«Двадцать лет тому назад как паства Киевская с необычайною радостью, отверстыми объятиями сердца, с высокими сладостными надеждами сретила великого Архипастыря, о котором ещё прежде слышала, которого доблести и подвиги пастырские известны были всей России. И оправдались наши надежды в Тебе, Архипастырь незабвенный. Ты был нам радостью и утешением, был истинным отцом и наставником, мы уповали на Тебя, как на сильного молитвенника и ходатая пред Богом, ты был солью земли Русской, великим светильником Церкви Православной. Твое преимущественное благочестие обращало на град особенное внимание самих Венценосцев России и привлекало к нам благословения небесные. «Так исполнились благие надежды твои, паства Киевская»1!

«Сбылось твое слово предвещательное, Иерарх приснопамятный! Я теперь на той самой кафедре, на которой двадцать лет восседал ты с толикою честью и славою. Но где тот высокий дух и та благодатная сила, и опытом стяженная мудрость, с которыми ты так благоуспешно и благоплодно управлял вверенною тебе древнейшею паствою в русской Церкви?!» ...2

Управлять епархиею в Западном Русском крае далеко не то, что управлять какою-либо Великорусскою, например, Владимирскою, Ярославскою и т. п.Судьба Православия в Западном крае, историческая жизнь народа и духовенства веками выработали и обусловили здесь особый склад жизни, особые понятия, особые отношения. Понять, изучать, примирять эти местные особенности, возводить частные меры в общие и общие в частные, – одним словом управлять в Западном крае, хотя бы и епархией, дело в высшей степени не лёгкое»3. Такие и подобные суждения и отзывы во множестве появлялись в разных современных известиях по случаю назначения в 1868 г. преемника в Бозе почившему высокопр. Иосифу (Симашко), Митрополиту Литовскому4. Мы тогда же отметили их в главном содержании, чтобы приложить их значение к настоящему отделу повествования о служении высокопр. Филарета на Киевской митрополии. В самом деле, если в указываемую пору (1868 г.) были основания так, а не иначе, определять status quo церковно-народной жизни с разнообразными особенностями и условиями в Северо-западном крае, то что сказать о бывшем status quo в крае Юго-западном за тридцать лет – именно в 1837 г., когда последовало Высочайшее назначение высокопр. Филарета Митрополитом Киевским. Сказанное о состоянии Северо-западного края по отношению к судьбе Православия, исторической жизни народа и духовенства и пр. не столько ли же относится и к Юго-западному краю? А если принять во внимание при этом пространство времени, а с ним ту не безызвестную громадную разность между теперешним и тогдашним положением дел в Западном крае вообще в религиозно-церковном и даже политическо-народном отношении, то пост, на который был призван в ту пору высокопр. Филарет, имел ещё большее значение, высшую важность. Одно то, что тогда требовался образ действования, в известной степени, возможно закрытый и вообще обусловленный крайними ограничениями, исходившими притом из двух источников по духу и направлению, идущих в большинстве в разрез, – одно это составляло особеннейший труд, чтобы не сказать, прямое и крайнее стеснение и даже опасность... для всякого, поставленного во главе деятелей в положительном истинном духе и направлении.

Что́ же касается в частности и собственно лично до указываемой деятельности новопризванного на служение в этом крае высокопр. Филарета, то достаточно только знать, что он был одним из главных деятелей в воссоединении Униатов и совершителем самого торжества этого, велико-знаменательного в истории Церкви и государства, события (в Витебске 1838 г.), – воссоединения не в Северо-западном только крае, но простиравшегося и на Юго-западный. Равным образом, если взять во внимание состояние собственно Киевской епархии по части религиозно-народных особенностей и, притом с одной стороны образовавшихся и укоренившихся от самой колыбели христианства в Киеве, – Матери городов Российских, а с другой – привнесённых со вне и успевших тоже крепко привиться, – то совершенно справедливо приложить сюда вышеприведённые суждения, что «управлять Киевскою епархиею далеко не то, что какою-либо Великорусскою и даже Казанскою с её инородческим и нехристианским элементом». Потому, если высокопр. Филарет мог и успел действительно, как увидим впоследствии, понять, изучить, примирить местные разнохарактерные особенности и самые отношения между элементами населения Киевской епархии, то это составляло для него дело великого труда и борьбы, а вместе дело и великой важности в судьбах тамошнего края.

При самом назначении высокопр. Филарета на Киевскую Митрополию (17 апреля 1837 г.), Сам в Бозе почивший Государь Император Николай Павлович в Рескрипте к новому Митрополиту писал: «Я убеждён, что вы, руководимые небесною благодатью, по стопам истинных иерархов и учителей вселенской Церкви, в духе любви и мира словом и примером послужите к животворному назиданию новой паствы своей и Богоспасаемый град Киев да светит окрестным странам лучами живой деятельной веры». Затем спустя два года (1839 г.), по личной воле Самого же Государя Императора, высокопр. Филарет был облечен особенным доверием в действованиях его в рассматриваемом отношении. Вот Августейшие слова, сообщенные в секретном, по Высочайшему повелению, отношении на имя высокопр. Филарета бывшим Обер-Прокурором, Графом Протасовым: – «Отличающие его (Митроп. Филарета), свойства христианской любви и кротости служат надежным ручательством, что он вполне совершит ожидание Правительства, преподав вверенному ему духовенству такие личные наставления, кои послужат к полному водворению ненарушимого согласия и духовного единства между бывшими – отторгнутыми насилием и теперь воссоединёнными любовью в отношении к сохранившим неизменно Православие»5.

В какой мере успешно и благотворно оправдал такое доверие Самого Монарха высокопр. Филарет, мы увидим подробно в своем месте из подлинных документов и фактов. В настоящий же раз мы доскажем только то, – как высокопр. Филарет, и на самом, так сказать, пороге исхода из сей жизни глубоко сознавал и труды и плоды своей двадцатилетней деятельности на рассматриваемом поприще, за продолжение которых, в том же духе и образе его действования, он высказывал своего рода опасения. – «Кто-то будет вместо меня!! говорил он не однократно. Ах, пошли Господи пастыря по сердцу Твоему, и вложи в сердце его благая о пастве сей, толико знаменитой и древностию и святынностию». И далее, – как читаем в дневнике6 дважды, – истинно, по дару благодатного прозорливства, он сам же предназначал двух желаемых им преемников, – именно Бывшего Экзарха Грузии, высокопр. Исидора, нынешнего Митрополита С.-Петербургского и Варшавского Архиепископа Арсения. О первом читаем в дневнике, (под 23 числом января 1857 г. утро), следующее. «Обращаясь к мысли о преемниках себе, св. Владыка сказал: «Вот я написал Преосвященнейшему Исидору, что молю Бога, чтобы ему быть моим преемником. Да, – повторил ещё Владыка, – я желал бы, чтобы именно он, а не другой пока был мне преемником. Человек он рассудительный, кроткий, смиренномудренный..., да и по порядку служебному ему следует; а Иннокентия (разумеется здесь Иннокентий Борисов, бывший тогда Архиеп. Херсонский и Таврический7) не дай Бог!!» И ещё читаем (под 14 числом Марта – вечер): «Я вот всё думаю и желаю, чтобы на моё место поступил к вам преосв. Исидор: это человек, – всегда скажу, – благоговейный, благорассудительный, кроткий, смиренный, правдивый, в нём же несть льсти. Для епархии положим, и другой кто годится, – напр. Варшавский, но для св. Лавры он более всех. Впрочем и для епархии здешней он тоже более всех пригоден. Никому так не известны положение здешнего края и отношения православных крестьян к их владельцам латинянам, как ему; он же более всех знаком и с состоянием воссоединённых из униатов8. Относительно же, предсказанного высокопр. Филаретом, преемничества высокопр. Арсения (Варшавского) есть отчасти намёк и в дневнике, где высокопр. Филарет отзывался об нём, что и он хорошо должен знать особенности и потребности страны и самой Киевской епархии, по смежности с нею Волыни: но особенно замечателен в этом отношении следующий факт. На пути в Москву на Коронацию, в Августе 1856 года, высокопр. Арсений заехал (из Почаевской Лавры, бывшей тогда в управлении Варшавских архиепископов), в Киев помолиться и повидаться с высокопр. Филаретом. При окончательных сборах в дальнейший путь иподиаконы спохватились, что забыли взять, в числе ризницы, архиерейский посох. Когда доложили они об этом своему Владыке Арсению, то он высказался про такую проруху иподиаконов Владыке Филарету, примолвивши, в смысле полусуеверия, что это кажется признак чего-то недоброго. – «Право же, какие дурни-ротозеи эти иподиаконы, говорил с недовольством А. Арсений»... – «Погоди Преосвященный, не жури ты их, и тут же, приказавши позвать к себе Екклесиарха (Архим. Мелетия), сказал ему, – иди в ризницу и принеси тот мой посох, который обыкновенно употреблял я в великие праздники. Взявши принесённый посох, Владыка Филарет обратился к А. Арсению: ты, Преосвященный промолвил, что-де не взятие иподиаконами посоха кажется тебе признаком чего-то не доброго... А я скажу тебе наоборот. Во 1-х, вместо меня пусть побывает на великом торжестве Священного Коронования хотя мой этот жезл9, а я буду пламенно молиться, как бы предстоя там с этим жезлом, равно и ты усерднее помолись и от себя и от меня. Потом, смотри, ты и не возвращай его из Москвы с нашими10, – а вези с собой и служи с этим посохом постоянно с молитвою и за меня дотоле, пока сам привезёшь его обратно сюда в Св. Лавру, и здесь он оттоле будет для тебя по праву твоим, как доселе был моим. А даст Бог, скоро сбудется это. Ты будешь здесь Митрополитом».

Все это действительно так и сбылось, – именно как по отношению к высокопр. Исидору, который непосредственно после кончины Филарета прибыл на Митрополию Киевскую в октябре 1858 года, но был вскоре, через два с половиною года, Высочайше назначен Митрополитом С.-Петербургским, так и по отношению к высокопр. Арсению, назначенному вместо высокопр. Исидора Митрополитом Киевским. И вот как свидетельствовал сам высокопр. Арсений или точнее как бы исповедовал перед всеми в речи своей, сказанной им после первой заупокойной Литургии и панихиды на месте покоища в Бозе почившего его Предместника – Филарета, – исповедовал сколько о том, что совершилось прозорливое, бывшее ему предвещание, столько же и о духе, о силе, характере и образе бывшего его высокопастырского служения во благо паствы Киевской и вообще местного края. Повторим слова этой речи с подлинного текста.

«Итак, сбылось твоё слово предвещательное, Иерарх приснопамятный!... Я, по судьбам Божиим, на той самой кафедре, на которой столько лет восседал ты с толикою славою. Но где тот высокий дух и та благодатная сила, с которыми ты так благоуспешно и благоплодно управлял вверенною тебе паствою? Почто ты не оставил их своим преемникам?.. Для чего, по крайней мере, меня, немощного духом и телом, не предварил ты, подобно Илии, дабы и я, подобно Елисею, мог испросить у тебя милоть твою и с нею дух сугуб, иже в тебе – столь нужный и благопотребный для благосостояния паствы сей, и вообще по обстоятельствам настоящего времени, излишне прихотливого и своенравного, и по всеобщему настроению умов, неудержимо стремящихся к переменам неизведанным, к нововведениям не всегда безопасным?.. А ты по любви твоей к человечеству, верно, не отказал бы мне»11.

Да, одно это свидетельство ближайшего преемника, конечно, более чем заменяет и превосходит те современные свидетельства, которые слагаются из литературно-общественных мнений, истекающих едва ли не в большинстве из выше указанных в речи источников, т. е. из обстоятельств времени, излишне прихотливого и своенравногo и пр. и которые (и мнения и свидетельства), едва ли не оказываются всего более таковыми в той именно области и среде, где предметы и интересы Церкви и Государства близко соприкасаются и совмещаются12, а в особенности тогда, когда в самой области церковно-религиозной и государственно-общественной являются, в силу исторического и современного положения дел, антагонистические отношения между элементами местной населённости. Поэтому, – как сказано в самом начале, – понять, изучать, примирять всё это составляет истинно великий подвиг, могущий быть выполненным при великой мудрости и мужественной борьбе со стороны истинного призванника, – каковым и представится нам в своём полном ореоле высокопр. Филарет с толикою славою, – как сказано в речи его преемника, – и так благоуспешно и благоплодно управлявший в течение целых двадцати лет паствою Киевскою.

В этом отношении было особенно интересно для нас встретить самое позднейшее, спустя почти тридцать лет (в 1885 г.) по кончине жизнеописуемого Первосвятителя Киевского, свидетельство самых тех документов, которые обнародованы одним достопочтеннейшим лицом в их точнейшем подлиннике13. На основании точного содержания этих документов, обнародователь их с замечательной ясностью определяет и характеризует дух и образ действий высокопр. Филарета именно по отношению к управлению его Киевскою паствою. «Во всех, встречаемых нами, – говорит он, – доселе явившихся монографиях, воспоминаниях, материалах, заметках и в недавнем очерке г. Преображенского14больше говорится о святой, благочестивой жизни сего святителя Божия и, отчасти, об его проповедях и проповедничестве, но мало сказано об административной его деятельности по управлению разными епархиями, особенно же Киевскою. А между тем большую часть своей архипастырской деятельности покойный Митрополит Филарет посвятил Киевской епархии, управляя ею в течение 20 лет (1837–1857 г.). Притом же, в период управления Высокопреосвященного Филарета Киевскою епархиею, в пределах ее совершилось несколько событий первостепенной важности, имевших близкое непосредственное отношение к епархиальной жизни. Таковы

– введение, Высочайше утверждённого, положения 1842 года касательно обеспечения здешнего духовенства землями, домами, обрабатыванием прихожанами участков земли и проч.,

– введение инвентарей для урегулирования отношений между помещиками и крестьянами, причинившие немало хлопот и неприятностей и духовенству,

– и какие то глухие движения между польскими помещиками и крестьянами в 1846 и 1847 гг., не ускользнувшие, однако, от внимания Правительства, и проч.

Поэтому интересно было бы проследить по архивным документам как обыденную административную деятельность Высокопреосвященного Филарета по управлению Киевскою епархиею, так и его отношение к выдающимся исключительным обстоятельствам из жизни его епархии не только с религиозно-церковной стороны, но и народно-общественной и даже политической, чтобы осветить по возможности со всех сторон жизнь и деятельность этого святителя Божия, бывшего светильником и украшением не только Киевский епархии, но и всей Русской Православной Церкви15. Эти то данные, насколько возможно было бы собрать их, только и могут: сколько наиболее характерно и широко и глубоко воспроизвести и облицевать историческую и современную жизнь и местного духовенства, и самой населённости, столько же живо и рельефно изобразить и личность, и замечательную способность высокопр. Филарета к возможно всесторонней деятельности. Так, – говорит цитируемое нами лицо, – если остановится на одном напр. деле «о материальном обеспечении сельского духовенства», – то одно оно рисует высокопр. Филарета с такой стороны, о которой доселе меньше всего известно было в печати, – именно со стороны его примерной заботливости о духовенстве в материальном его отношении, и при этом, о его замечательной дальновидности и житейской мудрости и его мужественном предстательстве за своё духовенство перед Высшею Властью; тогда как доселе обыкновенно вообще считали Митрополита Филарета исключительно строгим монахом-аскетом и по убеждениям, и по жизни и потому почти не заботившимся о земных житейских интересах и отношениях16.

В предлежащем нам повествовании о служебной деятельности высокопр. Филарета на Киевской Митрополитской кафедре мы станем, прежде всего и вообще по преимуществу, излагать те действия и распоряжения по всем частям управления Киевскою паствою, которые вызывались и требовались к исполнению многообразными и особенностями известного края и самым временем, а о прочих, как общепастырских и достаточно уже раскрытых в прежних местах его служения – в Калуге, Рязани и Казани, мы будем говорить только в некоторых важных делах и особенных случаях. Мы начнём наше изложение с обозрения местной духовной администрации, образа и порядка делопроизводства по разным, более или менее, характеристичным предметам и явлениям.

«Всё, что выражалось в распоряжениях и резолюциях высокопр. Филарета, вытекало само собою по важности предметов и по мере удобоприложимости к выполнению или сведению и в видах исправления и улучшения. В частности же, где по частным условиям края встречались неизбежные столкновения, здесь в свою очередь, высокопр. Филарет со всею пастырскою ревностью и нелицеприятностью употреблял решительные и настоятельные меры, однако так, что нельзя указать ни одного примера, чтобы подобные действия вызвали когда-нибудь оппозиции или даже несочувствие»17.

На самых первых порах являются, по преимуществу, распоряжения высокопр. Филарета, касающиеся дел судных по взаимным претензиям духовных лиц. Это не есть проявление одного лишь желания или манера видеть везде то, что бывало в прежних местах служения, как это нередко бывает у иных начальников, чтобы показать только свою энергичность по усвоенной тактике. Нет, – здесь в Киевской епархии сразу открывалась действительная и самая настоятельная потребность в таких, а не иных действиях и распоряжениях, которые проявлять и приводить в исполнение обладал особенною способностью высокопр. Филарет. Чуждый всякой торопливости и во всём исполненный духа любви, мира, сострадания, – словом всех тех свойств, которые, как отличительные, видели мы во всех предшествовавших местах его епархиального служения, и с тем вместе неизменно верный своему правилу доходить до всего самому, не щадя ни сил, ни труда, – высокопр. Филарет приступил так же точно к управлению и Киевскою епархиею. Прочитавши не менее пяти тысяч резолюций его, мы не нашли ни одной, где бы выражено было что-либо против распоряжений до него бывших, или вообще показывающих его собственный только личный взгляд и чувство и прямую настойчивость – «быть так, а не иначе и непременно по его». Все что выражалось и поставлялось на вид, определяемо было по мере важности предметов, равно как по силе надлежащей удобоприложимости или к исполнению, или к сведению в видах исправления, или улучшения. Отсюда-то в большинстве дел и распоряжений видим, что от частных случаев и мер возводилось всё по возможности в общее правило и порядок. Только где он усматривал установившиеся и как бы освящённые временем обычаи и действия в среде православной паствы, прямо не согласные с учением и практикою Церкви, там со всею пастырскою решимостью и нелицеприятием употреблял решительные и настоятельные меры, однако так, что нельзя указать ни одного примера, чтобы подобные действия вызвали когда-нибудь оппозицию или даже несочувствие к тем или другим его требованиям и вводимым порядкам. Всё это, впрочем, покажут самые факты, взятые исключительно из подлинных документов.

Следя по резолюциям и распоряжениям по части делопроизводства консисторского, мы убедились, что высокопр. Филарет делал не редкие и иногда очень понудительные и настоятельные распоряжения, – хотя нужно сказать, что это было только на первых порах, – именно в течение двух-трех первых годов. А это уже служит свидетельством благоуспешности первоначальных распоряжений. Главное, на что было обращено внимание, и что действительно требовало сказанных понуждений, заключалось во 1-х, в чрезмерной проволочке дел, а во 2-х в самом их существе и значении: многие не стоили вовсе того, чтобы давать им ход или же легко и справедливо могли решиться путем конфиденциальным и т. п. Положим это общий недостаток и как бы недуг коллегиально-административной процедуры дел; но, вникая строго, нельзя не видеть здесь особых местных причин и условий, в силу коих подобные явления имели особенное значение и характер, свидетельствовавшие вообще не в пользу местного духовенства. Устранить по возможности эти самые причины и условия и имел собственно в виду высокопр. Филарет в сказанных своих распоряжениях, а не то, чтобы только довести делопроизводство, как канцелярскую операцию, до возможной аккуратности, и вообще формальной исправности, последствия которой, как известно, бывают нередко горшие, т. е. самою-то аккуратностью и внешнею формальностью не исправляется, а только лишь прикрывается внутренняя сторона зла. Высокопр. Филарет, – как сейчас увидим, – начал и повёл это дело так, что начав в Консистории, как говорится, с верхних ступеней лестницы сметать сор, в то же время вычищал последний и со всех прочих, – с бывших тогда духовных Правлений, и вообще с Благочинных и наконец, из самой среды епархиального духовенства. Чтобы видеть, в чём именно состояли эти явления, представим сперва более общие и главные распоряжения и действия высокопр. Филарета.

Мы заметили, что рассматриваемые распоряжения и действия высокопр. Филарета относятся к самым первым годам его служения в Киевской Епархии, но это отнюдь не значит, чтобы он поступил в этом отношении, как говорится, сгоряча и с плеча; напротив он выжидал до последней меры своего терпения, как сам свидетельствовал даже в некоторых резолюциях. В этом так же нельзя не видеть особенной черты мудрой тактики и понимания духа, и состояния местного края, где так называемый гонор развит и господствует с особенною силою. Так или иначе, – неумеренно затронуть последний значило бы много вредить успеху в будущем.

Самые первые из излагаемых распоряжений встречаются не ранее, как спустя года полтора и притом не иначе, как при таких данных, значения которых нельзя было не сознать всякому, кого бы они ни касались. Так от 23-го Января 1839 г. высокопр. Филарет написал на представленной ему ведомости о делах, не решенных за предшествовавший год: «Г. Секретарь изъяснить причину, почему к прошедшему году оставалось (столько-то) дел не решенных, а к настоящему (столько то)? Несоразмерность весьма большая». Когда же Секретарем доставлено было объяснение, он написал: «Надеюсь, что в настоящем годе менее останется дел не решённых при ревностном старании Членов и канцелярии Консистории». Затем, в то же время (от 9 февраля 1839 г.) как бы в указание причин сказанного накопления дел, он по поводу одного дела написал следующее: «Исполнить в возможной скорости. Дело это можно бы окончить по крайней мере в три месяца, а оно продолжалось три года... Прошу Консисторию избавить меня единожды навсегда от сей крайне несносной неприятности видеть такую непростительную медленность и принять решительные меры к прекращению оной на будущее время. А г. Секретарю сказать, что ему надлежало бы вместе с сим представить и (то-то), а по его опущению ещё на месяц дело продлится. Долго ли испытывать моё терпение». Относительно Секретаря он писал даже в письме Викарному преосв. Иннокентию: «Секретаря Консистории я отнюдь не гоню из службы, но пошколить его надобно, дабы вразумлялся»18. Далее, чтобы ещё более указать источник подобных замедлений, высокопр. Филарет в это же самое время на другом деле написал: «Священнику М...му в просьбе отказать и более ничего не делать и тем дело покончить. С запрещением духовным Правлениям начинать дела без архиерейской резолюции есть надежда, что такие пустые дела, но между тем столь долго продолжающиеся, прекратятся. Надлежало бы двумя строками решить сие дело, а оно волочилось более 4 лет». Ещё самой Консистории делал он такие напр., предложения: «Консистории единожды навсегда удержаться от своих произвольных распоряжений». Видно, что подобные действия Членов Консистории доходили до нетерпимых крайностей. В письме к Викарному преосв. Иннокентию он писал: «Мне кажется это дело о священнике N и решение по нему бестолковым. Такие решения делаютсрам присутственному месту. Крайне удивляюсь, что и о. Прот. Скворцов подписал. Видно – упрошен»19. А чтобы предотвратить возможность и поползновение к этому, Владыка

во 1-х требовал, чтобы при представлении консисторских журналов по делам следственным, (по которым, как известно, по преимуществу и происходят указанные неисправности), прилагалось и самое дело в подлиннике;

во 2-х, справки по делам, касавшимся напр. состояния лиц и приходов, извлекал он сам из клировых ведомостей, кои потому и приказал представлять в 2-х экземплярах – один в Консисторию, другой прямо к нему;

в 3-х, весьма часто полагал резолюции на рапортах благочиннических или прошениях разных лиц и возвращал прямо по принадлежности, а не сдавал в Консисторию;

в 4-х, писал часто от себя прямо к Благочинным в форме предложений или даже писем, что и как по каким делам сделать и ему донести.

Ещё – нередко полагал резолюции весьма пространные с подробным и отчетливым изложением дела и самым определением по пунктам, так что Консистории оставалось только выполнить. Вообще же направлял ход дела так, чтобы не затягивать производство на долгое время и не заводить длинной переписки. Для сего при нём в скором же времени (в 1839 г.) были составлены печатные «Правила для единообразного производства от Киевской епархии исследований по делам, учинённым духовными лицами». Печатные экземпляры этих правил нам приводилось встречать и в других епархиях, которые во многом приняты в руководство.

Наконец, многие дела высокопр. Филарет останавливал в самом начале или прекращал, предавая суду Божию, коль скоро находил явную безосновательность или неопределённость иска. Безыменным доносам не давал никакого значения. В случае же действительных именных доносов не прежде давал значение и ход делу, как после предварительного дознания на месте. При сём поступал так, что если донос был от мирских лиц, то поручал дознание Благочинному, но не местному, а стороннему и притом, с приглашением двух благонадежных священников; а если донос происходил из среды духовенства, то дознание произвести поручалось тоже постороннему благочинному или члену духовного Правления и с участием одного священника, руководясь в этих случаях прямою заповедью св. Апостола в послании к Тимофею: «На пресвитера хулы не приемли, разве при двою или трех свидетелях» (1Тим. 5:19). В случае же ссор и взаимных жалоб в среде духовных всячески склонял их к примирению в духе свято-евангельском и подобным делам не давал хода.

Так же точно, в том же свято-евангельском духе, вразумлял всех тех, которые искали и просили перевода с одного места на другое без уважительных причин или ради только житейских материальных выгод. В делах последнего рода было исключение лишь для осиротевших семейств, в прошениях коих высокопр. Филарет не только никогда не отказывал, но нередко как бы ходатайствовал сам об удовлетворении их. Что же касалось до лиц духовных, обличавшихся в каких-либо нравственных пороках: в нетрезвости или сомнительной чистоте жизни, то здесь высокопр. Филарет тоже неуклонно следовал заповеди Апостольской: «согрешающих обличай, да и прочии страх имут». (1Тим. 5:20). А первый из этих пороков, встречаемый в духовенстве был таков, как видится из следующих напр. слов резолюции, данной высокопр. Филаретом на журнале Консистории (1839 г. 7 Апреля): «Предписать, чтобы при следствии было обращено особенное внимание на поведение священника N. и матери его, не преданы ли они оба гнусному пороку пьянства. Ибо нет в мире гнуснее пьяной женщины и нет зла, на которое не решилась бы женщина, преданная пьянству, каковых к крайнему моему прискорбию и к великому несчастию духовенства очень немало по делам открывается в Киевской епархии»20.

Смотря на этот перечень распорядительных действий, само собою, нельзя не видеть в нём много общего с подобным же положением дел и состоянием духовенства и в других епархиях; но тем не менее, знакомый сколько-нибудь с историей и духом описываемого края, не может не находить здесь и в самом общем немало частностей и особенностей. На свежий и опытный взгляд все подобные явления тем более не могут не отзываться с первого же раза резкою грустною отличительностью. Входить в подробные объяснения всего этого было бы само собою здесь излишне и не уместно; но для примера коснемся хотя некоторых из подобных явлений в среде духовенства – Киевского.

Касательно напр. нетрезвости лиц духовного звания, само собою, нечего скрывать, что этот порок или слабость существует и во всех прочих епархиях. Но то, что выражено в резолюции высокопр. Филарета составляет, как всякий видит, резкую особенность. Одно то, что он свидетельствует здесь о заражённости этою слабостью даже лиц женского пола в духовенстве, есть действительно явление, едва ли не исключительно относящееся к Киевской и другим смежным с нею южным местностям. Строго говоря, это не есть слабость или порок, а народное, родовое, условливаемое образом жизни явление, если только оно не выходит за пределы умеренности и приличия. В этом краю женщины вообще пьют и пьют даже не только в домашних и дружеских собраниях, но и в местах, открытых для продажи самых питий, так как там эти самые места, отличаясь самыми названиями (шинок, корчма) от великорусских, отличаются и по понятию об них; наконец, в глазах родителей и среди общих собраний позволяется пить даже и не взрослым, чуть не детям, – и притом, без различия пола. Эта черта, положим, общая – простому народу; но как духовенство в большинстве было из необразованных и малым чем выходило из общей среды и уровня во всех почти житейских условиях и отношениях, – то это явление считалось чуть не нормальным и само местное начальство, как видно, смотрело на этот недуг снисходительно в случае разбирательства по подобным делам. Во всяком случае, видно, что смотрелось более на внешнюю сторону факта, чем на внутреннее духовное значение сего порока, как зла греховного и пагубного и для подверженного ему лица, в особенности священника, и для вверенных ему душ. А с этой-то последней стороны высокопр. Филарет и сам смотрел и других заставлял смотреть на порок нетрезвости. Для примера приведем резолюцию его от 22 Февраля 1839 г.: «Священнику Ν, изобличённому в пьянстве и буйстве, разрешить священнодействие, как полагает Консистория, и поручить души, искупленные Кровию Христовою, и совесть и Божественные законы воспрещают. Почему определить его навсегда на причётническое звание. Довольно для него и дай Господи, ежели сумеет и свою душу избавить от вечной смерти сокрушением сердца, постом и слезными молитвами». Вообще из множества резолюций видно, что высокопр. Филарет строго преследовал нетрезвость и именно в сейчас сказанном смысле, т. е. чтобы не хулилось имя священников, яко слуг Христовых и строителей таин Божиих на погибель им самим и во вред пасомым. Потому-то виновным в пьянстве он всегда запрещал священнодействие или на время или с низведением на низшие должности. Впрочем, замечательно, что при подобных запрещениях разрешал священнодействовать четыре раза в году, т. е.: во все посты по одному разу, за исключением разве особенных важных случаев виновности.

