрдости и постоянства в действиях архиереев; встретили препятствия, неприятности и отлагают труд и усилия и отдаются сами воле текущих беспорядков. Царство Божие на земле нудится, усилием утверждается, а не одним указом, не одним циркуляром, и только усильно преследующие одну цель – утверждение царства Божия на земле, – достигают исполнения своих стремлений. Муравьев говорил, что теперь архиерей в своей епархии, действуя самостоятельно, может достигнут чего-нибудь, не слушая петербургских криков и распоряжений. Свою записку о вреде преобладания светской власти в церкви Муравьев доводил до рук Государыни и, кажется, самого Государя128. Но его мысль та, что только энергический обер-прокурор может вывесть церковь из её жалкого состояния. Он только может апатических членов Синода вызвать к деятельности и выдвигать те вопросы, которых решение особенно важно, он только может посредством связей при дворе, знания света и всех партий достигать утверждения высших мер, нужных для церкви. Из близко знающих ход дел в Синоде ни один не отзовётся хорошо. Преосвящ. Агафангел, Соломон, Муравьев, Тертий Филиппов в искренних беседах изображают всю неурядицу дел самыми чёрными красками. Соломон бьётся из всех сил, чтобы какой-нибудь порядок ввести в канцелярию Синода и ничего не успевает. Разогнал старых чиновников, а новые ничего не знают. В хозяйственном Управлении сменяются директор за директором и не прекратят воровства. Духовно-учебное Управление не знает, зачем оно существует. В синодальной канцелярии перевершаются дела его и некому отстаивать представления Духовно-учебного Управления. Соломон избрал лично себе множество дел и трудится вместо секретарей. Чтобы ввести порядок в делах синодских необходимо не обременять Синод пустыми делами, как напр. жалобами на перевод священника или диакона с места на место. До Синода должны доходить дела эти, когда решаться будет вопрос о лишении сана. Не нужно донесений о так называемых особых случаях; Синод не шеф жандармов и архиереи не полковники жандармские. Не должно идти в Синод дело о пострижении в монашество, об назначении настоятелей. Притом в Синоде должно быть несколько свободных от должностей учёных профессоров для обсуждения различных вопросов с голосом совещательным. Синод обременяет себя и цензурными делами, и магистерскими диссертациями, чего ему не следовало бы брать на себя. Касательно наград низшего духовенства также Синод много на себя возложил. Должен быть статут каждой награды и тогда нечего много рассуждать.

1860 г., мая 9. О крестьянском вопросе последние сведения такие. Крестьяне остаются во владении земли в таком виде, как это было в 1859 г. За это они обязаны работать на помещиков по два дня в неделю или платить оброк, который будет определён и будет высок. Все права помещиков над крестьянами уничтожаются. Такое состояние должно продолжиться на неопределённое время, пока сами помещики не войдут в соглашение с крестьянами об уступке им земли в полную собственность. Комитет пересилил Панина.

Сергиевский129 стал печатать перевод Макария, не спросясь Николая Дмитриевича Лаврова130, который сначала очень было оскорбился, почитая этот перевод источником доходов для миссии по завещанию Макария. Но дело как-то уладилось. Митрополит разрешил печатание, никого не спросясь. Давно бы пора так действовать. Готовится преобразование по судебной части. Уничтожены будут канцелярии. Их дело будет только помечать решения. С 20 мая начнутся работы от Посада для железной дороги, для чего предназначено 6000 работников. Говорят, нравственное падение Русского Вестника уже совершилось. Талантливые писатели отказываются от участия в нём вследствие скупости Каткова и гордости Леонтьева131. А по-моему, причина в том, что русская публика не любит останавливаться на одном предмете и англомания теперь надоела. И сам Катков был англоманом совсем не по убеждению, а по расчёту. Что теперь и против убеждения своего редакторы помещают статьи, доказательством служит статья Евгении Тур о Свечиной. Редакторы не утерпели, чтобы не заметить, что не довольны статьёй, а поместили её. Гиляров132 добивается профессорской кафедры в Московском университете. Соперником ему является профессор Московской семинарии священник Пётр Преображенский133, которого поддерживает Сергиевский. Так распространились слухи, что Гиляров передал новому поэту повести о нашей академии, то он печатно в Московских Ведомостях отрёкся от всякого участия в Современнике и от всяких сношений с его редакцией.

С вашими мыслями о переводе св. Писания не могу вполне согласиться. Без сомнения объяснения и толкования при переводе будут важным пособием, но разве неизвестно, что ересеучители были учёные толкователи св. Писания? Раскольники толкуют по-своему, Молокане принимают только, что им угодно из Писания. Отцы греческой церкви заботливо занимались объяснением св. Писания, но не спасли своей церкви от ересей. Арианство возникло из школы Александрийской, где преимущественно процветало толкование Писания. Есть символ веры – вот основная нить к толкованию Писания. На все частные случаи, где может возродиться сомнение, никто не в состоянии приготовить толкование. Раскольники, не зная Писания, дух ереси породили из обрядности, из аллилуия и креста. Пример библейского общества не может идти к настоящему времени. Тогда дух мистицизма, Квакерства уже распространился, и Библия служила ему пособием, а не породила его. Самым благонамеренным людям тогда казалось великим делом среди розлива безбожия и материализма утвердить в какой бы то ни было форме идею религии, веру в Бога, в нравственные законы. Одно это считалось тогда великим подвигом. Лучше ли будет то, что станут руководствоваться безбожным переводом Лондонским? А остановить его доступ в Россию нет возможности.

1860 г., мая 16. Елагин сообщает мне секретно, что обер-прокурор входил к Государю с докладом о чудесных исцелениях при мощах святителя Тихона и народном к нему благоговении. Дело передано на рассмотрение Синода и секретное дознание о чудесах поручено, кажется, Киевскому митрополиту. Затем, прибавляет Елагин, без всякого сомнения, месяцев чрез пять или ранее последует открытие св. мощей.

Вчера был крестный ход из Лавры с иконами хоругвями и образом преп. Сергия для освящения начала работ по железной дороге. Работы в других местах правда начались уже, а места для станции до сих пор не выбрано. Говорят, приглашали митрополита, который ответил: „напрасно вы вздумали приглашать меня; лучше не обижайте церквей, землями которых проходит дорога. На месте работ совершено водоосвящение, учредители и распорядители работ свезли несколько тачек земли, окроплённой св. водою.

Студенты наши наконец выгнали молодого врача. Неправильное лечение одного студента, засвидетельствованное профессором Варвинским, заставило Ректора принудить его подать в отставку.

О крестьянском вопросе ходят различные слухи. Панин будто объявил, что уступку земли крестьянам он считает незаконною, что манифесты о свободе будут объявлены сначала в остзейских губерниях, потом в польских и наконец в великорусских с промежутками в несколько лет. По цензуре строгости пуще Николаевских времён. В Москве постоянно меняют цензоров. Митрополит Исидор 13 числа уехал из Москвы, в Лавре не был. Обер-прокурор на лето переезжает в Москву в Сокольники и там хочет провести всё лето.

Брат Урусова писал к Авелю134, что Ставропольский Владыка просится на покой, но что он убеждает его послужить. Не дивлюсь желанию ставропольского135, ибо он успел уже испытать, что он более проиграл, чем выиграл принятием на себя сана архиерейского. Но одно то, что эти вести идут от Дм. Урусова, лишают их достоверности. Равно я сомневаюсь в справедливости вестей о том, чтобы митрополит пред Урусовым осуждал Вашу книгу об исповеди. Митрополит никому из наших духовных ни слова не сказал и всё основывается на одном его отзыве секретарю консистории, что не нужна книга для духовенства Московского. Костомаров, говорят, сам далеко не верует в происхождение русских князей от Жмуди. Весь интерес этой идеи в возвышении Польской партии и студенты поляки сгруппировались около него и сильно его поддерживают. Известно, что Костомаров сидел в крепости за идею отделения Малороссии и Польши.

1860 г. мая 19. Митрополит согласился на то, чтобы в Душеполезном Чтении печатали учительные книги Писания перевода о. Макария. В понедельник хотят сделать закладку церкви в дальней пу́стыне, недалеко от торбеевского озера. Возобновились слухи об уничтожении цензуры. Может быть и к лучшему. Только нужно яснее определить, что можно печатать и чего нельзя. Теперь всё зависит более от личного смысла цензора.

По крестьянскому вопросу Панин разошёлся с комитетом и члены его разъехались. Дворянству хочется затянуть дело, но едва ли оно достигнет этого. Панин хотел приказывать комитету, но комитет принимал его приказы как частное мнение, которое требует обсуждения. Уверяют, что личная свобода будет объявлена осенью. Исидор передавал, что когда Урусов после поездки явился к Государю, то Государь встретил его словами: „что нашёл в сто раз хуже, нежели как мы знаем?“ „Нет, Государь, гораздо лучше; учебная часть почти не требует исправления, но материальная требует значительных“.

О политике говорят, что Россия сближается с Францией, потому что Наполеон обещался уничтожить парижский трактат.

1860 г. Митрополит давал Ефимовскому136 протоиерею разбирать Вашу книгу об исповеди. Мнение представлено им пред самым отъездом владыки в лавру. По слуху Ефимовский указал на некоторые неточные выражения, на некоторые повторения и на излишность помещения наставлений об исповеди высших духовных лиц. Нападение на руководство к исповеди высших духовных лиц со стороны протоиерея есть не более как лесть, а со стороны самых высших лиц как голос самолюбия. Весьма натурально, что простой священник, поставленный судиею совести пастыря, будет приведён в смущение, и он очень рад, чтобы опереться на что-нибудь при исповеди. Для чего сделал это митрополит и какое хочет сделать употребление – из мнения – неизвестно. Может быть для того, чтобы самому иметь понятие о книге. Елпидифор137 отказался от епархии и едва ли жив будет. При предстоящем движении архиереев имеют в виду Иоанна Казанского, Порфирия Успенского138 и Кирилла Мелитопольского. находя, что епископ не нужен в Иерусалиме.

Комитет преобразования училищ имел два заседания. На первом Димитрий предложил свой план, чтобы образовать училища общие, а потом семинарии как специальное приготовление для священства. Но ему возразили, что для этого нужны деньги, которых нет. Он сказал: „положим, что найдутся деньги, мы продолжим чтение“. „Нечего и читать, когда денег нет возможности найти“. Толстой формально вызывает кого-либо из нашей академии в комитет для преобразования училищ, имея в виду А. Васильевича. О сем он словесно и говорил митрополиту, но А. Васильевич уклоняется. Боюсь, как бы не пал на меня этот жребий. Соломон и Зедергольм отправились, между прочим, обозреть Афонский университет в его теологическом факультете и училище в Халке, чтобы оттуда занять проекты для преобразования наших духовных училищ. Не мешало бы им посмотреть и турецкие училища.

Соломона винить за дела Синодские нельзя. Он нашёл страшный хаос и чиновников неспособных, и взяточников. Он разогнал их, но новые не привыкли ещё к делам. Теперь очищают те дела, которые лежали без движения десятки лет за ними дойдут и до тех, которые лежат года. Исполняют скоро только дела одного Московского митрополита. Митрополит Исидор действительно отправился в Воронеж, взяв с собою из Москвы архимандрита Покровского монастыря Паисия для освидетельствования чудес от святителя Тихона и вероятно для осмотра мощей. Жизнь святителя Тихона написал я. Вышла довольно занимательная и поучительная, дополненная сказаниями Чеботарева и других.

1860 г., мая 23. Митрополит не приехал к нам на праздник. Вероятно, слишком долго показалось жить до наших экзаменов. Пишут из Петербурга, что преосвящ. Елпидифор безнадёжен. Министр иностранных дел, говорят, не охотно соглашается на отправку Соломона и Зедергольма в Константинополь, как защитников фанариотов. По его настоянию архимандрит Грек Григорий высочайше выслан из Петербурга в Киевскую академию за то, что хотел греческую церковь в Петербурге подчинить Константинопольскому патриарху и его не мог защитить Толстой.

Преосвященный Иосиф, говорят, возвратится в Синод, если позволит его здоровье. Что-то сделают не многозначительные владыки? Великие иерархии разъезжаются только с неприятными друг к другу отношениями. Не знаю, как могла хвалить Государыня в литературном отношении проповеди Феофана139. Душа у него есть и дух ревности, – и они точно дают силу его словам.

1860 г. июня 9. Преосвящ. Елпидифор скончался и на похоронах его заболел преосвящ. Григорий. Вчера был митрополит в первый раз на экзамене по церковной археологии. Вопросов любопытных не поднимал. Только когда стали рассуждать о правах митрополитов, он указал, что без старейшего епископа, т. е. митрополита не могли делать ничего прочие епископы. Когда митрополит стал говорить, что миряне не имеют права учить в церкви, Александр Васильевич указал на одно правило из постановлений апостольских с именем Петра и Павла, где и мирянам дозволяется учить. Митрополит на это заметил, что постановления апостольские не имеют авторитета. Когда зашёл вопрос об экзархе и сказали, что экзарх, значит состоящий вне других властей, а прямо подчинённый патриарху, митрополит спросил: нельзя ли так объяснить: шестовластник, как слово тетрарх – четверовластник. Когда остановились ответом, митрополит заметил: а какое придыхание стоит на этом слове εξ? и указал, что здесь стоит лёгкое и след. εξ есть предлог, а не числительное, на котором стоит тяжёлое придыхание. Из книги Деяний перечитали перевод только семи глав. Митрополит жалуется на нездоровье.

В воскресенье после Пасхи Болгаре в Константинополе не велели поминать патриарха, а вместо него султана и потом по окончании обедни велели служить молебен за здравие султана.

1860 г. июня 10. Из Петербурга пишут, что Григорий с похорон Елпидифора захворал, вероятно тифом, ибо бредит. Государь каждый день посылает узнавать об его здоровье. Государыня экземпляр изданного в Лондоне перевода Библии прислала в библиотеку Петербургской академии. Между тем преосвящ. Григорий приказал остановить дело о переводе Ветхого завета, сказав, что пусть переводят с греческого. Чистович за свои статьи в Православном Обозрении о переводе и исправлении Библии получил выговор за то, что в таком дурном виде выставил действия Синода140. Слухи есть настоятельные, что скончался преосвящ. Ириней Екатеринбургский. На место Елпидифора думают назначить Иоанникия141.

По комитету преобразования училищ принимается проект Димитрия, чтобы каждая семинария содержалась на свечной сбор с своей епархии. В случае только недостатка этих сумм Синод будет высылать деньги. Наблюдение за расходованием денег будет принадлежать комитету из священников. Назначение наставников не будет зависеть от академии, но будет академия выдавать только аттестаты; с ним воспитанник является в семинарию, и архиерей после пробной лекции утверждает его.

Митрополит за освящение церкви на заводе Попова в неделю всех святых получил серебряный крест и Евангелие и под ним 4000 рублей; отцу наместнику дано 800 р. Митрополит испугался было огромной суммы, но о. наместник тотчас же уменьшил её, отделив 1000 на скит, кажется столько же на новую пу́стыньку и ещё куда-то.

1860 г. июня 13. Вчера митрополит поставил Александра Васильевича Горского в протоиереи, дав притом набедренник, не спрашиваясь Синода. Да я думаю – некого и спрашивать. Григорий, говорят, опасно болен. Пишут и о Псковском142, что он собирается умирать. О. Мисаил143 теперь в Лавре проездом в Москву для лечения. Действительно весьма расслабленный и притом страдающий ипохондрией. О. наместник готов успокоить его где-либо в своих обителях.

До митрополита дошёл перевод книги Бытия, напечатанный в Лондоне. Издатели стараются представить исторические книги свящ. Писания чем-то в роде Багаборахты или поэмы Гомера; руководствуются в переводе преимущественно переводом еврея Бениша144 с еврейского на английский.

1860 г., июня 16. Экзамены наши идут обычною чредою. Митрополит кроме археологии был на церковной истории и два раза на философии. О последнем классе заметил после Ректору, что фразы пустые часто допускаются, и у студентов мало положительных познаний. Последнее правда, но вина в первом не лежит на наставниках. Студенты часто отвечают так, что наставник не видит признака своих лекций. На публичные экзамены, которые назначены 25 и 27-го, велел пригласить обер-прокурора.

Димитрий действительно назначен светскими, но тут было много ещё столкновений с наместником и это назначение спасло его от больших неприятностей. В Вифании заложили новую церковь двухэтажную у южной стороны митрополичьего дома и уничтожают прежнюю домовую церковь Платона145.

1860 r., Августа 22. Часу в 11-м вечера приехал пароход наш в Ярославль и в l-м часу ночи в дилижансе общей пользы отправились мы в путь. В Ростове успели только зайти в собор и напиться чаю. Всю дорогу от Ярославля мочил дождь, проникавший каплями и сквозь крышу тарантаса на нас. В лавру приехал 18-го. Здесь нашёл всё благополучным; была холера, но прекратилась. Она теперь в Переяславле, но не сильна. Александр Васильевич возвращается, но остался до 16-го в Питере, чтобы быть представленным Государыне Императрице. Если представление не состоится 16-го, то может быть останется он и долее. По комитету ничего не сделано, да и не надеется А. Васильевич, чтобы вышло что-нибудь от существующих членов. Государь Наследник, будучи у митрополита, хвалил „Православное Обозрение“ и в нём статью о происхождении рода человеческого, потому что она писана спокойно и без желчи, чего другие не выдерживают146

Митрополит преследует и наименование комитета комитетом о преобразовании училищ, а велит просто называть комитетом об училищах. Двукратно он говорил Ректору, что ученики семинарии лучше отвечают, нежели ученики академии и это, прибавил он, оттого, что не требуют отчёта в уроках. Ректор заметил было, что студентам не понравится, если будут у них требовать отчёта в уроках. „Это подло, вскричал митрополит, смотреть на это, что понравится студентам“. Митрополит велел сделать помощником о. Михаила147, возводимого в сан архимандрита. Бывшему у нас первым Иванцову148 не хочет давать места в своём округе и его кажется, возьмут в Петербургскую академию. Второй студент, назначенный в Ярославль, едет диаконом в Штутгарт. Обер-прокурор не был ещё, но собирается в Лавру, задержанный, как мне говорила княгиня Горчакова, приездом Государя.

Преосвященный Алексий Тульский149 сухо принял Исидора и теперь толкует, что он ушлёт его куда-нибудь далеко. Без звона встречали его по епархии, не позвонили и в Туле при въезде, сделали плохой обед и только когда выезжал он, сделали звон. Это бросилось в глаза, особенно в сравнении с Орловской епархией, где повсюду встречали и провожали его звоном.

Во время своего пути из Ярославля с одним казанским помещиком слышал отзывы об Афанасии150 очень неблагоприятные.

Получено у нас в цензурном комитете письмо Урусова к митрополиту о том, что указ синодский о пожертвованиях в пользу христиан турецких не был перепечатываем в периодических изданиях. Самого формулярного указа не приложено. Пришёл указ Синода, извещающий об освобождении редакции Православного Собеседника от нашей цензуры.

1860 г., сентября 1. Передвижка архиереев едва-ли коснётся Вас. В Крым назначают Алексия151 в Волынь Нижегородского152, в Могилев Самарского153 Митрополит наш не доволен всеми назначениями, начиная с Иоанникия154. 28 и 29 пробыл в Москве и видел Иоанникия, который не радостно едет в свой путь. Затрудняются выбором архиерея в Саратов. Я воротился вчера с А. Васильичем, было у них четыре заседания, на которых ничего не решили. Сущность нового проекта в том, что образование духовное хотят разделить на три четырёхлетия, – первое класс грамматический, второе словесно-философский, третье богословский. Кончившие курс в словесно-философском должны иметь право гимназистов. Вступившие на богословский курс должны воспитываться уже строго по-монашески. Все эти преобразования требуют денег и потому полагают 1) отнести содержание семинарий на счёт епархий, 2) уничтожить духовно-учебное и хозяйственное управления, как бесполезные и только поедающие деньги. Здесь-то и есть пункт столкновения с светскими. Предоставление прав гимназистов кончившим курс в словесно-философском отделении будет иметь следствием то, что для священнических мест не найдётся священников. А. Василич признаёт неспособными людей, участвующих в комитете. У самого Димитрия нет твёрдых убеждений, и он поручил Ал. Вас. умолять Московского, чтобы он вступился в дело. Московский сказал, что он не составил ещё определённых убеждений, но не стоит безусловно за старый порядок. Димитрий опасается, что будет революция. Слухи носятся, что в Малороссии готовится возмущение, чтобы образовать особую республику. Обер-прокурор сказал Иоанникию, что наместник Варшавский отпущен за границу. Это знак, что Государь не скоро будет в Варшаве. Гарибальди уже в Неаполе. Подписка в пользу сирийских христиан155 идёт потому, что и униаты тамошние обещались присоединиться к православию, только бы зависеть от русской церкви, а не от греческой. Митрополит в бытность Государя в Москве имел продолжительный разговор с Государем по поводу освобождения крестьян. Государь назвал это дело – делом важным для церкви. Митрополит доказывал, что для церкви всё равно – есть ли рабство или нет, только бы все исполняли христианские обязанности. Такой разговор не понравился Государю. Нашлись люди, которые сделали приложение из слов митрополита к устройству государственному, именно, что для церкви всё равно, будет ли монархия или республика.