Так же точно, если возьмем во внимание и некоторые из других вышеисчисленных не рекомендательных сторон в жизни и взаимных отношениях духовенства, напр. ссоры, доносы, жалобы, – то опять в описываемом крае все это имело свои особенности, так как и вытекало из общего духа народа, если не коренного, Русского, то привнесенного и значительно вошедшего в жизнь и характер его силою и влиянием католическо-польского элемента. Дух партий и интриг, а отсюда протекции, ласкательства, искательства, притеснения, а с сими вместе, упадок чистой нравственности, религиозного истинного чувства и даже, в известной степени, самой религии, обращённой лишь в средства для целей, – проявлялись в духовенстве, начиная от обширных религиозно-политических и оканчивая самыми мелкими житейскими действиями. Посему, что удивительного, если во всех инстанциях местной администрации было едва ли не систематическим делом – или возможно проволачивать дела или всяким ничтожным делам давать ход, или самоуправно предрешать те или иные дела, а через это открывать подчинённым прямой повод и путь ко всяким искам и тяжбам в надежде, если не на успех, то по крайней мере, в видах компрометирования своих собратий духовных к соблазну пасомых и к злорадству врагов Православия и Русской народности.

Чтобы возможно ослабить и устранить всё это в среде духовенства, открыть ему глаза на самого себя, поднять его в среде других сословий и дать ему возможность к собственному самоулучшению, – не в видах возвышения личных гражданственных прав и увеличения средств к материальному обеспечению, (хотя как увидим, было сделано и это), а к самоусовершенствованию в нравственности, в духе истинного благочестия и истинного пастырского достоинства, особенно желательных для благоустройства паствы, высокопр. Филарет действовал со всевозможною, свойственною ему, архипастырскою ревностью. Доказательства на это видим в самом значительном большинстве его резолюций в делах, касавшихся собственно личного священно-служебного состояния духовенства.

Излишне объяснять, что такой особенно образ действования исходил, прежде всего, из его личного благочестивого настроения, из чувства ревности о благе Церкви вообще, и в частности древнейшей и знаменитейшей паствы Киевской. А с другой стороны – как самый корень зла произник в своё время из духа и образа жизни, и действий, заклеймивших себя позором, архипастырей, каковы Терлецкий, Рагоза и подобные им, и как примером и влиянием их часть Православного народа и духовенства увлечена была в унию, а остальная подверглась стеснению и унижению и под этим влиянием и гнётом, принесла как бы невольную и неизбежную дань ослабления и упадка в религиозно-нравственном отношении, – так и теперь из противоположного только духа и образа архипастырских действий и отношений могли возродиться и придти в сознание своего истинного положения и Православное духовенство и народ. Для большей ясности изложенного припомним, что в самые первые годы служения высокопр. Филарета в Киеве, созревало уже и ожидало лишь увенчания своего дело о «воссоединении Униатов», в котором высокопр. Филарет имел личное участие в бытность в Петербурге21, а затем, как мы уже видели, здесь – в Киеве, он был облечён особым доверием самого Государя Императора, что, между прочим, выражено в таких словах, – «Отличающие его (митрополита Филарета) свойства христианской любви и кротости служат надежным ручательством, что он вполне совершит ожидание Правительства, преподав вверенному ему духовенству такие личные наставления, кои послужат к полному водворению ненарушимого согласия и духовного единства»22. Отсюда понятно, что требовалось в отношении к воссоединённым, тоже самое, и прежде всего необходимо было и в отношении к коренной пастве, дабы по преимуществу с духовно-нравственной стороны не представлялось для первых соблазнительного. Здесь-то становится ясным весь смысл и того выражения, которое было употреблено в Высочайшем Рескрипте при назначении высокопр. Филарета на митрополию, где из сердца Царёва излились столь глубокие чувства убеждения, что «высокопр. Филарет, руководимый небесною благодатью, по стопам истинных иерархов и учителей Церкви Вселенской в духе любви и мира, словом и примером послужит к животворному назиданию паствы своей…» и пр.

Насколько указанные дух и образ действования, какими водился высокопр. Филарет, действительно соответствовали существовавшим в местном крае особенностям и характеру народа, свидетельство на это, кроме, тогда же последовавшим благотворных последствий, встречаем даже в лице других позднейших архипастырей в том же крае. Например, на Волыни, тамошний Архиепископ в позднейшее время взял себе почти за буквальный образец бывшие действия высокопр. Филарета23. Не говорим уже преемнике (хотя и не непосредственном) высокопр. Филарета – Митрополите Арсении, который желал и молитвенно просил унаследовать дух Предместника Филарета, – о чем читающие видели уже в его речи, и в чем убедились мы из положительных данных в рассмотренных нами (1867 г.), по соизволению самого высокопр. Арсения, многих делах за время его управления Киевскою епархиею.

Обратимся теперь к особенностям иного рода, где потребны и неизбежны были действия и меры не духовно-пастырские только, но в собственном смысле административные, как выражения законных прав и власти и простиравшиеся не на одно лишь духовенство, но на всю паству, хотя во главе всего и здесь должно было являться духовенство же.

Представим те из особенностей, которые более характерны и простирались на всю паству вообще и выражены были в особых экстренных распоряжениях высокопр. Филарета через предложения Консистории.

После нескольких обозрений епархии в первые же годы своего правления высокопр. Филарет писал в Консисторию (от 8 Марта 1839 г.): «Замечено мною, что священники не возлагают крестов на крещаемых младенцев, вопреки обычаю и правилу Православной Греко-Российской Церкви. Предписать повсеместно, чтобы священники старались располагать прихожан к приготовлению малых крестов для возложения на их младенцев при св. Крещении. А священнослужителям поставить в непременную обязанность, чтобы они как сами, так и жены и дети их обоего пола носили на себе кресты в пример прихожанам, и при всяком случае внушали бы о сём и всем, вверенным их попечению». Вскоре, по распоряжению и самого Правительства, были заготовляемы и рассылаемы не десятки, а сотни тысяч подобных крестов для безмездной раздачи в употребление Православным. Значит, потребность в этом совершенно сознана столько же, сколько сознавал её и сам от себя предварил осуществление этой потребности высокопр. Филарет. Почти одновременно с этим высокопр. Филарет сделал распоряжение о возможно повсеместном распространении кратких Православных молитвенников Славянской печати и отчасти гражданской, – хотя впоследствии увидим, что он совершенно воспретилЛаврской типографии печатать молитвенники и акафисты гражданской печати.

В то же время последовало распоряжение высокопр. Филарета по поводу одного брака, совершённого не по чиноположению Церкви. Высокопр. Филарет, дав резолюцию, чтобы сей брак признать незаконным и подлежащим расторжению, писал (от 16 Февраля 1839 г.) с тем вместе в Консисторию: «А как замечено, что в Киевской епархии очень часто некоторыми, забывшими свои обязанности и недостойными священниками, венчаются лица разного звания в избах, – (а в иных подобных же случаях оказалось ещё – что браки совершались даже в корчмах24), а простой малороссийский народ такое венчание по своему неведению признает действительным: то в прекращение таких беспорядков и злоупотреблений сделать Консистории постановление о распубликовании по губернии через кого следует, что таковые не законные венчания признаютсяЦерковью не браком, а – блудным сожитием». Останавливаться на объяснении важности этого распоряжения излишне: существовавшее зло слишком ясно и громко говорить само о себе. Нужно сказать только одно, что если это зло происходило от личного состояния забывших свои обязанности и недостойных священников, то не независело ли оно, в известной доле, и от самого состояния тогдашних Православных храмов. Если и доднесь употребляются все меры Правительства и почти истощаются средства разной благотворительности на приведение в посильное благоустройство храмов в Западном крае вообще, то излишне спрашивать, что было в этом отношении почти за пятьдесят лет?! При сказанной простоте и неведении малороссийского народа и при невежественной небрежности священников, что мудрёного, если скудные по внешнему виду, Православные храмы не отличались от простых домов или даже последние как бы предпочитались первым, так что в глазах и понятиях простолюдинов могло быть почти безразлично совершение брака в домах ли частных или во храмах, подобно тому, как совершается же нередко св. Крещение в последних. А как всё это имело тесную связь вообще с враждебным Православию духом, то спрашивается, – сколько и какой требовалось мудрости и опытности и в тоже время, энергии и ревности, чтобы привести всё это к возможному благоустройству и устроять разные противодействия?! Ответ на это покажут следующие действия и распоряжения высокопр. Филарета.

Если судить только по многочастным и разнообразным резолюциям на рапортах, прошениях и нередко на письмах относительно построек и поправок церквей, то нельзя не придти к утешительному убеждению, что дело это совершалось благоуспешно. Мы не могли иметь, к сожалению, полных статистических данных, чтобы определить с точностью, по крайней мере, в общих цифрах число храмов, вновь построенных или исправленных во всё время служения высокопр. Филарета в Киевской епархии; но то несомненно, что оно было очень значительное. Главное же здесь имеет цену то, – с каким непосредственным ревностным участием относился к подобным делам высокопр. Филарет. Это не подлежит никакому сомнению уже потому, что, как известно, высокопр Филарет был преисполнен сам любовью к благолепию храмов. Сколько ни общи по выражениям своим его резолюции, даваемые на рапортах или прошениях подобного рода, но нельзя не заметить и не почувствовать, что в них изливалась вся полнота духовной радости в благословениях и молитвенных благожеланиях на успех в деле. Там же, где он замечал или недостаточность в чем-либо, или какие-либо затруднения, он и их всячески предуказывал и предустранял, если не всегда прямым делом, то словом ободрения, которое всегда всячески старался оправдать. Он сам от себя посылал иногда или указывал надёжных подрядчиков и хороших мастеров, или делал предварительные изменения в планах и проектах, или присовокуплял указания, когда и что лучше сделать для успеха и прочности в работе. О времени освящения, чтобы последнее в чем-либо не находило препятствия, сам предупреждал распоряжениями и, таким образом, утешал христианскою надеждою возможно-скорейшего исполнения святого желания прихожан – видеть храм вполне готовым и освящённым.

Другого рода дела встречаем там, где неизбежны были отношения к другой сфере, и где потребен был иной образ действования. На это-то обратил внимание высокопр. Филарет тоже с самых первых пор. Существовал закон о правах и условиях, на коих разрешалось так или иначе устроять римско-католические костёлы, особливо в тех местах, где населённость была смешанная, т. е. из католиков и Православных. За исполнением или нарушением этого закона и следил строго высокопр. Филарет, несмотря даже на то, что со стороны власти гражданской бывали там или сям разрешения. Напр. в местечке Пятигорах Киевский гражданский Губернатор разрешил в новоустроенном костёле открыть богослужение, но высокопр. Филарет приказал спросить г. Губернатора: «так как из дела не видно, было ли дано дозволение на это от министерства Внутренних Дел, то пусть доставит»25. Или напр. – Консистория представила протокол по делу о предположенном к постройке католическом костёле в местечке Монастырищах. Высокопр. Филарет написал: «По моему личному обозрению в прошедшем году Православные церкви в местечке Монастырищах все деревянные и найдены в жалком положении: почему уведомить г. Гражданского Губернатора, что во исполнение благочестивой заботливости Государя Императора о привидении Православных церквей в приличное их святости благолепие, не прежде можно допустить построение каменного костёла, как когда помещик, имеющий все способы исполнить лежащую на нём обязанность – исправить все ветхости сказанных церквей и снабдить приличною утварью»26. Принимая управляющего Киевскою Палатою Государств имуществ Генерала Шийко, Владыка весьма резко отозвался о новом проекте Министра Муравьёва касательно постройки церквей в здешнем крае для государственных крестьян. «Предположение Министра вашего мне чрезвычайно не понравилось, и я никак не мог с этим согласиться. Как это можно?! Какие он вздумал строить здесь церкви?! Это стыд и грех, если где, то здесь-то особенно и должны быть устрояемы храмы со всем, подобающим месту святому, благоприличием. Здешние костёлы, большею частью каменные, отличаются богатством и изяществом постройки, а Православные храмы по новому плану, не знать – что такое. Впрочем я представил своё мнение Св. Синоду, Св. Синод вступился за это дело. Да и самому Муравьёву я писал тоже». Что делать, – сказал Шийко, – доселе у нас в этом отношении все было хорошо; немного осталось и построить новых храмов и вот вздумали экономничать. Со своей стороны во время 12-ти летнего управления я старался от всей души содействовать в устроении для поселян храмов Божиих. Вот и недавно ещё Ваше В-ство изволили дать благословение на постройку в Ешинках нового храма усердием прихожан. Я дал свободу благочестивому их усердию, и теперь храм этот готов; селяне пожертвовали на него 6 000 руб.». «Так и всегда действуйте, – сказал Владыка, – и Господь благословит вас за то»27.

Мы не приводим ещё примеров подобного рода, да и должно сказать, что их было не много, но в этой самой немногочисленности всякий понимающий значение подобных дел уразумеет не иное что, как новую достойную черту административной опытности и тактики в лице высокопр. Филарета. С одной стороны, если допустить, что подобные факты были, то значит, он умел относиться к ним так, чтобы обходить их без официальных переписок и тем не подавать повода к возбуждению неприязни и антагонизма и к начинанию процессов и т. п. А с другой стороны, если действительно возникало мало таких дел, то значит его авторитет и образ действования настолько были сильны и действенны в глазах самых противников, что рассчитывать на какие-либо злоупотребления или сделки им не приводилось после испытанных неудач, какие напр. видны в выше приведённых фактах.

Но как факты, о которых идет теперь речь, бывали более или менее не независимы от личного состояния самих Православных священников, – где был плохой или беспечный пастырь, там-то преимущественно и проявлялись описываемые случаи в значении злоупотреблений со стороны, враждебной Православию, – то высокопр. Филарет с особенною строгостью следил и старался всячески, чтобы в приходах, в коих жители состояли из Православных и католиков и где особенно находились костелы, были священники возможно дельные и исправные. На это обращено было внимание, как видно из дел на самых же первых порах управления Киевскою епархиею высокопр. Филарета, именно ещё с 1838 г., когда он уже делал очень нередкие перемещения священников из одного прихода в другой.

Вообще же относительно перемещения священников с места на место и определения новых на открывающиеся вакансии высокопр. Филарет поступал со строгою осмотрительностью и весьма часто, просивших себе перемещения, не удовлетворял. Большею частью давал резолюции такого рода: «проситель должен, по слову Божию, оставаться в той пастве, которая ему вверена, как свойственно истинному пастырю». Если же он делал перемещения по прошениям, то непременно по строго дознанным причинам по преимуществу тогда, когда требовалось это состоянием самого лица перемещаемого как то – недостаточностью поведения или добрых отношении к прихожанам, или нетерпимою более неуживчивостью с прочими членами причта. Само собою, это служило ко благу самих же перемещаемых, так как они иначе не могли иметь на своих местах надлежащего авторитета и влияния на своих сослуживцев и пасомых, что выражалось иногда и в самых резолюциях с подлежащим внушением: впредь вести себя на новом месте разумно, да не горше чтовоспоследует. Причинами перемещений были иногда и требования места и времени по отношению к умиротворению и политическому устройству края, что осοбенно строго взвешивал и понимал высокопр. Филарет. Бывали случаи, что священнослужители замешивались иногда в дела по возникавшим беспорядкам со стороны крестьян против своих помещиков. В этом случае благоразумным и справедливым находил он, всячески предохранять духовных лиц от возможности подобного вмешательства, и для того, так или иначе, прямо соприкосновенных к делу или увольнял от приходов или же перемещал на другие места. «При важных обстоятельствах настоящего времени, для сохранения народной тишины, необходимо переместить такого-то в другой приход, о чем и изготовить отношение к г. Военному Губернатору». Такие и подобные распоряжения бывали обыкновенно в рассматриваемых случаях. Впрочем, об этом собственно предмете, т. е. по отношению к бывшим общественно-политическим движениям в народе и о замешательствах в них духовных мы скажем подробно в своём месте.

Было обращено высокопр. Филаретом также особое внимание и на приходы с раскольниками и униатами. В предупреждение поводов к вынужденным перемещениям, священникам таких приходов предписывалось конфиденциально, чтобы относительно раскольников не входить отнюдь ни в какие присутственные места ни с какими бумагами, а чтобы доносимо было единственно ему в собственные руки секретно; а относительно воссоединенных униатов требовалось, если не вообще от всех священников, то от некоторых, чтобы было постоянное наблюдение за ними, и по окончании каждого года было доносимо лично ему же. Относительно раскольников читатели видели в своем месте28особый, составленный высокопр. Филаретом, по поручению Высочайше утверждённого, существовавшего в своё время секретного Комитета, проект, которым он и руководился в делах по отношению к раскольникам.

В прочих случаях и довольно частых, требовавших перемещения или назначения вновь священников в приходы, высокопр. Филарет поступал не иначе, как с предварительного одобрения и вообще согласия прихожан. Правда, такой порядок действования вызывал и прежде и в позднейшее время толки и за ипротив; высказывалось и то, что будто бы сами Святители готовы выражать несочувствие к этому порядку дел, «опасаясь быть поставленными в пассивное положение, когда им придётся или почти вменится в обязанность, поставлять лиц излюбленных от приходов» и пр.29, – и что этот порядок, если и был уместен, то в старину, когда кандидаты на священно-церковно-служительское звание выходили из местной же среды самих прихожан, тогда как теперь эти кандидаты совершенно иного рода и состояния. Но, как видим, высокопр. Филарет, не незнакомый, конечно, с такими рассуждениями, оставался верным принятому им порядку, и не тогда только, когда сами прихожане предъявляли свои желания и представляли одобрение, но и на прошениях желавших занять то или другое место предлагал – «предварительно спросить о согласии прихожан», и когда последнего не было, отказывал просителям. Зато поступал иногда и вопреки, имея на то верно дознанные причины, заключавшиеся во введенном с истари обычае, когда бывали неблаговидные побуждения и соглашения со стороны прихожан и священников и вообще членов причта.

Был напр. обычай, по преимуществу, следующий Священник или диакон, имея у себя сына, могущего по возрасту занять отцовское место и видя, что получить ему где-либо место в другом приходе трудно или невозможно, старались сами заранее, под какими-либо предлогами, проситься в заштат в тех собственно видах, чтобы передать своё место сыну, которому прихожане охотнее, чем кому-либо неизвестному лицу, давали свои одобрения. Это-то и старался пресечь высокопр. Филарет, но не в том, однако смысле, чтобы уничтожить всякое право и возможность поступать детям на места отцов и пр., как определено законом в последнее время; нет, бывали многие примеры, что высокопр. Филарет всячески и сам озабочивался, например о сиротствующих семействах, чтобы по возможности оставлять право на занятие священнического или другого места за сыновьями или бравшими в замужество девиц – сирот. Но он имел в виду преследовать и пресекать собственно злоупотребления этими условиями и вредные отсюда последствия. Зло заключалось собственно в том, что просились и увольнялись в заштат лица, как выше сказано, ещё не старые, и потому оставаясь ещё на долгое время в сожительстве с преемниками – детьми, и бывши свободны от службы и находясь вне начальственного влияния, производили иногда не благоприятное влияние и на детей – преемников, и на причт, и прихожан, вмешиваясь в дела приходские30. Зло заключалось и в том, что отцы старались передавать свои места детям недорослям, недоучкам или совершенно неучам31. Сделав официальное распоряжение, чтобы священников увольнять в заштат не ранее 60-ти летнего возраста, если лицо не подвержено болезни или особенной дряхлости, высокопр. Филарет имел в виду и указывал другим ещё ту собственно цель, чтобы не распложать не ученых священнослужителей. Этим же самым распоряжением достигалась и та благополезнейшая цель, что родители, потеряв надежду иметь себе преемниками детей неучёных, стали волей неволей отдавать их в учебные заведения и всячески озабочиваться, чтобы они оканчивали полный семинарский курс; да и сами учащиеся менее всего могли подумывать о раннем выходе из заведения; – тогда как наоборот это прежде было сплошь и рядом, особливо, когда имелось в виду преемничество отцу в занятии места.

Наконец, предвидел ли или нет высокопр. Филарет известное учреждение, так называемых, нормальных штатов духовенства во всех епархиях, – во всяком случае, когда пришла пора и необходимость вводить сказанные нормальные штаты, то вышеизложенное распоряжение высокопр. Филарета послужило, как нельзя более, кстати и ко благу самого же духовенства, хотя конечно, оно находило прежде эту меру не бесстеснительною для него. Вот что писал (от 31 Декабря 1846 г.) высокопр. Филарет тогдашнему Рязанскому Архиепископу Гавриилу, обращавшемуся к нему за советом вследствие затруднений по введению нормальных штатов в своей епархии: «Господь Бог да поможет Вам преодолеть затруднения по случаю новых штатов. Он только Один и может устроить сие дело, ими же весть судьбами. Почему и духовенству подобает усугубить свои молитвы о сём ко Господу Богу. У нас же обошлось сие дело, хотя и не без затруднений, но несравненно легче Великороссийских епархий. Потому священники все пристроены, да и вакансий было довольно». «Ибо – писал он же в другом письме – я не охотно производил из неучи, а теперь и совсем прекратил, исключая крайнюю нужду. А притом здесь очень мало двухштатных и ещё менее трехштатных приходов». Действительно, из дел видно, что высокопр. Филарет – «двуштатные приходы, по возможности, обращал в один штат; да и самые приходы сокращал в численности, так что если священник умирал, а приход был малочислен, то причислял его к другому ближайшему. К новостроющимся же церквам вообще не определял священников»32.

Что же касается до достоинства лиц, определяемых на священно-церковно служительские места, то во-первых, диаконов из не окончивших курс высокопр. Филарет не производил во священники ранее 30-летнего возраста, а в диаконы – ранее 25-ти лет. Дьячков и диаконов при подобных случаях экзаменовал сам и давал рекомендации в самых резолюциях. Оказывалось много таких кандидатов, о коих писал: «Читает плохо»; – или: «Проситель и читать-то исправно не научился, а просится в диаконы; отказать». Кроме сего на прошениях диаконов, искавших священства, писал нередко: «Еще и кончившие курс Семинарии не все получили священнические места, а потому отказать просителю». За учившимися же в Семинарии и скоро имевшими кончить курс предоставлял нередко места по смерти их родителей, к чему указывал всегда основание и побуждение в самом состоянии сирот, коль скоро последние оставались в совершенной беспомощности. В подобных же обстоятельствах, если не оставлял место за девицею-сиротою («ибо предоставлять место священно-служительское, – писал он, – за девицами не прилично)», то предоставлял достойнейшему жениху из окончивших курс, коль скоро таковой находился. Правда, такой образ действования, как и читающим, быть может не безызвестно, в последнее время подвергался многообразным обсуждениям в литературе не в добрую сторону, а в 1867 г. зачисление приходских мест за родственниками и сиротами – сыновьями, дочерьми или женихами их, особенным закопоположением отменено и впредь воспрещено, так как сказано в определении: «подобная практика обнаружила весьма многие печальные явления в жизни Церкви и в её управлении»33. Значит и высокопр. Филарет как бы только распложал в своё время эти печальные явления, но в сущности дела это не так. Во первых основания, по коим деланы были зачисления мест в сказанном порядке, утверждены были тоже законом государственным, а именно – положение это было Высочайше утверждено 12 Августа 1823 г. и введено в общий свод законов, том XIII, изд. 1857 г. уст. общ. призр. ст. 1617. Во вторых, хотя это положение состоялось тогда – как сказано в самом положении – «по силе необходимости, сколько и по обычаю и под тем условием, если от сего не произойдет расстройства в епархиальном управлении», но очевидно, исполнение по нему требовалось и существовало на практике, – лишь бы не было сказанного расстройства и вообще каких-либо неблагоприятных последствий. Было ли же что-либо подобное в делах епархиального управления, когда поступал так, а не иначе, высокопр. Филарет? Ответа на это утвердительного, по крайней мере, мы не могли встретить в делах ни одного разу. Что же касается до самой необходимости и обычая, послуживших к постановлению прежде существовавшего закона, то они имели место и силу в смысле даже историческом, более всего в Киевской и в смежных с нею епархиях, так как в них, как древнейших, отношения родственные имели своё особенное генеалогическое значение, равно как и самый обычай с искони вошёл в самый дух и жизнь народа. Удовлетворить этой необходимости, соблюсти ненарушимо обычай предков с одной стороны, а с другой – сообразовать это с современным состоянием и потребностями паствы и, с тем вместе, предустранить все злоупотребления, неизбежно вкрадывавшиеся в среду самого духовенства и местной администрации, – вот что предлежало высокопр. Филарету, – и это всё он, действительно, выполнил со своей стороны достойным его опытности и свойственным его личному духу и характеру образом.

Смысл и цель рассматриваемого бывшего узаконения заключалась между прочим, именно в том, чтобы доставить способы вспомоществования и обеспечения духовенству и их семействам34, так как и отменение самого положения последовало по той главной причине, что прежние способы и меры к обеспечению, по возможности, заменены другими35. Не выписывая самого содержания дел, приведем некоторые подлинные резолюции высокопр. Филарета, поясняющие это дело. «Поручаю о. Благочинному на основании заповедей божественного Евангелия о любви к ближнему и милосердии к сиротам, убедить священника N..., чтобы он просил себе другого лучшего места, а занимаемое им недавно уступил просителю, кончившему курс Семинарии студенту, отец которого был прежде незадолго на этом месте Священником». Ещё: «Паки и паки поручаю Консистории именем небесного Отца сирот, приход (такой-то) оставить вакантным впредь до устроения участи осиротевшего семинариста по Промыслу Божию». Или: «Ради Христа бедному человеку семейному – заштатному причетнику дозволить построить хижину на пяти квадратных саженях церковной усадьбы и тем облегчить его жалкое состояние»... Ещё: «Священника X., яко притеснителя вдовицы и сирот, запретить в священнодействии, доколе не удовлетворит обиженных в выдаче им принадлежащей части доходов». А так как подобных обид со стороны священников и жалоб на них, даже штатных членов причтов, бывало немало, то высокопр. Филарет сделал такое распоряжение. «По многим жалобам на священников, не уделяющих причту части земли и доходов, нахожу необходимым поставить единообразное для раздела между священноцерковно-служителями правило. Консистория имеет рассмотреть с крайним вниманиемэтот предмет и мне представить».

Какими бы ни казались изложенные действия высокопр. Филарета особенно теперь, когда такие меры признаны чуть ли не унижающими будто бы само понятие о достоинстве служителей Церкви, и пр., – но в описываемую пору они были совершенно естественны и благодетельны, так как недаром они были в своё время определены и утверждены самым законом в силу необходимости и обычая. Иначе, пусть всякий представит себе, до чего могло доходить жалкое состояние бедствовавших сиротствующих семейств. Приведём для примера хотя одно из следующих распоряжений высокопр. Филарета: «Зело больно, – писал он (от 20 Января 1837 г.) в Консисторию, – что священно-служительские дочери-девицы осиротевшие нанимаются в работницы и живут по чужим мирским домам, подвергаясь опасности потерять добрую нравственность. Строго подтвердить, чтобы матери не отпущали своих дочерей в работницы, а если не могут содержать у себя в домах, то отдавали бы в какой-либо женский монастырь. Подтверждение это распространить на всех подобных сиротствующих». А что, действительно, бывала опасность на потерю доброй нравственности, это видно из распоряжения, между прочим о том, «чтобы Благочинные отмечали неопустительно в клировых ведомостях о поведении даже девиц, начиная с 14-ти летнего возраста, равно как видно и из самых, бывавших нередко, случаев исключения из духовного звания девиц за недобродетельное поведение». Относительно же самых вдовствующих отцов, имеющих детей, строго предписывал и приказывал наблюдать, дабы не имели в домах своих в качестве прислуги лиц женского пола не старого возраста и сколько-нибудь сомнительного поведения, чтобы не происходило в семействе соблазна или заразы для чистой нравственности самих детей».

Но радея так об участи сирот и, в частности, об устройстве девиц путём замужества за достойных женихов, преимущественно из окончивших курс Семинарии, высокопр. Филарет в тоже время строго преследовал тот, вышедший в обычай порядок, когда родители девиц и самые кандидаты священства, обучавшиеся в Семинарии, воспитанники входили между собою в слишком ранние условия сватовства. Неприятных и вредных последствий от этого, естественно, могло быть немало. Потому на самых же первых порах, именно с самого первого года служения своего высокопр. Филарет обратил на это строгое внимание. Так, от 25 Ноября 1837 года на одном из подобных дел он написал: «Семинариста Л-го дотоле не производить в священники и даже диаконы, доколе он вполне не удовлетворит обиженную девицу, и доколь обиженная девица не утвердит письменно, что она удовлетворена. А на будущее время утвердить через Семинарское Правление всем ученикам высшего отделения Семинарии с подпискою, чтобы они до окончания курса и до получения дозволения на вступление в брак, не входили ни в какие отношения и условия с девицами и сродниками их под опасением исключения из духовного звания. Правило сие наблюдать при начале каждого курса». Такое распоряжение тем более было необходимо, что высокопр. Филарет впоследствии строго держался такого порядка, что окончившим курс давало преимущество при занятии мест; а это-то преимущество и могло побуждать многих родителей заранее привлекать и заручать для своих дочерей подобных женихов в надежде, что место всегда будет дано. Равно и воспитанники, смотря на себя как на привилегированных женихов, легко могли по не разумной гордости слишком далеко простирать свои виды и права на невест и приданое и при этом злоупотреблять доверенностью.

Впрочем, делая предпочтение учёным кандидатам на священство пред неучёными, высокопр. Филарет поступал не безусловно. Он нередко предлагал и об этих учёных, чтобы предварительно спрошено было одобрение и согласие со стороны прихожан, а не руководился одними лишь аттестациями семинарскими. Далее, и на самом месте служения, если отдавал предпочтение учёным, зато строго внушал и требовал, чтобы они отличались и особенными нравственными достоинствами и служили примером для других своих собратий, несмотря на молодость их возраста, по слову св. Апостола Павла к Тимофею: «Никто о юности твоей да не радит: но образ буди верным – словом, житием, любовью, духом, верою, чистотою». (1Тим 4:12). «Внушить, – писывал высокопр. Филарет в резолюциях, – такому-то, чтобы он как получивший воспитание в Семинарии отличался справедливостью, миролюбием и т. п.». Или же выражался так: «Такой-то многому учился, но послушанию не научился». Потому случалось, что отдавалось и немного учившимся предпочтения перед кончившими полный курс семинарии.

На одном определении Консистории, где было назначение священника на место, именно на том основании, что он из кончивших курс, – Высокопреосвященнейший написал: «что священник N учён, – это несомненно, – но очень сомнительно, что он был бы умён, что подтверждается вполне бывшими неблагоразумными его поступками на службе, мне самому известными, и почему-то в справке не вполне ясно изложенными. Напоминается здесь слово Св. Ап. Иакова (Иак. 3:13): »Кто в вас премудр и худог (ὲπιστήμων), да покажет от доброго жития дела своя в кротости и премудрости».

Указываемые действия не представляют, впрочем, примера и притом как бы единственного в лице высокопр. Филарета. В старину действительно, наука понималась не иначе, как в прямом отношении к жизни и нравственности и достоинство этого принципа и системы, несомненно, всегда постоит за себя пред судом истории, как самое рациональное и практичное. Со стороны же высокопр. Филарета особенно надлежало ожидать подобного взгляда и убеждения, которые он действительно и выражал и проводил и словом и делом. Читающие припомнят, как высокопр. Филарет, в бытность его ещё Калужским Епископом, говорил в последней своей беседе, когда прощаясь с паствою, обратился к Ректору Семинарии пред лицом всех воспитанников со следующими словами: «попекитесь о детях, – пусть они будут иметь некие недостатки в познаниях научных, только бы были истинные христиане и добрые служители Церкви». Также точно смотрел он даже и на получающих высшее академическое образование. В 1826 году писал он племяннику своему Я.К. Амфитеатрову, обучавшемуся в Киевской Академии: «Благодарю Господа, помогающего успевать тебе в науках. Мне очень приятно, что ты в числе отличных студентов Академии по учению. Но будь паче всего отличнейший по благочестивой жизни и Господь Бог поможет тебе совершить подвиг учения и приготовить себя служителем Церкви Его Святой и пр.». И когда этот племянник получил назначение – быть Бакалавром при Академии, он писал ему: «Потщись приучить себя безрοпотно и беспрекословно, в простоте духа повиноваться велениям Господа и сие повиновение положи в твёрдое основание твоего просвещения; только старайся приобретать Евангельское просвещение»36. Многое подобное мы увидим и в дальнейшем повествовании о действиях и отношениях высокопр. Филарета ко всем учебным заведениям в Киевской пастве, начиная с низших училищ до Академии, с включением и светских заведений, как напр. Университета и Кадетского корпуса и даже Института благородных девиц.

Теперь следовало бы, по порядку нашего изложения об епархиальном управлении, продолжить о примерно-архипастырском попечении высокопр Филарета о бедных духовного звания и о возможно посильном обеспечении их, но мы имеем в виду настоящий раз изложить сведения и факты, на которые уже сделано было предуказание, именно те, где во 1-х Православное духовенство подвергалось оговорам и даже обвинениям во вмешательстве, будто бы в общественно-политических брожениях в местном крае; а во 2-х, – когда явились Высочайше утверждённые правила относительно обеспечения сельского духовенства домами, землями и обрабатыванием последних прихожанами, – где тоже возникали прямые подозрения и те же обвинения духовенства в том, что будто бы из-за этого происходили народные движения и столкновения с землевладельцами – помещиками. Изложению этих сведений и фактов мы отделяем особую, сейчас следующую, главу.

«Эти дела изображают и освещают личность Высокопреосвященнейшего Митрополита Филарета с такой стороны, с которой меньше всего было известно в печати, – именно со стороны непрестанной его заботливости о материальном обеспечении сельского духовенства его епархии, о его дальновидности и житейской мудрости и опытности и о его мужественных предстательствах за свое духовенство перед Высшею властью, тогда как доселе считали Митрополита Филарета исключительно монахом-аскетом и по убеждениям и по жизни, и потому надо заботиться о личных житейских делах и отношениях»37.

По предмету и содержанию, указанных в предыдущей главе, фактов первогорода мы имеем под руками два дела38 под заглавиями. 1) Дело о тайных, будто бы замыслах Поляков – помещиков к мятежу (1846 г.); и 2) Дело по отношению Киевского Генерал-Губернатора Бибикова «о разных предосудительных и вредных для общественного спокойствия поступках разных священников Киевской епархии (1847 г.)». Но заглавие последнего дела, – по изъяснению цитируемого Автора, – не совсем точно: оно главным образом касается распространившихся в 1847 г. в Киевской губернии слухов о возобновленииколиивщины или резни ляхов и жидов», и вообще о взаимных отношениях между крестьянами и помещиками польского происхождения. Таким образом, оба эти дела имеют общественно-политический интерес и характер по части взаимных отношений между разноплеменным населением Киевской губернии. Изложим сначала эти два дела с подлинных документов обнародованных авторов, хотя изложение наше будет по местам в сокращенном виде39.

Первое дело началось по следующим обстоятельствам.

В конце 1845-го или в самом начале 1846 года последовало секретное предписание по резолюции Киевского митрополита Филарета духовенству Киевской Епархии относительно наблюдения за действиями поляков и духом, в народе распространяемом. Вероятно, это предписание состоялось вследствие отношения Киевского Генерал-Губернатора Бибикова, к которому отсылались все рапорты, поступавшие вследствие вышеозначенного предписания.

Липовецкий протоиерей Иоанн Шаббатович в рапорте своём, от 16 марта 1846 года за № 24, доводил до сведения высокопр. Филарета о нижеследующих обстоятельствах: 1) «14-го марта я узнал от некоторых духовных лиц, что в осеннее время минувшего 1845 года во многих местах Липовецкого уезда под предлогом травли зверей собиралось необыкновенное число поляков из разных, даже отдаленных уездов, и при сём случае в некоторых местах всех крестьян, бывших на охоте, подчивали водкою и награждали деньгами, так что сами крестьяне недоумевая, за что им оказываема была такая милость, с подозрением рассказывали о том другим». 2) «В то же время, т. е. осеннее, в некоторых селениях, особенно Боршовке и Красненьком, пронесена была молва, якобы последовал указ, что крестьяне должны платить дань сверх подушного оклада, от всякой иконы, сколько таковых будет в доме: за иконы Спасителя и Божией Матери по 30 копеек, св. Николая 15, а за других угодников по 10 коп. серебром. О сих двух обстоятельствах, как, уповательно, уже бывших под розысканием полицейским, я не сообщал никому. Следующие же пункты за получением известия я немедля передал г. земскому Исправнику». 3) «Священник села Боршовки Еразм Волошкевич 11-го или 12-го Марта, занимаясь полевыми работами видел, что четыре человека поляков на верховых лошадях показались из чащи леса, куда не была проложена никакая дорога и, как бы рассматривая окрестности, опять спрятались в лес». 4) «По дороге, идущей от местечка Вилинец к Жорнищам, совершаются необыкновенные разъезды поляков в экипажах». 5) «Помещик села Якубовки беспрерывно обучает в манеже большое количество лошадей». 6) «На свадьбе у одного однодворца села Боршовки, в Феврале месяце сего года, какою-то мелкою шляхтою было произнесено: «Мы не подаруем Царю, что он лишил нас дворянства и пожаловал всех в однодворцы». Слова сии, по уверению дьячка Духовского, слышали вдовствующая старуха Духовская и дочь её. Всех таковых сведений, дошедших до меня, не выдавая за достоверные, но по соображению замечая, что и в душах некоторых жителей Липовецкого уезда кроется что-то злое и для спокойствия общественного небезопасное, я по долгу верноподданической присяги спешу донести о том смиреннейше Вашему Высокопреосвященству».

Другой рапорт принадлежит Благочинному 5-й части Радомысельского уезда, священнику Евстафию Ясинскому и помечен 17 Сентября 1847 года. «Ведомства моего, – писал Благочинный Ясинский, – села Карниловки Троицкой церкви диакон Федор Хотинский 14 числа сего Сентября месяца донёс мне рапортом, что 1-го числа Августа месяца сего года, неизвестный ему по имени и фамилии отставной солдат, (служивший прежде в польском войске), приехал в село Карниловку с дворянином Антонием Добровольским, находящимся ныне на жительстве в городе Житомире, и пришед в дом диакона Хотинского, сказал ему, что господин его Антоний Добровольский прислал просить его, диакона, приглашать чернь на сторону мятежников. Хотя за верность сего доноса я не ручаюсь и, при расследовании по сему делу, доказать ничего не могу, но, дабы ответственность на меня не пала в случае какого-нибудь возмущения, долгом поставляю донести о сём Вашему Высокопреосвященству с приложением при сём в подлиннике рапорта диакона Хотинского»40.

Еще: священник местечка Белиловки Бердичевского уезда А-р Мацкевич со слов крестьян сделал донос, будто бы помещик села Немиринец Аполлинарий Абрамович имеет у себя мятежнические оружия, хранившиеся прежде у тамошнего священника Лаврентия Волошкевича, и даже сам решился ездить с Исправником в имение помещика Абрамовича села Немиринец «для бытности при обысках об оружии, спрятанном будто бы в клуне».

В то самое время, когда священнослужители Киевской епархии получили и стали исполнять начальственное предписание относительно наблюдения за действиями поляков и духом, в народе распространяемом, – в это же самое время и возникло второе из предуказанных дел. Гражданские чиновники со своей стороны в целом ряде доносов Киевскому Генерал Губернатору Бибикову старались очернить в его глазах местное духовенство и обвинить многих священнослужителей в разных предосудительных и вредных для общественного спокойствия поступках. Обвинения эти носят, между прочим, такой детальный бытовой оттенок, что указывают этим самым на более близкий к духовенству источник этих доносов, именно на польско-шляхетскую среду, имевшую возможность следить за священнослужителями на каждом шагу их жизни. Поэтому, можно думать, что доносы на священнослужителей были отместкою им со стороны польского дворянства и шляхты за наблюдения за их действиями, сопровождавшеюся иногда доносами политического характера.

Сначала делались на духовенство доносы с обвинением его в не исполнении пастырских его обязанностей и в нравственных недостатках. «Мною получено донесение, – писал Генерал-Губернатор Бибиков Митрополиту Филарету, (13 мая 1847 года, за № 2607), – что некоторые приходские священники Звенигородского уезда часто опускают исполнять обязанность свою – читать прихожанам после литургии в воскресение и праздничные дни назидательные поучения; некоторые же в минувшую четыредесятницу исповедовали по несколько крестьянских детей вдруг, могущих уже хорошо понимать важность исповеди, и таким образом, не испытывали их в грехах, но ограничивали исповедь одною предварительною молитвою, не возбуждая в детях благоговения к святости Таинства; некоторые же замечены в нетрезвом поведении, чем подают соблазн своим прихожанам». При этом Генерал-Адъютант Бибиков препроводил к Митрополиту Филарету список 13-ти священников Звенигородского уезда, не исполняющих в точности своих обязанностей по разным предосудительным причинам, преимущественно по причине пьянства. Высокопр. Филарет, проверив этот список, не во всём согласился с ним и против некоторых имен опороченных священников сделал следующие отметки: «хороший», «молодой – исправный», «не зазорный», «старик дряхлый». В другом отношении, (от 15-го Июля того же года, за № 5912) Генерал-Губернатор сообщал Митрополиту Филарету о шести священниках и одном диаконе Радомысельского уезда, которые по полученному им донесению, ведут себя несоответственно своему сану, будучи пристрастны к горячим напиткам. Из этих священнослужителей один, кроме того, имеет за собою поступки, служащие соблазном для прихожан, и другой очень часто без надобности оставляет свой приход и разъезжает по ярмаркам».

Но более важным и опасным для духовенства обвинением – было обвинение его в том, что «некоторые духовные лица Киевской губернии дозволили себе распространять между простым народом возмутительные толки и мысли». По полученным мною донесениям, – писал Генерал-Губернатор Бибиков к Митрополиту Филарету (от 9-го Августа 1847 года, за № 6611) – рассказы об этом распространились уже во многих местах смежных уездов и породили беспокойства и опасения. Как подобные случаи могут, при возбуждении беспокойства между крестьянами, вовлечь духовенство в тяжкую ответственность, то я поставляю долгом совершенно конфиденциально обратить Ваше архипастырское внимание на эти беспорядки, с тем, – не благоугодно ли будет Вашему Высокопреосвященству в уезды – Таращанский, Сквирский, Звенигородский, Бердичевский, Уланский и Липовецкий послать из Киева благонадежных духовных лиц, которые бы, не открывая никому цели своей поездки, совершенно секретно и под благовидным предлогом внушили местному духовенству, – как оно должно вести себя и отвергать всякие слухи, которые могут беспокоить крестьян и подавать собою пример послушания, кротости и доброй нравственности и успокаивать помещиков и крестьян там, где рассказы о возникновении беспорядков, могут их обеспокоить. Уверен будучи, что Ваше Высокопреосвященство не изволите оставить гражданское начальство без Вашей помощи в столь важном деле, поручаю себя Вашим архипастырским молитвам и проч.». Генерал-Губернатор имел в виду распространившиеся тогда в некоторых местах, слухи о возобновлении якобы древней колиивщины или о резне якобы ляхов и жидов, весьма опасные для существовавших тогда крепостнических отношений между помещиками польского происхождения и крестьянами.

Высокопр. Филарет, вызвав к себе уездных протоиереев, лично дал им поручение собрать секретно сведения о состоянии умов в народе и наставления, как действовать им в данном случае. Об этом свидетельствуют два рапорта уездных протоиереев: Махновского – Михаила Дашкевича и Черкасского – Никита Дубницкого, последовавшие во исполнение распоряжений высокопр. Филарета.

Махновский, протоиерей Михаил Дашкевич отрицал существование слухов о существовании колиивщины. В рапорте, (от 19-го сентября 1847 года, за № 1143) он писал к Митрополиту Филарету следующее: «принявши от Вашего Высокопреосвященства, прошлого августа 24-го дня, личные наставления в делах службы, спешу донести, какие сделал я по сему предмету распоряжения. На 15-е Сентября созвал я Бердичевского уезда Благочинных в дом свой, спрашивал их наедине, не замечают ли они какого волнения и неустройства в народе, особенно в крестьянах против помещиков? На что все порознь и единодушно отозвались, что они совершенно ничего подобного не заметили; крестьяне, как повиновались своим владельцам, так и теперь повинуются. Вменяется светскою властью в возмущение крестьянам то, ежели некоторые жалуются власти и просят защиты ее в притеснениях и чрезмерных налогах от помещиков. При сём следовало бы местному светскому начальству прежде испытать способы благоразумия, а не доносить высшему о том, чего совершенно не было. На будущее время также даны мною Благочинным наставления, какие преподаны мне Вашим Высокопреосвященством по сему делу».

Черкасский протоиерей Никита Дубницкий, в докладной записке своей, от 20-го сентября 1847 года, подтвердили существование в народе слухов о возобновлении колиивщины и постарался определить их происхождение. «Невыгодные слухи о возобновлении якобы древней колиивщины или о резании якобы ляхов и жидов, – писал он, – произошли из следующих источников:

1) «Из «Киевских Губернских Ведомостей», разосланных по церквам во известие всем причтам церковным. Ибо в сих «Ведомостях», в описаниях местечек и городов уездных, помещены статьи о резне ляхов и жидов, произведенной некогда малороссийскими казаками. А простоумные дьячки и пономари, через них же грамотейные крестьяне, да и некоторые священники из дьячков и пономарей, читая неразумно и толкуя превратно таковые, любимые для края статьи, начали выдавать прошедшее то за настоящее, то за будущее».

2) «Далее – от не осторожного составления некоторыми гражданскими чиновниками по помещичьим имениям инвентарей, кои хотя поручено им составить секретно, однако составление их между разговорами о новостях передаётся другим посторонним и духовным лицам; но таковая передача сделала инвентари для владельцев неприятными, а для крестьян вожделенными; отчего владельцы стараются поплотнее удержать свою власть над крестьянами по прежнему, крестьяне начинают желать скорейшего исполнения инвентарей».

3) «От собрания священниками инвентарных, под именем статистических сведений о владельцах разного исповедания, о крестьянах и жидах, производимого ими по предписанию Епархиального Начальства, сделанному вследствие требований Губернского начальства. Ибо собрание таковых сведений производится некоторыми священниками слишком просто и неосторожно, а владельцам и жидам представляется оно странным, необыкновенным и возбуждает в тех и других подозрение и негодование к священникам; отчего всякий слух на них, не благоприятный для владельцев и жидов, преувеличивается, перетолковывается в опасную для тех и других сторону, а наконец, из мнимой предосторожности выводится на самое дело».

4) «Потом, – от соседнего соревнования помещичьих крестьян к казённым крестьянам. Ибо казённые крестьяне освобождены уже от всех повинностей городских, кроме оброчных статей в пользу казны; а помещичьи крестьяне, соревнуя им, по местному с ними соседству и завидуя, но не видя у себя подобной им вольности, обращаются к духовным лицам с вопросами любознательности, – будет ли и им когда-либо такая вольность, какою пользуются казённые крестьяне, подобные им люди. А духовные лица болтают им: «Да на то уже и похоже, что будет; да уже и была бы, если бы не ляхи и жиды».

5) «От всегдашнего почти выезда духовных лиц на ярмарки, собирающихся в местечках обыкновенно в воскресные и праздничные дни, ибо духовные лица, встречаясь со своими прихожанами – крестьянами на таковых ярмарках и в питейных домах за частыми рюмками горячих напитков вступая с ними в разговоры о разных новостях, болтают им о том, чего сами начитались дома или наслышались от других; а крестьянам, особенно пьяным, то только и желательно слышать и принимать к сердцу, что к их выгодам и льстит их вольности».

Кроме письменных донесений высокопр. Филарет собирал и записывал и устные сведения о происхождении означенных слухов. В деле есть его собственноручная записка, писанная карандашом с изложением кратких, отрывочных сведений по данному предмету. «Бердичевского уезда в местечке Дружикове, – писал высокопр. Филарет, – статья из «Губернских Ведомостей», в которой написана история гайдамаков, попалась в руки жене эконома, которая завернув в бумагу пищу, послала в поле. Эконом бросил сию бумагу, которая попалась в руки крестьянина. Сей принес бумагу к священнику Шинкаржевскому для прочитания, в Марте месяце 1847 года». «Много было в Галиции нищих, которые могли рассеять слухи неблагоприятные». «В селе Тхоровке Земский суд на сходке объявил, что есть указ, чтобы крестьяне работали на помещиков только три дня в неделю». «Тут помещик безмерно угнетает крестьян».

Таким образом, из приведённых донесений и сведений видно, что слухи о возобновлении колиивщины первоначальным своим происхождением не были обязаны духовенству, которое разве только не умышленно могло иногда содействовать распространению этих слухов. Но оно стояло близко к народу и потому более всего возбуждало подозрение к себе со стороны польских помещиков и гражданских помещиков, которые поэтому следили за каждым неосторожным шагом и словом священников и старались обвинить их в возбуждении недоразумений между помещичьими крестьянами. Вот два обвинения такого рода, направленные против священников.

В отношении (от 20 Сентября 1847 года, за № 7935) Генерал-Губернатор Бибиков писал высокопр. Филарету следующее: «Священник села Строкова, Свирского уезда, Мотылевич, имея неуживчивый и крутой нрав, возбуждает распри между помещиком и крестьянами и решается на весьма не благовидные поступки, например: крестьянину Павленку, во время исповеди, говорил, чтобы он украл для него один улей господских пчёл; когда же тот отвечал, что воровать грешно, то Мотылевич грозил не допустить его к исповеди и причастию, о чём Павленко напоминал ему при многих крестьянах». «1-го Августа, когда ему – Мотылевичу не дано столько работников, сколько он требовал для своих работ, то он, выйдя к крестьянам на дорогу, когда они шли на барщину, запрещал им идти на господскую работу, угрожая разбить голову тому, кто пойдет на работу. Около 10-го Августа, проходя мимо работников, снимавших хлеб, когда один крестьянин, занятый работою, не снял пред ним шляпы, то Мотылевич сорвал с него соломенную шляпу, бранил самыми неприличными словами и тут же разорвал её в куски и бросил». В заключение Генерал-Губернатор просил высокопр. Филарета удалить священника Мотылевича из села Строкова. Высокопр. Филарет вызвал к себе священника Мотылевича, который дал следующее объяснение:

1) «Крестьянина Павленка я не только во время исповеди, но и никогда не наущал украсть для меня господских пчёл, – тем более, что как пастырь, сам взыскую каждого из моих прихожан, замеченного в воровстве.

2) 1-го Августа я не возмущал крестьян не идти на господские работы, исключая праздников и высокоторжественных дней, назначенных праздновать, объявлял прихожанам не на дороге, а в церкви; экономию же извещал урядовою бумагою праздновати» таковые дни, тогда как в соседнем с моим приходом селе, – имении того же помещика, в таковые дни производилась работа.

3) Проходя в жнивное время около работников, снимавших господский хлеб, сказал: «Бог в помощь!», на что все отвечали мне благодарностью, снявши свои шляпы, один же из них, по имени Василий Клищик, человек безнравственный и безрелигиозный, не снял с прочими своей шляпы, на что я не ругательствами, а словами пастырскими наставлял и даже обличал его перед прочими за его явное неуважение к пастырю, велевши стоявшему около него в то время другому человеку снять с него шляпу».

В другом отношении, (от 11-го Декабря 1847 года, за № 10,338) Генерал-Губернатор Бибиков писал высокопр. Филарету следующее: «Имею честь препроводить при сём на усмотрение Вашего Высокопреосвященства, в копии, полученную мною проповедь, говоренную священником Радомысельского уезда, села Кочарова Соколовским, в храмовый день тамошней церкви Покрова Пресвятой Богородицы, а также записку, при которой она представлена. Не изволите ли сделать какое распоряжение, чтобы подобного рода проповеди, как непонятные для крестьян и могущие возбудить различные между ними толки, не были говорены». Упоминаемой в отношении записки не сохранилось, но сохранилась копия проповеди. В ней священник Соколовский, сделав исторический очерк покровительства Божией Матери Русскому народу, между прочим, остановился на смутной эпохе самозванцев и на освобождении России от поляков. «Недолго сидел он (Борис Годунов) на престоле, запятнанный подозрением в истреблении последней отрасли царственного дома», – говорилось в проповеди. «Мог ли он загладить недостаток права наследственного?» Недолго правил государством и низложитель его Шуйский, скоро с высоты престола он низринут в плен, в могилу. Россия осталась без Царя, – бедствие самое ужасное и гибельное! Смуты сиротствующей России отозвались и за пределами её, а соседи наши недруги рады были злополучию отечества нашего. Коварные и вероломные поляки наперерыв старались восхитить скипетр Самодержавия. Терзаемая несогласиями внутри и теснимая нападениями извне врагов хищных, Россия готова уже была преклониться под иго иноземное, признать над собой владычество царя не Русской крови, возвести на престол св. Владимира наследника гордого и враждебного нам царства и проч.» Полагать должно, что означенные нами курсивом слова проповеди священника Соколовского и показались для кого-то соблазнительными и опасными для общественного спокойствия. Если же верно такое предположение, то нельзя не сделать заключения, что проповедь священника Соколовского не понравилась кому-либо из польских помещиков или их управляющих, экономов и иоссессоров, видевшему в историческом взгляде проповедников на участие поляков в смутах междуцарствия намёк на современные отношения польского землевладельческого класса к Русскому крепостному населению. Во всяком случае, донос на священника Соколовского был принят Генерал-Губернатором Бибиковым и сообщен митрополиту Филарету, который вызвал священника Соколовского к себе в Киев для наставления. Какой был результат всех вышеприведённых фактов в значении формальной, хотя бы и конфиденциальной переписки, из делопроизводства, которое мы заимствовали из напечатанного, не видно. Со своей стороны мы должны заметить только то, что гражданское местное начальство в описываемую пору, очевидно, слишком налегало на Православное духовенство, и сам Генерал-Губернатор Бибиков был в личных неприязненных отношениях к высокопр. Филарету41.

Но чтобы составить понятие, какого должно было ожидать результата со стороны собственно высокопр. Филарета, по личным убеждениям и взглядам его относительно подобных фактов, мы приведем здесь другой документ, относящийся к позднейшему времени и при самых благоприятных отношениях между высокопр. Филаретом и бывшим Генерал-Губернатором Князем Иларионом Иларионовичем Васильчиковым «Владыке, – читаем в дневнике (под 18-м Ноября 1857 г., следов., за месяц только до кончины его) прислано было отношение, в котором сообщалось от гражданского Начальства, что люди (крепостные) г. Браницкого, – в бытность Государя Императора в Киеве, успели подать прошение об освобождении их от крепостного состояния. Князь приложил и письмо о том же дьячка Златоустовской Киев. церкви к отцу, где дьячёк выказывает живое сочувствие к тем людям. Выслушав, св. Владыка сказал: «что же тут?!. Какая вина?!. Подано прошение Государю. Если просьба законна, просители правы, если не основательна, отказать и только. За что же истязывать? Кому не дорога свобода?!. Нельзя живому человеку слова сказать, тотчас заговорят – это мятеж, бунт, непокорность властям ... Да какие власти-то? Что терпел от них народ? В России дворянство Православное; значит, в этом есть связь с народом; а в здешнем краю католики, закоренелые враги Церкви и отечества… и чего не делают они с крестьянами. И эти бедные страдальцы не смели вида подать, что они чувствуют свои страдания и имеют нужду в сострадании. Слава Богу, что проект об освобождении крестьян уже обсуждается... О, да поможет Господь Бог Батюшке Государю поскорее совершить этот великий подвиг, – вырвать несчастный народ из этих адских рук!»42 Впрочем, такие благожелательные – молитвенные чувства в отношении освобождения крестьян от крепостничества особенно проявлялись и выражались от глубины души в Бозе почившего буквально до самых последних дней его жизни. Далее, даже накануне самой кончины, читаем в «последних днях» следующие строки. «До болезни и во время болезни, Владыке не случалось читать, только что вышедшего, Высочайшего Рескрипта Дворянству некоторых губерний Западного Края и отношение Министра Внутренних Дел касательно нового устройства быта помещичьих крестьян. Теперь он вдруг вспомнил об этом. «Нельзя ли достать тех бумаг? – сказал он; хотел бы я прочитать, пока ещё дышу. О! какое великое дело сделает Государь! Дал бы Ему Господь, успешно совершить этот подвиг; тогда он прославит Себя паче всех, – будет не только Благословенным, как Император Александр Павлович, но преблагословенным»43.