1860 г. Вчера служил здесь Нектарий, Ваш сосед по месту служения. Привёз не мало нового. Он сказал, что Вас думают перевести, что предлагали на Волынь, но Урусов восстал против этого, указывая на слабость Вашего здоровья и говоря, что управление 1200 церквами убьёт его. Надобно поберечь его. Илиодор Курский156 подал в отставку, в протоколе подписано его увольнение, по теперь опять хлопочет, чтобы остаться управляющим епархией, потому что бездействие членов от паралича несколько ослабляется. Но этой просьбы не примут. Антоний Кишинёвский157, кажется на его место. Антоний Нижегородский158 просил формально оставить его хотя на два года в Нижнем и доложить о сем Государю, но на это не решились. В Ковно не назначают до приезда Иосифа и полагают, что там будет Александр Ректор159. Павла160 предполагают перевести на место Александра. В Вологду на место Ювеналия161 назначают инспектора Орловской семинарии Ионафана162.

Государь двукратно спрашивал о ходе дел в комитете преобразования духовных училищ. Между прочим поводом к вопросу было донесение Могилёвского губернатора, который самым дурным образом отозвался о духовенстве и, не обвиняя в сем архиерея, всё приписал системе воспитания, прибавив, что до тех пор, пока будет идти так образование от духовенства нечего ожидать. Во втором приказе Государь велел ещё в комитет пригласить двух протоиереев и одного указал – именно Рождественского163, другого выбрать Богословского164. Ждут замечаний Московского митрополита на первые действия комитета, известие о которых привёз А. Васильевич. Митрополит не соглашается на то, чтобы содержание семинарии легло на епархии, но соглашается на подчинение их архиереям. Он указывает на то, что Московская епархия не в состоянии была бы содержать свои училища духовные.

В Петербурге хотят печатать в Христианском Чтении перевод книг ветхого завета и сначала учительных. Издание византийских историков остановлено. Едва ли допечатают и то, что уже переведено. Исидор высказал, как уже решённое дело: студентов Казанской академии разместить по прочим академиям, а там открыть миссионерскую академию. Только не знают, как доложить об этом Государю и как отказаться от Аракчеевского дома. У Григория нашли в бумагах проект перенесения академии в Юрьев монастырь с тем, чтобы воспользоваться 300,000 р. положенными графиней на всякий случай. По случаю болезни Государыни Императрицы телеграфом вызвана Ольга Николаевна и Государь на двое суток сокращает своё пребывание в Варшаве. У Государыни большой упадок сил, так писал и митрополит к наместнику. Когда о. наместник был у митрополита, приехал граф Толстой и признал нужным сделать выговор от Синода Васильеву165 за его неосторожные действия. Не нравится и церковь им строенная, совсем не имеющая православного характера.

О предпринимаемом Краевским энциклопедическом лексиконе, говорит Нектарий, что в нём предполагается развить целую систему антихристианскую в роде энциклопедии ХVIII века.

1860 г., Сентября 26-го дня. Движение Архиереев, кажется, закончилось. Евсевия166 перевели в Могилёв, на его место Парфения167, на место Парфения, Порфирия168, на его место Филарета Ковенского169. В Тулу назначили Никандра, в Нижний Нектария, в Новгород в Викарии Феофилакта170. На место Нектария прочат Иоанникия171 Киевского. Леонид со слезами умолял Московского не удалять от себя, и его молитва услышана. Владимир Тихвинский принят Митрополитом холодно и ждут, что он будет уволен на покой. В Юрьев назначен Архимандрит, но кто? не знаю. – Составлен план преобразования Христианского Чтения на будущий год, но сущность его неизвестна.

24-го числа Митрополитом получено письмо за собственною подписью Государя с известием о рождении сына Павла. Привёз Генерал-Адъютант Демидов. – Носились слухи, что Наполеон приедет в Варшаву требовать восстановления Польши, уступая в замен её России Галицию.

Если Вы сообщили Марии вести о передвижении Архиереев, то она может убедиться, что застоя в духовных делах нет. От Архангельска до Крыма, от Иркутска до Варшавы будут передвигаться вдоль и поперёк по России Архиереи. Движение будет такое, что и Русское почтовое ведомство затруднится удовлетворить ему.

Вчера вечером приехал Киевский Митрополит. Ныне в 12-м часу назначено всем нам представляться ему.

1860 г., Сентября 29-го дня. Арсений прожил здесь двое суток, хотя с Московским и мало мог видеться, потому что 27-го было в скиту освящение придела во имя Филарета Милостивого, там, где Филарет строгий приготовил себе могилу. Мы все представлялись Арсению, и когда назвали моё имя, он сказал: Вы племянник преосвященного Кирилла? Говорил о Польше. Находит, что с Поляками можно жить, но что у них есть общество восстановления Польши, и духовенство внушает, что только при католицизме они могут восстановиться Ректор Академии католической в Варшаве предан нашему правительству, и за это оклеветан был перед папою, как изменяющий интересам Римской церкви. Он поехал в Рим оправдываться, оправдался в обвинении, но ему сказали: вы не на тех струнах играете. За то он и отозвался о Папе: caput stultissimum. Всем высшим духовным лицам вменяется в обязанность доносить Папе о состоянии умов, о намерениях правительства и пр. употреблять в посредство всех и особенно женщин.

Не надеется, что Комитет преобразования училищ сделал что-нибудь. Eгo мысль та, что каждая академия составила свой проект и тогда было только четыре проекта. О Комитете сокращения переписки говорит, что он только увеличивает переписку. Бюрократизм так сильно развит, что без коренного преобразования невозможно ничего сделать. Когда Московский спросил Арсения, почему назначен тот или другой Архиерей, он отвечал, что, не зная лично этих Архиереев, он повторял только мнение других. Советует нам особенно в денежных делах пользоваться авторитетом Московского, ибо он беспределен: для него сделают то, чего для других не сделают. – Осуждает отделение Волынской Епархии от Варшавской; не знает, чья это мысль, говорит, что это затруднит выбор духовенства для Варшавы. О назначении Евсевия сказал, что это сделано мимо Синода по воле Государя.

Студенты наши уже утверждены в степенях без чтения сочинений. Говорил Арсений, что Синод утвердил Петру Спиридоновичу выдачу оклада за французский язык с увольнением от преподавания его. Государственный контроль отобрал было типографские суммы у Синода, но Синод воротил их, и теперь эти деньги, по словам Арсения, употребляются на выдачу чиновникам. Меня застал за письмом к Вам Серпуховский о. Архимандрит Сергий и поручил свидетельствовать Вам своё почтение. Московские газеты извещают ныне о кончине Алексея Степановича Хомякова – главы славянофилов. Жаль его, ибо он стоял и за православие. Ректором Киевской Академии делают Филарета172. Граждане Тулы хотели ходатайствовать, чтобы Алексия оставили. Ему не хочется туда ехать, и Московский замечает, что Нижегородскому унижение – назначение на Волынь – низшую по степени Епархию.

1860 года, октября 13-го дня. Алексий был здесь часа на три. Он просил письмом Исидора дозволить ему съездить на родину. Исидор отвечал, что нельзя этого дозволить, а лучше пусть он немедленно едет на место назначения. Прибавил, что если он доложит Синоду, то ему худо будет. Алексий написал ему в ответ, что он не едет на родину. Но приняв во внимание, что имущество, им отправленное, может быть в Симферополе только к 13 ноября, а без ризницы и без готового дома нечего ему делать в Симферополе, он решился съездить в Москву и Лавру и потом заехать в Киев – о чём и имеет честь известить Его Высокопреосвященство. Такую же отважность показал он и при построении монастыря. Один купец вызвался построить монастырь в Туле. Алексий спросил Московского, как ему поступить. Тот, написав сначала как это делается, прибавил: а если хочешь поступить отважно, то строй не спрашиваясь никого. Алексий так и поступил.

О. Наместник поехал в воскресенье, а воротился во вторник. ездил он принимать богадельню, устроенную в Петровском парке Черкасскою в ведение Лавры. В понедельник митрополит хоронил баронессу Розен старуху. Сожалею, если Вы поторопились и не обратили внимания настоящего на мои замечания. Я раз пять или шесть перечитывал рукопись и вдумывался в неё. Вам не так заметны недостатки, как мне постороннему.

1860 г., октября 24-го дня. Кажется, я писал Вам, что Ювеналия перевели на место Макария Рязанского173 перемещённого в Новгород, вероятно, для празднования 1000-летия России, которому он посвятил своё описание Новгородских древностей.

Недавно я узнал, что секретарём Консистории в Туле племянник Исидора, и Алексий был постоянно с ним в ссоре. Исидор просил представить его к ордену, Алексий не согласился, сказав прямо, что не стоит награды. Разумеется, в этих обстоятельствах он не мог находиться в добрых отношениях к Исидору, который очень расположен к своим родным.

Вероятно, доходили и до Вас слухи, что в начале нынешнего года хотели в Петербургской академии читать публичные лекции. Дело остановилось, но отчего – оставалось необъяснённым. Теперь открывается, что граф Толстой не доверял: в состоянии ли будут читать публичные лекции наставники духовной академии? и чтобы определить степень их способности, отправил Зедергольма послушать лекции. Оскорблённое этим академическое начальство не допустило его слушать лекции. Зедергольм сказал, что его послал граф. „Скажите графу“, отвечали ему, „что Академия – заведение закрытое и посторонних лиц к слушанию своих лекций не обязано допускать. После этого другой чиновник графа Тертий Филиппов приехал заниматься в библиотеке академии духовной. Ему отвечали, что библиотека их не публичная, а для учащих и учащихся в академии, а потому они не могут его допустить к занятиям в своей библиотеке. Честь Нектарию174 что несмотря на мягкость, он действует так твёрдо.

Толстой посещал классы в семинарии Московской во время учения.

Как у Вас проведена проволока через Волгу? и о кончине Алекс. Феодоровны Вы были уведомлены телеграфом или газетами? В Лавре панихида была 23-го числа.

Видно, что Варшавское свидание не повлечёт за собою войны. Солдат из полков во множестве отпускают в побывку на два и на три месяца. Но в Кавказской армии прекращены отпуски для военных. Не двинут ли их в Турцию? И Александр Васильевич того мнения, что нет нужды исправлять способ изложения у Диева175. „Со старика“, говорит он, „не взыщут за нескладную речь, а материалы у него богатые“. Можно бы начать о житии Святых Костромских. Был здесь Андроников.176 Он затевает издавать жития всех Святых Костромских. Вероятно, он нас обманет. Он отпечатал изображение иконы Феодоровской. Комитет отказал в позволении выдать в свет сделанное им изображение по грубости рисунка, и несходству его с одобренным оригиналом. Между тем мы увидели в Ярославских Ведомостях, что он объявляет его в продаже. По закону следовало отнестись в полицию, чтобы она отобрала все экземпляры и доставила нам. Между тем является Андроников с новыми оттисками и говорит, что исправлено им. Но Николаю Кирилловичу Соколову177 говорил, что они отпечатали 140000 экземпляров и надеются тысячи четыре сер. получить, отчего навязывал каждому благочинному по 2000 экземпляров с премией в пользу их и в пользу попечительства. Не желали бы мы, чтобы он надувал нас. И то он представлял нам житие Геннадия, в конце его было написано, что он списал с Муравьева буквально. Комитет не разрешил печатать; ибо это контрафакция. Андроников явился с выговором и между тем переделал подпись, показывая, что он будто написал, что это житие взято с подлинника, хранящегося в приходской церкви, откуда заимствовал и Муравьев. Я обличил его.

1860 г., ноября 3-го дня. Слухи у нас носятся, что Сергия178 нашего думают назначить в Курск. Ждём приезда Никандра, который, может быть, объяснит что-либо о сем месте. Исидор, между тем, пишет к Лаврентию, почему он не едет в Петербург, а Лаврентий говорит: „не поеду, пока не заместят все архиерейские места.

Хотя преосвященный Димитрий и одобрил для печати жизнь св. Тихона, мною составленную, но Урусов остановил, говоря, что Государю Императору угодно, чтобы это дело хранилось в секрете. Но как секрет может простираться на жизнь?

Макарий говорил, что от монастыря в Рязани он получал до 800 руб. серебром, что с Смарагдом179 можно жить, только он не любит церемоний и хитрости, но держит себя далеко. На загородный дом с духовенства добровольных приношений собрал более 12000 серебром и выстроил затейливый дом. Ювеналий ещё не приезжал из Вологды. Муравьев также, вероятно, не заедет в Лавру, должен был 30-го Октября приехать в Москву.

Во время вакации Алекс. Васильевич спрашивал Гаевского, не двинуть ли Ректора Академии нашей? Гаевский отвечал, что Митрополита спрашивали, но он сказал, что не находит полезным часто сменять Ректоров Академии180.

1860 г., ноября 7-го дня. Прилагаю Вам полученное мною из Костромы письмо анонимное, вместе с конвертом. На печати изображён человек, плывущий в лодке и кругом надпись: я погиб, если ты меня оставишь. Хотя в письме почерк испорченный, но всё видно, что адрес делала другая рука, уже по самому отчеству моему.

Мне кажется, не надобно бы Сергию181 отказывать от своего имени; прикажите ему всегда докладывать, но в приёме отказывайте сами. А то Вы прикажете заранее не принимать никого, и думают, что Сергий от себя это делает. Согласен, что это Вам беспокойно, но устраните многие неудовольствия. А в то время, как Вам докладывать неудобно, пусть просит подождать, когда можно доложить, а не отказывать. У митрополита Московского почти никогда не бывает отказу просителям в приёме, кроме болезни, когда лежит он в постели. Ждут по четыре по пяти часов, но отказывать не позволяет. Это устраняет повод и к произвольному действию прислуги и к подозрению их корыстного недокладывания. Неосторожность Сергия состоит в том, что он от себя отказывает, от своего лица, и притом иногда по собственному соображению, иногда он даже говорит о том, что просьба не будет исполнена. Хотя бы он и правду говорил, но не нужно этого высказывать. А случалось и так, когда он скажет, что дело не исполнится, а Вы делали, и это подавало повод думать, что он действует по личным видам. Поэтому, мне кажется, простой приказ докладывать всегда Вам прямо или несколько погодя, устранит очень много неудовольствий, и избавит и самого Сергия от нарекания, и других от мысли, что он правит епархией. Как помните подобная фраза сказана была князем Долгоруковым. Я нисколько не сомневаюсь в бескорыстии Сергия, но думаю, что есть неосторожность в его обращении с приходящими к Вам, которая подаёт повод к таким толкам. Мне бы даже не хотелось, чтобы Вы огорчали его сообщением сего письма и моих мыслей, а сделали бы распоряжение впредь.

Вчера был Муравьев, но нового ничего не привёз из Киева; об Арсении говорит умеренно, что он хочет быть со всеми в ладах. И действительно в Москве Арсений говорил, что он в Туле не заедет к Алексею за дурной приём Исидора, а между тем пробыл у Алексея двое суток и служил в Покров. Здесь сказал: увы! о том, что Муравьев в Киеве, а там был у него с визитом, предлагал свой дом ему для помещения вместе с собою, и разрешил крестный ход на колодезь на его земле ископанный. Алексий на 22-ое октября приехал в Киев и пробыл там до 25-го числа. Исидора продолжает Муравьев ругать и, между прочим, рассказывал, что Исидор сказал Леониду Московскому: „предлагаю Вам Епархию, в которой я родился“. Но Леонид отказался от этой высокой чести.

Мне кажется редактором неофициальной части можно. бы сделать протоиерея Беляева, Человек, много сведущий. Магистр Дмитрий Казанцев, назначенный к Вам в семинарию, по частным известиям, скончался. Он был племянник Никодима182. Отец Авель дал мне для доставления Вам второе издание своей книги: общежительная Саровская пу́стынь. При случае перешлю.

1860 г., ноября 17-го дня. Наш профессор философии Кудрявцев вызван митрополитом в Москву к графу Строганову183, который предлагает ему прочитать Государю Наследнику логику и историю систем философских; логику, более практическую, а историю систем философских с особенным указанием влияния философии на законодательство. Предложение, конечно, лестное для Кудрявцева, делающее честь нашей Академии, но не знаю, как его выполнит Кудрявцев. Он логики никогда не читал и не занимался ею; историю философии читал только древнюю до Платона и ту знает неудовлетворительно. Для выполнения задачи требуется отличное знание Всеобщей Истории, которого он не имеет. Правда, что он очень умный человек, и с светлой головой. Но без знакомства с науками читать их пред Наследником, среди просвещённых судей, было бы слишком дерзко. Понятно, что митрополиту хочется этого. Но, кажется, лучше бы избрать Карпова184 и даже Чистовича. Открывая теперь кафедры философии, не находят наставников. Гилярову Министерство Народного Просвещения дозволяет оставаться цензором, только бы он согласился читать философию в Университете Московском, – исключение, делаемое для него одного. Здесь теперь Никандр. Новость привёз ту, что положено уничтожить обеды после посвящения архиереев. Начали с него, воспользовавшись трауром, и положили и впредь поступать также. Никандр хотел пригласить одних членов Синода, и на это Исидор не согласился. Какой-то священник Петербургский подал в Синод просьбу о разрешении ему вдовому вступить в новый брак, ссылаясь на слова Апостола: „подобает епископу быти единыя жены мужу“, т. е. не иметь зараз двух жён, а по одной бы и переменить их. Говорит, что Государь предлагал было объявить о дозволении желающим принимать священство без брака, но Исидор не согласился на сие, говоря, что пример Горского не может служить руководством, ибо он поседел уже над книгами и потому может принять сан без опасения за последствия.

Касательно Курской епархии Никандр говорит, что митрополит Московский рекомендовал Викария Леонида и Сергия Ректора, но ничего не решено, яко бы. Касательно преобразования духовных училищ Исидор имел разговор с Государем, и доказывал ему цифрами, что образование хорошо в семинариях именно; в Петербургский Университет из 70-ти семинаристов принято 40, а из 260-ти гимназистов 70-т; и дело остановлено ни на чём. Государь заметил холодность народа при погребении Императрицы, а сам очень усердно молился, и когда простился с Матерью он и Жена, то поцеловал Жену и все лица царской фамилии после того целовали Государя и Государыню.

Муравьев выжил Герасима из Троицкого подворья в Петербурге. На его место назначен иеромонах Агапит, начальник больницы монастырской.

Иоанникий ещё не приезжал в Петербург, и неизвестно будет ли он епископом; ибо Исидору хочется поручить ему чтение Догматики.

1860 г., ноября 21-го дня. Вчера был здесь Урусов с Путятиным и Николаем Алекс. Сергиевским. Не знаю, с чего и начать Вам повесть о новостях. Членами Синода уже подписано назначение Ректора нашего в Курск. Государю, кажется, ещё не докладывали, если это не сделано в четверг. Викт. Дмитр. Кудрявцева обнадёжил Строганов, что его пригласит читать философию Государю Наследнику с Нового года. Ник. Кириллович Соколов, наш бакалавр, едет к Путятину на место H. А. Сергиевского, который остаётся в Петербурге пока при Синоде в надежде в следующем году быть директором Морской гимназии. – Граф Толстой старается сблизиться с Московским, потому что Исидор просто не слушает его, хотя бы согласно с ним думали и прочие члены младшие. Назначение Исидора было делом Бажанова185 вопреки желанию и Толстого и Московского. Но нельзя сказать, чтобы была урядица в делах духовных. Обер-Прокурор зимний и летний идут разными путями и летний ныне хотел совсем удалить зимнего.

Путятин говорит, что Наполеон хотел только попугать Папу, и может быть приготовит ему место в Сирии, но теперь поддерживает его, и против воли его движение сделалось так сильно. Он хитрит, но кажется, сам обманется. Нельзя и понять, что он затевает теперь. Очень был недоволен конференциями Варшавскими. Его агенты действуют в Варшаве и Государь не мог принять бала в Варшаве, ибо все дамы польские решились не быть, не мог быть и в спектакле; ибо все места откуплены были поляками, с тем, чтобы не идти самим и другим не дать возможности быть, а между тем шесть человек забрались вверх и полили жидкостью лампу, чтобы распространилось удушающее зловоние. Когда Австрийский Император, очень обласканный Александром, стал просить содействия военного, Александр отвечал, что он всею душою, но народ его никогда после Крымской кампании. Болгаре обратились к французскому Императору с просьбою принять их под своё покровительство, решаясь принять католичество, потому что им не дают патриарха. А в патриархи они просили себе Парфения, окончившего курс в нашей академии в 1850 году и теперь епископа в Македонии.