Обращаемся к делу второго рода: «Об материальном обеспечении сельского духовенства», – на котором мы и остановимся подробнее, как наиболее характерном, широко и глубоко обнимающем историческую и современную жизнь местного сельского духовенства, преимущественно с бытовой и экономической её стороны44. Это дело, – говорит достопочтенный Автор, – рисует Высокопреосвященного Филарета с такой стороны, о которой доселе меньше всего известно было в печати, – именно, со стороны его заботливости о материальном обеспечении сельского духовенства его епархии, о его дальновидности и житейской мудрости и его мужественном предстательстве за своё духовенство перед Высшею властью, тогда как доселе обыкновенно считали митрополита Филарета исключительно монахом-аскетом по убеждениям и жизни, мало заботившимся о земных житейских отношениях. Дело это может иметь интерес и для настоящего времени, периодически возбуждающего вопрос о материальном обеспечении сельского духовенства.

Излагаемое дело, – говорит Автор, – можно было бы точнее озаглавить так: «О применении и удобоисполнимости, Высочайше утверждённых в 1842 году, правил относительно обеспечения сельского духовенства землями, домами и обрабатыванием прихожанами участков земли». Возникло оно вследствие неправильного смешения его с другим делом введения в юго-западном крае инвентаpeй, частью по интриге польских помещиков здешнего края, частью по недоразумению Русской администрации.

«Высочайше утвержденное в 1842 году, положение относительно обеспечения здешнего духовенства землями, домами и обрабатыванием прихожанами участков земли стало приводиться в исполнение с 1844 года и исполнялось постепенно и тихо, встречая тормоз единственно со стороны здешних польских помещиков, весьма неохотно поступавшихся некоторыми выгодами своими в пользу Православного русского духовенства и даже пытавшихся отнять у него и то, чем оно владело дотоле».

«Но не успело ещё придти в исполнение и окрепнуть дело материального обеспечения сельского духовенства Киевской епархии по проекту 1842 года, как произошло в Киевской губернии замешательство и волнение между помещичьими крестьянами, вызванное совершенно не зависящими от духовенства причинами, но направленное в значительной мере и против духовенства. Волнение это вызвано было «непомерным отягощением польскими помещиками крестьян» и поддерживалось ложными слухами о даровании якобы крестьянам золотой царской грамоты на свободу от помещиков, скрываемой якобы священниками. Этими волнениями и хотели воспользоваться помещики польского происхождения, чтобы не только свалить с себя вину в этих волнениях на Православное духовенство, но чтобы вместе с тем и добиться отмены, Высочайше утвержденного в 1842 году, положения относительно обеспечения духовенства или по крайней мере, воспрепятствовать и затруднить приведение в действие сего благотворного положения, во вред ненавидимого ими Православного духовенства». Они распускали слухи, с чужих слов повторяющиеся даже должностными лицами, будто бы введение в инвентари работ для церковных причтов послужило даже к расторжению той тесной и благотворной связи, какая искони существовала между сельским духовенством и крестьянами, и что это даже было причиною беспокойства и волнения со стороны крестьян».

«Слухи эти были известны, между прочим, Графу Александру Петровичу Толстому, когда он находился с Нижегородским ополчением в Киевской губернии в Севастопольскую войну. Поэтому граф А.П. Толстой, сделавшись потом Обер-Прокурором св. Синода, – 20 Марта 1857 года, за № 1852, – обратился к Высокопреосвященному Митрополиту Киевскому Филарету со следующим отношением по сему предмету. «В числе предметов заботливости Правительства о доставлении духовенству безбедного содержания, – писал граф Толстой, – особенное внимание обращает на себя обеспечение его землями, домами и единовременными пособиями от прихожан, на основании Высочайше утвержденного положения 1842 года. Цель сего положения вполне благотворительна, но как с приведением в действие предписываемой оным меры, прихожане уже законом обязываются к построению домов и к обработке участков земли для священников, тогда как прежние в их пользу приношения и работы были совершенно добровольны; то из сего рождается опасение, чтобы от неосторожности исполнения не последовало изменение во взаимных отношениях между пастырями и паствою. Во время моего пребывания с Нижегородским ополчением в Киевской губернии я имел случай слышать, якобы введение в инвентари работ для церковных причтов послужило даже к расторжению той тесной и благотворной связи, какая искони существовала в тамошних местах между сельским духовенством и крестьянами, и что это было даже причиною беспокойства и волнения со стороны крестьян. По сим соображениям имея надобность, сколь возможно ближе знать все подробности хода дела касательно обеспечения сельского духовенства, обращаюсь к Вашему Высокопреосвященству с покорнейшею просьбою об уведомлении меня, и если можно – в непродолжительном времени: где происходили и в чем состояли беспокойства крестьян при обязании их инвентарными работами? в какой степени Вы, Милостивый Государь и Архипастырь, признаёте сии беспокойства происходящими именно от обязательных работ на церковные причты? действительно ли замечается ослабление духовной связи между сельскими священниками и крестьянами? И если таковое ослабление заметно, то можно ли с достоверностью приписать оное приведению вышеупомянутой меры в действие»?

«Вот на это-то отношение Синодального Обер-Прокурора и последовала обширная, основательная и всесторонняя отповедь Митрополита Филарета, показавшая в составителе всю самую сердечную заботливость его о благе своей епархии и глубокий политический ум. В этой отповеди высокопреосвященный Филарет доказывает пользу и благотворность Высочайше утверждённого положения 1842 года об обеспечении духовенства, различает истинные причины крестьянских волнений в Киевской губернии в 1855 году, не отрицал впрочем, совершенно и прикосновенности духовенства, в отдельных случаях, к причинам этих волнений, раскрывает интриги поляков против Православного духовенства и в заключение предусматривает последнюю попытку поляков «к осуществлению мечтательных надежд своих, никогда ими не оставляемых, на возвращение здешнего края под польское владычество и под папскую унию». Считаем вполне интересным привести здесь в полном виде этот замечательный ответ высокопр. Филарета Обер-Прокурору Св. Синода Графу А.П. Толстому.

«Вследствие почтеннейшего отношения Вашего Сиятельства ко мне, от 20 минувшего Марта, за № 1852, – писал Митрополит Филарет, – честь имею сообщить Вам, Милостивый Государь, следующее:

1) «Благотворное положение, Высочайше утвержденное 1842 года, касательно обеспечения здешнего духовенства землями, домами, обрабатыванием прихожанами участков земли, жалованьем и единовременным пособием не от прихожан, а от казны, при вступлении вновь священников на приходы, в течении пятнадцати лет получило силу закона и для истинного блага Церкви и государства должно быть сохраняемо ненарушимо».

2) «Положение сие для здешнего края совершенно необходимо и имело уже самые благотворные последствия. От доброхотного подаяния в здешнем крае никак нельзя ожидать достаточного обеспечения причтов; ибо оно здесь совсем не то, что в благословенной России. Здесь прихожане помещиками-поляками приведены большею частью в крайнюю бедность; притом в Великоросии между помещиками и духовенством – связь единоверия и единоплеменности, а здесь – напротив. Между тем, положением 1842 года Православное духовенство поставлено как в материальном, так и в нравственном отношении на ту степень благосостояния и уважения со стороны прихожан, который ему должен принадлежать для беспрепятственного исполнения пастырских обязанностей. При вступлении моём в управление Киевскою епархиею, к крайнему моему удивлению, я нашёл только пятую часть священников, окончивших курс в Семинарии45. Тому причиною была бедность духовенства, по которой не только причётники, но часто и священники не имели способов воспитывать детей своих в училищах и Семинарии, отчего и число учащихся было, до поступления моего сюда, крайне ограничено сравнительно с числом причтов киевской епархии. Теперь, к истинному моему пастырскому удовольствию, осталась только едва двенадцатая часть священников, не окончивших курс учения, и число учащихся в духовно-учебных заведениях почти удвоилось и сделалось вполне соответствующим потребностям епархии. Извольте, Ваше Сиятельство, видеть благотворность положения 1842 года. Сохрани Бог, если положение сие нарушится. Тогда здешнее духовенство Православное лишится опять всех средств к содержанию своему и доведено будет до состояния ещё большей против прежнего нищеты, и вместе с тем лишится и способов к образованию детей своих в учебных заведениях, вследствие чего упадет и в нравственном отношении».

3) «От приведения в исполнение означенного положения об обеспечении духовенства, отнюдь не последовало никакого существенного изменения во взаимных отношениях между пастырями и паствами их, отнюдь не расторглась тесная и благотворная связь между духовенством и крестьянами, и вовсе нет причин к опасению сего на будущее время. Ибо, хотя обработка участков священнических земель и другие выгоды, предоставленные в пользу духовенства, бывшие всегда со стороны прихожан добровольными, получили теперь силу законного обязательства, однако же, отнюдь не перестали и теперь быть добровольными, так как этим законом не введено что-либо совершенно новое и необычайное, но частию только подтверждает прежний обычай, а частью для крестьян представляет ту выгоду, против прежнего порядка, что здесь прежняя денежная плата за исправление духовных треб заменена трудом, который для них гораздо удобнее и легче, чем денежная плата. Между тем такой порядок, с одной стороны, возвышает в глазах прихожан сан священника, давая им разуметь, что содержание его отнюдь не зависит от чистого их произвола, но и лежит на них как прямая и законная обязанность; с другой стороны и священников более обязывает не только по долгу пастырскому, но и ещё по долгу благодарности и по силе закона любви своих прихожан и заботится об их духовных нуждах. Не расторгнута вообще этою мерою благотворная связь пастырей с пасомыми, а расторгнуто то, что было неприличного и унизительного в этой связи. Так, ныне для приобретения пособия от прихожан священники не имеют надобности угощать их до пьянства в своих домах, ни при угощении их самим предаваться тому же, ни потакать другим грубым слабостям и порокам простого народа. Все же благотворное в сей связи сохранено».

4) «Что же касается до слухов, которые дошли до Вашего Сиятельства и здесь с чужих слов повторяется некоторыми даже должностными лицами, будто бы, – как изволите писать, – «введение в инвентари работ для церковных причтов послужило даже к расторжению той тесной и благотворной связи, какая искони существовала между сельским духовенством и крестьянами, и что это даже было причиной беспокойства и волнения со стороны крестьян», – то это – совершенная несправедливость. Работы для церковных причтов, сколько мне известно, никогда в инвентари вводимы не были и даже ничего общего не имеют с инвентарями. Инвентари составлены и введены здесь несколько лет назад при бывшем здешнем Генерал-Губернаторе Бибикове для облегчения крестьян, обременённых работами на помещиков, а обрабатывание прихожанами участков земли, принадлежащих духовенству, определено положениями, Высочайше утвержденными в 1842 году. Мысль же, – будто от приведения в исполнение сих положений произошло изменение во взаимных отношениях между пастырями и паствами и происходили даже, по поводу сего, волнения в крестьянах, – порождена и распространяется помещиками-поляками, которых закоренелое враждебное отношение к Православному духовенству и вообще к отечеству нашему, поддерживаемое католическими ксёндзами, известно. Обеспечение Высочайшим положением Православного духовенства и видимое улучшение его состояния и материального и нравственного, вследствие этого, есть нож острый в сердце католиков. В течение двадцатилетнего управления моего Киевскою епархиею я испытал тысячекратно, что все их усилия устремлены к унижению в глазах народа не только Православного духовенства, но и Православной Церкви нашей. Единому Богу известно, сколько мне стоило труда и скорбей приведение сельских церквей в возможное приличие, подобающее святости храмов Божиих; а беспрерывные наветы на Православное духовенство доселе не прекращаются и, вероятно, никогда не прекратятся. По сей-то ненависти своей к Православной Церкви здешние помещики-поляки и их управители-поляки же искони употребляли все меры, чтобы привести Православное духовенство в бедность и унижение и через то поставить его в полную зависимость от себя. Естественно, что проникнутые таким духом, они с сожалением и досадою должны были смотреть на то, как Высочайше дарованным духовенству обеспечением дело, стоившее им некогда столь многих трудов и усилий, рушится и гибнет навсегда, а потому всеми силами должны стараться, если не об отмене Высочайших милостей, то по крайней мере, о всевозможном затруднении и воспрепятствовании оным в исполнении и разглашать, будто бы приведение в действие Высочайшего положения 1842 года служит причиною беспокойства и волнений со стороны крестьян. Это совершенная несправедливость и явная хитрость поляков, чтобы собственную вину свою свалить на других и даже на Российское Правительство. С голоса лиц, недоброжелательных Православному духовенству и даже Правительству Русскому, неблагоприятные толки их повторяли и повторяют некоторые и из Русских должностных лиц, не проникая в истинную причину сих толков».

5) «Беспокойства, происшедшие в Киевской губернии в 1855 году, при вступлении на Всероссийский Престол Государя Императора Александра Николаевича, не имеют ни малейшей связи с обязательными работами прихожан на церковные причты на основании Высочайшего положения 1842 года. Прошло тридцать лет от начала приведения в исполнение оного положения, и никакой жалобы никогда не возникало со стороны крестьян на сие положение. Настоящие же причины сих беспокойств первоначально заключаются в непомерном отягощении польскими помещиками крестьян, приведенных ими в крайнюю бедность, потом в стремлении здешнего народа к свободному состоянию, о котором у него осталось ещё довольно живое воспоминание, так как здешние крестьяне вообще порабощены помещиками польскими только в недавнее время, в конце минувшего и начале нынешнего столетий, – и наконец в распространении неблагонамеренными людьми ложных слухов о состоянии будто бы указа об освобождении крестьян от помещиков. Ибо волнение самым сильным образом обнаружилось в Корсунском имении князя Лопухина и Таганче помещика Понятовского, где помещики и крестьяне всегда прежде благоприятствовали духовенству Православному, но где дух крестьянства, водворённого здесь не более 60-ти лет назад, ещё не укоренился по недавности оного, и наиболее было живо предание о свободном состоянии украинского народа, где потому были уже и прежде опыты волнения крестьян против помещиков, именно в 1820 году против князя Лопухина в Корсуне и в 1845 году против Понятовского в местечке Шендоровке, и где, наконец, хорошо сохранилось ещё предание о Золотой грамоте, от имени будто бы Императрицы Екатерины, данной архимандритом Мелхиседеком Железняку, виновнику Колиивщины 1768 года, которою народ Православный освобождался будто бы от работы польским панам. Это слепое стремление к свободе, при невежеств народа в государственном призыве ко всеобщему ополчению, который впрочем на здешнюю губернию не простирался, хотя крестьянам по слухам был известен, желало найти случай к освобождению от крестьянства, и самому Манифесту об ополчении приписало значение Мелхиседековой грамоты, которую и теперь будто бы должно было дать народу духовенство».

6) «Правда к крайнему прискорбию, бывшее в 1855 году волнение крестьян везде почти сопровождалось насильственными действиями их против священников и даже различными над ними поруганиями, что, по-видимому, давало заключать, будто совершенно исчезло у народа то уважение к священникам, как духовным отцам и строителям таин Божиих, которым особенно отличался народ здешний, засвидетельствовавший свою преданность Православной вере двухвековою кровавою борьбой с гонителями Православия, и забыто было по местам, даже и самое благоговение к храмам Божиим. Но причина сего опять заключалась вовсе не в том, будто бы Высочайшим положением 1842 года была нарушена тесная и благотворная связь духовенства с крестьянами, а главным и ближайшим образом, в слепо принятом ими везде ложном убеждении, будто священники скрывают у себя в церквах царский указ о вольности крестьян. А такое подозрение и недоверие к священникам произведено следующими обстоятельствами.

Известно, что инвентари, введённые здесь при Генерал-Губернаторе Бибикове с благодетельной целью ограничить излишний и непомерный произвол помещиков в обременении крестьян работами на них, положено было хранить в церквах. Вследствие сего инвентарные правила, после торжественного объявления их в сельских церквах в 1847 году гг. предводителями дворянства, при всенародном собрании вручены были священникам, и при сём объявлено крестьянам, что в случае недоразумений, они должны обращаться к священнику, который имеет обязанность читать им инвентарь и объяснять смысл инвентарных правил. Таким образом, если не крестьянская повинность, то смысл инвентаря поставлен Правительством в некоторой степени под защиту священников. Это объявление, в совокупности с отдачею инвентарей в церкви, породило тогда же в крестьянах первую ложную мысль, что »священникам поручен надзор за исполнением со стороны владельца инвентарных правил«. Между тем некоторые владельческие экономии, весьма неохотно расставшиеся с прежним безусловным пользованием крестьянами, чтобы скрыть свои отступления от инвентарных правил, старались всякое, самое правильное истолкование священниками инвентарных правил представлять Правительству усилием священников возмутить крестьян против помещиков. Вследствие сего возник ряд помещичьих жалоб и полицейских доносов на священников, имевших целью устранить священников от дела, порученного им Правительством. Цель эта была достигнута скоро и как нельзя более. Обвинение, возбуждаемое перед Епархиальным начальством на священников за мнимое возмущение крестьян против помещика, и взыскания часто без следствия, постигшие некоторых священников, несмотря на благонамеренность их действий и несправедливость помещичьих действий, побудили всех священников Киевской епархии быть до того осторожными в хранении инвентарных правил, что не только прекратили объяснение положений инвентаря, но и совсем должны были отказаться от всякого разговора с крестьянами об инвентарях и барщине.

Вскоре последовало и от Правительства распоряжение, чтобы священники отнюдь не объясняли, а только читали крестьянам инвентарь, и то не иначе, как в присутствии полицейского чиновника и лица со стороны экономии. Но священники исполнять какую-либо обязанность относительно инвентарей не желали; экономия ещё более имела причины желать, чтобы инвентарь не повторялся крестьянам прочтением, полиция со своей стороны неохотно соглашалась допускать это, опасаясь ответственности за всякое, возможное по этому поводу, волнение в народе, а может быть и по другим причинам. И это новое распоряжение о повторении инвентарей не имело той гласности, с какою было объявлено крестьянам о обязанности священников объяснять инвентарные правила по требованию крестьян. С течением времени умножались в народе сомнения о смысле инвентарей. Когда же крестьяне не получали от священника разрешения своих недоразумений о барщине, и в то же время оставались в недоумении или неизвестности касательно нового постановления о чтении инвентаря, то естественно, между крестьянами возродилась и другая мысль ложная, поставившая священников прямо во враждебное отношение к их прихожанам, именно, что »священниками подкуплены помещики, затаили их права, пожалованные Государем Императором, и согласились с ними угнетать крестьян, вопреки Царскому повелению«. Вот происхождение тех речей, которыми сопровождались насилия и поругания священников в Каневском уезде! вот причина поисков в церкви мнимого указа, простиравшихся до забвения о неприкосновенности святых престолов». Ложная уверенность в том, что священники затаили инвентари, повела крестьян к другому заблуждению, именно будто они же могли затаить и мнимый указ о вольности: а хранение инвентарей в церквах дало повод там же искать и мнимого указа о вольности. К этому присоединилось новое обстоятельство – изменение инвентарных правил, с которым ещё более усилились недоумения крестьян и подозрение их против священников. Изменения эти, названные дополнениями остались неизвестными священникам, которым первоначально вверено было самоё хранение и изъяснение инвентарных правил. Священникам только дано знать, что дополнение не заключают в себе никаких существенных перемен. Между тем, не изменяя сущности инвентаря, дополнения изменили инвентари, во многом в частности, а через это введены в недоразумения как священники, так и крестьяне. Крестьяне видя, что экономии требуют от них более того, что возложено на них обязанностью от имени Государя Императора при всенародном объявлении инвентарей, не хотели верить таким дополнениям, и одно слово «дополнение» уже рождало в них уверенность в незаконности происхождения новых требований, тем более, что к этим дополнениям многое дополнялось экономиями и от себя непосредственно. А вина и за эти дополнения сваливалась крестьянами на священников же первее всего. Можно было и в прежние волнения и во время настоящего волнения в особенности слышать такие речи: «Царь отдал наше добро священникам, а они его затаили. Паны нас обижают; к кому нам обратиться, как не к священникам? Священники же видят наши обиды и за нас не вступаются, ибо паны им сребром да златом глаза позалипливали». – А между тем, по изменении частных положений инвентаря, можно ли было требовать ещё, чтобы священники в какой-нибудь степени исполняли первоначальное постановление о хранении и чтении инвентарей? – С другой стороны, всякий сельский священник мог считать себя в праве не исправлять в понятиях прихожан и ошибочных мнений касательно частных требований инвентаря, так как Правительство не сочло нужным сделать священникам известными, происшедшие в инвентарях, перемены, о которых некоторые священники действительно и не имеют никакого понятия. Вскоре затем последовало даже запрещение вовсе читать инвентари священникам, – запрещение негласное, тогда как объявление их было торжественное. При сём впрочем, должно заметить, что вскоре после случившихся волнений, когда заблуждение крестьян миновалось, они глубоко и искренно раскаялись в своей вине против священников и со смирением просили у них прощения, хотя в тоже время, стремление к освобождению от помещиков не уничтожилось».

7) «Если же где-либо собственно исполнение положения об обеспечении сельского Православного духовенства порождало иногда несогласие между священниками и некоторыми из прихожан, – то и в сих случаях вина отнюдь не в этом положении, а в способе исполнения его на исполнителях помещиках-поляках, или их экономиях, которые, как заметил я выше, всячески желали бы, если не отменить, то по крайней мере, воспрепятствовать и затруднить приведение в действие сего благотворного положения во вред ненавидимого ими Православного духовенства. Ибо в казенных имениях и в имениях Православных помещиков Киевской губернии вовсе не было никаких неблагоприятных столкновений прихожан со священниками за исполнение обязанностей, положенных на них проектом об обеспечении духовенства. Причина сего заключается в том, что в первых имениях назначение работ на священническом участке производят старшины из самих прихожан, а в последних добросовестному исполнению не только не препятствуют владельцы, но и сами содействуют. Напротив того, во владениях помещиков-поляков дело обеспечения духовенства экономии их исполняли и исполняют часто весьма неисправно, весьма медленно и иногда даже злонамеренно.

Именно, Высочайшим положением определено: а) устроить постоянные квартиры для причтов церковных; б) отмежевать церковные земли, и в) обеспечить содержание священников обработкой священнического участка земли. Исполнение по всем этим трём статьям проектов в помещичьих имениях Губернским Комитетом оставлено преимущественно за экономиею, т. е. возложено на прихожан под распоряжением экономии, самый же способ исполнения, принятых на себя в этом отношении экономиею, обязанностей и порождал по местам неудовольствия крестьян против священников».

а) «Отмежевание усадебной земли. В некоторых местах усадебной земли при церквах было не полное количество или же таковая находилась в местах, отдалённых от церкви. Открылась необходимость отдать под церковные усадьбы – усадьбы крестьян, ближайших к церкви. Взамен крестьянам отводились пустопорожние места, но не везде они получали вознаграждения за неизбежные в этом случае убытки. Это по местам было новым источником неудовольствий на священников».

б) «Обработка священнического участка земли. Обработка священнического участка земли подчинена везде распоряжению экономии. Но экономия редко где сочла необходимым сделать распределение работ сего рода так, чтобы эта повинность исполнялась правильно, своевременно и лежала бы на всех прихожанах-крестьянах. Одни экономии вовсе уклонялись от добровольно принятой ими на себя обязанности производить наряд работ и смотреть за обработкою священнического участка земли; другие экономии, освобождая от работ сего рода крестьян, обязанных барщиною, высылали для работ священнических только бобылей, т. е. самых бедных из прихожан; многие экономии предоставляли чистому произволу сотского и десятских и тем открывали большое поле ежедневным жалобам священника на прихожан и прихожан на священника. Самый наряд работ на священнические участки иногда производился в таких выражениях, которые представляли священников произвольными угнетателями прихожан своих, а притязание их на исполнение положенного по проекту – произвольною выдумкою самих священников».

«Кроме обеспечения духовенства, Высочайшею волею повелено было ещё привести в приличное состояние обветшавшие Православные церкви или построить вновь, и там, где недостаточно было средств самой церкви, это возложено на обязанность помещиков. Но в одном из обширнейших имений Киевской губернии (графов Браницких), а по примеру их и во многих других имениях, пособие экономии в этом деле ограничивалось отпуском лесу, который крестьяне сами за 100 и за 150 верст должны были вывести без вычету барщины на собственных подводах; приобретение же всех прочих строительных материалов и наём мастеров возложены экономиями на крестьян-прихожан. Для сбора суммы на этот предмет учреждалась раскладка по 1 руб. и по 2 руб. сер. с каждой души и учреждены были экономиею особые сборщики. Этот сбор, значительный сам по себе, при других сборах государственных, подушных и рекрутских помещичьих, общественных на устройство церковных квартир, при недостатке у крестьян в настоящее время хлеба и топлива и при стеснительных мерах, допущенных над бедными в деле благочестия и доброхотного усердия, вынудил у крестьян ропот. Ропот этот, допущенный по злоупотреблению экономий, косвенно всею тяжесть своею падал на священников за их заботливость о благолепии храмов Божиих».

«Впрочем, несомненно, что все подобные неблагоприятные последствия, сопровождавшие по местам исполнение положений об обеспечении духовенства, становятся реже и я уверен, что со временем и совершенно прекратятся, когда те положения вполне утвердятся в здешнем крае, если только гражданское начальство будет оказывать в сём деле надлежащее и вполне благонамеренное содействие в пользу духовенства, а не к интересу помещиков-поляков. Со своей стороны я всегда поставлял долгом иметь тщательнейшее наблюдение и строжайшим образом внушать священникам, чтобы они сами какими-либо неблагоразумными и неумеренными притязаниями не подавали повода со своей стороны к неудовольствию от прихожан за возложенную на них обязанность обрабатывать священнические участки земли. Вообще же достоверно, что прихожане исполняют работы на священников гораздо охотнее, нежели на помещиков. Ибо священники их за работы обыкновенно накормят и поблагодарят добрым словом, а помещики и спасибо не скажут. А произвольных работ, сверх положенных, насильно полагаемых на прихожан в пользу причтов, не бывает. Случаются только по местам приглашения прихожан на один день, что известно под названием толоки; но сии работы обходятся приглашающим не дёшево, потому что надо всех рабочих напоить и накормить. Где же встречались какие-либо злоупотребления со стороны самих духовных лиц, там по первому о том сведению, всегда принимаемы были надлежащие меры и виновные подвергались строгому взысканию».

«Таким образом ещё свидетельствую перед Вашим Сиятельством и утверждаю архиерейскою моею совестью, что нет ни малейшего основания опасаться, дабы приведение в исполнение Высочайшего положения 1842 года об обеспечении духовенства могло когда-либо произвести ослабление тесной духовной связи между священниками и прихожанами в сельских приходах, и ещё менее основания приписывать этой причине бывшие в здешней губернии волнения. Истинная причина сих волнений – тяжкое и невыносимое положение здешних крестьян под владычеством, большею частью польских помещиков и их управителей поляков же, ненавидящих и всеми силами старающихся вредить Православной Церкви и отечеству. Они же употребляют все усилия к тому, чтобы произвести в крестьянах ослабление уважения и духовной связи в отношении к их пастырям – Православным священникам ко вреду ненавистного для них Православия. Сохрани Боже, если они успеют склонить Правительство к отменению Высочайше дарованных духовенству милостей и даже к какому-либо, хотя несущественному, изменению в них, напр. к тому, чтобы уничтожить обрабатывание крестьянами участков священнических земель. В таком случае духовенство Киевской епархии будет поставлено экономиями помещиков опять ещё в более затруднительное положение, чем в каком оно было до 1842 года. Хотя в некоторых имениях и неудовлетворительно прихожанами исполняется обработка священнического участка, всё же за священником остается право, по крайней мере, за собственные деньги иметь известное число работников в необходимое время, между тем как прежде священник часто не мог иметь работника и за деньги; и одною из самых стеснительных мер помещиков в отношении к священникам было то, что помещик не только во всякое время мог оставить священника без работников, но даже отбирал в барщину домашнюю прислугу от духовенства, не позволяя в тоже время иметь прислугу из крестьян другого владения».

«Нельзя допустить и того, чтобы труд прихожан всегда и везде был заменён взносом денег в пользу священников. Ибо хотя заменять обработку земли взносом денег предоставляется в проектах обеспечения духовенства взаимному соглашению священника с прихожанами, и хотя эта мера в некоторых приходах Киевской епархии принята, – но нельзя эту меру сделать общею, ибо сбор денег затруднил бы прихожан там, где промышленность мало развита и где неудобен сбыт продуктов на рынке. Нельзя положить определенной постоянной платы и обработку земли потому, что цена за труд в различных уездах и в различных местах одного и того же уезда различна. С течением времени деньги теряют свою ценность, а труд, напротив, возвышается в цене; в особенности это заметно в Киевской губернии, где с каждым годом более и более развивается фабричность. Как сбор денег за обработку земли, так и от времени до времени увеличение суммы этого взноса не может не порождать в прихожанах новых неудовольствий против священника; а прямым возмездием за это неудовольствие будет то, что прихожанин неохотно пойдет и за деньги работать священнику или вовсе не пойдет. Несомненно, что когда установится правильный порядок в исполнении прихожанами повинностей в отношении к материальным выгодам священника и будет надлежащий надзор и отчетность в сём деле, – тогда исполнение проектов об обеспечении сельского духовенства будет делом весьма легким и весьма удобоисполнимым везде. Тогда нигде и в имениях помещиков-поляков не будет случаев ропота прихожан против священников за обработку их земли, как не было и нет его доселе в казенных имениях и в имениях Православных владельцев».

«В заключение всего, пользуясь настоящим случаем, пастырским долгом моим поставляю свидетельствовать, что здешнее Православное духовенство и при всех бывших мятежах польских для Российского Правительства служило самым верным и надежным стражем и на будущее время представляет ненарушимый залог верноподданнической верности Государю и Отечеству, при настоящем образовании своем превышающего католических ксёндзов. Вот главный источник недоброжелательства польских помещиков к Православному духовенству, которого они не могут ни подкупить, ни обмануть, и в котором видит непреоборимое препятствие к осуществлению мечтательных надежд своих, никогда ими не оставляемых, на возвращение здешнего края под польское владычество и под панскую унию»46.

Итак, при строгом глубоком вникании в содержание всех трех изложенных документов, особливо последнего, остается достойно и праведно признать во всей полноте, что – как здесь характерно и широко и глубоко обнимается и историческая и современная жизнь сельского духовенства в Юго-западном, – в частности в Киевском крае с бытовой и экономической стороны, а также в отношении к разнородной и враждебной Православию населенности, – так точно эти же самые документы действительно изображают и освещают самую личность высокопр. Филарета с такой именно стороны, – говоря словами цитированного автора, – о которой доселе меньше всего могло быть известно и для достаточно знавших в Бозе почившего Первосвятителя Киевского. Сторона же эта в изложенных данных выступает в полной рельефности по части и его непрестанной заботливости о материальном обеспечении сельского духовенства, и дальновидности его, и житейской мудрости, и его мужественного открытого предстательства за своё духовенство пред Высшею властью. Между тем обыкновенно считали и считают высокопр. Филарета Киевского исключительно монахом-аскетом и по убеждениям, и по жизни, и потому мало заботившимся о земных делах и житейских отношениях. Да не даром, и он сам буквально свидетельствовал и утверждал своею Архиерейскою совестью пред Высшим начальством, что он всегда поставлял долгом иметь тщательнейшее наблюдение и строжайшим образом дознавал все сведения и факты в течение двадцати лет своего служения. И действительно, всё содержание, хотя бы даже одного приведенного нами, подлинного ответа его г. Обер-Прокурору Св. Синода Графу А.П. Толстому, во всей полноте и ясности доказывает истину свидетельства его. Наконец, если автор говорит, что «это последнее дело может иметь важный интерес и для настоящего времени, периодически вызывающего вопрос о материальном обеспечении сельского духовенства вообще» – то, во всяком случае какую громадную силу и значение должны были иметь все изложенные архипастырские действия высокопр. Филарета по отношению к status quo бытовой и экономической жизни духовенства Киевской епархии в течениепятнадцати лет, т. е. считая со времени Высочайшего утверждения правил 1842 г. до самой кончины его. Впрочем, помимо этого предмета и действий высокопр. Филарета по обеспечению вообще штатного приходского сельского духовенства, согласно Высочайше дарованным правам и утвержденным правилам, – мы сейчас увидим, какова была его же примерная попечительность о посильном обеспечении лиц духовенства, не имевших права на пользование дарованными средствами по положению 1842 г., – именно лиц, состоявших вне штата и о сиротствующих семействах, и в частности, о детях сиротах, нуждавшихся особливо в средствах к обучению в заведениях. Об этой попечительности и будет наша речь непосредственно в следующем изложении.

«История Киево-Софийского духовного училища представляет скромную, но тем не менее высокую христианскую доблесть Высокопреосвященного Филарета, Митрополита Киевского. Невольно благоговеешь к памяти в Бозе почившего Архипастыря, просматривая ряд его благодеяний Софийскому училищу. Истинно как отец с родными детьми, он делился с учениками-сиротами как будто одним куском хлеба»47.

Прежде было указано и не однажды48, что Высокопр. Филарет имел особенное попечение о сиротствующих и вообще бедных духовного звания и для обеспечения их, то предоставлял места в приходах, то часть доходов, то предлагал и как бы ходатайствовал перед Епархиальным Попечительством о не прекращении в тех или иных случаях положенных пособий. Этот же образ действования видим и во всё время служения его и в Киевской Епархии. В частности относительно попечительских пособий, он обыкновенно выражался так в своих резолюциях на протоколах и журналах Попечительства: «Предлагаю производить прежний оклад», – или «продолжить ещё выдачу пособия», – или «сделайте это пособие из христианского снисхождения», – или «не отказывайте пока в чаянии милости Господней к сиротам», – или «доколе Промысел Божий откроет способы устроить сирот», напр., доколе дети мальчики поступят в училище и т. п. Такого рода ходатайственные обращения Епархиального Архиерея, как главного и полновластного начальника, могли быть само собою равносильными почти прямым приказаниям; потому со стороны распоряжавшихся этим делом, естественно, не могла не чувствовать её стеснительность, и тем более, что средства у епархиальных Попечительств вообще бывают очень ограничены. Но чтобы не колебаться здесь недоумениями на счёт указываемой стеснительности для исполнителей, поспешим разрешить этот вопрос не словами, а самыми фактами и подлинными цифрами.

Вот перед нами «выписка из благотворительных книг Киевского епархиального Попечительства» о пожертвованиях, сделанных в пользу сего Попечительства высокопр. Митрополитом Киевским Филаретом, составленная 21 Сентября 1859 года49. Что же видим в этой выписке? Во 1-х, из года в год неопустительно, начиная с самого первого, т. е. 1838 г. до последнего 1857 г., высокопреосв. Филаретом вносимо было в попечительство из собственных денег от 1,000 до 1,500 руб. асс.; во 2-х, им же единовременно внесено в кредитное учреждение в пользу того же Попечительства50 сначала (в 1854 г.) 5,000 р. асс., а потом незадолго перед кончиною 3,000 руб. сер. с тем, чтобы с сих денег проценты ежегодно употреблялись в пособие бедным вдовам и сиротам Киевской епархии по усмотрению Попечительства. Таким образом, при жизни высокопр. Филарета Попечительство приобрело собственно из рук его капитал в пользу бедных, равняющийся 42,500 р. асс. Сверх сего, в завещании высокопр. Филарета (пункт 11) сказано: «Из денег, какие останутся по кончине моей, тысячурубл. сереб. употребить на моё погребение, (из них третью часть на нищих), остальные затем разделить по равной части в Киевское Попечительство о бедных духовного звания, и на содержание бедных учеников Киево-Софийского духовного училища, и отдать в кредитное учреждение». Согласно сему завещанию досталось на долю Попечительства, 1.585 руб. 25 1/4 коп. серебр.51. Наконец, в той же выписке значится, что собственно по личному содействию высокопр. Филарета пожертвованы были в пользу Попечительства билеты кредитных учреждений некоторыми лицами, а именно одним – 1.428 руб. 57 коп. сер., другим 6.000 р. сер. и третьим 500 р. сер. Все эти цифры не разрешают ли всякое недоумение относительно образа действования высокопр. Филарета в пользу вдов и сирот, когда он старался всячески удовлетворять их нужды, при деланных иногда ограничениях в размерах пособий, или при совершенных отказах бедным со стороны членов Попечительства?... Капитал, составляющийся из сложности всех вышепоказанных цифр, (в сложности с пожертвованиями), и равняющийся сумме более 20-ти тысяч серебр., очевидно, доставлял возможность Начальству распоряжаться своими средствами без стеснения и опасения за ущерб и истощение своего основного капитала. Правда, сообразно нынешним обычаям и порядкам общественной благотворительности, казалось бы, рациональнее назначить подобный капитал на устройство какого-либо заведения или стипендий, напр., училища для сирот-девиц духовного звания, чем употреблять деньги так непроизводительно. Но само собою не нам, да и едва ли кому уместно одолжать, по выражению слова Божия, советами таких деятелей, каков высокопр. Филарет, и притом в таких делах, каковы дела христианского милосердия, чтобы взвешивать и оценивать их на весах, так называемой общественной экономии и какой-либо специальности. Значение общественной благотворительности, конечно, не менее других сознавал и сам высокопр. Филарет, а если не делал этого, то само собою имел на это причины. Была напр. проводима ему мысль об учреждении училища для девиц духовного звания. Писал об этом и один Преосвященный52, положивши начало устройства такого училища в своей епархии. И вот что он отвечал последнему: «Да поможет Вам Господь Бог, между прочим, учредить заведение для воспитания девиц духовного звания. А мои лета не дозволяют заняться сим трудным делом. Да много забот о воспитании многочисленных детей и мужеского пола». Эти слова, кроме прямого смысла, заключают и тот, что высокопреосв. Филарет смотрел на подобные заведения не так, чтобы только устроить заведение и для сего лишь бы только найти средства; но понимал, что для этого потребен труд – труд личный, непосредственный, соединенный с прямым живым участием и влиянием, дабы заведение было не по форме только и не под фирмой лишь духовного, – словом разумел тот труд, то участие, то духовно-нравственное благотворное влияние в деле воспитания девиц, какие сейчас увидим в деле воспитания и образования детей мальчиков, – будущих служителей Церкви; потому, очевидно, он и предпочел заботы о последних заботам о первых, для коих и в наши времена, не Бог весть, как ещё много сделано, а что главнее всего, в эти духовные училища много-много навеяно светского – в роде напр. танцев, музыки, обучения языку французскому, и воспитанницы нередко смотрят за ограду своего звания53.

Перейдём к повествованию о непосредственных действиях и отношениях высокопр. Филарета к духовно-учебным заведениям.

Высокопреосвященный Владыка, в заботе своей об улучшении духовно-учебных заведений, начал дело не сверху, а снизу, с корня и основания его. Первое место в этом основании занимает устройство им Киево-Софийского духовного училища54.

Никто не станет отрицать, что одним из крайне вопиющих недостатков и неудобств, всегда тяготевших над судьбою наших Православных духовных низших училищ, было и есть отсутствие материальных средств на устройство хороших помещений и на содержание учащихся нуждающихся, и самых даже учащих. Судьба эта, по видимому, миновалась для этих училищ вследствие совершившихся в последнее время преобразовательных улучшений, на осуществление которых хотя и назначено от государства 1500000 руб., «но пришлось и приходится доднесь вносить своего рода контрибуцию из всегда небогатых средств церковных – приходских и выносить духовенству на плечах своих все заботы и хлопоты через посредство съездов общеепархиальных и уездных, и делаемых на этих съездах докучливых учетов и ревизий. Как глубоко принято к сердцу и дорого оценено было бы теперь любым из округов духовенства в любой епархии, если бы то самое, что сделано было в своё время лично одним высокопр. Филаретом, совершилось и ныне; тогда как видно, что немного и почти вовсе не было тогда обращено на это дело вполне должного внимания, да и теперь едва ли более, как на явление, принадлежащее к эпохе давно минувших дней, заклеймённых »отсталостью«, а не в сфере нынешних общегласно проектируемых и обсуждаемых вопросов и деяний»55... В этом отношении и Автор истории Киево-Софийского училища, как нельзя более, достойно и праведно выразился, что «История этого училища56 представляет скромную, но зато примерно высокую Христианскую доблесть высокопр. Филарета». Этим он ясно и прямо дал уразуметь, что в предприятии и исполнении сего дела имелось в виду не то, чтобы вызвать лестный, хотя бы то и вполне достойный, голос одобрения и признательности, а чтобы совершить только истинно христианское дело.

В самом деле, чем назвать одно то, что высокопр. Филарет не задумался ради вопиющих нужд своей паствы, и с тем вместе, не обременяя каким-либо сбором на этот предмет самого духовенства в роде благотворительных пожертвований, а равно не истощая и средств общего духовно-учебного капитала, решился пожертвовать целое обширное здание, составлявшее собственность митрополитского дома. Это трехэтажное здание, с изначала занимаемое бывшею тут братиею, а затем за упразднением штата последней с 1786 г., по самое время поступления высокопр. Филарета, т. е. по 1837 г., следовательно, в течение целого полустолетия, оставалось совершенно без всякого употребления. Но при всем этом приставники Софийского митрополитского дома не слишком-то сочувствовали такому распоряжению высокопр. Филарета, и потому в последствии позволяли себе нередко такие выходки против училища, что начальство вынуждено бывало доносить об них в рапортах своих высокопр. Филарету, и сей последний должен был подтверждать свои приказания домовым приставникам с явным неудовольствием57.

«К сожалению, – говорит Автор, – в делах архива нет ни представления высокопреосвященного Филарета Высшему Начальству об открытии сего училища, ни разрешения на его открытие». И мы (пишущий) с сожалением же должны были отказаться от всякой попытки найти эти документы: зато мы, в своё же время, получили несомненные сведения от лица, заподлинно знающего58, что ходатайство высокопр. Филарета об открытии Софийского училища встретило большие препятствия. Разрешение на него хотя и воспоследовало, но с неприятными и весьма затруднительными для него ограничениями. Перенести и преодолеть всё это мог только высокопр. Филарет по духу его глубокого христианского смирения.

В изложенном Автором описании Софийского училища читаем следующее. «Когда ещё не кончилось дело о самом сформировании училища, не были ещё представлены высокопреосв. Филарету все надлежащие соображения, учреждённого на этот предмет Комитета, он опасаясь чтобы не пропустить время для открытия училища, именно с начала учебного курсового года (1839 г.), предварительно уже послал от себя в пользу будущих казеннокоштных учениковтысячу руб. для заготовления им провизии. Затем, когда, по соображениям Комитета, предназначено было из 397 казённокоштных учеников Киево-Подольского училища отчислить для новооткрываемого Софийского 110 человек (65 на полное и 45 на половинное казённое содержание), то хотя все эти ученики имели право на получаемое ими в прежнем училище содержание, но высокопр. Филарет тотчас же открыл другие средства, так что из всех 110 учеников только 40 – (20 полнокоштных и 20 – полукоштных) остались на содержании из штатной духовно-учебного капитала суммы. Остальное же большинство учеников (в числе 70-ти) высокопр. Филарет назначил содержать: одних – на сумму Киево-Печерской Лавры, других на попечительскую, (собственно из капитала, пожертвованного высокопр. Митрополитом Евгением), а прочих сначала 25, а затем вскоре (с 1843 г.) 40 полнокоштных учеников принял на свой собственный счет. Таким образом, собственно самым высокопр. Филаретом обеспечена была из бедных воспитанников, по отношению ко всему числу их, почти половина, а по отношению к содержавшимся на штатной сумме, более целою третью. Далее, так как содержание по местным ценам постепенно время от времени становилось дороже, то высокопр. Филарет и в этом отношении не оставлял Училища всемерною заботливостью о соответственном увеличении средств к содержанию. Подавая сам первый от себя пример в увеличении жертвуемой им на содержание своих стипендиатов, суммы, именно начав с 2000 р. асс. (571 р. 42 коп. сер.) и возведя до 916 руб. сер., следовательно, чуть не удвоив сумму, он в то же время предложил и Лавре увеличивать взнос денег, и наконец, ходатайствовал о том же и по отношению к штатной сумме. Сверх сего иные, из достойного подражания его примеру, другие в видах начальственного его на них влияния, делали посильные пожертвования и взносы денежные, или единовременные, или постоянные из года в год, или же в продолжении нескольких лет59.

Но высокопр. Филарет не ограничивался одним лишь, представленными сейчас, взносами, как определёнными степендиями. Как главный фундатор и попечитель, или первее, как бы домохозяин и отец в Софийском Училище, он, коль скоро сам усматривал нужды или докладывали ему о каких-либо недостатках, расходы на покрытие их почти все принимал на себя. «Невольно благоговеешь, – пишет, между прочим, Автор статьи, – к памяти почившего Архипастыря, просматривая ряд постоянных его благодеяний к Софийскому училищу, часто, правда, как будто малозначительных, но зато выражающих истинно отеческие чувства и отношение его к ученикам-сиротам. Как отец с родными детьми он делился с ними как будто одним куском хлеба60. Мы имеем следующие об этом сведения.

«Заботясь о нуждах сирот-учеников, высокопреосв. Филарет велел ещё в 1841 г. начальникам Софийского Училища рапортовать ему о всех их нуждах еженедельно. При таких рапортах он, бывало, почти каждый раз спросит: «сыты ли дети, обуты ли, одеты ли, бывает ли для них баня и пр.? При одном же слове Начальника о недостатке того или другого, он сейчас же делал распоряжение выдать из его экономии необходимое. «Выдать столько-то возов картофеля из моей экономии» – или же, «выдать детям из моей экономии столько-то тысяч голов капусты» – или: «о. эконом имеет выдать на учеников казённокоштных столько-то пудов сыру на сырную неделю», и пр. Такие и подобные резолюции Владыки встречаются часто на рапортах Начальников училища. Не было в Училище лошади, Владыка приказал давать лошадей для Училищных Начальников из своей экономии или же совсем дарил лошадь для Училища. Когда же эконом митрополичьего дома отказывал в чем-нибудь Училищному начальству, Владыка подтверждал своё приказание с явным неудовольствием. «Эконому нашего дома ещё поручаю без задержания давать лошадей по требованию о. Смотрителя Училища, ибо в нём обучаются мои дети». Ещё: «Отпустить столько-то и такой-то провизии, доставить на домовых же волах, а что ещё купят для Училища в Теремках (загородный фольварок), так же привезти на наших волах». И ещё: когда тот же эконом отказывался починять колодезь, находящийся в Киево-Софийском дворе, на том основании, что им пользуется главным образом Училище, высокопр. Филарет предписал эконому: «Содержать колодезь на счет митрополичьего дома»61. «Недоставало ли у бедных полукоштных учеников обуви или одежды, высокопр. Филарет со всею озабоченностью старался восполнить и эти недостатки, хотя таковые ученики, по самому положению, имели право на пользование только столом и помещением. Он то, приказывал наделять их поношенною одеждою других своих степендиатов, то прямо давал свои деньги собственно на эти нужды, не в счет прочих своих сумм. Так напр. в 1841 г. Владыка пожертвовал 100 р. на обувь и 500 р. из своей лаврской кружки на устройство теплой одежды для этих учеников. Когда ученики, имевшие и родителей, почему-либо оказывавшихся несостоятельными или неисправными в доставление средств к содержанию, то и здесь он заменял место отца. Далее, когда не оказывалось вакансий для принятия на казённое содержание, а между тем были просившиеся из сирот, то Владыка и их принимал на свой же счет. Нередко дети и не духовных родителей, а чиновников бедных, и штатных служителей, и даже новокрещённые евреи-мальчики воспитывались в училище на счет же (особый) высокопр. Филарета. Словом все, открывшиеся так или иначе, нужды по Училищу были известны ему и всё он с готовностью и любовью удовлетворял неотложно. Не доставало напр. при училищной больнице фельдшера, а училище по своим средствам затруднялось наймом его; Владыка на свой счёт нанимал фельдшера, а по временам даже и двух. Делались ли значительные иногда, по необходимости, передержки по училищной экономии, – Владыка и их большею частью принимал на себя и восполнял из своих денег. Оказывалась ли временно особенная дороговизна на продукты, он и тут являлся первый на помощь. Так напр. в 1856 г. пожертвовал в один раз 1.000 р. сер. по случаю особенной дороговизны.

Наконец, – пишет Автор, – «Святитель не оставлял заботиться о Софийском Училище и на смертном одре; участь сирот и бедных учеников занимала его и в предсмертные часы». Действительно, во первых, во втором пункте завещания высокопр. Филарета сказано, что из всех денег, какие останутся по кончине его, за исключением назначенных на погребение и на нищих, половина должна быть отдана в кредитное учреждение на вечное время на содержание бедных учеников Софийского училища, и этих денег досталось на долю училища 1585 р. 25 к. Во-вторых, за неделю только до своей кончины, высокопр. Филарет дал в Правление Киевской духовной Семинарии такое предложение62: «Препровождая при сём в Правление Семинарии три тысячи руб. сер., предлагаю учинить следующее:

1) Деньги сии теперь же внести в Киевскую Контору коммерческого банка в пользу бедных учеников Киево-Софийского училища;

2) Если по кончине моей преемник мой по кафедре митрополита изъявит согласие отпускать в Киево-Софийское училище собственную сумму на содержание такого же количества учеников, какое содержалось на моём иждивении; то капитал сей внести в кредитное учреждение для всегдашнего обращения и ежегодные проценты с него употреблять постоянно на содержание в том же Киево-Софийском училище четырёх благонадёжнейших бедных учеников;

3) Если же преемник мой не согласится жертвовать своею суммою, то капитал сей по кончине моей употребить в продолжении трёх лет на содержание учеников Киево-Софийского училища, состоящих на моей сумме по тысяче рублей в год, доколе те ученики выйдут из училища или размещены будут на другие суммы».

«Преемник в Бозе почившего Митрополита Филарета, высокопреосвященный Исидор, из уважения к его памяти, сделал по учебному начальству такое распоряжение, чтобы на содержание, по крайней мере 20-ти Филаретовских воспитанников по 1 Июля 1859 г. (следовательно на полтора года) было отпущено из венчиковой или сиротской суммы по 11 р. 42 1/2 коп. в год на каждого, как на полукоштных. В тоже время Викарий Киевской митрополии Преосвященный Антоний, племянник почившего Владыки, также заботился о судьбе этих, оставшихся без всяких средств, сирот и разновременно присылал в память дяди своего от себя жертвы на их содержание»63. Таким-то образом и составился особый Филаретовский капитал в 2357 руб. сер., т. е., он образовался как из остатка от вышесказанных 3,000 руб., которые не могли быть израсходованы все при сказанном пособии со стороны высокопреосв. Исидора и преосв. Викария Антония, так и из тех 1585 руб. 25 коп., кои поступили согласно завещанию высокопр. Филарета. Весь сейчас сказанный капитал, под именем Филаретовского, передан в Киево-Софийское Училище с тем, чтобы на годичные проценты его содержалось здесь несколько беднейших сирот. Конечно, проценты эти, – говорит автор, – не значительны, из них подмога училищу небольшая; но зато, при таком распоряжении дело благотворительности незабвенного Архипастыря будет продолжаться из рода в род»64.

Действительно последняя сумма невелика; но, сказать беспристрастно, справедливо ли и требовать большего? Вопрос этот ставим потому, что не нам конечно одним приходилось подчас слышать разглагольствия, подобные напр. тому, что будто бы святители наши Митрополиты и с тем вместе священно-архимандриты знаменитейших и богатейших Лавр, – получают чуть ли не целые горы денег..., и что-де подобные пожертвования с их стороны, сравнительно с получаемыми суммами, почти ничтожны... Не принимая на себя обязанности быть контролерами и представлять, так называемые, балансы особливо ради удовлетворения сказанных, досужных и явно неосновательных толков, но с тем вместе, зная из верных сведений, сколько приблизительно получал высокопр. Филарет, мы должны сказать только одно: как ещё доставало у него денег на все расходы, которые можно без исключения сказать, едва ли и были у него иные, как лишь на благотворения разного рода, а с другой стороны показать, как он смотрел на появлявшиеся у него иногда деньги. В записках о. Наместника читаем напр. следующую заметку под заглавием: «Особенное горе Владыки». В чем же состояло это горе!? «Собралось как-то у св. Старца, пишет о. Наместник, довольно денег, тысяч до десяти. И вот Святитель Божий говорит «куда мне девать их; такая пропасть!! И тотчас же сказал: отчислить из этой суммы по тысячи рублей в пользу морских и сухопутных раненых военных чинов и отправить с пожертвованием братии»65. (Это было, – как значится по времени записи, – в Крымскую войну). И наоборот, – читаем в тех же записках, – высокопр. Филарет чувствовал себя особенно хорошо, когда денег оставалось мало. Так напр., когда принесена была ему, по обычаю, известная сумма денег, разменённая на серебро, (эти деньги собственно назначались для раздачи нищим) и когда Владыка сказал: «ну вот, эти-то деньги разойдутся, даст Бог, до праздника», то принесший деньги, о. Казначей счел нужным предупредить его: «Да Ваших то, Владыка не много уже остается денег». «И хорошо, – ответил Владыка: я так и желаю, чтобы ничего не оставалось после моей смерти; так и тебе советую распорядиться всем до смерти. Ничего не собирай, а раздавай всё заблаговременно»66.

Итак, смотря на дело с этой стороны, если бы и признать, что пожертвования высокопреосв. Филарета в пользу Софийского Училища не слишком значительны по количеству, зато значение их особенно высоко по духу и качеству, как выражение и подвиг истинного христианского милосердия и иноческой нестяжательности. Впрочем, и в отношении количества, если исчислить в цифрах все, вышесказанные пожертвования в пользу Софийского училища, то выйдет сумма приблизительно свыше 20 тысяч серебр. – сумма, само собою, не незначительная. С другой стороны кто не знает истины, что дорога милость и помощь во время нужды; потому самая благовременность всех, делаемых высокопр. Филаретом, пожертвований составляет особую цену. В самом деле, если предположить, что высокопр. Филарет вместо того, чтобы открыть немедленно Киево-Софийское училище и постоянно, в течение 18 лет, приносить в пользу его такие пожертвования, поступил так, что стал бы копить и составил бы, действительно, весьма значительный капитал, положим, на этот же самый предмет... – что вышло бы?. Вышло ли бы то, что засвидетельствовано напр. в следующих словах надгробной речи, сказанной ректором Киево-Софийского Училища от лица всех облагодетельственных учеников-сирот, – «тех бесприютных беспомощных сирот, которые в течении 18 лет находили себе кров и пристанище в дому первоначального учения православного и получили возможность не только прокормиться и одеться, а и просветить себя первоначальным светом учения Христова, чтобы таким образом приготовиться к дальнейшему образованию и, потом, к достойному вступлению на благочестивое служение Церкви и Отечеству. Если на каждого из облагодетельственных, таким образом, сирот положить по шести лет училищного учения, (а многие из сирот оканчивали это учение и в более короткий срок), – то по меньшей мере вышло 120 человек, (здесь разумеются собственно содержавшиеся на счет высокопр. Филарета), приготовленных к дальнейшему образованию, которые иначе и вовсе не могли бы, по всей вероятности, даже и начать свое образование, оставаясь навсегда под гнетом убожества и во стране невежества»67. Равно вышло ли бы то, что выводит Автор в конце своего повествования об образовательной стороне в Киево-Софийском училище, где он говорит: «Киево-Софийское Училище, образовавшее в рассматриваемый нами период его существования (т. е. при жизни высокопр. Филарета) сотни более или менее достойных причётников приготовило, и для Семинарии до полутысячи воспитанников, по общему сознанию их сотоварищей, лучших латинистов и более других развитых юношей, которые впоследствии в большинстве вышли достойными служителями Церкви, а некоторые из получивших высшее образование в Академии стали влиятельными деятелями на разных поприщах»68.