Ник. Алек. Сергиевский сказал Соломону: „почему Болгарам не дозволяют совершать богослужение на своём языке? Соломон отвечал: „да понадобилось бы 5000 кругов церковной службы, а на какие суммы выдать их“? Сергиевский отвечал: „чем посылать чиновников на Восток и давать им 10000 руб., лучше послать на эту сумму круги церковные“. Соломон переменил речь. Он готовит отчёт, где восхваляет Халкинское училище и рекомендует по его примеру устроить у нас. „Так неужели Вас посылали за тем, чтобы осмотреть училища в стране, где пало всякое просвещение и нравственность?“ Соломон просил переменить разговор, а граф Толстой сказал, что хорошо каждый год посылать туда чиновников. – Урусов говорил касательно преобразований в наших заведениях, что коренных сделать нельзя по недостатку сумм: достаточно уничтожить всеми признаваемые злоупотребления и улучшить содержание наставников.

Π. В186. Долгоруков издал журнал в Лейпциге под заглавием „будущность России“, где доказывает, что в России должно быть конституционное правительство и прилагает биографии современных лиц знатных России.

В Лондоне проживает теперь один диакон, бежавший от Антонина из Афин, и готовит при помощи Герцена пасквильную брошюру о русском духовенстве. – У Π. В. Долгорукова возник процесс с князем Воронцовым за требование с князя Воронцова 15000 руб. серебром за то, чтобы не писать биографии его отца. Хотя письмо было анонимное, но доказали, что оно руки Долгорукова. Теперь Долгоруков куда-то скрылся. Процесс начат в Париже, но Воронцов предварил и Английское общество о Долгорукове, как негодном человеке.

Юрий Голицын187 почти ходит по миру. Сначала нанял великолепную квартиру в Лондоне. На акциях устроилось общество для образования хора певчих и регентом сделан Голицын с 60000 фран. жалованья. Но общество лопнуло, ибо не ходили на концерты, и теперь Голицын живёт в двух комнатах. Присылал к Лондонскому священнику шубу свою и воротник от салопа жены на продажу.

Васильев рассказывал, что Долгоруков на первой неделе говел у него, исповедовался, как самый добрый христианин и вдруг к его изумлению в понедельник на второй неделе разослана была его книга „Истина о России“ по всем книжным магазинам.

Софония188 возвратился из Рима; на его место послан Палладий189, бывший в Китае.

Путятин хлопочет об открытии Миссионерского училища и именно в Грузине, хотя в малых размерах. Он говорит, что нет нужды преподавать там восточные языки, ибо все изучать нет возможности, и книжное учение всё-таки не вознаградит живого. Языки будут изучать на месте уже. Плодов этого училища, по его мнению, нужно ожидать через десятки лет. – Слышно, что Ключареву190 предлагают быть Ректором Академии Миссионерской. Читали ли Вы в „Отечественных Записках“: „Шумский из записок священника, где описано Грузино, Аракчеев и Фотий?“·

Князь Орлов191, говорят, помешался. Председателем Государственного Совета, думают, будет Панин.

Проект взаимного застрахования – доброе дело, но я здесь не судья. Одно мне представляется: домов духовенства немного, будет ли сбору страхового достаточно для покрытия утрат от пожара?

1860 r., декабря 1-го дня. Говорят, что наш Ректор утверждён ещё 22-го числа. Кандидатами в Ректора будто бы представлены Игнатий192, протоиерей Горский и Порфирий193.

Нафанаил Архангельский проехал в Петербург, говорят, хлопотать об изменении своего назначения.

Несколько дней тому назад был здесь Иоанникий. Новый Ректор Петербургский непредставителен. Исидору, видно, хочется собрать около себя Тульскую партию194, но найдёт ли достаточное количество способных людей? Новый Ректор Киевский Филарет отказывается от профессорства. Что у Вас за общество распространения просвещения? В Уставе указаны только формы, а образ действия для распространения просвещения совершенно умо́лчан. Об участии духовенства не говорится, а между тем говорится, что члены общества будут бесплатно преподавать в школах, которые они заведут. Неужели по сёлам они распространят своих членов? Мне кажется, или сами члены не поняли, чего они хотят, или прикрывают что-либо иное.

Ожидаем приезда Великой Княгини Ольги Николаевны на этих днях в Лавру; говорили и о приезде Михаила Николаевича.

Граф Толстой дал 1000 руб. семинаристам Московским на устроение более тёплой одежды. Елагин пишет, что из жизни Тихона исключена 6-ая глава, говорящая о нетлении одежды Тихона и его чудесах. Он называет это сердцем жизни, но я не так думаю. Сущность в самой жизни.

Дошла ли до Вас жизнь св. Иоанна Златоустого – перевод с французского, сделанный одним здешним иеромонахом? Я могу её выслать. Он поучительна и для пресвитеров, и для епископов. Я бы желал, чтобы она более распространилась в духовенстве. Писал её какой-то католический миссионер.

1860 г., декабря 2-го дня. Письмо Ваше от 28-го ноября вместо среды пришло ко мне в пятницу, прокатившись в Москву со всей Костромской почтой. Бумаги о Викторине195 здесь нет.

Слышал я, что Обер-Прокурор весьма полюбил Фотия196 за его проект о преобразовании семинарий, который Алек. Вас. назвал схоластическим и несносным для чтения. Тогда же Толстому хотелось вызвать его поближе. Ректору Указа ещё не приходило. Ректором будет у нас Игнатий, Порфирий на его место, Михаил на место Порфирия. Таково общее чаяние.

Императрица покойная сделала завещание, чтобы её анатомировали, дабы узнать какая была в ней внутренняя болезнь, не понимаемая докторами, дабы они могли помочь её детям, если в них она будет обнаруживаться. Замечательный пример материнской любви! По анатомировании не нашли в ней совсем той болезни, против которой её лечили. Целы и лёгкие её, только в горле нашли некоторую наклонность к чахотке. Когда перед смертью её, стали дети плакать, она сказала: „не мешайте мне; я иду к Отцу Вашему. Ваши слезы меня возмущают. Долго ей боялись предложить причаститься, но когда упомянули о сем, то она с радостью согласилась и только просила разрешить: может ли она без приготовления причащаться?

Великая Княгиня Ольга Николаевна не будет здесь. Врачи отсоветовали.

Николай Кириллович Соколов отпущен заграницу на два года с сохранением жалованья и оклада, и с выдачею единовременно годового окладу на подъём и покупку книг, нужных для его занятий, и послан он для изучения новейшей церковной истории. Всё дело и с докладом Государю сделано в несколько дней.

1860 г.; декабря 5-го дня. Всё ещё решения Ректору не приходит. С почты до почты ждём мы Указа, а он не даётся в руки. Леонтий197 писал от 23-го, что уже утверждён о. Ректор Курским; почему же так долго не присылают Указа? Преосвященный Александр198, говорят, проехал прямо на Петербург. Слухи есть, что о. арх. Макарий Зимин199 после 11-ти летнего процесса признан невинным, и решено восстановить его в первобытном звании. Митрополит наш наконец признался, что он слишком поспешно поступил с Герасимом, экономом подворья Троицкого в Петербурге, послушавшись того, что напутал Андрей Николаевич Муравьев. Неприятное впечатление на поклонников и поклонниц митрополита Московского сделало то, что Великая Княгиня Ольга Николаевна заставила его 1-го декабря служить панихиду по покойной Императрице и потом пригласила его обедать к себе. Чают видеть тут предвестие смерти. У нас вчера смерть подкосила студента, младшего сына Константина Петровича Успенского200. Не более двух дней он был болен сильным тифом. О! если бы студенты вразумились сим! Дух их принимает направление, всё более и более расходящееся с целью их образования. Завелись так называемые литературные вечера, проще комедии; к ним готовятся, ими занимаются, а классы остаются часто почти пусты, к богослужению также, если и ходят, то на краткое время. Может быть Игнатий лучше сдержит студентов, несмотря на мягкость его характера. Он не побоится потерять популярность, за ней не будет гнаться. Будучи благочестив в душе своей, может-быть, передаст более благочестия и студентам. Он небоязненно может правду говорить митрополиту о состоянии духа в академии; ибо митрополит не обвинит ero, а может-быть, укажет средства. Был бы полезен и строгий пример над некоторыми студентами. Академия воспитывает для духовного звания и не обязана держать того, кто не оказывает расположения к сему званию. Головины наконец оставили старый дом матери и перебрались в соседство Гавриилу Павловичу в ноябре нынешнего года. Но перед тем Александр Павлович помешался, и несколько времени жил в лечебнице сумасшедших Красовского. Теперь оправился. Он поджигал старый дом и сжёг векселя у Марьи Павловны, в припадке болезни. И как не сойти с ума от совершенного бездействия?

Во Влахернской общине поселилась было бывшая начальница, Дивеевской пу́стыни, но Елисавета Андреевна выжила её вон, и теперь она превитает здесь, ища себе места.

1860 г., декабря 8-го дня. Послал я Вам Златоуста жизнь. Своим примером он да поддержит Вас в пастырской деятельности! Может быть, в новом архимандрите Иннокентии Вы найдёте себе подкрепление. Ему нужно давать более дела; а человек способный. Дивлюсь я, что Вы не знаете об обществе распространения просвещения в Костроме, которое публикует свой проект в „Московских Ведомостях“ и говорит уже об утверждении начальства.

Сергиевский не возвратился с Путятиным, потому что Морское Министерство не согласилось признать его чиновником особых поручений при Путятине. Он надеется занять место директора Морской Гимназии, которая откроется в августе будущего года с 3000 сер. жалованья и готовою квартирою. 5-го числа он опять воротился в Москву и привёз митрополиту известие о том, что о. Ректор наш 3-го декабря утверждён Государем.

Об преосв. Александре здесь слухи, что он вызван в Петербург.

Об покойной Императрице говорят, что она умерла, прижимая к груди мантию о. Серафима Саровского. Перед тем эта мантия возложена была на больную дочь Императора, которая и получила исцеление. Сам Государь отнёс её Матери.

Государь, говорят, согласился на назначение определённой суммы на содержание Двора. Кудрявцеву пришёл формальный вызов от Строганова в преподаватели Наследнику на 1861-й год с жалованьем 2500 руб. сер. и сверх сего присланы ещё на путевые издержки 500 руб. Приехать ему велено в конце декабря.

1860 г., декабря 12-го дня. Указа Ректору всё нейдёт как нейдёт. Между тем митрополит вызвал Александра Васильевича в Москву под предлогом чтения перевода Св. Писания. Но думаем не для толков ли о Ректорстве. Мудрое правило И. М. Высоц.201 сказанное Вам, оправдывается здесь. Потворство слабостям только увеличивает требовательность студентов. Не исполняя сами обязанностей своих, постоянно выражают неудовольствие на действия других и чем всё это кончится – Бог весть, если не приберёт их твёрдая рука и не отделит плевел от пшеницы.

Читал я в газетах циркуляр к дворянству Вашего Губернатора, об учреждении воскресных школ, где он рассчитывает на Ваше просвещённое содействие. Если он сделает это, чтобы у неблагонадёжного общества просвещения предвосхитить инициативу этого дела и иметь его под своим надзором, то это тактика очень хорошая. Естественно, что теперь учителями будут духовные. Непременно надобно позаботиться познакомить духовных с новым методом преподавания азбуки. Светские в месяц выучивают читать и писать. Нужно бы посоветоваться с директором гимназии и в семинарии сделать что-нибудь вроде класса педагогии, хоть по воскресеньям, где бы ученикам Богословия указать этот способ обучения грамоте. Укажите Ректору на необходимость этого, и пусть он займётся сообщением правил преподавания. Надобно поставить в уровень с современными требованиями учеников. Директор гимназии может сообщить Ректору, откуда бы познакомиться с новыми методами. А то постоянно ругают духовных за их дурную мето́ду. В самом деле, в три года с трудом выучивают только читать и писать в деревенских школах, потому ученье есть мученье. Нужно указать метод преподавания и сельскому духовенству.

1860 г., декабря 15-го дня. Александр Вас. возвратился из Москвы. Изумляет рассказами о митрополите, который субботу, воскресенье и понедельник сидел с ним непрерывно часов по 12-ти за переводом. О том, кто будет у нас Ректором, молчит, но чуть ли не сам Алекс. Васильевич. Между тем наши студенты отправили письмо к Урусову за своею подписью просить в Ректора инспектора. Удивляюсь и глупости их и дерзости. Николай Алекс. Сергиевский привёз журналы заседаний Комитета преобразования училищ духовных. Часть их дана на рассмотрение Алекс. Вас., а другая Сергиевского с тем, чтобы они представили своё мнение митрополиту. Сей вздыхает о России. Дело о крестьянах внесено в Государственный Совет и положено его пересмотреть в пять заседаний. Митрополиту хочется, чтобы одержало мнение тех, которые желают постепенного введения нового порядка.

1860 г., Декабря 29-го дня. Наконец Ректор вчера получил Указ о своём епископстве с посвящением в Москве. Ему хочется подождать Евсевия Иркутского, который в начале праздника должен быть в Москве. Вопрос о том, кто будет у нас Ректором доселе не решён для нас, и мы носимся в области предположений. Здесь гостит H. А. Сергиевский, получивший поручение от графа Толстого войти в сношение с Московским духовенством для собрания мнений о проекте преобразования семинарий и выслушать мнение Московской конференции и потом представить всё на усмотрение митрополита. Разумеется, конференция – это Ректор, инспектор и Горский и как бывает в таком случае всё только оспаривается. И потому все меры для улучшения нравственности критикуются.

Вслед за Московским митрополитом изгоняют духовников, не допускают чтения назидательных книг и пр., и пр. Им нужна одна казённая нравственность, нравственность формы, а не духа, одной внешности, на которой далеко не уйдёшь.

H. А. Сергиевский, может быть, поедет с Урусовым по южным и западным епархиям для обзора учебных заведений.

Статья брата Михаила202 о переводе Лондонском Библии пошла в ход и перепечатана в „Северной Пчеле“ и „Московских Ведомостях».

Сейчас получил приглашение от о. наместника обедать по случаю приезда Преосв. Александра из Костромы, и это было извещение о его приезде. Его не видал ещё.“

Письма П. С-ча с 1861 года, обнимающие время преобразований в русской государственной и церковной жизни, отличаются обилием и разнообразием сведений о современых ему событиях и представляют интересную иллюстрацию к истории недавнего замечательного прошлого. 1861 г. начал ряд реформ великим государственным актом 19 февраля, вызвавшим особенное оживление в русской общественной жизни. Тогдашняя общественная жизнь, возбуждавшая живой интерес в людях чутких к жизненным явлениям, отражается в письмах П. С-ча, преимущественно в виде толков, циркулировавших в обществе, слухов, предположений, выходивших из разных осведомлённых сфер, в той форме частных сведений о современных событиях, которые мало проникали и могли проникать в печать. Доставляя материал для историка, письма П. С-ча могут иметь значение и для наблюдателя современной жизни, давая ему возможность яснее усмотреть в недавнем прошлом корни некоторых явлений современной жизни, определить значение и ценность тех явлений этой жизни, которые рассматриваются как знамение нашего времени, но представляют собою воспроизведение прежних жизненных течений в новой форме. Что касается до личных суждений П. С-ча о современных ему событиях, то нужно сказать, что известная точка зрения и источники сведений об них могли иногда приводить его и к ошибочным взглядам. Но присущее ему нравственное чувство правды сказывалось и в его суждениях о современных событиях и лицах. При своём строгом нравственном консерватизме он был горячим врагом проявлений либерализма, но он не был сторонником не глубокого ходячего консерватизма, который в благом начинании склонен усматривать колебание основ, в здравой свежей мысли отступление от завещанных верований. Во время оживлённой борьбы выступающих на поверхность жизни направлений либерального и охранительного люди нравственной правды в их отношениях к явлениям современной им жизни заслуживают особенного внимания.

186I r., января 2. Поздравляю Вас с новым годом. Вчера было посвящение Сергия203 в Успенском соборе и после обед в келлиях Заиконоспасского монастыря, на котором был и я. Кто преемником Ректора, я не знаю. Урусов приехал на один вчерашний день, был за обедом, допрашивал его, кто будет Ректором, но не узнал. Говорит, что незнакомый не будет. Был я при наречении Сергия, речь его была об обязанностях пастыря. Ответа митрополита не слыхал, равно и его речи при вручении жезла, хотя был и близко. Урусов после Крещения едет в южные губернии и берёт с собою и Сергиевского H. А204.

1861 г., января 16. Вопрос о ректорстве решён. Савва205 назначен Ректором в академию, Игнатий206 на его место, а Порфирий207 на место Игнатия в Вифанию. Приходило ли кому-либо в голову из нас, принимая тому 14 лет назад этого сельского Владимирского священника в академию, что мы принимаем будущего Ректора?.. Но может быть эта твёрдость208 будет не бесполезна для академии; только ему следовало бы отказаться от профессорства, чтобы не потерять уважения студентов.

Вчера у нас служил Евсевий Могилёвский. Приехал в субботу и ныне по утру уехал. Он и Курский усердно Вам кланяются. Курский в субботу выехал из Москвы. Приезжал на новый год и Урусов, который всё оправдывается, что не он бунтовал студентов Московской академии209. Отправляется он в Тулу, Орёл, Киев, Могилёв, Чернигов и Смоленск осматривать семинарии. Хочется ему схватить звезду. Надеется вернуться к пятой неделе.

Кудрявцев начал лекции Наследнику с 3-го числа и даёт по вторникам, четвергам и субботам 10-й час утра. Ездит в вицмундире, никому не представлялся, а введён был Строгановым. При лекциях присутствует только полковник Рихтер. Многие наставники кончили своё преподавание, не видев ни Государя, ни Государыни. Наследник пред классом и после класса протягивает руку, читают ему лекции одни прямо по тетрадкам, другие по конспекту. Теперь у него четыре урока в день, начиная с восьми часов утра и до 12-ти. Кудрявцева встретил Наследник словами: я знаю Вас по Вашим сочинениям, которые мне понравились. Жалованье академическое Кудрявцеву сохраняется.

О крестьянском вопросе вести в Москве неодинаковы. Некоторые из членов комиссии распустили слух, что решение его отлагается до октября вследствие вопроса, возбужденного министром Муравьевым о судьбе государственных крестьян и уравнении их с помещичьими. Но приказ правительства, чтобы непременно в течение месяца избраны были чиновники для рассмотрения жалоб взаимных между крестьянами и помещиками, заставляет предполагать, что решение этого вопроса близко. У нас без тревоги ждут этого решения.

Инспектор к нам ещё не назначен. Мы думаем, что Михаил210, но думы часто не исполняются.

Евсевий свеж, весел, хотя и поседел. Извиняется пред Вами, что Вам не отвечал. Говорит, что начал писать замечания на Вашу книгу, но не докончил по недостатку времени, а всё-таки надеется прислать Вам.

Пирогова211 увольняют от должности попечителя Киевского, Илариона Воронежского от должности Ректора.

1861 г., января 23. Новый Ректор приехал к нам в субботу с письмом от митрополита к Александру Васильевичу адресованным, но обращённым ко всем нам, чтобы мы приняли его с любовью и в мире и любви поддерживали достоинство академии. Было письмо и к о. наместнику, в котором он просит и его принять приветливо Ректора. Ныне по сему случаю назначил о. наместник служить о. Ректору в соборе молебен, на который велел облачиться всей братии. Сергий откинул ещё штуку. Не говоря никому, отрекомендовал на кафедру патристики митрополиту Вашего Корнилия212. Буду противодействовать сему назначению, зная, что некому будет поручить у Вас семинарию, притом Корнилий ничего не потеряет, служа и у Вас. Очень рады мы, что освободились от Сергия,... человека. Богатство епархии избавит его от взяточничества, но от пристрастного и неискреннего способа действий не спасёт никакое богатство. И студентам митрополит прислал с новым Ректором мир и благословение, извиняя легкомыслием их поступок. Но от инспектора вскоре по получении в свои руки письма с клятвою требовал объяснения, что не он возбуждал студентов к подаче просительного письма. О. Порфирий ответил просьбою о совершенном увольнении его от училищной службы, о чём он действительно нередко помышлял. На нынешней неделе кончится передача академии и семинарии и каждый из назначенных утвердится на своём месте.

Я писал Вам, кажется, что в Томске предполагалось съехаться Евсевию, Парфению и Порфирию. Порфирий просидел где-то в городе, выждав пока уедут Евсевий и Парфений. Предполагаю, что ему не нравится образ действия Парфения, а потому он не хотел себя связывать его советами. К митрополиту Московскому начальником миссии доставлены были все дела и отношения по миссии Парфения по случаю неприятностей с губернатором213. Митрополит, прочитав всё, сказал: видно, что Парфений добрый человек, но совершенно не умеет действовать. Зачем таких делают архиереями? Он так дурно повёл дело, что губернатор вышел прав.