При этом указании нам живо припоминается следующий, отчасти оригинальный в своём роде факт, бывший в 1858 г.69 1-го Мая в Киево-Софийском Соборе совершается особое торжество в честь святителя Макария, бывшего митрополита Киевского, св. нетленные мощи которого почивают в этом соборе и в этот день обносятся вокруг собора. Народу бывает обыкновенно огромное стечение и в том числе все ученики Софийского Училища обязательно бывают при этом Богослужении под надзором начальства. В описываемый раз (в 1858 г.) при самом обнесении св. мощей, при особенном неизбежном движении народа, случилось, что бывшие тут некоторые студенты Университета начали бесцеремонно, чтобы пройти свободнее, толкать мальчиков училищных; но бывший тут Инспектор Училища вдруг обратился к студентам, произнося самым серьёзным тоном такие слова: «Господа, будьте осторожны и внимательны к тем, кого вы толкаете!! Знайте, что это – ваши будущие Новицкие и Гогоцкие!»70.

В этом отношении, действительно, Софийское Училище, – как делает вывод из всей своей статьи Автор, – являлось таковым, что остается лишь желать, чтобы наши вообще духовные училища низшие и в будущем заслуживали для себя такие достойные отзывы в среде самого общества, какие получало Киево-Софийское училище относительно превосходства в достоинстве воспитания, которое сравнительно со светскими заведениями стоило гораздо дешевле, но стояло много выше по духу и характеру религиозно-народному и по самому школьно-дисциплинарному обучению, – и потому, по всему праву оно считалось образцовым училищем между всеми местными епархиальными училищами и светскими»71.

Обращаемся сейчас к сказанной стороне учебно-воспитательной.

На взгляд и суд современных заправителей – ценителей и вообще специалистов учебно-воспитательного дела приведенное свидетельство Автора может, конечно, казаться преданием старины, которому верится с трудом... Самоё же название училища образцовым может быть допущено разве лишь относительно к той поре, когда собственно педагогические понятия были ещё только в зародыше, и когда при общегосподствующей сфере, так называемой рутины и ригоризма в тогдашней учебно-воспитательной системе, и в особенности в духовных заведениях, всякая, так или иначе являвшаяся, отличительная сторона могла быть принимаема за образцовую. И что же, – конечно всему своё время и всякое дело дорого в свою пору, в свою меру, лишь бы оно было истинно – полезное. Зато позволительно наперёд сказать, что в действиях и распоряжениях самого высокопр. Филарета по части учебно-воспитательной, и что всего главнее, в его личном отеческом участии и духовно-нравственном пастырском влиянии и на учащих, и на учащихся заключалась целая сторона во всем строе учебно-воспитательного дела, которую нельзя точнее определить и выразить, как разве словами св. Апостола к Коринфским его ученикам, аще и многи пестуны (παιδαγωγους), имате о Христе, но не многи отцы, – аз вы родих… (1Кор. 5:15).

По свидетельству Автора, в чем и мы лично могли увериться, – начальствование в Киево-Софийском Училище нередко даже и в официальных бумагах называли это училище училищем Его Высокопреосвященства, а сам почивший Архипастырь иначе не называл его как моим и учащихся в нём своимидетками или вообще своими родными. И если принять только во внимание всё, сделанное высокопр. Филаретом для Софийского Училища по части материальных средств к его устройству и содержанию, то действительно, по всему праву принадлежит ему наименование – Филаретовского. Замечательно, однако, что ни сам высокопр. Филарет, ни начальство, ни при жизни его, ни впоследствии не придали даже ни одному из учеников прибавочной фамилии – «Филаретов», как это нередко делалось и прежде и делается ныне, чтобы ознаменовать и увековечить имя жертвователя. Не видно также и того, чтобы и Высшее начальство выражало высокопр. Филарету какую-либо признательность за такое участие к училищу и вообще за попечительность о воспитании духовного юношества, как это часто видим ныне в публикуемых напр. определениях св. Синода и пр. А потому и во всём управлении Киево-Софийского Училища видим что-то семейно-родственное, равно и в отношениях лиц начальствующих к высокопр. Филарету, и его самого к ним и ко всем учащимся. Самый выбор начальствующих происходил всегда исключительно от личного усмотрения высокопр. Филарета и этот выбор всегда верно падал на лиц достойных: так самый первый начальник – ректор этого училища – был никто иной, как состоявший в то же время при Академии Бакалавром, Иеромонах Антоний, – бывший родной племянник высокопр. Филарета (впоследствии Ректор Академии и наконец, Архиепископ Казанский). При этих отношениях начальствующие отнюдь не были связаны в своих действиях, коль скоро находили нужным и могли сделать что-нибудь полезное, – на что делал им постоянно свои указания сам высокопр. Филарет или предлагал им представлять ему свои добрые предложения.

Выпишем для образца несколько строк, свидетельствующих о деятельности, подобного рода, напр. бывшего ректора училища Протоиерея Дубницкого, который, – как сказано у Автора, – в своих еженедельных рапортах часто выступал с проектами очень разумными и практичными и выполнял их самим делом. «При нём в зимнее время утрени или всенощные для детей отправлялись в училищной зале; при нём же назначен был для училища особый постоянный духовник72, при нём заведены общие занятные комнаты, от чего в жилых комнатах очищался воздух. При нём отделена была особая комната для училищной библиотеки. При больнице завелись лекарские ученики из своих же воспитанников – один из высшего, другой из низшего отделения. Здесь же, при больнице, содержалась особая старушка, которой обязанностью было присматривать за больными и мыть каждую субботу головы казённокоштным ученикам. Им же составлен был отличный проект и относительно училищных служителей, а именно, чтобы выдавать им книги церковные, дабы они в свободное время учились по ним и приготовлялись к причётническим должностям, так как они были большею частью из духовного звания73. Во всех этих действиях кто не видит, в самом деле, как во дни оны, заклеймённые характером отсталости и неподвижности, могло совершатся и совершалось столько истинно прекрасного в училищном строе, начиная с религиозно-духовного и оканчивая гигиеническим образом воспитания, – и всё это просто без педагогических Советов, без тревожных для духовенства съездов и т. п.

Таким-то образом Киево-Софийское училище в рассматриваемый период, (т. е. при жизни ещё высокопр. Филарета), не говоря о сотнях более или менее достойных причётников, приготовило для Семинарии до полутысячи воспитанников, по общему сознанию самих сотоварищей, лучших латинистов и более других развитых юношей. И это достигалось, между прочим, тем, что – тогда как редкие из тогдашних вообще наставников думали как о своём педагогическом усовершенствовании, так и о посильном развитии учеников, – в Киево-Софийском Училище видим, что при высокой образованности его начальников и при той преданности к наставническому делу, которую возбуждал и поощрял сам Устроитель его, – большинство из учителей училища доказали своё истинное призвание и усердие сколько своею долговременною службою, столько и постановкою учебного дела вполне разумною и возможно улучшенною. К особенной чести Училища нужно сказать и то, что в нём в числе учебных книг самое первое место занимало св. Евангелие на Славянском языке. Кроме обыкновенных классных чтений из Евангелия по нему ученики высших классов выучивали наизусть, с посильным пониманием, многие главы, избираемые по усмотрению преподавателей. Изучение церковного устава ведено было не иначе, как практически; для этого ещё в 1841 г. по распоряжению высокопр. Филарета был доставлен в Училище из Лавры полный круг всех церковно-богослужебных книг и других, сюда относящихся. В свободное же от занятий время некоторые из учеников обучались иконописанию и не без успеха. Начальство и некоторые благотворители училища прилагали заботы об устройстве училищной библиотеки. Для полной оценки сейчас сказанного нужно, само собою иметь в виду и то, каково было положение служащих при училище. Высокопр. Филарет действительно избирал сюда кроме достойных начальников и лучших наставников из студентов Семинарии, и иногда и из Академии; и нужно отдать всю справедливость и честь этим труженикам духовного образования. Кроме личного истинно-отеческого расположения своего к наставникам высокопр. Филарет не оставлял учителей и материальными пособиями, то предоставляя им помещение, по возможности, в училищном доме, то приказывая отпускать дров на отопление; с течением же времени (с 1850 года) положено было выдавать каждому из учителей в единовременное пособие на первоначальное обзаведение от 20 до 40 руб. сер. А наконец учителя, состоявшие в духовном звании, всегда могли рассчитывать на получение лучших приходов в Епархии по вниманию к заслугам их по училищу.

Наконец, касательно собственно педагогической-воспитательной части, которая едва ли не по преимуществу заклеймена, господствовавшею будто бы во всех наших духовных училищах, забитостью и грубостью и т. п., – Автор говорит, – что «начальники Софийского Училища, большею частью люди высшего образования, руководимые отеческими чувствами высокого Покровителя училища, не могли не гарантировать собою, лучших сравнительно, отношений между учащими и учащимися того времени». И далее, не отрицая возможности и действительности общих недостатков и пороков и в среде Софийского Училища, – Автор говорит – «при всем том, в этом училище зарождались и развивались в детях и добрые качества: скромность, покорность, склонность к усидчивому труду и набожность». «Что эти качества, – говорит Автор, – были не в единичных только личностях детских, каковые всегда бывают, само собою, по врождённым свойствам, и что вообще воспитательная и вместе учебная часть в Софийском Училище были действительно на высокой, сравнительно, степени, и что, наконец, достоинство сего определялось не взглядом и свидетельством только своих приставников и вообще живущих в училище, – доказательство в том, что Софийское Училище с первых же пор своего существования привлекало в свои стены детей и других сословий. Для примера Автор приводит следующие на это данные: «В 1842 г. (22 Сентября) Киевский мещанин Маевский просил принять его сына в Софийское Училище именно потому, что в духовных училищах особливо наблюдается нравственность учеников. В 1843 г. (6 Сентября) некто Данилевский просил принять также его сына в Софийское училище, так как видел превосходство духовного образования перед светским. Дворянка Базилевская, в своём прошении о помещении сына её в Софийское Училище, в 1845 г. (28 Августа), между прочим, так писала: «Будучи твердо уверена, что добрая христианская нравственность и религиозные чувствования, поселённые в душе отроческой, составляют прочное основание временного и вечного счастья; будучи также уверена, что таковая нравственность и таковые чувствования надежнее всего могут быть вселены в отрока при воспитании в духовных училищах, посему имея непреодолимое желание воспитать и своего сына в духовном заведении, всепокорнейше прошу принять его в Киево-Софийское Училище». В 1846 г. купец Михайловский просил принять его сына в Софийское училище «из-за желания воспитать его в духе христианского благочестия». «Подобных просьб было тогда не мало»74, – так что между детьми духовного звания, – говорит в другом месте Автор, – в Киево-Софийском Училище находились всегда и дети светского звания, называвшиеся обыкновенно разночинцами, – дети военных, дворян, чиновников, купцов, мещан, крестьян и даже крещённые мальчики из Евреев75.

Но что сказать о личном непосредственном участии самого высокопр. Филарета в положении Софийского Училища? На это отвечает Автор: «отеческие чувства и отношения Владыки Филарета к ученикам выражались в самом непосредственном, живом общении и обращении с ними, как отца с детьми. Он, как родной отец, готов был делится с ними, как говорится, одним куском. Нужно было видеть святого Старца в кругу своих детей-учеников напр. на так называемых публичных экзаменах, как он был с ними прост и ласков…» Особенно же нужно было видеть, когда Владыка, проживая по временам в своём Софийском митрополитском доме, являлся в своё училище, иногда бывало невзначай, домашним образом в скуфейке и с простою клюшкой в руках. Тут он отводил свою душу в общении с детьми; старческое лицо просветлялось тогда какою-то особенною радостью... Как отец в своей семье он тут позволял себе и невинные шутки; кого-нибудь из детей поласкает, кого наделит одним и того другим гостинцем, а кого и пожурит по-отечески... По общему отзыву воспитывавшихся в Софийском Училище, дети всегда подходили к нему далеко не с такою запуганностью, с какою встречали иногда кого-либо из своих наставников»76. Одних этих слов кажется, более чем достаточно, чтобы получить не только полный ответ на вопрос о личном участии высокопр. Филарета в учебно-воспитательном деле в рассматриваемом училище, но и самую точную характеристику этого участия, свидетельствующего или, вернее сказать, как бы переливающего в душу всё, что в нём содержалось и выражалось и как живо – действенно отражалось во всем состоянии детей и переходило в их личную характеристику в последующей жизни, что мы лично слышали от некоторых, обучавшихся в описываемую пору в Софийском Училище77.

Чтобы признать и восчувствовать силу и действие такого влияния, достаточно представить при сём самое лицо и звание педагога-отца не иначе, как Святителя, умудрённого высокою опытностью духовного святоподвижничества, а не водившегося наукообразными лишь и педагогическими сведениями и методами. Потому излишне и оговариваться, что сказанное обращение высокопр. Филарета с детьми учениками имело характер не одной исключительной ласки, так нередко граничащей с поблажкою, и тем менее называемой нынешней фамильярности, так незаметно и легко парализующей влияние старших на младших: вышесказанные слова: «кого из детей поласкает, а кого и пожурит отечески» достаточно объясняют нашу оговорку.

Это же самое должно сказать, – говорит Автор, – и об отношениях высокопр. Филарета к начальствующим и учащим в училище. При всей не стеснительности действий и распоряжений начальствующих по управлению училищем, на основании как бы домашне-родственных отношений их к самому Покровителю училища, им не открывалось однако возможности к какой-нибудь вольности и бесконтрольности и особливо в отношении к состоянию учеников. Так, несправедливо было бы скрывать, что нередко и у многих из начальников духовных заведений бывала манера и система во имя какой-то ревности о благоустройстве заведений и, в частности, о возвышении степени общего уровня успешности учеников в учении, очищать (как обыкновенно выражаются в этом случае) заведение от малоуспешных, дабы последние не препятствовали первым и, с тем вместе, не отнимали напрасно у самих учащих времени и труда, могущих быть употреблёнными с большею пользою для успеха учения. Путями и мерами к подобному очищению признавалось то, что при самом поступлении учеников, не принимали тех, кто оказывался сколько-нибудь не приготовленным или на первый уже взгляд казался мало способным; а с другой стороны при годичных, и тем более переводных, испытаниях была особенная до излишества строгость начальства при оценке успехов и самой способности или неспособности учеников к продолжению учения. Такой-то манеры и системы не чужды были по временам некоторые из начальствовавших в Софийском Училище. И здесь-то со стороны высокопреосвященного Филарета выражалась вся внимательность и употреблялись самые действительные меры к устранению и пресечению таких действий. Хотя и тут видна одна господствующая черта в начальственных распоряжениях высокопр. Филарета: он, как говорится, не обрывал сразу подчиненных, при виде их сказанных действий, и не насиловал своим авторитетом, принадлежащей им власти, а старался направить их на иной лучший образ действования и особливо в духе христианского человеколюбия. «Когда училищное начальство, – читаем у Автора, – отказывало некоторым ученикам в приеме их в училище по их неподготовленности и они обращались с просьбою к Владыке, он предлагал начальству принимать их из сострадания. «Ради Христа принять означенных отроков», писал он на представлении о некоторых сиротах, просивших о принятии их на казённое содержание, но плохо читавших. Иногда то же начальство увольняло некоторых учеников за малоуспешность и они обращались с прошениями к нему же, – милостивый Архипастырь весьма часто дозволял им продолжать учение, хотя в качестве приватных до усмотрения»78.

Замечательно, что в самую эту пору, к которой, по преимуществу, относятся сейчас указываемые, распоряжения высокопр. Филарета, и сам св. Синод нашел нужным сделать именно подобное же снисходительное распоряжение на счет исключаемых из училищ учеников. В определении св. Синода (от 31 Мая –11 Июня 1845 г.) по этому предмету сказано: «Принимая в соображение, что ученики, исключенные из училищ, более или менее маловозрастны, а потому с одной стороны не вдруг обнаруживают решительную способность или не способность к учению, а с другой, – если предаются лености, то по детскому неразумию и от непривычки к классическим занятиям, а не по закоренелому упорству, постановил: дозволить училищным начальствам принимать обратно в училище исключённых учеников в качестве приватных до усмотрения на следующих испытаниях, а потом, если окажутся благонадежными, включать их в число действительных учеников; в противном же случае увольнять из училища навсегда». Со своей стороны, желая дать возможно больше основательности в подобных действиях, высокопр. Филарет поступал и так, что назначаемых к исключению учеников, особливо из высшего четвёртого класса, предлагал испытывать лицам из наставников в Семинарии, дабы увериться, можно ли надеяться, что таковые ученики в состоянии будут проходить дальнейшее образование. Он преследовал здесь, между прочим, ту цель, чтобы не дать ни ученикам, ни родителям или родственникам их возможности руководится теми видами и расчетами, что и уволенному преждевременно всё-таки дано будет место в епархии; отчего и составлялось прежде огромнейшее большинство неучей и недоучек в среде священноцерковнослужителей. Наконец, посещая по временам классы, он обращал особенное внимание на отмечаемых неудовлетворительно и тоже делал на экзаменах, даже называемых публичных.

В Киево-Софийском Училище, – читаем у Автора, – всегда делал публичные испытания сам высокопр. Владыка Митрополит в присутствии властей духовно-учебных и посторонних посетителей. Публичный экзамен всякий раз был особенным торжеством для училища: тут говорились учениками речи, пелись концерты и канты – в роде, напр. «С горнего трона, Триипостасный, призри на нас», или: «Радость сердца возвещает Архипастырь наш святый», или: «Владыко, не оставь моление твоих юнейших сыновей» и пр. Канты заменялись иногда, по распоряжению самого Владыки, пением священных церковных песней. Публичные экзамены заканчивались самыми торжественными для учеников минутами, когда награждались книгами и похвальными листами прилежнейшие из них. В позднейшие времена высказывают многие свои суждения не в пользу публичных экзаменов, составлявших будто бы что-то в роде праздных и бесполезных церемоний и т. п. По уставу духовно-учебных средних и низших заведений (1867 г.) эти экзамены тоже отменены. Но судить прямо не в пользу этих экзаменов, по меньшей мере, было бы поспешно. Справедливее сказать, что значение публичных экзаменов, если и понизилось, то собственно от того, что к ним время от времени падало внимание и сочувствие самих начальствующих и во главе их, епархиальных Преосвященных, из коих последние редко-редко когда удостаивали своим посещением публичные экзамены в духовных училищах. Но не то видится в описании публичных экзаменов, бывших в Софийском Училище, где опять на первом плане является лицо Первосвятителя. По словам Автора – «нужно было видеть святого Старца в кругу своих детей на так называемых публичных экзаменах, как он был с ними прост и ласков». Да и вообще нужно знать, что тогдашние экзамены публичные не были в роде, так называемых актов, к коим едва ли не более приложимы те атрибуты, которые приписываются первым; напротив, на них действительно экзаменовались ученики при открытых для всех дверях и с тем вместе в присутствии почетных лиц всякого сословия, и по преимуществу духовного, среди коего большинство составляли родители и родственники учеников, – следовательно, здесь составлялась оценка успехов и вообще достоинства училищного образования, – оценка не от лица, избранных от духовенства, – членов педагогических собраний, имеющих дело обыкновенно только с цифровыми баллами, а по личному усмотрению и чувству присутствующих. Оценка же эта тем более была доступна и беспристрастна, что самая простота и ласковость примерно отеческая в лице самого Первосвятителя – открывали всю возможность ученикам с полною детскою искренностью и без стеснения обнаруживать свои познания, хотя бы и с неизбежными недостатками, так как наряду с лучшими учениками не забывались обыкновенно и слабые, причём последние не были оставляемы без внушений с одинаково-отеческим сочувствием и попечительностью об них. Автор прекрасно высказался, что «сколько одни из детей радовались и ликовали, столько другие скорбели и плакали»... хотя тут же почерпали и утешение из уст и сердца Старца-Архипастыря79.

При высокопр. Филарете экзамены вообще и в частности публичные, действительно имели какое-то особенное значение и неотразимое глубокое назидательное влияние, – это видим даже на экзаменах в самой Академии. Казалось бы, на взрослых юношей, чуть не полных мужчин, каковы студенты Академии, не так, как на детей – училищных учеников, должно было действовать тоже самое обращение, с каким относился высокопр. Филарет к ученикам Софийского Училища, т. е. обращение в духе простоты и ласковости. К слову и для образца приведем здесь одно из печатных воспоминаний об этом бывшего студента Киевской Академии. «На экзаменах наших добрейший Старец, которого мы сколько любили, столько и уважали за его познания, до того хвалил наши и несовершенные знания, что нам делалось совестно, зачем мы не так хороши, как трактовал нас Владыка. И потому как он – незабвенный, от полноты восхищения за детей своих, воспевал со слезами »славу показавшему нам свыше«, так и мы от полноты умиления пели со Старцем благодарение Светодавцу. Веруем и надеемся, Святителю блаженный, что ты и за гробом сподобился воспевать славу Преблаженной Троицы. Не забудь же, просим, и там нас любить и заботиться о нашем духовном истинно-христианском просвещении, в котором бы и нам сподобится узреть свет св. Троицы незаходимый»80.

Далее относительно попечительной деятельности высокопр. Филарета по учебной собственно части, мы видим у Автора прямые и несомненные данные, что он не ограничивался одними лишь вышеописанными публичными экзаменами в Софийском Училище. Самые посещения его учеников в занятных комнатах в разную пору, само собою, не обходились без того, чтобы не спросить того или иного ученика о чем-либо из текущих уроков: а это равнялось тоже своего рода испытаниям81. Иногда же Владыка сам лично делал третные испытания учеников, состоявших в его певческом хоре. В документах нам (пишущему) встречалось и следующее ещё сведение. Высокопр. Филарет, бывших в свите его в С.-Петербурге, певчих из учеников училищ и Семинарии экзаменовал сам и список с собственноручными отметками по успехам и поведению препровождал по принадлежности к начальству. Аттестация сих воспитанников была буквально выражена так: «По произведённым мною испытаниям ученики такие и такие во всех предметах оказали отличные успехи, а такие-то очень довольно успели. Вели же себя все весьма хорошо и благонравно». Во время поездок по обозрению Епархии, где в свите находились и певчие из учеников же училищных, высокопр. Филарет поступал так, чтобы эти ученики непременно брали с собою на время поездок все свои классные учебники. При остановках в сельских приходах, в свободное от занятий по обозрению время, высокопр. Филарет требовал певчих – к себе и осведомлялся, кто из них и что учит и тем более повторяет, так как это время бывало обыкновенно перед экзаменами и тут же иных заставлял отвечать из своих уроков, и что нужно, объяснял. А большею частью делал это так. Где-либо, особенно на хорошей местности, он сам вылезал из экипажа, а с ним и все малые певчие, которые, нужно заметить, всегда ездили в отдельных экипажах всенепременно вслед за ним, тогда как прочей свите он приказывал ехать вперёд его. И вот тут-то, окружённый своими малыми спутниками, он проходил несколько верст пешком, причем и происходила своего рода экзаменовка по классно; кроме предлагаемых им самим вопросов, он заставлял спрашивать учеников друг друга взаимно и, в случае незнания одним, требовал ответа от другого, третьего. Кто оказывался хорошо отвечавшим, тем были даваемы гостинцы, обыкновенно запасённые в карете, да и по приезде куда-либо в село, высокопр. Филарет нередко обращался к матушкам – попадьям, чтобы таких то угостить послаще… Впоследствии на экзаменах в Училище Владыка сам и заявлял начальству, что такие-то хорошо репетировали, а другие так и так…

Были ещё столь же торжественные и радостные дни для учеников Киево-Софийского Училища, как и другого Киево-Подольского. Это – рекреация или майские гуляния, бывавшие в Митрополичьей роще. С каким нетерпением дети ожидали этих дней, – и с каким восторгом проводились ими эти гулянья!82 Да, если по силе нынешнего устава, основанного на началах наукообразной современной педагогики, принято одним из благотворных условий для всецелого развития сил в учащихся обязательное участие последних в гимнастических упражнениях в положенные урочные часы и даже под руководством особых учителей, – то бывавшие в старину вышеозначенные рекреации и происходившие вообще в летние вечера во дворах заведений, игры в мяч, в бабки, свайку и др. под разными местными названиями, очевидно, имели тоже значение гимнастическое, но едва ли не более практичное. Здесь всё совершалось естественно, и притом в товарищеском кругу, и игры выбирались самими же учениками, а не то, что в гимнастических упражнениях, совершаемых по приказу, по научным своего рода приемам, требующим телесных движений, более механических и часто насильственных. О бывавших рекреациях довольно сказать только или точнее снять с натуры, как несмотря на целый почти день, проводимый в играх, играющие дети не только никогда не утомляются, но становятся лишь резвее, охотливее к разнообразным движениям, их лица разгораются сколько от моциона, столько же и от внутреннего неподдельного общего удовольствия... Это же всё тем большее для них имеет значение, что подобные игры происходят в глазах их начальников и наставников и нередко сторонних посетителей, у которых всех они как будто в гостях или сами у себя видят их как гостей и желают доставить удовольствие разными детскими затейливо-свободными играми, перемежающимся иногда хоровым детским пением. Словом – это было что-то родное, семейное, задушевное, так что и сами начальники и наставники и все посетители, подчас наперерыв один перед другим, забывая свой возраст, участвовали то в тех, то других играх; причём, в приятном воспоминании своего детства, часто заводили свои прежние бывалые игры и, таким образом, здесь совершалась живая и неподдельная традиция духа жизни и пр. С другой стороны, здесь же открывалась прямая возможность к наблюдательности, сколько за личными свойствами и характеристическими чертами в детях-учениках, столько и за общим их духом и направлением и взаимными отношениями, – что весьма трудно подметить в обыкновенной школьной жизни и дисциплинарной обстановке. Наконец, на бывших рекреациях всегда был обычай – доставлять детям удовольствие раздачей гостинцев по части лакомства; а вместе с гостинцами соединялись и разные, вполне уместные поощрения, особенно глубоко чувствуемые учениками под влиянием их тогдашнего состояния и всей чисто семейной праздничной обстановки.

На этих рекреациях, – читаем у Автора, – являлся иногда и сам высокопреосв. Филарет, так как и место им назначалось в Митрополичьей роще, – являлся в том же виде и в том же духе простоты и ласковости, как видели мы его посещающим ученические комнаты в училище «домашним образом в скуфейке с простою клюшкою в руке. На описываемых рекреациях он отводил свою душу в общении с детьми и старческое лицо его просветлялось какою-то особенною радостью, – а смотря на него и все присутствовавшие начальники и посетители, естественно, чувствовали себя в том же приятнейшем расположении духа, видя и к себе самим те же отношения маститого Первосвятителя, в каких держал он себя к детям ученикам».

Такова истинно Архипастырская отеческая попечительность высокопр. Филарета о Киево-Софийском Училище, которое поэтому и состояло на степениобразцового в ряду других подобных ему училищ. Но что же сказать о последних? Ответ понятен, т. е. другие училища, конечно, были не в таком состоянии, но это отнюдь не значит, что сосредоточив всё своё внимание и попечительность на одном училище, высокопр. Филарет не заботился о прочих.Образцовые учебные заведения учреждаются с прямым нарочитым назначением быть им образцовыми, и само собою, не в ущерб и не в унижение прочих таковых же заведений, а напротив: так точно и здесь. Во всяком случае, невозможно же было высокопр. Филарету с таким же непосредственным личным участием относится ко всем прочим училищам в своей епархии по самой их разновидности и отдалённости, но один уже пример и образец в лице его много значил для начальников других училищ, чтобы возможно следовать тому же духу и образу действий, как видели мы это на ближайших начальниках Софийского Училища.

Не имеем под руками данных из архивных дел прочих духовных училищ Киевской епархии, мы можем представить здесь только одно сведение, значащееся в записках высокопреосвященного Филарета, – именно: «в Киево-Подольском духовном Училище устроена церковь (домовая) Введенская»83. Сведение, очевидно, слишком краткое, но значение его многосодержательно. Можно смело сказать, что устройство храма в стенах заведения, каково низшее духовное училище, едва ли не единственный пример, особливо в тогдашнее время. Устроение сего храма принадлежит мысли и желанию собственно высокопр. Филарета, да и возможность к этому открылась собственно тогда только, когда открыто было лишь отдельное Киево-Софийское Училище, через что и образовался значительный простор в училище Киево-Подольском. Излишне, конечно, и говорить о великом значении храма для отроков – духовных воспитанников. Знаменательно здесь и то, что храм сей освящен во имя Введения во храм Преблагословенныя Богородицы, Богоизобранной Отроковицы. Нужно ещё досказать здесь, что и самые средства к устроению церкви, как передавал нам покойный высокопр. Антоний, были в большинстве доставлены самим же высокопреосв. Филаретом.

От низших училищ перейдем к дух. Семинарии и Академии.

«Истинно отеческая Архипастырская попечительность Высокопреосвященного Филарета, особенно явственно выразившаяся на Киево-Софийском училище, составляла отличительную черту его характера и деятельности в отношении ко всем учебным заведениям». В приветственной речи Киевской духовной Семинарии кратко, но как нельзя более, верно охарактеризованы и выражены те чувства и отношения, которые постоянно имел Высокопреосвященный Филарет к духовным воспитанникам во всех прежних местах его служения, с отеческой любовью и Архипастырскою ревностью заботясь, паче всего, о их религиозно-нравственном состоянии, как будущих служителей Церкви Христовой»84.

По случаю самого первого совершения высокопреосв. Филаретом литургии в храмовый праздник – в церкви св. Первоверховных Апостолов Петра и Павла, находящейся в ограде Киевской духовной Семинарии, в первый раз посещена была им и Семинария. Ректор Семинарии приветствовал высокопр. Филарета истинно-прекрасною речью, – прекрасною особенно в том значении, что в ней верно охарактеризованы и выражены те чувства и отношения, какие постоянно имел высокопреосв. Филарет к духовным воспитанникам во всех прежних местах его служения, – в Калуге, Рязани и Казани, с отеческою любовью и пастырскою ревностью заботясь паче всего о их религиозно-нравственном состоянии, как будущих служителей Церкви Христовой. Γοворивший эту речь, очевидно, знал об указанных им действиях высокопр. Филарета по отношению к прежним семинаристам, а приложить их к своей Семинарии мог, конечно, потому, что эти же действия сразу открылись и здесь – в Киеве. Поэтому излагать что-либо, одинаковое с прежним, было бы здесь совершенно излишне для читающих, как вполне уже знающих это из повествования о других семинариях особенно Калужской и Казанской.

Что же касается частностей в действиях высокопр. Филарета по отношению к Киевской Семинарии, то они заключаются собственно в попечительности его по учебной части. Высокопр. Филарет всячески озабочивался, чтобы в Семинарии находились достаточные учебные и учёные средства и пособия. Для этого собственную свою библиотеку он назначил в пользу духовной Семинарии и ещё при жизни исполнил это85. Также точно, в 1847 г. (Марта 10 дня) на протоколе духовной Консистории о книгах, находящихся в библиотеке Киевского Николаевского монастыря на иностранных языках, высокопреосв. Филарет дал резолюцию такую: «признаю полезным и предлагаю теперь же передать книги на иностранных языках в библиотеку Киевской духовной Семинарии, в которой ощутителен недостаток в творениях Отцов Церкви. В Монастыре же книги сии вовсе не нужны, да и нет совсем места для хранения их, а хранятся в Лавре в тесном месте и могут подвергнуться порче. Изготовить о сём донесение в Св. Синод с приложением каталога». Но обогащая Семинарию древлехранилищными источниками образования, высокопр. Филарет, паче всего, возревновал открыть для неё источники живые, собственно для преподавания классного воспитанникам Семинарии, в особенности, по части наук Богословских. Эта сторона его благопопечительной деятельности составляет, справедливо сказать, ореол Святительских заслуг не для местной только Семинарии, но и для всех в России.

В указываемом великом деле он сколько сам лично несмотря на свои старческие лета истинным подвигом потрудился, столько же он, именно только он умел избрать и достойнейшего делателя. На этом предмете мы остановимся с особенным вниманием, чтобы изложить всю историю этого дела86, составляющую в своём роде эпоху в нашей отечественной Богословской литературе.

Первое из относящихся к настоящему делу данных есть письмо высокопр. Филарета, писанное Автору87 из С.-Петербурга от 9 Января 1842 г. Буквальное содержание этого письма следующее: «Прочитав из догматики, тобою сочиняемой, введение и трактаты о Боге Едином и Триипостасном, зело утешаюсь о благодати Духа Святого, светом Своим озаряющего твоё доброе и девственное сердце. Возгревай, сыне возлюбленне о Господе, дар Божий пребыванием в молитве и целомудрии и продолжай весьма полезный труд твой. Теперь ясно вижу волю Божию благую и благотворящую нам в назначении тебя в Семинарию, где открывается для тебя и возможность, и обязанность собрать в сердце твоём и преподать ученикам всю Богословию, а не часть некую, как бывает в Академии в звании бакалаврском. Что в твоих уроках замечательно, это – главное направление к Православию, преподанному нам св. ВселенскоюЦерковью. В нынешнее особенно время такое направление весьма важно. Давать волю уму своему, составлять Догматику из одного Священного Писания, без наставления и руководства Православной Церкви, значит вводить в школы религиозную демагогию, может быть, более вредную, нежели политическая.Заметь сие, чадо возлюбленное, на всю твою жизнь; ибо одна Православная Вера спасительно освящает сердце наше».

Из содержания этого письма всякий видит не только время начатого труда и столь сочувственное отношение высокопр. Филарета, но разъяснительное указание на то, – почему высокопр. Филарет решился переместить Автора из Академии в Семинарию и наконец, – какие побуждения были у него личные внутренние, чтобы немедленно приступить к составлению системы Догматического Богословия в таком именно виде и духе, и возложить это дело не на кого иного, как на своё возлюбленное о Господе чадо.

Здесь, прежде всего, вызывается вопрос, – что именно разумел высокопр. Филарет в тех, между прочим, словах письма, что «давать волю уму своему составлять Догматику из одного Священного Писания и пр. значит вводить в школу религиозную демагогию»..., и что потому «такое направление, какое он сразу усмотрел в прочтённых им первых отделах новосоставляемой Антонием Догматики, весьма важно особенно в нынешнее время». Ответ на это в свидетельстве, приведённом в исторической записке, которое прямо подходит к настоящему предмету и вполне оправдывает слова в письме высокопр. Филарета. «Лекции Иннокентия отличались смелостью, даже некоторою самонадеянностью теоретической мысли, новым оригинальным отношением к вопросам богословской науки и часто поэтическим изложением богословских трактатов. Всё это возбудительно действовало на умы и пролагало новые пути для более широкого и сильного возделывания богословской науки..., но такой новый свободный дух лекций Иннокентия вызвал опасения у тех, которые носили на себе священный долг попечения о сохранении целости и чистоты Православия88. Таким образом, если в этом, получающем уже теперь историческое значение, свидетельстве не указано, – в ком именно и в какой мере вызваны были опасения за этот свободный дух и направление в лекциях Иннокентия, столь возбудительно действовавшие на умы и пролагавшие пути для дальнейшего, более широкого и сильного, возделывания богословской науки в этом же, конечно, роде, – то справедливо сказать, что вышеприведённое письмо высокопр. Филарета составляет документ, достойный тоже исторического значения. Ценность же его здесь тем более и выше, что высокопр. Филарет не только верно понял дух и направление тогдашнего богословствования и не только выразил свои опасения за это, по его столь меткому выражению, »введение религиозной демагогии«, но высказал положительный взгляд на то, что особенно важно и благотворно в этом деле. Он же, наконец, не ограничился только словами и проектами, но немедленно приступил к самому выполнению с таким непосредственным искреннейшим участием, хотя, по свойственному ему смиренномудрию, и сохранял последнее до времени в тайне от других, кроме избранного им же самим благопотребного для того и благонадежного призванника и деятеля. Недаром же и в самых позднейших, даже до настоящих дней, сведениях об этом деле остаётся указание не более, как в значении неопределенного предания, под выражением – »говорят«... Ясно, что это важное священное дело творилось, по слову Евангелия, в тайной клети духовного делания, почему и внушалось самому избраннику-делателю »возгревать сей дар Божий и, следовательно, самый труд пребыванием в молитве и целомудрии».

По поводу, однако, самой сокровенности совершавшегося дела – составление Догматики, когда наконец она уже явилась в свет, Автор её не избег известной, общей для подобных явлений, доли по части толков и слухов о происхождении его труда. Ходили слухи о том, что составленная система Догматического Богословия много зависела в своём достоинстве от воспользования трудом других, преимущественно же бывшего Ректора Академии Димитрия. Самоё же участие и влияние в отношении к этому делу со стороны собственно высокопр. Филарета, представлялись не такими, чтобы последний мог обладать достаточным запасом и силою научно-богословского ведения и быть главным самостоятельным направителем и ценителем настоящего дела.

Известны ли или нет кому из читающих эти или подобные сведения по каким-либо дошедшим до них сказаниям, – мы не знаем. Указываем же на них здесь собственно потому, что мы не только знали об них в разное время, но имели случаи слышать указание на них из уст самого преосв. Антония и даже вызывать его на них, по поводу некоторых вопросов при составлении нами биографии высокопреосв. Филарета, именно там, где изложение касалось определения достоинств последнего в рассматриваемом теперь отношении. Однажды, помним как теперь, преосв. Антоний сказал в заключение из подобных разговоров: «Ты сам-то учился по составленной мною Догматике и хорошо её изучил? А читал ли и, тем более, заучил ли ты то, что поставлено там эпиграфом и предисловием?». И тут же повторил сам до йоты: «Веровах, тем же возглаголах (Пс. 115:1). Мне меньшему всех святых дана бысть благодать сия благовестити неисследованное богатство Христово... (Еф. 3:8–9, 3:12). Всякою убо молитвою и молением молящеся на всяко время духом…, да дастся ми слово во отверзение уст моих... с дерзновением сказати тайну благовествования... (Пс. 6:18–19). Преклоняю колена... да даст вам Духа премудрости и откровения и просвещена очеса сердца вашегои пр. до конца (Еф. 1:17–20; 4, 14, 21). Немного помолчав, он продолжал: «Да, я знаю, что и как говорилось, и в свою пору и впоследствии по предмету моих трудов; но видно никто не вникал в самую суть дела; главнее всего занимало внимание всех то, что я возведён был в степень Доктора, – и это, тем более, что я явился с этою степенью, будучи ещё Ректором Семинарии...89. Между тем у меня на душе было не искание этой высокой степени, а лишь выполнение долга, к которому я был призван Владыкою, коим собственно предназначены были и самый эпиграф и предисловие исключительно из слов св. Апостола. Я помню, как он наизусть прочитал мне к Ефесеям почти всё, от слова до слова, и сказал: «вот тебе и план и метод, но главное самый источник и весь дух и характер, которые ты должен осуществить в твоём труде по мере веры и благодати, тебе данной, – а потому и в письмах и лично постоянно руководил меня в этом же». На вопросы о достоинстве богословских познаний самого высокопр. Филарета преосв. Антоний раз, между прочим, ответил так: «я и теперь бы готов поступить к нему в «ученики». А когда в другой раз была проводима мысль, что не следует ли сделать новое издание его Догматического Богословия в исправленном и дополненном виде, – он как бы невольно высказался: «хотя я сам подумывал и даже намеревался сделать это, но никогда не решусь, чтобы не нарушить печати, какая назнаменована на этом труде духом разума и ведения в Бозе почившего Владыки, и не соглашусь никогда на это, тем более что понятно, как мало поймут этот дух нынешние журнальные библиографисты и критики, хотя бы и богословы и доктора Богословия».

Со своей стороны, касательно богословского ведения высокопр. Филарета, мы могли бы привести многообразные сведения: но ограничимся некоторыми для примера. Таковы сведения, во первых те, которые внесла уже в свои летописи самая Академия. «Двадцать лет стоя на высоком свещнике первопрестольной кафедры Киевской, он – высокопр. Филарет – был поистине светильником и для высшего святилища духовного просвещения – Академии. Он, обладая сам поистине глубоким ведением высоких истин христианского учения, со столь же глубокою и опытно-тонкою наблюдательностью следил за каждым движением мысли и слова90. И самых философов наших Архипастырь-молитвенник научал и невольно преклонял пленять разум в послушание веры, сдерживая их смелые парения91. Когда он говорил (на экзаменах в Академии), то казалось, говорил большею частью то, что не могло быть неизвестно всякому из нас; но в устах его каждое слово имело такую жизнь и значение, что не новое для слуха было всегда ново для сердца и давно принятое разумно и понятное как бы в первый раз делалось понятным по глубокому внутреннему смыслу92.

Само собою эти краткие, но столь высокие и характеристичные свидетельства составляют результат не голословных и не случайных, а положительных данных; потому нет нужды приводить другие. А чтобы понять самый дух и источник такого, соединенного с простотою и глубиною, богословского ведения в лице в Бозе почившего Первосвятителя, и в частности, дух его ревности о сохранении целости и чистоты самых истин Вселенско-богословских, довольно знать как он прилагал сам к себе слова Апостола »себе испытайте, аще в вере есте«. Так напр. в Бозе почивший во время своих пощений и говений (неопустительных во все посты) прочитывал каждый раз Катихизис – то Петра Могилы, то митр.Филарета Московского. Знавшие это долго недоумевали и дивились. Наконец, когда спросили: «для чего это он делает?!» «Для того, – смиренно отвечал он, – чтобы напечатлеть глубже в сердце своём истинное исповедание Богоспасительной веры Христовой и проверить себя, не погрешил ли я, не поумствовал ли в чем-либо через меру по личному своеразумию, хотя бы, по видимому, и благословному. Небось у вас на уме-то, что я-де Доктор Богословия, и что для меня Катехизис?? Ну нет! Когда потребуют доброго ответа на страшном судищи Христовом, то ведь не по диплому докторскому». В силу таких суждений о самом себе, он также простодушно, но глубокомысленно рассуждал и отзывался и о других представителях тогдашней богословской учёности, не исключая даже и самого высокопр. Филарета, митроп. Московского.

На вопрос, предложенный однажды преосв. Антонию, – «какое участие и влияние имел Московский Первосвятитель при рассматривании его Догматического Богословия, так как из биографических данных видно, что Владыка Филарет Киевский обращался к нему по этому предмету?» – получен был такой (представляемый здесь вкоротке) ответ: «Владыка Московский принимал участие самое сочувственное, но не делал никаких письменных указаний и отзывов. Это, тем более, что он рассматривал первую часть системы в ту пору, когда был вместе с нашим Владыкою в Петербурге. Впоследствии же в письмах к Владыке Московский Филарет выражал только то, что он с удовольствием исполнял желание первого, но что доверял ему в том деле более, чем себе самому, и всячески ожидал скорейшего исполнения всего труда. Впрочем, сказал в заключение своего ответа преосв. Антоний, иначе и быть не могло; наш Владыка, более чем кто, понял бы сразу значение тех или других указаний93. Он сколько чтил и любил, можно сказать, до беспредельности Московского Филарета, столько же, по самой ревности, бывало говаривал, когда прочитывал его проповеди: «хорошо-то хорошо и назидательно, и говорить нечего; но больно уж умно и мудро. Чай, это не совсем добро и приятно пред Самим Спасителем нашим Богом. Ведь недаром же мы слышим постоянное воззвание в церкви: Премудрость! Прости! Вот Катехизис его (Митр. Филарета) я от всего сердца люблю и чту: всё так кратко, просто, ясно. Когда читаешь, то чисто сам себя исповедаешь, как пред лицом духовника».

«Другое дело, – продолжал по поводу того же вопроса преосв. Антоний, – когда преосв. Григорий, бывший тогда Архиепископом Казанским, поднял было целую бурю полемическую против моей Догматики (при пятом её уже издании). Тогда и наш Владыка подвигнулся всею своею ревностью духа и силою своего богословского ведения, чтобы застоять слово и дело истины. И здесь Владыка действительно проявил свою наукообразную сторону в такой степени, что оправдал истину Евангельскую: »несть ученик над учителем«, так как преосв. Григорий на самом деле был учеником его в Петербургской Академии, когда Владыка Филарет состоял там Инспектором и тогда же получил степень Доктора вместе с Ректором Академии Филаретом (Митропол. Московским)».

Наконец, чтобы составить ещё более полное понятие о степени богословских познаний высокопр. Филарета и о том, насколько поэтому он мог действительно быть руководительным участником при составлении рассматриваемого Догматического богословия, нужно знать, что он носил титул «Доктора Богословия» не номинально, как поднесенный ему в своё время в смысле только почетном. В течение службы академической инспекторской, и по преимуществу ректорской в Московской дух. Академии (1814–1819 г.), он, – как видели читающие, – составил сам Догматическое Богословие, находившееся и в рассмотрении бывшей тогда Комиссии духовных училищ, а также «толкование на книгу Прор. Исаии» с общим введением к истолковательному чтению пророч. книг.

Это своё Догматическое Богословие высокопр. Филарет дал и назначенному их Автору будущей системы – Инспектору Антонию для руководства и пользования содержанием в некоторых особенно трактатах94. Когда же началась работа по составлению Догматического Богословия, то, – говорил высокопр. Антоний, – Владыка-дядя не давал ни отдыха, ни срока, требуя, чтобы непременно был представляем ему постепенно каждый отдел в системе на рассмотрение. Это я должен был исполнять с такою точностью, что посылал ему отделы и в С.-Петербург. (Доказательство на это читающие видели уже в приведённом прежде письме). Наконец, когда уже вся система была мною окончена, Владыка не ограничился одним лишь прочтением ее, хотя и находил её во всём удовлетворительною. Он требовал, чтобы в течении, по крайней мере, двух курсов (двухгодичных по тогдашнему) было опытом проверено и дознано, – насколько эта система и по плану, и по содержанию, и даже по самому объёму могла быть соответствующею усвоению учеников и удовлетворительною по самым качествам их успехов. Бывая же на экзаменах полугодичных и годичных, Владыка и сам особенно вникал и следил, что и как оказывалось на деле. А как в эту же пору в первом Богословском отделении преподавал Догматическое Богословие Ректор (Архимандрит Евсевий) отчасти по Догматике Терновского, отчасти же по издавна переходившим из курса в курс запискам, то для Владыки было ещё вернее следить и точнее определять сравнительно и достоинство самих систем, и качество, и степень развития познаний самых учеников. Владыка, бывало слушает-слушает, затем сделает некоторые вопросы ученикам или обращения к Ректору и потом вдруг спросит: «а как у тебя в системе сказано об этом? Само собою немедленно ответишь ему в подлиннике от слова до слова... И он тут-то, бывало, спроста и скажет: «ну да… вот это так, хорошо: и коротко, и ясно, и понятно».

Затем, по прошествии двух курсов, когда Ректор Евсевий был перемещён и Инспектор Антоний сначала был назначен временно исправляющим должность Ректора и преподавателем Богословия в обоих отделениях, и наконец, вскоре определен был действительным Ректором и профессором того же Богословия в первом отделении, высокопр. Филарет лично распорядился, чтобы в обоих отделениях богословских была преподаваема одна и та же система, составленная архимандр. Антонием. Несмотря, однако, на законченность этой системы, высокопр. Филарет продолжал её проверку на практике ещё на целый двухгодичный курс, дабы убедится, как одна и та же система, в руках не самого только автора, но и другого стороннего, окажется вполне удовлетворительною.

И вот, по миновании уже этого последнего срока, приступлено было наконец к заявлению об этом труде официальным образом. По порядку этой последней процедуры новосоставленное Догматическое Богословие представлено было Автором в Конференцию местной Академии Киевской. Здесь – в Конференции ни затруднений, ни замедления в самом времени, естественно, и предполагать было бы излишне. Главным представителям богословской специальности – известнейшему тогда Доктору Богословия Прот. Ив. Мих. Скворцову и тогдашнему Ректору Академии архимандриту Дмитрию95 представленный труд был известен не заочно только и по слухам, а конфиденциально находился уже в руках их ещё прежде и вызывал полное сочувствие и одобрение. Потому официальный отзыв Конференции был необходим для соблюдения только формы и порядка. В удовлетворительности же самого отзыва по достоинству со стороны и труда и ценителей само собою не было и места для сомнения. Все это скорее тем и проще могло состояться, что самый труд был представлен Автором не в видах соискания степени Доктора Богословия, а лишь на рассмотрение для права издания его в печати.

По представлении Конференциею своего определения, высокопр. Филарет сам уже от себя обратился в Св. Синод по этому делу причем выразил прямо, что представляемая система Догматического Богословия была составляема Автором «под его руководством».

Св. Синод при имевшейся в деле рецензии местной академической Конференции (Киевской), определил, однако, подвергнуть новосоставленную систему новой рецензии, именно через Конференцию же Академии С.-Петербургской. Узнав об этом распоряжении, высокопр. Филарет, – сказывал покойный владыка Антоний, – крепко покачал головой и примолвил: «знаю, знаю всё... Но пождём, увидим, а не увидим, так услышим, что сие хощет быти и, главное, что из этого выйдет».

Рецензия со стороны Конференции С.-Петербургской Академии не замедлила последовать. Главный член её, тогдашний Ректор Академии Архим. Евсевий (бывший впоследствии высокопр. Архиеписк. Могилевский)96 в отзыве своём сказал, что сочинение, по тщательном рассмотрении, найдено им соответствующим своему назначению и по содержанию и изложению, хотя и указал при этом на некоторые места, требующие пересмотра и исправления со стороны Автора. Что это дело вообще не замедлилось, видно из того, что в том же 1847 г. последовал уже и Указ из Св. Синода со сказанным сейчас отзывом97.

Высокопр. Филарет, – говорил покойный влад. Антоний, – прочитав сначала сам присланный при Указе отзыв, прямо отдал его мне со словами: «на ко сообрази, что именно неладно в твоей системе сравнительно с этим отзывом; и главное представь мне поскорее. Я рад и благодарен, что там не замедлили, а нам тем более не следует задерживать дело; да я сам сразу вижу, что тут не предстоит никакой серьезной работы». Слова его оправдались действительно, так что от 11-го уже Февраля 1848 г.98. (следов. со времени получения Указа с отзывом никак не более, как через месяц), высокопр. Филарет прямо же от себя донес Св. Синоду, что требуемое исполнено, и снова просил немедленного разрешения и благословения Св. Синода на напечатание системы.

После этого представления не предвиделось уже препятствий к разрешению печатания и оно последовало скоро. Но затем, Св. Синод вошел в рассуждение о достоинстве и пользе этого ученого труда. И вот результат сего рассуждения Св. Синода, как значится в подлинной выписке из определения Св. Синода по этому делу, которую сообщим, при отношении своём99 на имя высокопр. Филарета тогдашний г. Обер-Прокурор Св. Синода Граф H.А. Протасов. «1) Так как духовные Семинарии доселе не имеют печатного руководства на Русском языке по классу Догматического Богословия, которое бы (руководство) вполне удовлетворило требованиям сей науки, составляющей главный и важнейший предмет духовного образования, Богословие же Архимандрита Антония составлено им под непосредственным руководством Преосвященного Филарета, Митрополита Киевского и, по рассмотрении, одобрено в учебном отношении Конференциями С.-Петербургской и Киевской Академий: то ввести немедленно сию книгу в классическое употребление во всех дух. семинариях. 2) Преосвященному Митрополиту Киевскому Филарету за архипастырское руководствование в составлении сего, столь полезного в учебном отношении, сочинения, совершенно согласного с духом учения Православной Кафолической Церкви, изъявить от лица Св. Синода полную признательность. 3) Архимандрита Антония, в уважение как вообще усердных и полезных учебных трудов его по преподаванию богословских наук в Семинарии, так, в особенности, по вниманию к настоящему опыту высшего духовного просвещения, представленному им во вновь составленном сочинении, возвести на высшую учёную степень «Доктора Богословия».

Когда, вскоре за сим, был получен диплом и самый крест Докторский, и когда от всех, особливо искренно сочувствовавших и труду и Автору, выражались разные приветствия, высокопр. Филарет, – как передавал покойный владыка Антоний, – тоже не скрывал и перед другими своего полного удовольствия. «Я радуюсь – говорил он, – конечно и тому, что твой труд увенчан честью и для тебя, но более всего утешаюсь, что Господь благословил совершить это дело так, как душа моя хотела и радела. Я уверен, что эта система должна будет выдержать себя на много лет и, хотя науки богословские будут усовершаться с течением времени и быстро, но эта система должна оставаться как прочное основание. Если Св. Синод благоизволил выразить мне полную признательность за посильное мое руководствование, то я со своей стороны приношу мою всеполнейшую благодарность Св. Синоду и благоговейнейшую радость о Господе, что Он Своею, Богодарованною священно-начальникам паче же всего в лице Священного Собора, благодатию выну просвещает и умудряет, во еже быти нам, по Дару Всесвятого Духа, право правящим Слово Его истины. Здесь собственно не лицо – авторское – важно, а единение духа и веры в союзе мира. Молю Того же Господа, дабы и преподающие и изучающие учение Веры Христовой! и не только в Семинариях, для которых составлено настоящее руководство, но и в Академиях, держались верно и неотступно изложенных в нём истин, паче же всего уразумевали, что эти истины не философемы какие-либо, а суть Глаголы Господа; а Он Сам рек: Глаголы яже Аз глаголю – дух и живот суть. Тебе же говорю, что если ты и удостоен высшей чести, заключающейся в учёной степени Доктора, то прими сие с одной стороны яко и достойное по Апостолу: »Прилежащий добре пресвитеры сугубые чести да сподобляются, паче же труждающиеся в слове и учении (1Тим. 5:17); а ты действительнопотрудился много, и прилежал добре, а главное, приняв на перси твои крест Докторский, внимай, что на нём означено (Мф. 5:19 – Иже сотворит и научит, сей велий наречется в царствии небесном). Что ты ещё молод для такого высокого звания, это правда; но скажу словами того же Апостола к св. Тимофею: «никто о юности твоей да не радит (1Тим. 4:12), токмо буди верен званию по новой твоей степени, не по имени... и сам же первый не неради о своём даровании, да преспеяние твое явлено будет во всех (1Тим 4:14–15). Одним словом, – говорил покойный влад. Антоний, – высокопр. Филарет повторил при этом чуть не всё первое послание к св. Тимофею, подобно тому, как при самом начале поручаемого им мне составления Догматического Богословия прочитал почти всё послание к Ефесеям. В заключение же сказал: «Я и сам почти в твои же годы100 получил степень Доктора; теперь же разница между нами та, что мне подобает молитися, тебе же множитися101, множитися не в учёных только званиях и почестях, а в преспеянии и в дальнейших трудах и, дай Бог, подобно же успешных».

Наконец, для скорейшего издания в печати и, главное, для возможно-тщательного и исправного напечатания, дабы и опечатками, особенно на первый раз, не ввести кого в недоумение и не подать повода к каким либо кривотолкованиям, высокопр. Филарет настоятельно требовал, чтобы самая корректура не только проходила через руки автора, но оттиски по отделам были предварительно представлены лично ему. Вообще, – сказывал покойный Антоний, – Владыка-дядя радовался этому делу, кажется, более чем я сам. «Я теперь, – приговаривал он, – и умру спокойнее, что дождался, по милости Божией, исполнения моего задушенного желания. Ведь заслуг у меня не много, а может и никаких; зато дерзаю сказать словами Апостола: »веру соблюдох»102.

Экземпляры новосоставленной системы Догматического Богословия, как только появилась она в печати, стали расходиться тогда же в 1848 г. повсюду, хотя распоряжения о введении этой системы в учебник ещё тогда не последовало. И самый труд и автор были почтены тогда же самыми достойными и лестными отзывами от разных лиц, как многих из тогдашних Святителей, так и состоявших в нашей духовно-учебной администрации, не исключая самого г. Обер-Прокурора Св. Синода Графа Н.А. Протасова. Выписываем здесь для образца некоторые, особенно характеристичные, отзывы103. «Не могу и не знаю чем, хотя отчасти, выразить – писал высокопр. Анатолий, архиеп. Могилевский – всеискреннейшую мою благодарность Вашему Высокоблагородию за приятнейший и по истине благодатный дар Ваш. С душевным наслаждением, какого давно не испытывал, я просмотрел и с половину уже прочитал Ваше Догматическое Богословие, которое в нашей отечественной Церкви по своей стройности раскрытия истин, твердости доказательств и ясной точности их изложения есть, по истине, явление тем вожделеннее и восхитительнее, чемнеожиданнее. Это благодеяние для наших Семинарий и в особенности для воспитанников в оных, которые, Бог весть, за какой грех более тридцати лет будто египетским плинфоделанием денно и нощно отягощаются списыванием, неизвестно каких, систем. Посему, если по изречению св. Апостола »слава и честь всякому делающему благое«, то я и определить не в состоянии, какой достойны славы и чести люди, которые подобно Вам отъемлют от наших Семинарий укоризну в позорной их скудости учебниками. И если бы это от меня зависело, то я немедленно ввел бы во всеобщее употребление Ваше Богословие в семинариях и пр.»104 «Этот благословенный труд Ваш, – писал преосв. Иеремия, бывший тогда еписк. Кавказский, – зело обрадовал мою душу и по благопотребности его для Церкви Божией, и по внутреннему достоинству его, и важности, и ещё потому, что сей превосходный плод возрос в том вертограде, где и я был, аще и неплодным, деятелем. Молю Господа, да и впредь во славу Его приносится плод в тридесять, и шестьдесят, и во сто словом и делом, благим поучением и житием Вашим по Бозе»105. Сам г. Обер-Прокурор гр. Протасов писал по этому поводу на имя самого высокопр. Филарета, хотя в выражениях более официальных; зато при первом личном представлении к нему Автора, прибывшего вскоре в С.-Петербург на чреду служения, отнёсся к нему со всею благовнимательностью и благодарил его с совершенною искренностью в таких между прочим, буквальных выражениях: «Вы оказали нам великую услугу... Вы сняли с нас позор, что доселе не было в России своей системы Богословской»106.