На обратном пути из Петербурга преосвящ. Александр214, зашёл к митрополиту, занятому тогда переводом священного Писания с A. В. Горским. Митрополит сказал, что не может принять преосвященного Александра по нездоровью, а разве вечером соберётся с силами, и потом говорит А. Васильевичу: „что мне с ним говорить“? „Прошедший раз прочитал мне целую лекцию о естественных произведениях Архангельска, объяснял, отчего треска воняет и как её готовить. Мне некогда слушать подобные вещи. Прежде его хорошо принимали в Петербурге; он думал и теперь также.“

1861 r., Января 25. Савва привёз весть, которую подтверждают и другие, что Анатолий Могилёвский215 назначен в Новый Иерусалим с управлением сим монастырём. Новоиерусалимский архимандрит возвращается в Задонск для жития на покое. Не ближе субботы уедет Игнатий в Москву, и Порфирий определяется на его место. Сдача академии и семинарии была одною формою. В пятницу хочет новый Ректор делать обед и с этим вступит в отправление должности. Митрополиту в ответ на его письмо к братству академических наставников написано письмо, излагающее благодарность за напоминовение о любви, и с нашей стороны желание того же мира и любви и сказано, что Савву приняли, как и прежних Ректоров. К письму подписываются все. Новый Ректор пока только показывает смущение от своего назначения. Как будет действовать, не знаем.

Из Лондона пишет Н. Соколов, что Евгений Попов216, тамошний священник, слишком сделался англоманом, не любит русского, а одно английское. Назначение Блудова217 председателем Государственного Совета, ручается, кажется, за скорое и благоприятное для крестьян решение их дела.

1861 г., февраля 2. Корнилия терпеть не могут почему-то товарищи и теперь сговариваются, если он перейдёт в академию, не пускать его в свои комнаты, дабы не сочинял сплетней и не производил смуты между ними.

Урусов уже осмотрел Тулу, теперь в Орле и 7-го числа будет в Киеве. Осмотр и семинарий, и училищ очень подробный. По приезде в город обыкновенно является к архиерею, губернатору, предводителю дворянства и везде берёт с собою Сергиевского. Писал я Вам прежде, что первое заседание Государственного Совета по крестьянскому делу назначено 9-го. Теперь дочь Гудовичевой, приехавшая из Петербурга, говорит, что на прошлой неделе назначалось первое заседание в день её выезда. Большинство склоняется на то, чтобы отклонить объявление свободы до осени, а в феврале объявить только личную свободу. Великий князь Константин был очень взволнован в день, когда назначено первое заседание, так что муж дочери Гудовичевой Голицын не решился делать ему доклад. По желнию покойной императрицы в честь старца Серафима будет устроен скит при Дивеевской пу́стыни. После исцеления Великой Княжны от мантии старца Серафима имя этого подвижника обносится в устах придворных, читаются его жизнь и поучения.

Теперь откуда-то пошли слухи, что не Анатолий, а Игнатий будет переведён в Новый Иерусалим. Это бы хорошо. Он привлёк бы пожертвования, так нужные для обновления сей обители.

1861 г., февраля 9. Из Петербурга несутся вести, что 19-го будет объявлена свобода крестьян; Петербург будто на военном положении; караулы усилены, ружья заряжены. Конечно, это не против порядка, который доселе был мирен. Так чего же хотят либералы – душевладельцы? Едва коснулось их дело, то все громкие фразы забыты, и они являются уже огорчёнными и раздражёнными.

Бедный Порфирий очень болен. Не знаю, перенесёт ли он болезнь. У него ветряная оспа, которую он испортил, умывшись холодною водою. В первом заседании Государственного Совета по крестьянскому вопросу решено: объявить личную свободу крестьян, а вопрос о пользовании землёю предоставить полюбовному соглашению крестьян с помещиками в течение пяти лет. Из Малороссии сообщают, что там остановилась всякая продажа хлеба.

1861 г., февраля 13. Курский архиерей пишет, что он нашёл дела крайне запущенными. Между прочим, там множество посвящено священников без места, которым не выдано грамот. Они существуют на всякий случай. Если умрёт или болен сделается священник, то они занимают его место. Если выздоровеет священник, то они опять остаются без места. Вы не дошли до этой мудрости?

Правду ли о Вас рассказывают, что Исидор прислал Вам письмо, в котором просит обратить внимание на службу протоиерея Беляева218 Вы призвали Беляева, спросили, пишет ли он Исидору? Тот отвечал, что только поздравил его как товарища с митрополией. Тогда Вы обругали его, показали ему представление его ко кресту и разорвали его. Мне не верится, и я бы не одобрил этого поступка. Вам не мало случается принимать рекомендации, и притом она совпадала с Вашим намерением. Зачем себе делать врага из первосвятителя?

Митрополит наконец предложил конференции приступить к решительному избранию инспектора, и она избрала Михаила, а на класс патристики переводится из Вифании профессор Боголепов219. Новому Ректору пришлось проявить суд над студентом, набунтовавшем в Посаде и хорошо, что он не задумался выгнать его из академии, хотя студенты и собрались было ходатайствовать о нём.

В четверг митрополит прислал какое-то письмо о. наместнику, вследствие которого он за ектениею во время обедни и потом за молебном читал молитвы о здравии благопоспешении Государя и его семейства220.

Кудрявцев пишет, что дела его идут, кажется, порядочно. На бедного о. Феодора221 всё нападает Кулжинский222 с его партией, которую поддерживает граф Толстой. Митрополит Исидор призывал о. Феодора и сильно ругал его за его идеи об отношении современности к православию, но разумеется о. Феодора никто не разуверит в раз принятых мнениях. Преосвященнейший Алексий223 очень жалуется на своё положение, пишет, что не имеет экипажа и пешком ходит в консисторию, которую устрояет, что на его назначение в Крым там смотрят как на ссылку.

1861 г., февраля 15. О. Феодора ругал Исидор за его сочинение и разумеется о. Феодор не отступится от своих идей. И граф Толстой, принадлежа к партии Аскоченского224 также против него.

Комитета о преобразованиях училищ мы слушали последние журналы. Они нерадиво вели дело и мудрено думать, чтобы вышло что-нибудь доброе из этих отрывочных, бессвязных замечаний. Нужно будет кому-нибудь создать целое из этого сбора замечаний. Мы хохотали, читая суждения комитета последние.

1861 г., февраля 20. Митрополит писал о. наместнику, что предположено деньги и имения монастырей и церквей употребить на выкуп крестьян. Он получил о сем известие, как выражается от достоверного человека, и прежде всего падает это на богатые монастыри225. Поэтому мудрено ожидать, чтобы для бедного сделали что-либо. Письмо митрополита я сам читал.

В Московском университете ходит копия с манифеста о свободе крестьян, которая будто объявится на второй неделе и тогда на три дня закроют все кабаки. Строганов постоянно был занят этим вопросом, и Государь не принимал докладов по другим делам. При лекциях Кудрявцева постоянно присутствуют Строганов и Рождественский и требуют, чтобы он забывал, что это Наследник, а обращался как с мальчиком для развития и укрепления силы мышления. Мария Николаевна хотела поручить Кудрявцеву учить своих детей философии, но Строганов сказал: я думаю для вас это будет неудобно.

Вести о мнимой истории Вашей с Беляевым чрез наш монастырь дошли в Алексеевский и кроме того повторились у родных А. Васильевича, который сам не верит им, так как от самого Беляева никакого не было о сем не только известия, но и намёка. Уж не в Ваш ли Костромский праздник 14 марта хотят объявить манифест? По крайней мере из Петербурга пишут, что до второй недели отлагают обнародование его. На 19-е число и у нас в Лавре собралось простого народа как-то более обыкновенного и, что бывает редко, за царским молебном молились усердно.

1861 г., февраля 27. Циркуляр к духовенству по крестьянскому делу, кажется, писан Московским. Были по крайней мере слухи, что ему поручали. И я думаю, можно узнать его манеру в трудных вопросах так изложить дело, чтобы не легко было его понять.

Елагин пишет, что дело о святителе Тихоне поднялось и вероятно скоро последует открытие мощей его.

Наконец митрополит сдал первую часть моего учебника всеобщей истории с резолюцией: „всего прочитать не имел времени, а то, что прочитал, убеждает меня согласиться с мнением конференции. Журналы комитета о преобразовании семинарий прочитаны у них в конференции. Есть некоторые частные замечания дельные и ничего нет целого, не дано никакого единства. Не знаю, выйдет ли что-либо путное. Александр Васильевич везёт к митрополиту на рассмотрение.

1861 г., марта 6. Жизнь св. Тихона приняла другой вид от раздробления её на главы, не везде удачного.

Смотритель Галичский известен Костромичам как жестокий человек, хотя и аккуратный в делах. Кроме жестокости отличается и страшным взяточничеством. Жена его сечёт и сама учеников, и если случается, что сам Смирнов не хочет взять иной взятки потому, что она ничтожна, жена тащит, говоря, что для дома всё нужно. До Вашего сведения не доводят потому, как верно объяснил Беллюстин, что боятся мести смотрителя. Если бы уверены были, что Вы по жалобе отставите, то пожаловались бы, а если дело ограничится одним замечанием и он останется на своём месте, то родители не избегнут его мести. Что он засёк двух мальчиков – это известно здесь. Он может оправдаться разве тем, что мальчики умерли не под лозами, но немного спустя. Для страха смотрителям и инспекторам я бы не уклонился и от следствия об этом преступлении, или сделал бы прямо отношение к обер-прокурору о необходимости отставить смотрителя за бесчеловечную жестокость и взяточничество, инспектора и двух учителей за пьянство и просил бы сделать это без следствия, чтобы дать строгий урок. Не сомневаюсь, что это было бы исполнено.

В Москве 104 студента университета теперь отказались от преподавания в воскресных школах вследствие контроля. Всё дворянство высшее было против этих школ, где читались легенды Афанасьева, научающие кощунству и повести Марко-Вовчко, научающие ненависти к дворянству. Студенты не опускали при случае издеваться и над священным Писанием.

Слухи есть, что по письму митрополита Московского отложено объявление по крестьянскому делу до великого поста.

1861 г., марта 9. Читая манифест226, конечно, Вы удивитесь его неясности. Разгадка в том, что митрополит Московский трое суток работал над окончательной его редакцией… И он составил его так, что никто не понял без чтения положения о крестьянах227. Совершенно мирно провозглашено это великое событие. Только покричали ура Государю. Крестьянам даны права, ограждены они от произвола помещиков, но соблюдены и выгоды помещиков, ибо земля оценена высоко (считая ценность десятины в 17 раз дороже платимого оброка). Кто не хочет уступить своей земли в собственность крестьянам, тот может оставить её за собою навсегда, или взять огромную сумму выкупа. У нас манифест будет читан вероятно в воскресенье.

Нам хотелось в академии открыть класс славянских наречий и филологии. Митрополит несогласен на это.

1861 г., марта 13. Вчера объявлен и у нас манифест. На народ, по-видимому, никакого действия он не имел. В Москве в 5-е число донесено было обер-полицмейстеру, что поднято пьяных от 12 часов ночи только шесть человек, тогда как в другое время поднимали до 60 человек. У нас в Посаде в день объявления манифеста в кабаках были выручки менее на 150 рублей, нежели в прежние годы… Не зная положения, конечно, мудрено и оценить, что сделано крепостным. Губернатор Московский предписал, чтобы в кабаках не смели читать положения и толковать об них.

1861 г., марта 22. Брошюра: мысли старообрядца, кажется, изделие нашей академии. Сам Сапелкин не грамотный, т. е. умеет разве только своё имя подписать. Думаю, что она составлена Субботиным228 или под его редакцией, который был в близких отношениях к Сапелкину229.

У нас теперь митрополит требует строгости от цензуры, а мнимые ревнители православия поднимают сор в духовных сочинениях и оставляют светскую литературу молоть атеизм, материализм и всё прочее.

Ректор наш получил Петровский монастырь; в Заиконоспасский переведён Иоанникий. С четверга первой недели и до вторника нынешней Ректор принимал монастырь в Москве. Мы довольны им, равно и студенты прямотою и простотою обращения.

1861 г., марта 27. В Москве учреждается публичная библиотека для духовенства. Место ей назначено в Петровском монастыре. Составляется она из разных пожертвований духовенства. Невоструевы Александр230 и Капитон231 жертвуют свои библиотеки. У первого есть cursus Patrolo- giae completus, y последнего собрана весьма обширная библиотека русских книг. Дело доброе, в котором давно нуждается Московское духовенство и всего более чувствуют это издатели журналов.

Марта 8-го Высочайше утверждено в Москве дамское общество для издания и распространения полезных книг и теперь уже прислано к нам несколько статей для хрестоматии для воскресных школ. Председательницею общества Стрекалова232.

Что-то нам кажется странным, что Михаила до сих пор не утверждают инспектором. Более двух месяцев прошло с того времени, как митрополит сдал копию с своего представления в Синод.

1861 г., апреля 13. Елагин пишет мне, что слухи у них носятся, что в первый день Пасхи будет представлен Государю доклад об открытии мощей святителя Тихона. Митрополит Исидор говорил ему конфиденциально, что весною последует открытие 3-го или 4-го мая; ждут приезда царской фамилии в Москву. Государь куда-то отправляется в путешествие, а Государыня посетит лавру. Службу и акафист святителю Тихону отослал Елагину, хотя хотелось ещё пересмотреть, во он торопит, говоря, что есть много желающих заняться этим делом. Поэтому нужно иметь готовую уже службу, чтобы представить её прямо по утверждении доклада. Акафист давал просмотреть Александру Васильевичу и по его замечаниям кое-что исправил, изменив по собственному рассуждению некоторые кондаки. Но faciant meliora potentes. Эта служба не слабее службы другим русским святителям. Канон я переделал, много взяв для него из писаний самого святителя Тихона. Не знаю, кому ещё будет охота недель шесть употребить на этот труд, особенно если прежде не занимался таким делом.

Сожалеют о смерти A. Н. Бахметева, который был не только просвещённый человек, но и добрый господин.

В Московском университете начались опять волнения против Ректора233, который, будучи женат на сестре Муханова234, бывшего в Варшаве уехал повидаться с ним. Муханову кидали камнями в карету, когда он выезжал из Варшавы. Боясь проехать прямо в Петербург, он поехал через Берлин, но по телеграфу дали знать в Бреславль и там встретили тем же. Жена его, молоденькая очень дама, защищала собою от народа.

Вот и Алексей Петрович Ермолов235 скончался. Целый месяц умирал, но крепкая натура брала верх над смертью. У него осталось множество собственноручных записок, по годам расположенных в разных ящиках шкафов, которыми уставлен его кабинет.

1861 г., апреля 17. Наконец Михаил утверждён инспектором. Вчера пришла бумага, синодское определение подписано 25-го марта. Дело задержано обычною медленностью.

Да! в Европе много горючих материалов. Вопрос национальностей, вопрос восточный долго будут тревожить мир Европы. Последний ещё мог бы разрешиться падением Турции, но где предел решению первого? Революционный век, начавшийся с конца прошлого века, ещё продолжается и только собирает себе новые силы из новых материалов. Задача мудрого правительства без сомнения в том, чтобы не преграждая совсем и не давая опустошительно разлиться, ввести этот поток в ровные берега и дать ему умеренное течение. Это предохранит общества от сильного потрясения и бесполезного пролития крови.

Царская фамилия приедет в Москву по одним 3-го, а по другим 10 числа. Все дворцы готовятся для них. Будет закладка нового дворца в Коломенском; посетят и нашу лавру. Говорят, что царь поедет по губерниям, куда – неизвестно.

1861 г., апреля 20. Рад я, что в Страннике сделали отзыв о памятной книге для священника236. По крайней мере показали оригинал её. А то в Современнике помещён был пасквильный отзыв об этой книге. Теперь узнают, что это перевод и притом такой книги, которая пользуется уважением в католическом мире.

Пальмер237 собирается приехать в Москву заниматься в синодальной библиотеке, но митрополит не берёт на себя дозволить ему эти занятия

Станлей, профессор Оксфордского университета, с которым я познакомился, издал сочинение о русской церкви, где довольно её хвалит, с большою похвалою отзывается о нашей академии, называя её Оксфордом русским. Это, впрочем, он повторяет и у нас. Нил, известный своею приверженностью к восточной церкви, критикует книгу Станлея там, где он говорит в духе протестантизма.

В Лондоне, говорят, печатают, что император французов покровительствует полякам и движет ими. Но когда посланник наш попросил у него объяснения, то он отрёкся, за что англичане и французы оскорбились на него.

1861 г., апреля 24. Пишут, что Филофей и Антоний Кишинёвский делаются архиепископами. Евгений получил Анну, Леонид Владимира 3-й степени. А. Васильевичу утвердили камилавку и наперстный крест. Митрополит представил к камилавке только, но в письме к графу выразил желание, чтобы дали и крест, ссылаясь на пример своего отца, которому в одно время даны были эти две награды.

О. наместник в первый день Пасхи получил от великой княгини Александры Петровны собственноручное письмо, очень доброе и почтительное, с приложением портрета мужа своего и сына. Пишет, что почти всякий день вспоминает об отце наместнике и время, проведённое в лавре, называет незабвенным в своей жизни. Филофей вызывается в Синод вместо Антония, который возвращается на епархию, Димитрий едет на лето в Одессу и на пути вероятно открывать будет мощи св. Тихона. Елагин собирается ехать на открытие мощей в Задонск и оттуда в Саров. Он занимается составлением жизни старца Серафима.

Один из знакомых мне богатых помещиков говорил, что в Рязанской губернии крестьяне отказываются работать, что Польша вся в восстании, Финляндия, Эстляндия, Курляндия, Лифляндия и Малороссия готовятся отложиться. Мне кажется это не более, как только отголосок неудовольствия за реформу крестьянского быта.

1861 г., мая 11. Приказ о не вмешательстве духовенства возник вероятно, вследствие событий в Казани, куда мимо Костромы на прошлой неделе проехал на следствие Даниловский отец архимандрит Иаков238. Митрополит поручил узнать дух и направление академии тамошней. Независимо от бывшего там возмущения, наставники академии подали прошение на Ректора за его присвоение чужих статей в журнале, за самовольный образ действования239.

Министр народного просвещения вероятно скоро выйдет в отставку. Викарий объяснял причину так, что в отчёте он назвал университеты не воспитательными заведниями, но святилищами науки, а потому слагал с начальства всякую ответственность за поведение и направление духа университетов. У него потребовали объяснений и вместе с объяснениями он представил просьбу об увольнении.

Говорят, что Государь на докладе Синода по Восточным делам написал: пора понять, что, защищая Константинопольскую иерархию, защищают не православие, а одну партию.

Службу св. Тихону представлял частью Елагин преосвященному Димитрию. Он одобрил и обещал ещё сам написать четыре стихиры и поправить кое-что в акафисте. Службу Иверской, которую я составил осенью, читал Антоний Кишинёвский официально и на Фоминой хотел сдать в Синод одобрительный отзыв.

1861 г., мая 12. Профессоров университета более 60-ти, а подписалось менее 20-ти240. Это уже доказывает, что не все согласны были на протест. Он возбудил большое неудовольствие и в наставниках. С одной стороны привязанность Альфонского к Сергиевскому, с другой неприязнь к Аскоченскому увлекли остальных. Митрополит воспользовался протестом, как опорою для того, чтобы писать против Аскоченского. Но сам струсил, когда Зедергольм, проезжая в великий четверток в Оптину пу́стынь, не заехал к нему. „Не сердится ли на меня, спрашивал он Киреевскую, за Аскоченского“? Урусов хотел целый месяц прожить при нашей академии. По приезде в Москву Толстой сильно говорил против Сергиевского. Не напади Аскоченский на Сергиевского, никто не обратил бы внимания на его слово, а теперь читают из любопытства. Сергиевский сделал по недостатку ума, а его слову придают важность241.

Зедергольм, кажется, опять возвращается к службе при графе, яко бы по совету Оптинских старцев. Толстой по приезде в Москву тотчас же послал телеграфическую депешу в Оптину пу́стынь. Царь выедет из Питера, говорят, 17 числа, а Государыня три недели проведёт в лавре.

Митрополит Московский протест университетских профессоров назвал единственным годным и добрым протестом.

1861 г., мая 18. Третьего дня был здесь Путятин адмирал. Проезжал с H. А. Сергиевским. Его назначали министром народного просвещения; он прежде испросил у Государя позволение посоветоваться с Московским митрополитом, который и благословил его принять это бремя. Государь хочет религиозного воспитания. Путятин не чужд мысли уничтожить предварительную цензуру, заменив её определёнными законами, за нарушение которых будет отвечать карман.

Олферьев242 служит по тайной полиции св. Синода, равно и Тертий Филиппов. Это известие весьма секретное.

Вы писали мне, что звание профессора для Ректора самое лестное. Но после Филарета у нас не было порядочного профессора – Ректора. Евсевий243 был многоплодущ, трудолюбив, но слишком мелок; он обходил важные вопросы, никогда не мог возбудить внимания, расшевелить любознательности. Кроме нестерпимой скуки мы ничего не выносили из его классов. Алексий244 старался всячески только избежать класса. Если готовился, то не более как два, три часа и умел, написав три или четыре четверти, протянуть их на целый класс. Как объяснить появление его довольно дельных статей по догматическому богословию в нашем журнале – не знаю. Его я не считаю способным и по лени, и по силам к этому труду. Это чей-нибудь чужой труд. Евгений245, правда умный человек, был ленив и бакалавром, но прошедши ректуру в двух семинариях ещё более отвык от составления лекций. Часто классы он занимал чтением богословия Макария, ещё чаще опускал их, или ходил на короткое время. Сергий, кажется, не написал ни одной лекции в бытность свою Ректором. Он читал курсовые сочинения студентов о богословских предметах, как будто свои лекции. Этот же способ чтения уроков указал он и своему преемнику. Не почитаю и нужным прибавлять, что нынешний Ректор не в состоянии написать ни одной лекции.

1861 г., августа 21. Слух у нас разнёсся, что Алексия в Енисейскую епархию хотят перевести, основываясь на том, что по высочайшему повелению протоиерей Симферопольский, сосланный Алексием в дьячки, возвращается к своей должности. Правда ли это, не знаю. В Задонске по одним сказаниям было 100,000, а по другим 500,000 человек. Одних экипажей было более 800. Много совершилось чудес и весьма поразительных. Немая стала сама читать верую и исповедую. Тридцативосьмилетний расслабленный сам стал при раке святителя. Вызван ещё Феофан Тамбовский246. Сапелкин повёз с собою одного из жестоких раскольников. Дивные чудеса, может быть, вразумят его. Первое чудо совершилось 11-го числа.

Александр Васильевич говорил мне о Корнилии, что им очень недовольны, что ему не раз бросали камни в окна. Я сказал, что владыка не слыхал никаких жалоб на инспектора, и если чем мог быть недоволен, то только недостатком доверия со стороны инспектора. „Но тем опаснее, сказал А. Васильевич, может вспыхнуть большая история“.

Митрополит Московский сердится на медленность всех дел в Синоде и в учебном Управлении. Графиня Толстая восхищается тем, что множество чиновников графа отправилось в Задонск, но митрополит говорит, что лучше было бы, если бы они остались при своих местах и занимались делом.

1861 г., августа 28. Сергий был на открытии мощей. Неужели Феофан, погружённый в Богомыслие, не видел его? Феофан вызван потому, что думали, что Сергий должен будет встречать Государя. Феофан заключил об службе, потому что Елагин раздаёт экземпляры. Елагин записывал все чудеса, бывшие при открытии святых мощей и вероятно будет где-нибудь напечатано известие об них.

Среди Молдавского духовенства распространилась какая-то брошюра на греческом языке против православия. Урусов прислал её к Московскому митрополиту, прося его поручить кому-либо из профессоров академии извлечь из неё самое вредное для православия.

В начале августа постригли у нас студента в монахи и назвали Тихоном, завтра будет другое пострижение одного из лучших студентов.

Николаю Кирилловичу Соколову решили дать единовременно 1000 рублей серебром для продолжения его занятий за границею в Англии.

1861 г., августа 81. Митрополит Московский гневается на меня за то, что я, не испросив его благословения, написал службу247 и, кажется посему, соглашаясь на представление Амфитеатрова к ордену, не согласился на представление и меня. Я радуюсь сему. Сим порицанием, может быть, очистится то нечистое, что примешивалось во мне при составлении службы святителю. Прости меня только ты, Угодниче Божий!

Чтобы успокоить митрополита (ибо о. Ректор официально мне передал) пишу к нему с объяснением хода дела не для себя, но для сирот. Пишу вместе с тем, что акафист (который читают в Задонске) представлю ему на благоусмотрение. Владыка упрекает меня, что есть у меня против грамматики. Но акафист читал преосвященный Димитрий, один из образованнейших архиереев и преосв. Исидор и они не усмотрели этого, читал и знаток славянщины Александр Васильевич и пропустил видяще, что есть женский род, а у меня к святителю Тихону было приложено.

Васильев в споре с Жакме248 нарочно подвергает себя ударам его, отстаивая de jure самостоятельность нашей церкви и хлопочет, чтобы письма Жакме непременно перепечатывались в наших журналах. В душе он совершенно согласен с своим противником. Только он желает, чтобы не его устами высказано было положение нашей церкви.

К 25 сентября хотел приехать сюда Елагин. Иосиф249 долго не дозволял ему проникнуть в архив Воронежской консистории, но Исидор убедил Иосифа разрешить ему доступ. Нашёлся один 95-ти летний старец, который помнит св. Тихона. Елагин должен был видеться с ним и переговорить. Все сведения о чудесах собирал Елагин и записывал.

1861 г. сентября 7. Нет! Соломона я не виню и не могу винить. Я высказал только предположение, что митрополит не согласился на награду по сказанной причине, а может быть и совсем по другим причинам. Не одобряю я мысли о келлии. Святитель Тихон искал покоя по решительной невозможности вести дела епархиальные и после целый год боролся с собою, скорбя об увольнении, о том, что он рано оставил поприще, где мог бы приносить пользу. Вы можете признать, что служение Ваше не без пользы для епархии. Людей мало ныне, которые бы заботились о духе, а не о форме. Не имея поводов по отсутствию честолюбия человекоугодничать, тем более можете принести пользы. Покой для Тихона был поприщем ещё тяжелейших подвигов. Чувствуете ли Вы себя способным к этим трудам и подвигам? Что ж? Приятнее ли Боту, если Вас увлечёт на покой нежелание трудиться для блага церкви Христовой в то самое время, когда она преимущественно нуждается в деятелях честных и трудолюбивых? Нет! воин, который в опасное время, оставляет свой пост потому, что ему тяжело долго быть в бдении, без пищи и крова, не заслуживает награды от военачальника. Давши раз присягу на служение церкви в сане епископа, Вы тогда только можете просить об освобождении от него, когда силы Ваши решительно изменят. Лучше положить живот на службе, нежели для сбережения здоровья и покоя отречься от неё. Пишу так, яко духовный к духовному, духовные духовными срассуждающе. Хочу быть убеждённым, что и в службе, и на покое спасение души есть первая цель для Вас. Для него то и не безопасным считаю я удаление от службы для Вас. Раз Вы делали опыт; но Господь вёл Вас так, что Вы не нашли себе мирного приюта и силою привлёк Вас на поприще, от которого уклонились Вы. Воле Его не противьтесь. Может быть придёт своё время, когда исполнится это желание, но теперь не благовременно.

1861 г., сентября 18. Комитет о преобразовании духовных училищ кончился; соображения его теперь в св. Синоде. Слухи есть в Питере, что Иоанна Казанского Ректора посылают членом Грузинской Синодальной конторы, а на его место Платона250, Ректора Петербургской семинарии, но Московская молва назначает его преемником Серафима Тверского251.

В академии Петербургской вслух уже говорят о приятной для наставников новости – значительной прибавке жалованья.

Обер-прокурор на днях был ещё в Москве. О. Порфирия Вифанского Ректора собираются на зиму отправить в Корфу. Он приедет из Самары только к первому октября. Преосвященный Агафангел выписывает для своей епархии 480 экземпляров Ефрема Сирина и этим спасает редакцию Творений св. отцев от банкротства.

8-го числа был здесь Блудов, который говорил о необходимости народное образование оставить в руках духовенства. Если духовенство будет тяготиться, то назначить в роде викарных священников, которые вели бы это дело. Эту же мысль высказывал и Энохин в бытность Государя. Видно, что эта мысль засела у них в голове.

1861 г. сентября 25. Ныне инспектора Вифанского Сергия посвящают в архимандрита. Представлял я митрополиту акафист св. Тихону; принял весьма любезно, сказал: „Вы писали, что я сержусь на Вас, я не сердился, а если сказал, то потому, что лучше бы, если бы недостатки, которые я заметил исправлены были между мною и Вами. Потом преосвященный Исидор прислал мне тогда рукопись с требованием, чтобы я скорее прочитал, ибо нужно печатать. Я в четыре дня кончил дело. Получив печатную книгу, я увидел, что и ещё кое-что нужно было исправить“. Обещался призвать, когда прочтёт. Стал было говорить вообще против акафистов, но я сказал, что народ уже так привык, что служба представляется не полною, если нет акафиста. „Акафисты, сказал он, читают, а кафизмы опускают. Это незаконно. Впрочем, уже такая широкая дверь проложена, что преграждать нельзя“.

Спросил ещё меня о бумагах Елагина – описание чудес при открытии мощей. Как-то он знает, что они у меня. Митрополит пробудет здесь до 27 или 28. Раза два сидел он за переводом Писания, переводил второе послание к Коринфянам.

1861 г. сентября 28. От митрополита вызова по акафисту ещё не имел. Ныне он служит в скиту; когда едет в Москву – не знаем. О собаке Игнатия252, которую вёз иеромонах, я слышал.

О. Порфирий остаётся до 1-го октября в Самаре. Доктор настаивает, чтобы он дождался зимнего пути для возвращения. Пишет, что по признакам доктора кумыс действует целительно.

Исидорова проповедь мне очень понравилась по теплоте чувства. Мощи были закрыты до величания.

Иван Яковлевич253 похоронен в Черкизове по желанию родных. Стечение народа было огромное. Долго держали его в часовне потому, что раза два он обмирал, так что считали его умершим и собирались хоронить, но он вставал живым и теперь из опасения, чтобы не похоронить его живого, долго не хоронили. Похоронами распоряжалась какая-то Заливская, благодетельница Ивана Яковлевича и всей Преображенской больницы.

Под управлением Игнатия Бабаевский монастырь бесспорно процветёт. Но мы не слыхали, чтобы он вёз с, собою 12 иеромонахов. О. наместник как-то поручал мне передать Вам его совет – сохранить добрые отношения к Игнатию. Я не писал этого, потому что и без совета Вы будете так поступать.

1861 г. октября 2. Митрополит ныне в семь часов утра уехал. Вчера вечером в пакете, после того как мы простились, от него прислан был ко мне акафист без малейшего замечания с его стороны. Спрошу ныне у наместника и Ректора – не скажут ли они чего-либо мне. Не понимаю, как понимать это безмолвное возвращение. Отдам Елагину, что хочет – делает. Или дошло до митрополита, что акафист уже употребляется в Задонской обители?

Видели в газетах сильную меру закрытия Петербургского университета. Говорят, что причиною сего журнал революционный, студентами издаваемый, и воззвания, которые они начали прибивать к стенам университета.

По переводу Священного Писания митрополит успел прочитать здесь ещё послание к Галатам. Прощаясь с нами, говорил, что в Петербурге сердятся на него, что он задерживает переводы, а времени у меня совсем нет.

1861 г., октября 5. Следствие в Дивеевой254 ведёт Иаков, по крайней мере другого слуха мы не имели. Недавно слышал я, что Иакову в Саровской пу́стыни не дозволили служить яко архимандриту. Жалко мне, что М. могла прийти мысль о способности Соломона быть взяточником. Он вспыльчив, горяч и надо заметить во вражде с Урусовым. Я знаю Соломона не по одним личным отношениям, но и по отзывам Сергиевского, Ненарокомова255 и других, имевших с ним близкие и частые сношения.

Митрополит чрез Ректора поручил мне сказать, что с его стороны препятствий к печатанию акафиста нет. Наместнику он говорил, что многие радуйся очень длинны, но наместник сказал ему, что акафист уже разрешён к чтению в Задонском монастыре преосвященным Исидором, так что поправлять его неудобно и этим должно быть порешил вопрос.

1861 г., октября 12. Общие слухи Петербургские и Московские у нас не слишком худы. Историю студентов университета Петербургского хорошо можете узнать от И. Степановича. Аристократия вся чужда движений и волнений и, понимая исход их в случае успеха, держится в стороне или лучше противодействует.

К сожалению, в Петербургской академии вышла неприятная история. Мало ходило студентов на лекции Предтеченского256. Он пожаловался Ректору, и Ректор велел студентам быть в классе, но студентов пришло только двое. Ректор сказал митрополиту; сей объявил, что те студенты, которые не придут к Предтеченскому на класс, будут исключены. Пришло студентов менее половины; лучших не было и пришедшие объявили письменно конференции, что они пришли по страху и из повиновения, а сочувствуют товарищам. Как поступит митрополит? Вопрос весьма важный.

Преосвященный Игнатий257 объясняет свой отказ от епархии так: вот у меня голова в золотухе; не могу заниматься делами; дел десять просмотрю, а прочие лежат. Об Ректоре он сам сказал: так как я вышел, то нет причины его переводить; он ругался со мною. „Почему, спросила его жена обер-прокурора, Вы не просили себе Сергиевой пу́стыни?“ „Это не Ваше дело; Ваше дело разбирать какое платье надеть; вот чёрное идёт к Вам, а мне самому позвольте выбрать монастырь“. „Я только спросила“. „Ну так, мне надоело быть в обществе, хочется и в уединении отдохнуть. Всё это было при Порфирие. Но Игнатий в Москве ещё; не вздумал бы просить себе Симонова.

Вчера выдан нами билет на выпуск в свет нового тома проповедей митрополита Московского, которых накопилось после второго издания всего 140 проповедей и кажется 32 речи. Том большой. Но все проповеди были уже печатаны.

Жизнь Тихона для второго издания, кажется, удовлетворительно переделана. Дополнена будет чудесами, обретением мощей, открытием, чудесами при открытии и размышлением. Самая жизнь пополнена, исправлена.

Дивлюсь, что Вы не читали доселе автобиографию м. Платона; у нас список её пошёл от Порецких. А неужели Вы так думаете о православной вере, как он? Или Вы читали по печатному, где кажется исправлено.

Об отъезде Государыни в Иерусалим Π. П. Новосельцев говорил следующее. Он в Крыму виделся с Государем. „Жена моя очень просится в Иерусалим. Не знаю, как быть; наши отношения к Турции очень нехороши“.

В Москве слухи, что Антония Оренбургского258 переведут на покой в Воскресенский монастырь, а на его место Нектария, а на место Игнатия Серафима.

1861 г., октября 16. Митрополит Исидор поступил как следует: 25 человек студентов академии он назначил к исключению. 19-ть из них подали прошение о принятии их. Вероятно их примут, заставив молить о прощении.

В Москве 12-го числа произошла грустная история в университете. Прежде того несколько студентов настойчиво требовали уничтожения платы за учение. Десять из них посажено было в заключение. 12-го числа 600 студентов собрались на площади пред домом генерал-губернатора просить освобождения товарищей. Рассказы разнятся о характере этой демонстрации. Одни говорят, что главные были поляки, к которым пристало и много других подозрительных людей. Но жена профессора Варвинского сказывала, что демонстрация имела одну цель – освобождение товарищей259. Жандармы и полиция собрались разгонять их; завязалась драка; нужно было призвать войска. Между тем собрался народ и слышались крики: это баричи против царя восстают за свободу; отдайте их нам, мы разделаемся. Вследствие свалки человек десять студентов сложено в больницу.

Вероятно, слышали Вы, что графиню Толстую цыганку, поклонницу Филофея260, зарезали люди.

Ещё случай рассказывают, что человек до полусмерти избил князя Гагарина. Барство живёт как бы на бивуаках. Своим неблагоразумным поведением, своим открытым осуждением действий правительства оно подливает масло в огонь и убеждает народ в той мысли, что царь освобождает их с землёю, ибо, по его понятию, нечего было бы сердиться за ту свободу, которая дана им по положению, так как это не полная свобода. Слухи носятся у нас, что митрополит отказывается, что архиепископом Московским будет Филофей, на его место Костромской, а в Кострому Леонида261, на место которого Игнатия Ректора, но эти слухи, конечно порождение свободных людей.

Высшее сословие в Москве осудило манифестацию студентов; среднее, говорят, сочувствовало ей. Наряжена комиссия для исследования дела.

Софонию262 назначают начальником миссии где-то на пределах Индии, в стране древних Халдеев. Какой же прок выйдет из этого назначения? Не могу Вам дать понятия об этой миссии. Кажется, об ней было печатано в Духовной Беседе; теперь находится в Москве священник этой миссии.

У о. Порфирия показалась опять кровь горлом, и он послал прошение об увольнении его от должности профессора богословия, возлагая её на инспектора. Кажется, обер-прокурор обещал ему от себя помогать в содержании.

1861 г. октября 26. В автобиографии митрополита Платона помню я особенно бросилось мне выражение о таинстве причащения как символа Тела и Крови Христовой и ещё что-то, чего не упомню, что ставило его с реформаторами.

В Петербурге по последним известиям из академии дело решено так263: 25 человек исключены Синодом, но конференция ходатайствовала, чтобы тем, которые изъявили раскаяние, было оказано снисхождение. Трое отказались просить прощения и немедленно с семинарскими аттестатами были высланы. Потом из покаявшихся исключены трое с академическими свидетельствами и семеро оставлены под особым присмотром. Так как Предтеченский только временно исправлял должность преподавателя греческого языка за отсутствием настоящего, то вызван из Олонецкой семинарии наставник в преподаватели греческого языка.

Любопытен „День“, газета, издаваемая И. Аксаковым, по тем сведениям, какие она доставляет о славянских народах.

Преосвященный Игнатий в лавру не заглядывал. О. наместник сказал здесь митрополиту, что проехала свита преосвященного Игнатия. „Какая?“ спрашивает он. „Чёрный пёс, да иеромонах“. Вероятно, митрополит не удержался, чтобы не высказать этого Игнатию и потому он мимошёл лавру.

1861 г., октября 29. Дивеево отчислено в ведение Тамбовского архиерея. Царь, говорят, недоволен действиями Московского начальства относительно студентов. Теперь предложено им жаловаться, но каждому особенно, если они получили от кого оскорбление. Дана программа жалобы, в которой должно быть изложено исторически событие, – вот то-то и то-то случилось со мною. В Петербурге лучше вели себя студенты медико-хирургической академии, удержанные профессорами своими. Готовившееся великолепное празднество лицея введено в скромные рамы в опасении манифестаций. Кудрявцев наш, кажется, кончит уроки. Наследник хотел слушать психологию, но Строганов264 не соглашается, равно и на то, чтобы в следующем году выслушать уроков восемь из новой философии. Должно быть Строганов не совсем доволен уроками Кудрявцева.

В Казани университет закрыт за то, что студенты поколотили инспектора. В академии там ещё возник раздор между Ректором и другими членами Правления по поводу представления, сделанного Ректором об увольнении от должности профессора Зефирова265. Зефиров на экзамене сказал архиерею, что он не обязан отвечать за студентов. За сие увольняется, а прочие члены Правления дали своё мнение. После отъезда Наследника инспектор академии266 напился от радости и восплясал буквально.

Не ектения читается у нас, но на ектении прошение известное: ещё молимся – о еже милостиву и благоуветливу быти..., то, что читается во время литии. Спрашивал я отца наместника. Говорит, что он сделал это по просьбе многих.

Из журналов на следующий год выпишите День, издаваемый Аксаковым и ещё один из толстых: Время или Современник.1861 r., ноября 6. Антоний Радонежский267 назначен в Симонов, Варлаам Пензенский268, говорят, в Новый Иерусалим; Никодима269 в Красноярск.

У нас предполагают издавать отдельно прибавления от перевода отцев, чтобы не стеснять желающих приобретать то или другое.

Говорят, у Михайлова270 захватили список лиц, назначенных к смерти, во главе которых будто стоит Строганов; есть в нём и духовные лица. Думаю впрочем, что более дурных слухов распускают неблагонамеренные люди, чтобы волновать умы и мнения.

Соломон не терпит Урусова. Он говорит, что если Урусов будет обер-прокурором, то начнётся царство юбок, которые будут командовать церковью.

1861 г., ноября 13. Дело Петербургских студентов решено строго. Они разделены на четыре категории. 15 человек первой присуждены в каторжную работу; второй – без выслуги в солдаты или военные писцы, 3-й – исключены из университета; 4-й – вменить в наказание нахождение под арестом. В деле нашли политический характер. Студенты Московские прощены потому, что они действовали из-за вещественного интереса по глупости. Исключены только трое депутатов, ездивших в Петербург подавать просьбу Государю: Шипов, граф Сальяс, сын Евгении Тур и Покровский. Сказано, что по причине молодости они так легко наказываются. Михайлов, говорят, отравился.

Студенты Петербургские дали Московским знать по телеграфу, что они бунтуют и от того движение в один день271. Московские прибивали объявление, приглашая народ поддержать. Но народ их же стал хватать и доставлять в полицию. Прекрасный урок этим пустым либералам, которые хвалились сочувствием народа. Я рад, что профессора университета наконец подняли свой голос против этих глупостей и стали указывать истинное значение и настоящие обязанности студентов.

Митрополит поручил написать статью редакторам Душеполезного Чтения, против Нашего Времени, нападавшего на Замоскворечье, и В. И. Лебедев написал сильную статью, которую просматривает митрополит272. Он в своей карете довёз до дома старосты И. М. Богословского273 за проповедь о сем предмете, сказанную в день освящения церкви.

Из чудес, записанных Елагиным при открытии мощей, некоторые не подтвердились при освидетельствовании их. Митрополит соглашался было, чтобы были печатаемы все чудеса. Он ссылался на дело при открытии мощей св. Димитрия. Тогдашний митрополит представил донесение о чудесах, совершившихся при открытии мощей. Синод повелел произвести исследование. Митрополит отвечал, что исследование было произведено о чудесах, бывших до открытия мощей, а теперь, когда св. Димитрий признан чудотворцем, то нет нужды поверять их. Кто хочет верь, а кто не хочет не верь; чудеса записаны со слов исцелённых.

1861 г. ноября 20. Говорят, взяли редактора Русского Вестника Каткова. Нас изумило это известие, потому что он строго консервативный, хотя и хвалит английскую конституцию. Но никто так сильно не разит крайние увлечения Современника и других как он. Партию, выдающую Русское Слово, зовут блудною. Павлов274, редактор Нашего Времени, будет выдавать ежедневную газету и говорят, что ему дают 25,000 р. ежегодной субсидии. Личных убеждений он не имеет. Был западником. Раз я с ним встретился. Всю жизнь он провёл в аферах, то женитьбою, то игрою. Последнее время был без состояния. Но перо имеет бойкое, пользуется старою репутациею писателя, а потому может быть и полезен. Гиляров, говорят, уволен от должности цензора.

Был здесь на днях Харьковский священник, урожденец Каменец-Подольский. Что-то дурно отзывается о Макарии. Подтверждает чаяние, что Макарий будет брать взятки, говорят, что делами мало занимается. Письмоводитель подчёркивает в прошении или в деле известные строки и только на них посмотрит Макарий и составит резолюцию. В Колоколе была напечатана какая-то история его с племянницею и двумя дамами. Царь в Харькове не пригласил его к обеду. Этот священник по поручению Борисова едет хлопотать о продаже права на издание сочинений Иннокентия275. Борисов велел просить 40,000. Сомневаюсь, чтобы дали в настоящее время. Не тем заняты умы, и довольно прошло времени после смерти. Живость впечатления ослабла. Рассчитывает он, что напечатают 10,000 экземпляров и за каждый экземпляр по 10 рублей – итого 100,000 рублей. Но главные читатели духовные и многие ли из них дадут по 10 рублей. Отзыв Филарета Черниговского276 об Иннокентии и других писателях не хорош и неприличен. Что за страсть всё ругать и отыскивать везде чёрные стороны? Какого же ему самому ждать отзыва о своих сочинениях?

1861 r., ноября 27. В пятницу Ректор возвратился из Москвы. Говорит, что поручение, возложенное на него митрополитом, есть совершенно частное, но о котором митрополит не велел никому говорить. В бытность Ректора в Москве приезжал туда Урусов, о котором Ректор говорит, что он твёрд на своём месте. На этой неделе приедет Путятин с H. А. Сергиевским в Москву, кажется, по делам университета. Слухи об его выходе из министров всё держатся.

Даниловский о. архимандрит Иаков в письме ко мне выражает сожаление, что не поздравил Вас со днём Ангела. Дело по Дивееву ещё в руках у о. Иакова; другое, пишет он, поважнее и пообширнее, представил владыке 18 числа при донесении на 41 листе. При следствии в Дивееве от Баркова277 не имел никакой помощи, ибо он не знает следственных дел. Дивеевские монашенки кланялись в ноги Иакову и Баркову. Барков отвечал им тем же для того, как он говорил, чтобы отучить их от поклонов и выходила очень смешная комедия.

23 числа митрополит приказал при всех службах при окончании сугубой ектении прибавлять: еще молимся о еже милостиву быти...

Насчитывают шесть епархий свободных, между ними называют Орловскую и Тульскую. Говорят, что Никандр, не имея сил сладить с роднёю Исидора и Бажанова, просит увольнения от епархии. Преосвященный Порфирий держит под арестом назначенного в Кострому Ректора Вениамина, обвиняя его в святотатстве278. Дело об этом находится у Московского митрополита. Несмотря на это, всё-таки Вениамина готовят в Нерчинские епископы и вероятно дело, начатое Порфирием, потушат. Урусов предложил соединить викариатство Казанское с ректурою, но не знает ещё, утвердится ли его проект. Шесть из студентов Казанских исключены, остальные записаны во второй разряд по поведению. Щапов, несмотря на защиту Валуева вследствие настояния Синода, посылается в какой-то монастырь, но не в Соловецкий. Наставники в Пермской семинарии почти все разогнаны.

В Синоде уже решено о. Порфирия Вифанского Ректора перевести в Симонов, на его место Никодима инспектора Московской семинарии, на место Никодима279 Сергия280 из Вифании, а в Вифанию Григория281 из Вологды. Митрополит делал предложение конференции, чтобы ему конфиденциально при окончании курса представляемы были Ректором записки о характере и поведении студентов. Конференция восстала против этого и настояла, чтобы дело ограничилось тем, что грубые поступки студентов будут записываться в книгу поведения и потом из этой книги будут делаться выписки и представляться митрополиту при окончании курса за подписью всех членов Правления.

1861 г., декабря 7. Царь, говорят, одобряет все меры Путятина, и он твёрд на своём месте, хотя общее мнение против него. Петербургский университет совсем oпустел; на место уволенных профессоров никто не идёт, студенты совсем не ходят в классы, исключая одного предмета или двух. Все Директоры гимназий в Белоруссии отказались от должностей и некем их заменить. Вот слухи Петербургские. Порфирий утверждён Синодом в звании Симоновского архимандрита, но указ ещё не получен.

Порфирий Томский взял с собою из Уфы какого-то Сергия профессора, которого он определил экономом в семинарию. Он и поднял начёт на Ректора. Правление семинарии между тем отказалось признать его экономом. Митрополит подаёт мнение, чтобы Сергия вывесть из Томска.

Когда Нектария спросили, почему он не исполнил указа Синода об игуменье, он отвечал, что он не мог сместить назначенную, ибо она назначена по жребию, в котором он видит высшее указание. Митрополит, поглумившись над сим, прибавляет: что же будет, если каждый получая указ Синода, будет бросать жребий, исполнить его, или нет? Я бы сказал, что гораздо лучше бы сделал, если бы не бросая жребий, не исполнил. На просьбу наставников Петербургской академии о прибавке жалованья Синод отвечал, что финансовое положение Духовно-учебного Управления таково, что нет возможности думать о прибавке жалованья.

Щапов282 назначен в Суздальский монастырь не за Казанские дела, но ему в Петербурге министром внутренних дел поручено было какое-то дело по расколу, и он вошёл в стачку с раскольниками и это открылось. Вот напечатана и жизнь Аввакума, и история Выговской обители. Теперь, конечно, последует печатание и прочих сочинений раскольников. Я не вижу вреда от этого. Кто хотел, имел в рукописи и как тайна и редкость они ценились, а теперь публикованные, лишаются интереса.

Крепки ещё силы Московского владыки. Прошлую неделю он был нездоров. Приехал Александр Васильевич в Воскресенье, пришёл после обедни, которую служил владыка, и прямо с І2-ти часов сел с ним за перевод св. Писания и просидел, с перерывом обеда только, до 9-ти часов. А. Васильевич едва выносит эти сидения.

1861 г., декабря 11. В Полярной Звезде интересны воспоминания некоторые, а нелепая часть учения едва ли кого займёт.

В Москве говорят о Вашем переходе во Владимир, а духовенство Владимирское боится Вашей строгости. Едва ли оно беднее Костромского?

В 9 № Дня помещена статья: где взять сельских учителей? Не бесполезна для прочтения духовным. Автор её профессор Московского университета из духовных. О. наместник в среду уехал в Москву и доселе не возвращался. В Москве дворянство волнуется в ожидании выборов. Чего хотят, сами не знают. Во главе стоят члены Английского клуба, которые считают крестьянский вопрос разорением для себя, потерею своего благосостояния и охотно слушают Жеребцова (бывшего Смоленского губернатора), мечтающего о конституциях. Валуев283 был в Москве и по крестьянскому делу вступил в переговоры с дворянами, именно касательно того, чтобы правительство приняло на себя уплату полного рубля вместо 80 копеек (а 20 должны платить крестьяне), но эта уплата только разорит помещиков, потому что они промотают деньги. Привыкли к мотовству и небольшое сокращение доходов кажется им невыносимо.

1861 г., декабря 14. Александр Васильевич ныне приехал из Москвы. Он ничего не слыхал о переводе Вас во Владимир или о других каких-либо иерархических переменах. О Порфирии указ пришёл, и митрополит велел ему сдавать семинарию инспектору. В Петербургском университете было ещё возмущение. Говорят, поколотили попечителя и университет закрыт. В Московском университете была демонстрация против Чичерина284. Когда одни свистали, другие аплодировали. Митрополит довольно мрачен. Весь порядок настоящий, по его мнению, не обещает ничего хорошего. Разумеется, он смотрит более глазами барства, которое весьма недовольно.

1861 г., декабря 18. В Данилов Переяславский монастырь архимандритом назначен Герасим, бывший эконом Троицкого подворья в Петербурге. Митрополит Исидор пишет к Московскому: „не посетуйте на меня, что я назначил Герасима в архимандрита Данилова монастыря; меня неотступно об этом просил Муханов.

Пишут мне из Москвы. Газета „День“ борется с бесчисленными затруднениями. 9-й № остановлен. Депеша о задержании его пришла в Москву только в субботу по утру, когда уже многие номера были розданы и сданы на почту. Думают, что за статью о дворянстве в 8-м №. Перед выборами за этим строже следят. И дворянство соглашается, что оно всё потеряло с крепостным правом и этим высказывает только, что в нём не было нравственной силы, нравственного превосходства, а одни искусственные привилегии. О. наместник как-то говорил мне, что без дворян не из кого выбирать министров. Но вот Сперанский в блестящем веке Александра остаётся первым из государственных людей, хотя слишком кратковременно было его влияние на дела. И дворянство постаралось только задавить даровитого человека, который чужд был всяких партий и всякого искательства. Кажется, и ожидаемые шумные выборы в Москве потешат только самолюбие дворянства, чтобы оно могло сказать: шумим, братец, шумим. Оно не может не чувствовать свою изолированность и отсутствие доверия не в одних бывших крепостных.

Вчера был прощальный обед у Порфирия; во вторник он едет уже совсем в Москву, сдав свою должность инспектору.

1861 г., декабря 21. Ныне получил я от Елагина письмо, в котором он пишет, что граф А. П. Толстой выходит в отставку и объявил уже об этом членам Синода. На его место назначают многих, более других говорят об Ахматове – Харьковском губернаторе. Елагин пишет, что он знает его как человека религиозного и с характером.

Теперь не будет ли очередь и за Путятиным. В совете министров, кроме Царя поддерживал его Толстой. В бытность Путятина с Сергиевским в Москве, митрополит говорит внучку: „говорят, что ты правишь министерством, а не Путятин. Будь осторожнее“. Эта молва общая среди университетского мира. Но зная ум и характер Сергиевского, мало ей верю.

1861 г., декабря 25. Слухи о выходе в отставку Толстого подтверждаются. Из Москвы повторяют вести и о просьбе об увольнении Московского. Но вчера был у меня один священник, которому митрополит накануне сказал, что просьба по одному делу не к кому же другому будет подана, а ко мне.

Слухи есть у нас, что Император спрашивал Московского: кого же из архиереев пригласить в совет министров? Московский указал на Филофея и он будто приглашён туда285.

Рассказывают много об отношениях Алексия Таврического к царской фамилии во время пребывания её в Крыму. Повезли было панагию Алексию, но увезли назад, не отдав её. Алексий под припёком солнца продержал долго Царя, заставив слушать свою речь, длинную и медленно сказанную. Государь фуражкой закрывался, но Алексий тянул свою речь. Потом спрашивал у Государыни: Ваш супруг будет? „Государь Император?“ ответила вопросом Государыня. „Да он будет“. Чрез статс-даму поручает спросить Государыню: будет ли она у обедни или нет? Если будет, то я буду служить, а если нет, то не буду. Статс-дама заметила всю неприличность подобного вопроса. „Ничего, спросите, сказал Алексий“. Государыня будто ответила: „скажите архиерею, что если он будет служить, то я не буду, а если не будет, то я приду к обедне“. Когда будто бы рассказали это митрополиту Московскому, он сказал: „если бы рассказали о другом архиерее, я бы не поверил, а об Алексии верю“. Не добрался я ещё коренного источника этих слухов, и не знаю, откуда они и в какой степени есть в них историческая основа. А сами по себе любопытны.

Статья о лекциях Станлея прислана H. К. Соколовым из Лондона. Другая статья о влиянии христианства моя286.

Обер-прокурор и за ним Урусов выходят по случаю решения отобрания у монастырей и церквей денег. К этому присовокупили и просьбу митрополита об отставке по тому же делу. Митрополит теперь не знает, куда употребить миллион серебром Иверской часовни. Преемниками Толстому назначают, кроме Ахматова, Оболенского и Адлерберга, Муравьева287 же не поминают. Ректор из Москвы ещё не совсем утвердительно пишет об выходе Толстого, а только говорит: слухи есть. Ho H. А. Сергиевский писал брату об этом ещё прежде. А этот источник верен, ибо Толстой друг Путятина.

Касательно присутствия Филофея в совете министров узнал я следующее из рассказа, слышанного от митрополита. На вечера, в которые собираются министры, двукратно был приглашаем Исидор. Когда Валуев поехал в Москву, Государь поручил ему спросить митрополита, кого из членов Синода укажет он для присутствования в заседаниях этих, которые большею частью сбираются у министра внутренних дел. Митрополит указал на Филофея. И потом в оправдание, что он отстранил Исидора, говорит, что если принята будет в совете министров какая-либо мера, не полезная для церкви в присутствии второстепенного члена Синода, то первенствующий член может остановить её. Но большинство объясняет характером взаимного расположения митрополитов. Московское дворянство на выборах сбирается предложить, чтобы выборные были губернаторы и прочие чиновники. Только Московскому дворянству и может прийти в голову подобная нелепость. Свои нужды, свои практические вопросы оставляют в стороне, а гоняются за утопиями, которые не осуществимы ни в одном обществе.

Примите на себя инициативу в уничтожении штатов семинарий в годовом отчёте. Всё духовенство скажет великое спасибо. Общий голос высказан в Православном Обозрении в Ноябре288.

1862 г. января 15. Об обер-прокуроре ничего не знаем верного. Сергиевский от 4-го числа писал, что вероятно будет Ахматов. Тертий Филиппов прибавляет ещё в кандидаты Адлерберга289. Но мне всё сдаётся, что Урусов достигнет этого места. Тогда Соломон выйдет из Синода.

О. наместник вчера призывал Кирилла290 и объявил ему о Вашем предложении, допросив его, как он знает Вас и входил ли в предварительные сношения? Не знаю переписывался ли о. наместник с Владыкою, но как бы не оскорбился Владыка, если Вы без него будете брать иеромонаха.

Никодиму291 пришло уже назначение в Ректоры семинарии Вифанской, а Сергию292 в инспекторы Московской семинарии.

Кудрявцев воротился из Петербурга, но ещё в Москве. Наследник подарил ему фотографический свой портрет с надписью: „в память наших занятий в 1861 г. Николай“. Обещался летом быть в академии нашей. Уроки его по разным отраслям военным и юридическим будут ещё продолжаться долго.

Митрополит утвердил в Москве существование публичной епархиальной библиотеки. Опасаясь отобрания денег, обещал дать академии на её нужды 10,000, ещё на издание Богословского Словаря тысяч 10 и ещё отделить на премию сумму.

Московское дворянство имеет открытые прения в зале собрания, куда допускаются и посторонние. Говорят все резко. Ждали, что в четверг после речи Безобразова293 о конституции и возвращении всей земли в собственность дворянству, закроют собрания дворян. Собственно выбора в председатели ещё не было до сих пор. На университетский праздник митрополита и викария только накануне пригласили письмом по городской почте.

Митрополит сказал, что обер-прокурором будет или Ахматов или Урусов. А если оба они не согласятся, то Исаков294, но что он желал бы видеть обер-прокурором первого.

1862 г., января 22. Митрополит не признал доказательными обвинения на Ректора и инспектора, возводимые Порфирием295. Действия Нектария не одобрены не только в Дивеевой, где Иоасаф296, покровительствуемый, им выставлен виновником разврата, но и в Ардатовой, тоже женской общине, где он без причины хотел сменить начальницу-учредительницу и поставить на её место Уфимскую игуменью, выгнанную оттуда Антонием.

Не знаю, какая партия одерживает верх в дворянстве, кажется ретроградная. Уездным предводителем Московского дворянства избран Николай Гаврилович Головин вместо Рябинина. Под ретроградною разумею ту партию, которая восстаёт против освобождения крестьян с землёю.

Митрополит предписал на церковные деньги в Москве покупать дома.

Кудрявцев приехал сюда, но больной, простудившись в последнее время в Петербурге. Строганов благодарил митрополита за Кудрявцева и пишет, что его уроки были полезны для Наследника. Но Кудрявцев о Строганове отзывается не очень хорошо. Подтверждает он достоверность того, что я сообщил Вам о преосвященном Алексии. Он надоел императрице своею навязчивостью. Мы собираем теперь записки, кому какая книга нужна по его предмету, чтобы на счёт Иверских сумм приобрести нужное. Для академии представили счёт почти на 30,000 р.

В письме к о. наместнику митрополит, по поводу статьи Дня о самоуничтожении дворянства, сказал, что дворянство сделало бы дело достойное своего величия если бы последовало этому совету297.

1862 г., января 29. Написал я о раскольниках, конечно, ничего не зная на практике, а по одной теории, чтобы что-нибудь написать.

В предисловии брата мне не понравилось то, что он ругает свой труд298. Многие остановятся только на собственном отзыве автора и потому считал более удобным опустить это или смягчить. Сам чувствую, что объявлять о том, что иностранным сочинением руководить православных – неудобно. Но вместе есть опасение, что какой-либо критик укажет на подлинник и обличит в том, если сочинение выставлено будет самостоятельным.

Об обер-прокуроре были слухи, что Толстой и Урусов остаются на неопределённое время. Кудрявцев объясняет выход Толстого тем, что он не захотел, чтобы государственный контроль поверял все суммы духовного ведомства. Представил он о сем записку Государю, угрожая иначе выходом. Давно уже митрополит писал против сего, указывая на то, что суммы, отпускаемые на монастыри, не требуют проверки, ибо отпускается напр. 80 р. ассигнациями на дрова. Тут поверять нечего, очевидно не будет злоупотребления этой суммы. А что касается до неокладных сумм, то государственному контролю нет до них дела, как до кармана частных лиц. А учреждение контроля над расходами по церковному ведомству повлечёт за собою увеличение огромного числа чиновников, которое ляжет тяжёлым бременем на финансы государства, а пользы никакой не будет, кроме одной пустой формальности, ради которой и теперь представляется монастырями отчётность в штатной сумме. Вот мысли митрополита о сем деле.

Московский Вознесенский монастырь разваливается. И теперь Иакову299, поручено выбрать новое место для него. Игуменье хочется перевести монастырь на Бутырки потому, что там есть церковь и 18 тысяч церковного капитала, много земли и от неё доходов. Митрополиту этого не хочется, потому что он имеет в виду что-то другое устроить тут. Предлагают место или на трёх горах, или в Черкизове, или в Крутицах. Не знаю, на чём остановятся.

1862 г., февраля 5. Что я предчувствовал, то сбылось. Московский Владыка сказал Кириллу: „только не желая ссориться с Костромским преосвященным, я уволил тебя. Он мог бы по дружелюбному согласию частным письмом испросить тебя у меня. А то прямо формально требует. Ты сносился прежде с ним“? Кирилл сказал, что переговоры шли чрез меня. „Ты не Петра Симоновича должен спрашивать, а меня; ты не должен был изъявлять согласия“. Не лучше ли Вам написать Московскому Владыке, что Вы просили частным письмом наместника прежде официальной бумаги. А повод тот, – поблагодарить Владыку за увольнение Кирилла, тем более что он почитает это делом снисхождения с своей стороны.

Кирилл собирается выехать около четверга, но на долгих, а потому не скоро приедет. Просит взаймы денег на расплату с некоторыми долгами и на дорогу до 50-ти рублей. Не могу отказать, ибо выход его из лавры как то отшатнул от него всех. О. наместник стал в вежливо-ласково-неприязненные отношения.

Московский Владыка обыкновенно говорит: „я не чирей, что меня боятся беспокоить“. Был случай, что хотели взять послушника из его монастыря и то он осердился, что не попросили его самого. В другой раз он не дозволил взять иеромонаха из Владимирского архиерейского дома, говоря: „зачем обижать? Там люди нужны“. А о послушнике, которого хотели взять у него, сказал: „и Синод со мною так не поступает“. Сейчас о. наместник прислал Кирилла сказать мне, что бы я не писал Вам, что Владыка гневается за вызов Кирилла. Митрополит писал и о. наместнику, прописывая указ Анны Иоанновны. Наместник взялся уладить всё дело. Конечно, вина его, что он не предварил митрополита. Мы знаем митрополита. Он не тяготится ни одним делом, которое идёт к нему, а только не доволен теми, которые мимо его шли. Хотя о. наместник и учил Кирилла подражать ученику и старцу говорить от другого старца привет вместо гнева, но мне, кажется, лучше, если Вы напишете митрополиту. Он Кириллу сказал: скажи преосвящ. Костромскому...

1862 г. февраля 8. Кирилл ныне в десять часов хотел выехать. Но едет на долгих и потому моё письмо предварит Вас. И Александр Васильевич того мнения, что Вам нужно написать к Московскому. Толстой остаётся до мая обер-прокурором, а тогда приедет Ахматов. Проект преобразования семинарий в прошлый понедельник представлен в Синод и вследствие особой докладной записки Гаевского и Филиппова от имени Толстого требуется, чтобы он, как содержащий многое несогласное с современным состоянием дел, разослан был на предварительное рассмотрение архиереев. Видно, что это отлагается в долгий ящик ещё.

1862 г. февраля 12. Что-то не понимаю я способа действования о. наместника в деле Кирилла. Получил Ваше письмо, он с неделю медлил объявить ему. Я думал, что о. наместник сносится с митрополитом. Потом наместник стал допрашивать Кирилла, как он знает Вас? или Вы его? Переписывался ли он с Вами? Кирилл отвечал тогда, что он только к именинам писал Вам поздравление, благодарный за ласку к нему и за милости к родным, а предложение перейти в Костромскую епархию получил от меня. Вы говорите: что за перемена о. наместника к Кириллу? О. наместник никогда его не любил. Кирилл довольно своеобычен. Исполняя исправно свои обязанности, пресмыкаться и сносить капризы не любит и не раз в случае требований о. наместника, казавшихся ему незаконными, называл вещи по их имени. „Поэтому по характеру своему он способнее быть настоятелем, нежели наместником у Платона. Ему не вынести равнодушно тех страшных беспорядков, какие допускает Платон“300. Мария301 давно мне говорила, что не возьмёт преосвященный Кирилла к себе. О. наместник охотно бы уступил его. Дело, кажется, доходило до митрополита, и митрополит оправдывал Кирилла. Может быть поэтому о. наместник и хотел сбыть его прямо, чтобы не встретить противодействия от митрополита, который уважает самостоятельные характеры. Но мудрено нашим простым прямым душам уразуметь все извилины, иногда истинно иезуитские.

Говорят, что вызывают в Синод Евсевия Могилевского302. Хотели будто вызвать Черниговского303, но по случаю назначения Ахматова в обер-прокуроры думают вызвать Макария304, чтобы сделать ему угодное. Академия представила митрополиту записку о нужде для неё до 50,000 рублей из Иверских денег. Митрополит написал в частном письме: „в чужой карман нужно ходить с осторожностию, иначе ударят по рукам и рассыплется то, что захватили, но поговорим о сем лично“.

1862 г., февраля 15. Ахматов был в Москве и раза по два в день бывал у митрополита. Мне пишут из Москвы: говорят, что Ахматов, бывший здесь проездом в Петербург, ломается, но примет назначение. Я не возражаю против того, чтобы дела о преобразовании духовных училищ посылались к архиереям, но только то нехорошо, что чиновники будут из мнений архиереев выбирать себе только угодное. Другое дело, если бы собрали архиереев и они большинством решили бы вопросы, касающиеся церковного благоустройства.

Кудрявцев из придворных вестей рассказал ещё об Алексии, что он, преследуя всюду императрицу, заехал куда-то без приглашения. Шувалов305 сказал ему: „ведь Вас не приглашали?“ „Но я как архиерей должен быть здесь“, отвечал Алексий. „Так Вы хотите, чтобы Государыня отсюда уехала“? Дивлюсь его наглости и самоуверенности. Он, вероятно, надеялся одним появлением своим всё преклонить к своим стопам. Войцехович306 на вечерах у Блудова и теперь отличается анекдотами об архиереях и духовных из времени своего управления делами Синода.

1862 г., февраля 19. Государь не утвердил предводителем Московского дворянства Воейкова, а кандидата Гагарина. Адрес Московского дворянства, возвращён, говорят, нераспечатанным. За этот адрес, которого содержание известно, Воейков и не утверждён, так как его и выбрали, чтобы провести адрес. Но вот что замечательно: вчера митрополит прислал следующие собственноручные вопросы, требуя на них ответа от Александра Васильевича и от меня: 1) Земский собор – употреблялось ли сие в старину буквально, как официальное выражение? 2) Когда является сие название в летописях? 3) Постоянное ли это повременное учреждение, или только чрезвычайное и часто ли можно встретить оное в истории? 4) В какой степени призываемо было к участию в сем духовенство? Гиляров говорит, что месяца через три будет уничтожена цензура. Ему принадлежит в газете День статья об Арсении Мацеевском307 против Чистовича и митрополиту это понравилось. Синоду хочется к Пасхе отпечатать вторую часть Нового Завета. Митрополит перечитывает уже 7-ю главу из Апокалипсиса. H. A. Сергиевский писал вчера из Петербурга, что на этих днях будет подписано назначение Ахматова в обер-прокуроры. Об Ахматове говорят, что утром у обедни, а вечером в недобрых домах. A. Н. Муравьев думает иметь большое влияние на него, как на своего ученика.

1862 г., февраля 26. Статьи Троицкого я не читал. Кажется, пишет Иванцов, бакалавр Петербургской академии из наших воспитанников прошлого курса308. Но не прислана ли Вам, как вчера о. наместнику брошюра из Лейпцига: „Что делать русскому духовенству?“ Тут говорят разобрано всё, от Синода до монастырей. Московский митрополит, допустивший статью Троицкого, более других подлежит её укорам и даже за редактора Православного Обозрения, который многое делает.

О назначении папского нунция в Россию я не слыхал. Но мне кажется, что св. церковь только тогда и будет сильна, когда она не будет полагаться ни на какую внешнюю защиту, а будет действовать сама силою своего духа. Церковь была сильна до Константина и ослабла при его покровительстве; раскол живёт гонимый и притесняемый. Когда пастыри сознают, что на них одних лежит забота ο церкви, что внешней защиты нечего искать, они будут действовать сильнее и действовать духовными средствами, более полезными. Пусть отделятся некоторые члены, но за то истинно православные теснее примкнут к пастырям и будут им содействовать. Вы указываете на вред братств, но я укажу на всю историю православной церкви в Византии. Она страдала всегда от стремления покровительствовать ей со стороны императоров.

Автор книги: „Приёмы и проч.“ есть Александр Лебедев309, диакон Петербургский, воспитанник нашей академии, сын бывшего в посаде у Вознесения священника Алексея Ивановича, теперь протоиерея Хотьковского. Он оказал ту услугу, что объяснил туманные выражения о. Феодора, который точно не еретик и не покровитель чувственности, как аскет. Не отвергаю заслуги Аскоченского, но с о. Феодором у него вышло дело из личностей. Не сомневаюсь, что, зная хорошо о. Феодора, он знал, что это православнейший человек. Тоже личными отношениями объясняется и его нападение на Сергиевского за его слово, которое, в сущности, никакой ереси не содержит. Лебедев смело заговорил теперь потому, что Толстой оставляет обер-прокурорство. Об Ахматове говорят, что он обворожил в Харькове и дворян и купцов и крестьян; человек деятельный, ловкий и хитрый.

Ответ наш на вопрос митрополита длинен и состоит из выписок. Сущность его в том: 1) Название земского собора не существовало и вообще никакого общего названия для выборных всей земли. 2) Первые случаи были при Иоанне Грозном, – когда он каялся народу, потом в 1566 году, – принимать ли мирные предложения Польши. Потом при вступлении Феодора Иоанновича, Бориса Годунова, Михаила Феодоровича и несколько раз при Михаиле в 1614 г., 1619, 1637 и др. При Алексии Михайловиче 1645, при Фёдоре Алексеевиче для уничтожения местничества. И при Михаиле Фёдоровиче собирались не всегда нарочно из городов, но приглашались бывшие в Москве дворяне из разных городов. Собирались эти собрания по особым случаям – были экстраординарные. Кроме избрания царей, для новых податей и пожертвований, возникли главным образом вследствие междуцарствия, когда все города приучались жить самостоятельно и действовать от своего имени. Духовенство стояло на первом месте, но в военных делах прямо мнения своего о войне не подавало, а только о нужде защиты чести государства и подданных и как про то ведает Государь и бояре. Государю выборные представляли свои мнения в виде челобитных.

У меня теперь в руках адрес Тверского дворянства. Оно просит уничтожения привилегии дворянства на свободу от повинностей, называя эту свободу позорною, уничтожение привилегий дворянства на занятия мест в военной и гражданской службе, немедленного прекращения всех обязательных отношений между крестьянами и помещиками чрез выкуп, который должен совершиться при помощи сборов со всех сословий. Министр отвечал 14 февраля за № 2181, что Государь дозволяет Тверским дворянам, подписавшим адрес, приписаться в крестьяне для несения рекрутских и других повинностей по степени их имущества. А прочие Тверские дворяне могут также письменно просить этого права. В заключение адреса Тверское дворянство просило земского собрания выборных от всей России для обсуждения всех подробностей, ибо бюрократическим путём невозможно решить всё. Везде-то земское собрание. Вот почему и митрополит, вероятно, спрашивал о нём.

Этот адрес и ответ на него министра, кажется, объясняет без того необъяснимую выходку 13 лиц, служащих по мировым учреждениям Тверской губернии310.

Кандидат на звание губернского предводителя Московского Гагарин, утверждённый в этом звании, говорят, не примет его. С одной стороны видно, что правительство сознаёт, что манифестации дворянства не имеют важности, как не встречающие ни малейшего сочувствия в других сословиях, с другой дворянство, вероятно, более и более будет выступать из границ умеренности.

1862 г., марта 1. Митрополит, благодаря нас чрез Ректора за ответы на его вопросы о земском соборе, прибавил: „может быть что-нибудь будет и у нас и тогда пригласят и вас“.

Сказывают, что Государь, обложенный изложениями разных конституций, всё пишет, так что за вероятное полагают обнародование новых положений 26 августа в день празднования 1000-летия в вольном Новгороде. Только препятствия встречают со стороны министров. Но я всё-таки остаюсь при своём мнении, что теперь ещё рано делать эти перемены для России.

Митрополит очень доволен Ахматовым и говорит: „надеюсь, что дела пойдут лучше“. Слухи есть, что Государь утверждение его отлагает до того времени, когда найдёт преемника ему в Харьков. Елагин пишет мне, что Ахматов знакомится с делами Синода. Говорят, что его имели в виду назначить ещё на место Протасова.

О Дивеевском деле Елагин пишет, что оно кончено.

От преосвященного Нектария потребованы Синодом ответы о нарушении им правил. Двадцать приверженных к Иоасафу сестёр – Лукерью, Глафиру, Прасковью и других велено выгнать из обители на четыре стороны, куда хотят идти. Ушакова во всём оправдана. От Иоасафа требуется отчёт в употреблении им денег, собранных для Дивеевой и запрещено строго иметь сношения с Дивеевскими. На сих днях Елагин выпускает 2-ю часть жития Тихона. Ho пишет, что в конце увеличил заключение, т. е. вероятно, что-нибудь напортил и наглупил. Оставил l-ю часть в том виде, как я приготовил и вышло хорошо, а тут к концу с своими друзьями Кульжинскими, Барковыми и Аскоченскими что-нибудь и проврётся311.

Мечты академии получить с митрополита 50,000 р., кажется, не исполнились. Нашёл он многие требования излишними. Обещал кое-что дать на библиотеку и на больницу. По-видимому у него ослабляется опасение об отобрании денег церковных. Когда Ректор сказал ему: „что Вы не возражаете против этого?“ „Да никто меня не спрашивает, отвечал он, а то я писал бы“. Должно быть, и Ахматов обещал ему не уступать в этом пункте. Митрополит недоволен указом, которым министерству народного просвещения дозволяется учреждать школы, приглашая или не приглашая духовенство. В Московской губернии, конечно, это будет иметь значение, ибо там духовенство совсем не заводило школ. Но во многих других епархиях десятки лет пройдут, прежде нежели откроется возможность открыть где-либо сельскую школу. Только бы удержать открытые уже духовенством и те превышают желание учащихся и, думаю, существуют более на бумаге, чем на деле.

Юркевич привлекает общее внимание своими лекциями: до 500 студентов и 100 посторонних лиц слушают его лекции. Когда Исаков стал говорить ему, что хотят его освистать на первой лекции, он отвечал: „я прекращу на время лекцию, пока кончится свист, и буду опять продолжать“. „Но Вам неприятно это?“. „Ни мало! Потому что свистать будут не за лекцию, а по заговору от своего неразумия“. Читает Юркевич историю древней греческой философии.

В Москве распространился слух, что доходы церковные будут отбирать в казну и поэтому замечено, что свечей везде гораздо менее берут. Говорят, что Государь на сильную записку Толстого о том, чтобы не подвергать контролю церковные суммы, отвечал: „этого все желают“. Нектарий, по настоянию Бажанова, остаётся в Нижнем. Вызывают в Синод Евсевия и Иосифа Воронежского. Говорили о Киевском, но перестали. Ювеналию312 обещана архиерейская кафедра. Томский Ректор будто уже назначен викарием Иркутским. Сергий Курский представлен к звезде. Тульская партия в ходу. Лоскутов, бывший доселе издателем сочинений A. Н. Муравьева отказался издавать их, ибо нет расхода. И Муравьев не знает на что обратить свою литературную деятельность313. Слухи были, что Соломон перейдёт в Министерство Народного Просвещения, но что-то замолкли.

1861 г., марта 5. Получил я рукопись. „Священник при постели больных и умирающих“ и прочитал её с удовольствием. Пришёл ко мне в это время Куманин314, страдающий ипохондрией и меланхолией. Я ему прочитал то, что написано об этих больных. „Да это с меня списано“ сказал он. Только что я начал ему читать о влиянии погоды, он предварил меня и сказал, что в хорошую погоду хуже ему. Это хорошее свидетельство верности наблюдения над болезнями. Чем посылать в Петербург, я здесь представлю в цензуру от Вашего имени и без хлопот скоро разрешат.

Управляющий министерством Народного Просвещения прислал проект преобразования университетов и гимназий на рассмотрение митрополита Московского. Митрополит составил две комиссии – одну в Москве под председательством Дмитрия Петровича Новского315; другую в академии под председательством Ректора, куда членами назначил Петра Спиридоновича, Александра Васильевича и Кудрявцева. В то же время проект напечатали на иностранных языках и разослали за границею для выслушания мнений. А наши проекты прячут во тьме, чтобы кто не высказал об них мнения неблагоприятного составителям.

Книгу: „Что делать духовенству?“ О. наместник тут же отослал митрополиту. В ней сказано в заключение, что духовенство должно с крестом и св. дарами стать во главе народа и вести его против правительства. Солдаты стрелять в них не станут, а если выстрелят, то дело правительства потеряно, ибо народ не простит, а они будут мученики. Но подумали ли о том: хочет ли народ бунтовать против правительства? В этом отношении показался мне замечательным случайно слышанный мною ответ молодого поколения Михайлову, осужденному 14 декабря 1861 г. на его призыв к бунту. Молодое поколение отвечает, что его только горсть; что оно и хотело бы бунтовать, но народ на опыте доказал, что готов их растерзать за это, ибо верует только в царей, а потому нужно прежде выучить народ, т. е. развратить. Нужно спасибо сказать за это признание. Михайлов выставляет себя вождём народа, дворянство хочет уничтожить резнёю, а между тем его последователи признаются, что народ и не думает следовать за ними, а их же растерзает.

Что же это за истолкователи желаний народа? Пора бы образумиться подобным безумцам.

Из своего чрева вывели нелепые идеи и хотят выдавать за голос народа. Мне кажется презрением нужно отвечать на эти выходки, а придавать им важность, значит внушать виновникам их мысль, что будто в самом деле что-нибудь серьёзное они выдумали. Я бы просто сёк их лозами, как глупых детей, отправил бы двух дюжих казаков в Англию, чтобы там выпороли на квартире Герцена316 с Огарёвым317. Может быть умнее будут. Впрочем теперь университетская молодёжь присмирела в Москве. Волнуется дворянство, прикрывая либерализмом свою досаду на уничтожение крепостного права. Вместо того, чтобы заботиться об устроении своего хозяйства, они строят утопии. Свой дом горит, они таскают воду в чужое село в опасении, не случится ли там пожара. Кто уполномочил их быть истолкователями желаний всей России? Почему фантазии какого-нибудь десятка тысяч, да менее, должны быть законом 60 миллионов? Не умея устроить своего малого хозяйства, будучи банкротами, берутся за исправление государственных финансов. Все это смешно было бы, если бы не было так грустно и так тяжело.

1862 г., марта 8. Вот 3-е марта дало нового обер-прокурора. Что-то Бог даст с ним Святой церкви.

По делам Дивеевской наместник и Ладыженская, бывшая начальница, довольны решением. Надобно заметить, что и Барков, бывший с Иаковом, держал сторону Иоасафа. За эту партию стоял Олферьев, Урусов и Тютчева. И мудрено думать, чтобы обвинили её без достаточных причин. Иаков представил обширную записку о самом Иоасафе, которую митрополит Московский отдельно от дела препроводил секретно Петербургскому митрополиту. Дела весьма нехорошие тут раскрывались. Вероятно, к Вам доходит голос противной партии318. Донесли же приверженики Иоасафа, что Иаков взял 100,000 рублей с Саровской пу́стыни. Это формальная жалоба. Они, вероятно, не знают, что это за сумма. Он купил себе баранью шубу, – так как настала осень, – и это выставлено как взятка за решение в пользу Ушаковой. Мудрено разбирать всё, что у них делается. Удаление приверженных к Иоасафу нужно было, чтобы уничтожить разделение.

1862 г. марта 22. Варшавский владыка319 писал А. Васильевичу, что со времени осадного положения несколько покойнее у них. Но православных духовных если не бьют, то все-таки оплёвывают публично.

В Любляне даже шайка сделала нападение на дом православного священника. Новый митрополит принят был сначала холодно, во теперь перешёл на сторону поляков.

В Петербурге закрыт университет. Взбунтовался по причине высылки Павлова320. Человек 300 за своими подписями послали требование всем профессорам, чтобы они закрыли публичные лекции. Костомаров не послушался, открыл чтение и был обруган. Профессора университета отправились просить о возвращении Павлова, угрожая своим выходом в отставку. Сначала отправились к попечителю, но он не принял, потом к министру Народного Просвещения, который также не принял. Но они наконец нашли путь передать ему просьбу. Как поступит новый министр? Он принудил Сергиевского написать статью в защиту управления Путятина. Сам перевёл её на французский и послал в Independance Belge. Между тем митрополит сообщает о страшном кощунстве, которое совершилось в одной из гимназий Петербургских. Там мальчики забрались в свою домовую церковь делать пир и пили из св. чаши шампанское.

Муравьев пишет мне, что Ахматов 15 числа вступил в Синод в должность. Зедергольм уволен и получил 1200 рублей награды, но живёт ещё в квартире синодальной. Симоновский архимандрит пишет мне, что к нему прислан из части немым некто Хованский, обратившийся из раскола в православие, и на другой день заговорил шёпотом с монахами возмутительные вещи, которых наслышался от студентов университетских. Митрополит представил данную и, говорят, весьма сильную записку против отобрания денег и имений у монастырей и церквей.

Профессор Павлов отправлен в Вашу Ветлугу. Мне передавали так его выходки на литературном вечере, который был в пользу осужденного Михайлова. Народу было до 4 тысяч; в первых рядах сидели: шеф жандармов Долгоруков и Головнин. Павлов о царствовании Николая сказал, что оно было бременем. Нынешний Государь положением 19 февраля начал новую эпоху, но останавливаться на этом нельзя. Иначе знает, что будет321... Эти слова встречены рукоплесканием и требованием повторить. Павлов сказал: „боюсь, вы знаете, что со мною будет?.. Но опять требования и он повторил при рукоплесканиях. Я вижу тут и наглость, и глупость. И странным мне представляется, что после этого все профессора вступаются за подобного человека. Неужели никто из них не сознаёт глупости и незаконности поступка Павлова? Все подобные выходки и сочувствие к ним публики показывают только, что наша публика неспособна ни к какому серьёзному участию в делах. Это стадо баранов, каждое скачет туда, куда скакнул первый322.

В новом цензурном уставе мне не понравилась статья о том, что министр внутренних дел может делать замечания и по делам духовной цензуры. До сих пор духовная цензура не имела никаких отношений к главному управлению цензуры. Для светской огромное облегчение в том, что ей не нужно посылать по разным ведомствам статьи. Всё объяснит, впрочем, устав, какой составляется.

Митрополит и много работает, и борется. Но что-то нет единства в действиях министров. Вынудят у одного меру охранительную, другой распустит. Совет министров может быть даст более единства всему. Но трудное дело и для правительства. Конечно, все это волнуется только на поверхности. Масса, огромное большинство спокойно; но эти кричат, а те молчат. И, пожалуй, подумаешь, что их крик есть крик всех.

1862 г., марта 26. Елагин хорошо обделывает свои дела. Он пишет, что продал почти все экземпляры второго издания жизни св. Тихона, частью в Синод, частью другим лицам. А он прежде писал, что хотел печатать их 14,000 экземпляров. За каждую часть взял по 30 копеек. Если ему стоило печатание и 4000, то он получит до 6000 барыша.

О Дивеевском деле пишет, что хотя оно кончилось. но не кончились происки Иоасафовых приверженцев. Здесь работают дружно в желании вредить их противникам. Трёх главных вывели из обители. Служа преждеосвященную литургию, обращали ли Вы внимание на противоречие, какое существует в возгласе при выходе священника со свечою к народу: премудрость прости т. е. стойте прямо, и народ падает ниц. Потом по греческим служебникам священник должен говорить свет Христов обратясь к престолу, а потом к народу. Притом этот выход со свечою полагается со второй половины поста, когда начнётся в церкви моление о готовящихся к просвещению. Очевидно, и этот выход стоит в связи с молитвами о готовящихся к просвещению.

1862 г. Марта 29. Вы поставили меня в крайнее затруднение не представлять от Вашего имени рукописи брата. Я жду, что всякое имя, какое ни выставится, кроме Вашего и подобного, заставит митрополита потребовать рукопись к себе; если же этого и не будет, то по отпечатании, когда дойдут слухи до митрополита, что рукопись издана братом Михаилом, он будет привязываться и сердиться на него и на меня, что обманом, воровски, без его спроса провели рукопись. Хотя брат Михаил и выражает не боязнь придирок митрополита, но всё это ещё более будет раздражать его и сердить. Митрополит против него. Я могу только для представления отчёта митрополиту вписать Ваше имя, а потом заменить его именем брата Михаила. Рукопись скреплена, но я её буду держать. Здесь я объясню прямо, что напрокат беру Ваше имя, и Александр Васильевич соглашается в необходимости этого. Вам, отвыкшим от действий и взглядов нашего Владыки странным может всё это казаться, но мы иначе смотрим. На что невиннее дела – составления службы св. Тихону, а ведь досталось же за неё. Хотьковский протоиерей напечатал сказание о бывшем с ним чуде от богоявленской воды (в Страннике). Митрополит два раза вызывал его ругать.

Ваши мысли о проекте преобразования народных училищ А. Васильевич вполне разделяет и в таком виде даёт своё мнение. Он заметил против проекта то, что здесь говорится о том, чтобы сделать человека, а не христианина, что не говорится о говении и даже времени для этого не назначается, что увольнение учителей училищ городских зависит от попечителя, который может быть мужик.

Об Ахматове я передавал Вам как-то и такие слухи, какие слышали Вы от генерала. Он холостой человек и в юности друг A. Н. Муравьева.

1862 г., апреля 5. Получил я от о. Ректора из Москвы следующее известие: „Владыка разрешает Вам войти прошением в академическое Правление, а Правлению дозволяет ходатайствовать о денежном награждении Вам. Он обещал тотчас утвердить это представление. Он думал, что уже дал ответ. Память наконец стала ему изменять и притом он совершенно подавлен делами. С участием он расспрашивал меня о Вашей болезни и удивлялся, почему Вы до сих пор не предпринимали радикальных мер к излечению Вашей болезни. Но лучше поздно, чем никогда“. Академическое Правление представляет меня к годовому окладу жалованья. Ныне А. Васильевич повезёт в Москву представление, и я прошу Ректора, чтобы он просил Владыку от себя ходатайствовать об увольнении и награде меня.

Елагин прислал мне выписки из дел консистории Воронежской за время управления Св. Тихона. Есть не мало любопытного. Ему нужно это для третьего издания. Я хочу в нашем журнале поместить о сем статью. Но вот в чём прошу у Вас объяснения. В деле о суеверах села Мечетки Бобровского уезда упоминается Григорий Селиванов. Пишется так: села Мечетки однодворцы Павел Бодягин, Исай Безпопов, женки Варвара, Ефимия и учители их Димитрий Пагромов, Михаил Жабин, Григорий Селиванов и привозивший его, Селиванова, Леон Сугробов. Дело подписано Авг. 16, 1765 г. Но знаменитый ли это Селиванов? Нельзя ли справиться в имеющейся у Вас книге, не был ли он тут или не мог ли быть? Сущность суеверия не объяснена, только встречается выражение: за принятие и исполнение Богопротивного учения. Выписано только решение консистории и резолюция Тихона, а донесения священников нет.

Митрополит доволен мнением академического комитета о преобразовании светских училищ. Ругает Минского архиерея323 за то, что он был у раввина еврейского. Москоский купец Хлудов напечатал сделанные Озерским (купцом) выписки из старопечатных книг против раскола. Я просил его послать экземпляр Вам. Если получите, уведомьте меня, а то я Вам вышлю. Издание в двух заводах стоило трёх тысяч рублей. Если книга будет с письмом, то ответьте ему. Имя: Алексей Иванович Хлудов, мануфактур-советник и почётный гражданин в собственном доме против Яузского частного дома. Может быть захотите приобрести для епархии, тогда он за письмо им уступит в цене или просто подарит, когда Вы упомянете о бедности церквей своих. Московскому митрополиту для сельских церквей он хотел подарить от 400 до 600 экземпляров к Пасхе вместо красного яичка.

1862 г., апреля 14. Владыка послал с своим ходатайством дело обо мне к обер-прокурору. Просил я кое-кого подвинуть дело в Питере. Амфитеатрову по докладу уже Ахматова утверждён орден.

В раскольническом сборнике324 помещены две статьи о Костромских раскольниках: 1) из дневника Арнольди, 2) из дневника Брянчанинова. У Арнольди говорится: по отзывам священников в Костромской губернии много тайных раскольников, кои числятся в духовных росписях православными, а состоят в расколе. В селе Болотове священник А. Дорофеев был хлыст. Он умер, но жена и сестра его хлыстовки ещё живы и до сих пор принадлежат к секте. Странники имеют приют в приходе села Сунгуровки, в деревнях против Плёса на берегу Волги. В селе Урени раскольники берут себе девок только с согласия родителей, и называют себя самокрутами. В Плёсе третья часть жителей никогда не бывает у исповеди и причастия, хотя там показывается только 25 раскольников. Священники говорят: их горница раскольниками только и кормится. Кинешемский раскольник, знаменитый Миндовский, покровительствует раскольникам и держит на жаловании духовенство. В Юрьевском уезде есть особое отделение хлыстов – купидоны, которые нагие собираются в ночные собрания. В Кинешме сестра градского головы Грязнова деятельно распространяет раскол. Священники берут до 150 рублей, чтобы, не венчая раскольника, записать в книгу. В селе Пеньках священник Алякритский по своей жизни составляет редкое исключение между сельским духовенством, даже раскольники уважают его. Но усилия его к обращению раскольников бесплодны. Все раскольники около Вичуги собираются у Миндовского. С тех пор, как здесь построена единоверческая церковь, во всём приходе заметно сильное охлаждение к православной церкви. Церковь построена Морокиным, который в сущности остался раскольником. Все они питают презрение к своему священнику Розову, хотя он человек порядочный и ими же избран. Он до того боится купца Морокина, что не смеет у себя читать ни одной новой книги. При освящении церкви Морокин вывел из неё диакона села Введенского. Миндовский и Мо- рокин пользуются покровительством Шевелева жандармского. Возвратясь однажды из Костромы, Морокин громко хвалился, что с архимандритом Платоном обделывал все свои дела и что он будто бы из человекоугодия при прощании благословил его раскольническим крестом.

1862 г. апреля 16. Что Вы на Акатова нападаете? Может быть нет ни злобы, ни ненависти, но просто досада купца, у которого отнимают барыш и который отстаивает его своими мерами. В деле торговом он и не мог иначе действовать. Поборется, поборется, видит не тяга и успокоится. У Вас обязательных будет до 60 тысяч, а завод Ваш должен развиться до 200 тысяч.

Что-то Филарет ответит на рецензию о его книге о песнопевцах, помещённую в Духовном Вестнике325? Статья глупая трактует труд Филарета как мальчишеский, но сам автор статьи не показал никакого знания. Это дело личностей Макария к нему и к Евсевию, которого проповеди разбираются как ученика риторики и говорится, что всякий ритор лучше напишет. Дело об общежительных монастырях возникло конечно из-за Дивеевой. Митрополиту Московскому такое решение Синода должно менее нравиться326. У него есть Песноша и теперь великолепный Угрешский монастырь, потом Симонов подойдёт под это правило и другие монастыри, даже Влахернский. Но, вероятно, не без согласия сделано такое решение. Игрицкий есть штатный монастырь, хотя и общежительный. Он, вероятно, не подойдёт сюда. Вот Саров управляется этим порядком. Это действительно древний порядок монастырей. Но канонические правила требуют, чтобы монастыри зависели от епископа той области, где они находятся. По первоначальному устройству и происхождению монахи не принадлежали к духовенству, только личное их честолюбие, домогавшееся церковных степеней, подчинило их епископам и с тех пор пошло ограничение их самоуправления. Оставленные себе самим монастыри скорее выскажут, есть ли в них жизненная сила? Искусственно поддерживаться долго они не могут.

1862 г. апреля 19. Книга: „Сборник правительственных известий о расколе» напечатана в Лондоне и запрещённая. Я по случаю читал её и потому-то писал Вам, чтобы Вы спросили у жандармского полковника или губернатора, – нет ли у них её. А потому и выслать её Вам не могу и ссылаться Вам на неё нельзя. Запрос по этим донесениям был преосвящ. Филофею и он производил дознание. Вероятно, в консистории Вашей есть об этом дело и дело большое.

Неисправность документов – увы! часто бывает не более как прижимка консисторских. Это повторяется в Московской консистории. Дадут поболее – всё исправно. Поскупятся – везде кавык наставят и попов под суд отдают. Я сначала не понимал, зачем дают деньги при сдаче книг, но когда мне объяснили священники, как легко ко всему придраться, то я согласился с их благоразумием. Ключарев, без сомнения, рад будет поместить статью Левашева. Митрополит сквозь пальцы смотрит на то, что печатают в его журналах.

Урусов был Пасху в Москве. Говорит, что преосвященный Димитрий своею рукою написал весь проект преобразования духовных училищ, но они недовольны им и хотят разослать, подобно светским, повсюду на рассмотрение этот проект. Говорил ещё, что он восстаёт против вызова Евсевия Могилевского в Синод, ибо по обстоятельствам епархии необходимо личное присутствие архиерея и сам Евсевий это же говорит.

Митрополит даёт десять тысяч на библиотеку нашу. На представление митрополита о том, чтобы не отбирать деньги у церквей ц монастырей Государь написал: совершенно согласен и затем прекратить всякое рассуждение о сем деле. В государственном Совете поднялся было только один голос: что же? не дают рассуждать, а решают Высочайшим повелением. Но никто не поддержал его.

О диаконе Попове327 отзываются в записке хорошо. По крайней мере все давали одобрительный отзыв о его поведении. Восстановление общины Апостольской, приписываемое ему, не заключает ещё ничего худого. Он называется только мечтателем. И есть ли что-либо вредное и опасное в его действиях? Лучше пусть несколько ошибётся в действиях, нежели стеснением подавлять ревность к действованию духовно-нравственному на народ. Казённый путь не всегда самый лучший к царствию небесному. Оттого духовенство наше и слабо влиянием на народ, что оно ограничивается казённым исполнением обязанностей.

Елагин прислал мне письмо наместника Киевской Лавры, в котором Иоанн просит выслать к ним 2500 экземпляров жизни св. Тихона. Не хочет ничего брать за комиссию, но всю уступку обратить в пользу народа и только три копейки давать продающему за книгу. Елагин приступает к третьему изданию. Я пишу ему, чтобы изменил заключение второй части так как у меня, выпустив всё дополненное. Не знаю, послушает ли? Настаиваю и на изменении начала, которое изложено не по моему. Не знаю, кто у него советники. Краткое жизнеописание я написал ему. Наполнил его наставлениями св. Тихона. Приготовил для нашего журнала статью об епархиальной деятельности Тихона в Воронежской пастве. Не знаю, пойдёт ли в ход. В Москве носятся слухи, что Ахматов ненадолго обер-прокурором и на его место будет Урусов. Из слов Урусова заключают также, что он не думает скоро оставить нашего ведомства.

1862 г., апреля 23. На ревизию в Кострому будет назначен о. инспектор, который выпросился сюда, чтобы проехать после в Нижний на родину.

Во Владимире, кажется, по примеру Киева вводятся выборные благочинные. Митрополит сильно против этого. „Духовенство, говорит он, не умеет выбирать и духовников. Выбор часто падает на бывших под судом или штрафованных“. Новоспасский архимандрит Агапит заметил на это: „вот у меня в монастыре духовником штрафованный, а лучше всех живёт, примерного поведения“. Митрополит сказал: „не спорю, что может исправиться человек“. Видел я у о. наместника указ об общежительных монастырях, т. е. об избрании настоятелей ими. О. наместник говорит, что это сделано по мысли Московского. И в самом указе оставлена архиереям власть не допускать до начальства неблагонадёжного человека. Если этот ревнитель власти своей придумал такую меру, то, стало быть, по убеждению в её пользе. О. наместник говорит, что дело было не об отобрании капиталов духовенства, но о контроле за штатными суммами и свечными доходами, чтобы они поверялись в казначействе. Ещё он говорил, что Антоний Смоленский написал акафист Кириллу и Мефодию с тем, чтобы его в день празднования тысячелетия России прочли по всем церквам в России. Митрополит Московский против этого. Признавая заслуги Кирилла и Мефодия, он называет их только посредниками, но главный Податель даров Триипостасный Бог, а потому он полагает чтобы написан был канон св. Троице, имея в виду, что день Пятидесятницы даровал дар языков для призвания к вере Христовой всех язы́ков328. Желая ратовать против акафиста, он вытребовал из скита своё мнение об акафистах по поводу моего акафиста329 Тихону святителю, – оно хранилось там в пакете. Но он мало надеется, чтобы мог отклонить акафист Кириллу и Мефодию, ибо сильна, как он говорит партия Антония. А мне, кажется, можно бы соединить то и другое. Прославление памяти славянских Апостолов в тысячелетие России утвердило бы более союз наш с южными славянами, которые, кажется, в следующем году думают праздновать Кириллу и Мефодию. Хотя Бодянский в своём исследовании о времени происхождения славянских письмен и решил вопрос в пользу 862 г., но не решительно. Но для России, конечно, лучше соединить эти торжества. Т. е. празднование первоучителям славянским с празднованием тысячелетия России.

1862 г., апреля 30. Муравьев говорит, что вызов Евсевия окончательно не решён, что едва вызвали Тамбовского, а сам Муравьев желает вызова Антония Смоленского. Обер-прокурор весьма деятелен; в тот же день прочитывает все протоколы, как выражается H. А. Сергиевский: сам не спит и другим не даёт спать. Чужому влиянию не поддаётся; только Урусов имеет на него большое влияние. Урусов отказался от обер-прокурорства, считая себя неспособным к такой должности. Толстой по-видимому жалеет о своём отречении и был у Муравьева два раза, чтобы просить его передать Ахматову разные вещи по церковным делам, говоря, что самому ему неловко просить об этом. Ахматов пользуется расположением Государя и Государыни. Ум его Муравьев называет светлым, ясным.

Странные и грустные вещи слышал я об архимандрите Феодоре. Раздражённый, как ему кажется, преследованием Синода, особенно запрещением его толкования на Апокалипсис, которое велено удержать при Синоде, сбирается подать просьбу о снятии сана и монашества, чтобы быть свободнее от власти духовных властей.

1862 г., августа 19. Вот я и в лавре преподобного Сергия. Вчера 18-го в половине третьего благополучно прибыл сюда. В Ярославль я приехал уже в десятом часу; был утром 17-го у Шиповой; попал на экзамен девочек. Посидел тут, осмотрев всё заведение. В четыре часа обедал и пил шампанское за Ваше здоровье, потом девочки угощали меня своим пением. Явился после обеда Александр Павлович Шипов330 с радостною вестью, что его зятя выпустили и сына обещали выпустить и ещё более утешающийся тем, что зять переменяет свои убеждения.

В лавру я приехал прямо к торжеству открытия железной дороги. В три часа, по звону царя, пошёл крестный ход на станцию, освятил и окропил вагоны, подъехавшие в то время с первым правильным поездом из Москвы. Между тем митрополит в Москве совершил водоосвящение в 11 часов и открыл сим дорогу. Думаю, ныне вечером съездить в Москву и завтра воротиться, ибо завтра ждут митрополита, а во вторник Императора и Императрицу. Был у меня ныне после ранней обедни Соломон Пётр Иванович. Сказывал, что Государь велел сделать строгое замечание за статью Гилярова об училищах. Но митрополит взялся сам отвечать и не допустил выговора до академии „Я разрешил, сказал он, я и в ответе“. Здесь разнёсся слух, что Ахматова делают генерал-губернатором Новороссийского края, но Соломон и Сергиевский не дают сему вероятия. Ахматов в Казани простудился и не надеется по своему расписанию быть в Москве.

1862 г., августа 23. Сейчас инспектор пришёл сообщить мне новость, что пошла бумага о перемещении Корнилия в инспекторы во Владимир, Владимирского в Кострому. Я не смел выразить порицания потому, что пред Святками Вы просили меня передать Ректору Ваше желание, чтобы Корнилий был переведён из Костромы. Очевидно, инспектор в настоящее время не имел основания так поступать. Думаю, если захотите, Вы можете удержать Корнилия в Костроме. Но в письме к Урусову или Ахматову пишите не резко, а только выставьте, что при неопытности Ректора, обширности семинарии, опытное знакомство Корнилия с семинарией и твёрдость его действования необходимы. А может быть Вы оставите дело на волю Божию.

Если Ректор не оставил своей мысли возражать Костомарову о Сусанине, то нужно сказать ему, что Соловьёв в газете „Наше Время“ уже возражал Костомарову и возражал очень дельно.

Ныне также был я у о. наместника. Из письма митрополита видно, что Государь не поедет в лавру, но он предложил митрополиту проехать по железной дороге. Митрополит спрашивает совета у наместника, который и советует это сделать к празднику преп. Сергия.

Вчера приехал в шесть часов обер-прокурор. После предварительного представления Ректора с инспектором, по желанию обер-прокурора собралась старшая братия академическая. Ныне в 11 часу хотел быть в академии. Вчера поздно он приехал потому, что утренний поезд сошёл с рельсов и загородил дорогу. Разговор с обер-прокурором принял неудачное направление. Он сделал замечание за статью Гилярова, стр. 173, за слова: „духовенство, намеренно уничижённое правительством“. И с нашей стороны начались упрёки и исчисления обид духовенству.

Александр Васильевич писал статью против Чистовича защищавшего ту мысль, что у нас были архиереи женатые и должны быть таковые.

1862 г., октября 4. Вчера приехал сюда помолиться преосвященный викарий. По-видимому, дело о Корнилии331 останется без движения. Содержатели железной дороги оценили поезд в 100 рублей и теперь даром свозили митрополита взад и вперёд, но на будущее время сего не хотят делать. Вероятно, митрополит будет ездить в общем поезде и только в особом вагоне. Станет ли он возить с собою свою карету – это ещё неизвестно. Но он называет её своим домом.

26 сентября был у Московского духовенства съезд по поводу публичной библиотеки. Много было званых, но из бранных явилось только 30 человек и те ничего не решили. Недели через две назначается съезд для рассуждения о пенсионном капитале духовенства Московского. Что выйдет из этого съезда мудрено предсказать. Митрополит дал дозволение рассуждать, но кажется смотрит на это дело, как на затею пустую.

Алексей Осипович Ключарев поднял вопрос о дурном образовании купечества. Петербургские журналы восстали против обвинения гимназий в безнравственном воспитании. Аскоченский, который был в лавре в Сергиев день, обещался высказать все нравственные недостатки гимназического образования. Но Ключарев более нападает на практическую академию и коммерческое училище и особенно обвиняет инспектора этих заведений Киттару. По-моему, вместо того чтобы основывать гимназию новую, нужно бы вырвать практическую академию и коммерческое училище из под власти светских. Действительно, молодое купечество всё испорчено и только пожар Петербурга несколько вразумил его опасением потерять капитал.

1862 г., октября 18. 16-го числа Евсевий прислал письмо, в котором, поручая поздравить Савву с званием второго викария в Москве, пишет, что представление о сем подписано 11-го и должно быть утверждено Государем 13-го.

Здесь теперь П. И. Мельников, автор известной записки о расколе. Он был у меня и говорил, что занимается историей архиерейства раскольников и что его мысль та, чтобы организовать раскол, дав ему архиереев и консисторию и прокурора и тогда охотников не много будет жить в расколе, что раскольников насчитывается до 10 миллионов, что теперь развивается секта „общие“, вводящая общение имуществ, как отрасль молокан, основатель которой был Самарский купец Грачёв, что бегуны или странники – это не секта, а только шайка негодяев. В Лондоне стал издаваться журнал для раскольников – это Общее Вече, которого три номера он читал. Дело начинается воззванием к раскольникам, чтобы они, отвергнув иерархию и введя общение имущества, требовали земского собора. Мельников говорит, что в Москве был собор раскольников, где читали это Вече, принесли для сличения прочие сочинения Герцена и положили, чтобы никто не смел и видеть это Вече, так как издатели не ис