Кроме писем на имя Автора с отзывами о его труде, были письма и прямо на имя самого высокопр. Филарета поэтому же поводу. Хотя мы не имеем их под рукой, даже и в выписках, но содержание их понятно. А как письма к первому и второму были в своё время взаимно читаны тем и другим, то высокопр. Филарет, – по рассказам преосв. Антония, – и слов не находил выражать свою духовную радость не столько уже за успех труда, сколько собственно о том, что в лице Святителей Русской Церкви сохраняется благодатью Божиею такой дух и чувство ревности по Бозе о деле истинно православного просвещения и о соблюдении чистоты самого учения Христовой Церкви. «Ведь это, – говорил он, – не какие-либо учёные рецензии, хотя бы и высокоучёных людей, а голос и свидетельство всей нашей поместной Церкви». Ещё более, кажется, радовался он духом, что Догматическое Богословие принято учебником и в светских вышеучебных заведениях.

Наконец, когда при испрашивании разрешения (в 1853 г.) у Св. Синода на пятое уже издание Догматического Богословия, преосв. Григорий (Постников), бывший тогда Архиеписк. Казанским, поднял было открытую официальную полемику против некоторых пунктов, и когда преосв. Иннокентий (Херсонский), находившийся в эту пору в числе Присутствующих в Св. Синоде, сообщил об этом в письме высокопр. Филарету, тогда последний немало встревожился при одном слухе об этом начавшемся деле. Встревоженность его, – говорил Высокопреосвященный Антоний, – имела тот смысл, чтобы по пословице, «от искры не дошло до пожара». Владыка готов был выступить с открытым не только апологетизмом, но даже протестом. Благо, что скоро доставлена была ему сначала конфиденциально, буквальная копия с того заявления, которое внёс от себя в Св. Синод преосв. Григорий с изложением своих замечаний (более сорока) против многих мест Догматического Богословия, а затем последовал и указ Св. Синода (от 31 Декабря 1853 г.) с выпискою тех же замечаний. Увидев уже в этой выписке, в чем дело, Владыка видимо успокоился и, отдавая мне для прочтения, он сказал: «ну, не ахти же какая велемудрость! Впрочем ты то, чадо, хоть и Доктор, да готовся ка к экзамену, который я тебе сам дам; а меня уже пусть проэкзаменует сам Св. Синод, коли я дожил до этого ... Эхма-Эхма! невольно скажешь словами блаженного старца о. Парфения. Есть же люди, которые от большого-то ума, если не являются по слову св. Апостола прямо кующими мысли злы, зато оказываются оправдывающими на себе выражение: «от большого-то ума всегда жди и ошибки или, напросто, глупости большой же». Повторял он эти же самые выражения почти до слова и при личном собеседовании с преосвященным Иннокентием107 в присутствии моем, – говорил преосв. Антоний. Владыка продолжал, между прочим, так: «Ну скажите пожалуйста, Преосвященный, с чего кроме как с бухту-барахту, пришло в голову преосв. Григорию затевать это дело и тем паче проводить его путём официальным через Св. Синод. Судя уже по тому одному, что преосв. Григорий сыздавна состоял Членом Св. Синода, он более и ближе чем кто, мог бы сделать подобное заявление или при самом первоначальном рассматривании Догматического Богословия, или по крайней мере, при первом или втором издании. «Да, странным казалось это дело и там в Св. Синоде, отвечал преосв. Иннокентий со всею откровенностью. Я сам, как и некоторые другие, был даже против того, чтобы давать значение и ход заявлению преосв. Григория, так как изложенные в нём замечания сразу оказывались и неуместными и не выдерживающими своей силы и значения, – но преосв Григорий был тогда совершенно далек, чтобы согласиться на это. В последствии же, хотя он и был согласен уступить, по крайней мере, готов был переменить своё прежнее изложение, но последнее было уже поздно, потому что замечания его были уже препровождены Вашему В-ству в выписке при указе Св. Синода»108.

Уступчивость со стороны преосв. Григория сколько представлялась новою, своего рода, странностью, столько же она вызвана была другим, неожиданным для него самого, обстоятельством, из которого он не мог не понимать, что замечаниям его ясно давалось мало весу. Дело было в том, что в описываемый промежуток от Духовно-Учебного Управления, при предложении г. Обер-Прокурора Св. Синода, последовало представление о безотлагательной нужде приступить к новому выпуску Догматического Богословия А. Антония по причине, во множестве поступающих отовсюду, требований на эту книгу, как учебник. И Св. Синод, несмотря на продолжавшееся дело по поводу замечаний преосв. Григория, тут же определил «разрешить выпустить новое издание Богословия А. Антония немедленно в прежнем его виде».

С другой стороны, та же уступчивость, хотя и поздняя, со стороны преосв. Григория объяснилась и из самого содержания его замечаний. Они действительно были отнюдь не важны по словам преосв. Иннокентия и не выдерживали сами по себе силы и значения, или как выразился сам высокопр. Филарет, представляли не ахти какую премудрость... Это подтверждается уже и тем самым, что и как доносил высокопр. Филарет Св. Синоду в ответ на указ по этому предмету. Из сорока пунктов оказались важными, и то сравнительно, собственно два пункта а) о Богословском термине Религия и б) о Таинстве св. Миропомазания, именно о повторяемости и неповторяемости этого св. Таинства. Последнему вопросу придавал и сам Св. Синод особенную важность, так что одновременно с указом высокопр. Филарету о представлении ответов, поручил Духовно-Учебному Управлению отнестись к другому автору Богословия, бывшему тогда Ректору С.-Петербургской духовной Академии Доктору Богословия преосв. Макарию с тем, чтобы он представил своё мнение касательно этого вопроса109.

Составление ответов на замечание, равно как и некоторые по ним исправления поручены были высокопр. Филаретом самому Автору А. Антонию. «И я, – говорил он, – действительно занялся этим делом весьма серьезно: от этого работа моя вышла очень значительная по объёму. Но Владыка, – как только увидел мою рукопись, тут же заметил: «ну ты, кажется, и впрямь как на экзамен или диспут написал целую диссертацию. По моему же не стоит и не следует». Заставляя меня не раз прочитывать по частям, он действительно настойчиво требовал выпускать очень многое, а наконец, и сам собственноручно ещё более сократил. Когда же пришлось представлять в Св. Синод, то он окончательно передумал и оставил только то, что касалось собственно двух вышеуказанных пунктов – о термине Религия и о Таинстве Миропомазания.

В донесении своем Св. Синоду110 высокопр. Филарет писал: а) что им поручено было автору Богословия рассмотреть сделанные замечания и, если где и что можно и нужно, исправить в своей системе; б) это и было им сделано, а именно: некоторые незначительные выражения заменены другими, по местам вставлены цитаты, где их не было; на некоторые догматы приведены свидетельства из Св. Предания и из Св. Отцов111; некоторые §§ переставлены с одного места на другое без изменения их содержания, и вообще сделано только то, что относилось лишь к школьно-учебной стороне дела. в) Но те из замеченных мест, кои касались серьёзной внутренней стороны, по его личному усмотрению и соображению, оставлены как было прежде. г) Касательно значения и употребительности Богословского термина Религия и вопроса «о неповторяемости св. Таинства Миропомазания» при сём представляется особое изложение». Это изложение, во всей подлинной точности помещаем здесь, как замечательное по своему содержанию.

I) «Не найдено нужным и справедливым вытеснять из нашего учебного Богословского языка слово – Религия. Ибо а) оно хотя не русское, а латинское, но усвоено уже русским языком и принято во все европейские языки. Не заключая в себе ни по составу своему, ни по значению ничего противного истине, и напротив, весьма удачно выражая мысль, в нём заключающуюся, оно подобно многим другим словам иноязычным, вошедшим в употребление на нашем языке, напр., догмат, ипостась, символ, канон, система, история и проч., ничем не заслуживает того, чтобы изгонять его, тогда как прочие указанные слова терпятся и пользуются правом гражданства. б) Трудно согласиться с тем, будто слово »Религия« можно вполне заменить словом Вера, будто то и другое слово означает одно и тоже, и будто два эти слова, употребляемые для означения одного и того же, производят только сбивчивость в понятиях. Напротив, словоРелигия имеет обширнейшее значение, а Вера теснейшее. Первым означается совокупность всех христианских истин, а вторым только часть их. ПонятиеРелигия заключает в себе и догматы, и нравоучение, и Богослужение, и каноны, а понятие Веры только догматы, как и св. Апостол Павел определяет веру: Есть же вера уповаемых извещение, вещей обличение невидимых», (Евр. 11:1.). Религия объемлет все отношения наши к Богу; а Вера одно отношение – принятие умом и сердцем истин откровения и составляет не всё, а только половину потребного ко спасению, другая половина – добрые дела, только по мнению Лютеран, тождественна с верою, и потому и вопрос о добрых делах, как о чем-либо отличном от веры, у них не имеет места. А по Православному не так: посему и в Св. Писании вера различается от добрых дел. (Иак. 11:14; 2Тим. 1:13), в) Что Цицерон толкует слово Религия по своему, в смысле не совсем благоприятном для нас, это не важно: ибо Лактанций и Августин, не менее Цицерона, знали свой природный язык и они в сём случае более достойны доверия.

II) Замечено, что в Догматике не сказано в учении о Таинстве Миропомазания, – «каких отступников ныне Православная Церковь принимает через Миропомазание».

Во 1-х, это относится более к Каноническому Праву и учению об обрядности церковной, чем к Догматике;

во 2-х, не сказано это потому, что по учению нашей Церкви Таинство Миропомазания не совершается ни над какими отступниками, как только над теми, которые принимаются в общение с Православною Церковью, не быв прежде никогда миропомазаны, поелику это Таинство есть одно из трехнеповторяемых Таинств. Хотя же в книге: «Православно-Догматическое Богословие» Епископа Винницкого Макария сказано, что «Миропомазание, будучи не повторяемо, подобно Крещению, повторяется однако же, не подобно ему над теми, которые отрицались от имени Христова и вновь обращаются к Православию» (том IV, стр. 154): но сей важный предмет требует предварительного глубокого рассуждения Святейшего Синода. Ибо

а) если допустить, что Миропомазание повторяется над обращающимися отступниками, то его нельзя уже называть неповторяемым, подобно Крещению, иначе будет явное противоречие: не повторяемое потому и не повторяемо, что не повторяется; если же оно повторяется, то уже не есть не повторяемо. Значит, надобно будет изменить основное догматическое понятие о Миропомазании и исключить его из числа не повторяемых Таинств.

б) Неверно в историческом отношении. Вопрос о том, – как принимать отпадших от веры Христовой, решаем был в Церкви издревле, ещё во времена гонений и решён был так, чтобы принимать их через публичное покаяние, проводя через различные степени оного или епитимии, более ничего не было узаконено и повторение над ними Миропомазания не положено;

в) Не согласно с древними законами Соборов Вселенский Собор II рассуждал о том, как присоединять иноверцев к Церкви Православной, и указал в 7-м правиле, – кого именно принимать через Крещение, кого через Миропомазание. Об отступниках, вторично обращающихся, там ничего не узаконено, и ни на каком другом Соборе, ни в правилах отеческих также нет о сём постановлений, хотя Трулльский Собор в 95-м правиле весьма близко касался сего предмета, и повторив узаконенное в 7-м правиле II Собора, дополнил оное, указав, – каких еретиков должно принимать в Православную Церковь и без Миропомазания, с одним рукописанием об отвержении еретических мнений;

г) Повторение Миропомазания над отступниками от христианской веры не согласно с настоящим чином Церкви нашей, издаваемом от Святейшего Синода в особой книжице и взятым из древнего чина, изложенного в большом ТребникеПетра Могилы. Там яснейшим образом указано, (см. лист. 56 на обор., 57, 58, 95 изд. 1837 г.), что принятие обращающихся из отпавших к жидовству или магометанству, после известной обрядности, должно оканчиваться разрешительною молитвою Таинства Покаяния с наложением на них только известной епитимии, Миропомазание же совершать над таковыми указано только в том случае, когда по тщательном расспросе обращающегося окажется, что над ним не было совершено Миропомазание, как-то над обращающимися из римско-католиков, прежде совершения над ними Миропомазания, которое отлагается у них иногда надолго после Крещения, или из Лютеран и других сект, вовсе не имеющих сего Таинства.

д) Хотя в книге Православного Исповедания Кафолической и Апостольской Церкви Восточной сказано, что таинство Миропомазания повторяется для тех, которые отвергшись Имени Христова, опять обращаются: но сие очевидно внесено в Катехизис Петра Могилы предстоятелями Греческой Церкви, когда оный был ими рассматриваем, потому что в Греции в то время был уже допущен обычай даже крестить вновь всех иноверцев – Католиков и Лютеран. Ибо нельзя согласиться, чтобы Петр Могила сказал в Катехизисе своём одно, а в Требнике написал совсем другое.

Донесение это высокопр. Филарет заключил так: «Долгом поставляю присовокупить, что как первоначально Догматическое Богословие Архимандрита Антония составлено было под моим руководством, неоднократно было рассматриваемо впоследствии, так и в настоящий раз, рассмотрев все, исправленные им места, я нахожу их достойными одобрения: самую же книгу в настоящем виде её признаю тем более достойною того мнения, с каким она первоначально была принята всеми, удостоена была особенного внимания Св. Синода и назначена им тогда же в учебное руководство в семинариях и также принята в высших учебных заведениях светских. Но сие с глубоким смирением представляю благоусмотрению Святейшего Правительствующего Синода».

Это донесение высокопр. Филарета представлено было, – как сказано прежде, – в Ноябре 1854 г.; а Указ с окончательно состоявшимся по нему определением Св. Синода последовал только в июле 1856 года. Причина такой продолжительности дела, – по словам преосв. Антония, – заключалась в том, что в Св. Синоде, хотя сразу вполне соглашались с содержанием донесения высокопр. Филарета и готовы были бы решить это дело скоро, но выжидали, как отнесётся к нему лично сам преосв. Григорий или того времени, когда его не было бы в самом Петербурге. Эти сведения преосв. Антоний получил прямо из уст преосв. Иннокентия в бытность его в последний раз в Киеве после коронации (в 1856 г.). Он (Иннокентий) говорил, что воспользовались именно отсутствием преосв. Григория ради его успокоения и чтобы положить конец этому делу112.

В чем же состоял этот конец? Ответ на это в Указе Св. Синода, посланном на имя высокопр. Филарета от 9-го Июля 1856 г., который гласил так: «Принимая в рассуждение, что книга «Догматическое Богословие» Архимандрита Антония ныне им исправлена по замечаниям преосв. архиепископа Казанского Григория, другие же места одобрены Вашим Преосвященством (М. Филаретом), Св. Синод определяет I) Означенную книгу в исправленном виде разрешить к напечатанию новым изданием. II) А как в этой книге, по особо возникшему вопросу, подлежит ещё исправлению § 298 о Таинстве Миропомазания, то сей § выразить в новом издании следующим образом. «Таинство Миропомазания, однажды совершившееся над верующим, простирает своё благодатное действие на всю его жизнь».

В немедленно последовавшем после этого указа, новом издании Богословия сказанный § 298 явился под § 295 под заглавием: «Неповторяемость Миропомазания», в буквальном изложении согласно указу. Но к этому § присоединено с тем вместе примечание такое: «Что касается Помазания Св. Миром Благочестивейших Государей при Венчании их на царство: то св.Церковь, по примеру ветхозаветного помазания царей, совершает сие для испрошения Царствующим особенных благодатных дарований, благопотребных для их высокого служения». Что же касается спорного термина «Религия», он остался в новоизданной Догматике в прежнем употреблении и силе навсегда.

Таким образом, продолжавшееся с 1853 г. по 1856 г., дело по возникшей полемической переписке получило, наконец, результат, вполне достойный и самого предмета и благоприятный для тех, кои нежданно, сколько и не заслуженно, вызваны были на поле полемики. Значение этого результата высокопр. Филарет со своей стороны весьма метко и характерно выразил в следующих словах, как передавал сам преосв. Антоний: «Держа в руках, только что представленный ему, экземпляр нового издания в исправленном виде, Владыка Филарет сказал мне. «Ты ведь получил бронзовый крест за минувшую войну Крымскую?! А обратил ли ты внимание, что на нём написано на лицевой стороне? А мне так вот теперь же больно бросилось в глаза, – знаешь ли что? Догадайся ка! А вот тебе в руках моих живая ассоциация. Ведь на кресте-то изображены годы 1853, 1854, 1855, 1856, а твоя Догматика не точь ли в точь, в течение этих же самых годов, подвергалась полемической бомбардировке, хотя осталась крепче твердынь Севастопольских, и даст Бог, устоит и впредь. Потому и нам остается только исповедовать те же слова, какие обозначены на том же кресте на другой стороны» – «на Тя, Господи, уповахом, да непостыдимся во веки»!!

Догматическое Богословие, напечатанное в первый раз в 1848 г. и в 1856 г. вышедшее уже шестым изданием, продолжало издаваться и распространяться более и более. Оно имело исключительное и господствующее употребление в классно-учебном отношении двадцать лет и даже более. Оно было введено в употребление и в высших светских учебных заведениях, да и в самых Академиях духовных, едва ли не в большинстве, употреблялось оно же при репетициях для экзаменов. Это же Богословие можно встретить и теперь едва ли не во всех церковно-приходских библиотеках и у большинства духовных лиц – от священников до архипастырей. Во всяком случае, в составленном высокопр. Филаретом Митр. Московским и утвержденном Св. Синодом каталоге книг, признанных необходимыми для всех церковно-приходских библиотек, Догматическое Богословие А. Антония поставлено было в ряду первых. Наконец издание и распространение этого сочинения не ограничилось пределами только нашего отечества. Оно явилось в переводе и печатном издании на Новогреческомязыке и там введено в учебных высших заведениях в классическое употребление113. Сверх сего экземпляры Догматического Богословия на Русском языке в немалом количестве распространялись по рукам многих лиц в Болгарии, Сербии и Молдавии. Такое распространение совершилось прежде всего через лиц, получивших образование в Киевской Академии и Семинарии. При отпуске их на родины в разные времена и места автор А. Антоний вручал им в дар по нескольку экземпляров; затем и после посылал немало, по их желанию, для распространения между другими образованными туземцами, могущими понимать достаточно Русский язык.

После первых изданий, Автор передал свой труд в собственность Духовно-Учебного Управления при Св. Синоде навсегда, но с назначением цены не более 25 коп. за экземпляр для всех духовно-учебных заведений114. Такая ценность книги, заключающей в себе тридцать пять печатных листов самой убористой печати, само собою, должно бы равняться далеко большей стоимости; но в этом деле первый же сам высокопр. Филарет поступил так, а не иначе, так как он же и на первое издание, хотя печатавшееся в Киево-Лаврской Типографии, отпустил свои деньги. Первым изданием, само собою, по преимуществу воспользовались все ученики Киевской дух. Семинарии, – причём, по распоряжению высокопр. Филарета, были выданы бесплатно экземпляры для учеников, не только для состоявших на Казённом содержании, но и для всех, имевших родителей, более или менее, не достаточных; выданы были экземпляры ещё в награду всем, особенно хорошо учившимся, – одним словом – почти всем, обучавшимся в богословских двух отделениях. «Пускай – говорил он, – сбудется то, что так справедливо метко выразил в письме своём преосв. Анатолий (Могилевский), – «воспитанники освободятся от тяготевшего над ними, в своем роде, египетского плинфоделания, денно и нощно утруждавшего их списыванием, неизвестно, каких систем"…115.

Наконец ревность высокопр. Филарета не ограничивалась этим только избавлением обучающихся Богословским наукам от сказанного египетского плинфоделания. Он, лишь только издано было новосоставленное Догматическое Богословие и Автор его лишь только немного успел отдохнуть, возымел намерение возложить на него новые труды по составлению систем –Пастырского Богословия, или Нравственного Богословия. Такое намерение своё высокопр. Филарет поспешил бы осуществить и поскорее, если бы сам будущий Автор не был отозван от места своего служения в С.-Петербург на чреду. А что намерение это было у него решительное и, при первой возможности, не отложное, об этом он не скрывал даже и от других, от которых собственно и узнал сам А. Антоний, находясь ещё на чреде служения в С.-Петербурге. Ему (А. Антонию) впервые сообщили в письмах своих о настоящем деле Архиепископы – Рязанский Гавриил и Могилевский Анатолий. Первый из них писал, между прочим, так: «После Св. Пасхи (1840 г.) высокопреосв. Владыка Филарет, – наш общий отец и благодетель, писал мне, что он ожидает, хотя и не скоро, Вашего возвращения из Столицы в Киев, но имеет уже в виду занять Вас составлением или Пастырского или Нравственного Богословия». Преосвященный же Анатолий писал: «Ликую духом, радуюсь, что Ваше В-бие, презирая толки и предрассудки, коими наши талантливые учёные удерживаются от составления и издания своих трудов, собираетесь писать Пастырское и Нравственное Богословие. Благодать Св. Духа да укрепит Вас и да поможет Вам совершить такое благое намерение. Во всяком случае, не отставайте от своего такого предположения, и за молитвами и воздыханиями семинаристов, постоянно пишущих и списывающих, неведомо какие листики из систем Богословских, – Господь Бог да поможет Вам совершить с успехом Ваше предприятие»116.

Когда только возвратился в Киев (в Январе 1850 г.) А. Антоний, то высокопр. Филарет действительно предложил ему взяться за составление которой-либо системы – или по Пастырскому Богословию или по Нравственному. А. Антонием была избрана, по указанию же впрочем, самого высокопр. Филарета, система Богословия Пастырского, так как высокопр. Филарет имел со своей стороны ту особенную цель, чтобы возможно поскорее направить учеников Богословия, как будущих пастырей, к восприятию духа и характера пастырства и к усвоению практических правил и наставлений для будущего их служения, – в чем оказывался в наличных священниках особенно ощутительный недостаток. Работа у А. Антония пошла быстро и успешно, что видно из его писем к преосв. Иннокентию по этому предмету. «Недавно получил я, – читаем в письме от 7-го Июля 1851 г., – разрешение печатать мои уроки по Пастырскому Богословию и начал уже печатать. Но несколько опасаюсь: ибо разрешение последовало прямо от Св. Синода, – без цензуры. А кажется, принято за правило, чтобы подобные сочинения Св. Синод одобрял не иначе, как через посредство цензуры. Как бы не взяли назад своё разрешение!! Науки этой у меня только половина. Надобно доканчивать, но не знаю на новом месте службы, – здесь, разумеется, поступление его на ректорство в Академию, – достанет ли возможности». В другом письме – от 8 Января 1852 г. следовательно, ровно через полгода – писано было, между прочим, об этом предмете: «...Хотелось бы и Пастырское Богословие продолжить и окончить... Но дух бодр, а плоть не мощна»117. Первая половина, т. е. цельная первая часть системы была всё-таки употребляема как учебник в Киевской дух. Семинарии, по личному распоряжению высокопр. Филарета, а продолжение второй части было передано преподавателю Пастырского Богословия в Семинарии в подлинных записках А. Антония тоже для пользования ими при преподавании.

Заботясь с такою ревностью об успехах учащихся духовных воспитанников в богословских познаниях, высокопр. Филарет столь же ревностно заботился о нравственно-воспитательном деле в Семинарии – Киевской. В этом отношении он умел особенно избирать начальствующих лиц – ректоров и инспекторов. При нём были преемственно ректорами Семинарии архимандриты: Иеремия, Димитрий, Евсевий, Антоний Нектарий и Петр. Эти главные начальники, с которыми он сам всегда находился в близких искренних отношениях и руководил их, сколько достойно проходили сами своё служение, столько же имели разумное влияние на всех сослуживцев – наставников и на воспитанников.

Правда по отношению к воспитанникам дело не обходилось без некоторых крутых мер, особенно на первых порах, когда нужно было очистить Семинарию от малоуспешных и ненадежных воспитанников, и приготовить наиболее достойных кандидатов священства. Такое очищение, само собою, отзывалось тяжело на тех, на долю коих оно пало; но этого требовала самая сущность дела и того положения, в каком находилась самая Епархия по наличному составу и состоянию тогдашнего духовенства и собственно священников. При самом вступлении высокопр. Филарета (в 1837 г.) во всей Киевской епархии состояло священников 1,213; и что же? из этого числа было окончивших полный курс семинарского образования только 377 человек, вышедших из философского отделения 95, а все остальные 741 были – или из обучавшихся лишь в низших классах Семинарии, или в училищах или наконец, из не обучавшихся ни в каких школах118. Понятно, какие действия вызывались и долгом и чувством ревности Первосвятителя, каков был высокопр. Филарет, особливо, когда он ясно видел, что такой печальный низкий уровень образования в целых двух третях всего наличного состава священников систематически происходил именно от того, что в Семинарии, хотя число поступавших в нее было громадное, не было обращаемо внимание на качественную сторону – и по успехам, и по поведению, и не были принимаемы и употребляемы правильные дисциплинарные и нравственно-педагогические средства и меры со строгою разборчивостью. Со своей стороны и самые родители мало заботились о сыновьях, чтобы они получали полное образование в тех расчетах, что хотя бы сын побыл и недолго в Семинарии, он мог со временем быть и священником за неимением кандидатов из окончивших полный курс.

На это-то положение образовательного дела в Семинарии и обратил высокопр. Филарет своё особенное внимание, и наклонял к этому же и бывших начальников Семинарии, а с ними вместе и начальников училищ, из коих обыкновенно поступают ученики в Семинарию. В этом отношении достоин особенного внимания и подражания самый образ действования высокопр. Филарета. По заведённому им, однажды навсегда, порядку, он требовал, чтобы еженедельно, именно в субботу, являлись к нему с обычными рапортами о благосостоянии заведений, и непременно одновременно, как Инспекторы Академии и Семинарии, так и Смотрители училищ. Здесь-то, в присутствии и в слух всех их безраздельно, (исключая, разве самых важных или секретных случаев и предметов), он рассматривал рапорты и выслушивал словесные дополнения и со своей стороны высказывал, что находил нужным. При этом, сводя так сказать к одному знаменателю все сведения о благосостоянии трех разностепенных заведений, он всё одобрительное предлагал к общему исполнению и внушал им сообща и дружно содействовать к пресечению противного. Тут же давал он или письменные резолюции на рапортах, или словесные распоряжения, – как провести тот или другой вопрос путем формальным. Ректоров Академии и Семинарии тоже принимал нередко вместе, а иногда нарочито приглашал обоих одновременно в тех же видах. При подобных личных представлениях ко Владыке, – говорил покойный высокопр. Антоний, – стоило великого труда, чтобы в иную пору, в присутствии его, не только начинать речь, но и выслушивать суждения его самого о тех или других вопросах, касавшихся учебно-административных и педагогических предметов. «Бывало, явишься с семинарским журналом или представлением, в которых наперед знаешь ничего нет особенного; но Владыка непременно заставит, если не прочитать всё, то передать на словах; и тут-то, где менее всего предполагалось, он нередко останавливался с особенным вниманием и высказывал столько взглядов и суждений, что с трудом сообразишь впоследствии, как привести их в исполнение. При этом Владыка обладал такою памятью, что избави Бог надеяться, что то или другое пройдет бесследно. Если же случалось начинать речь о чем-нибудь в виде предположений, то редко-редко, обходилось без такой примолвки с его стороны: «понимаю, что ты хочешь сказать, – но не совсем так»..., или: «хорошо это, кажется, да на деле-то не выйдет»... Особливо после экзаменов, – на которых он почти постоянно присутствовал, тем более по предметам богословским и вообще по главным предметам, – не одно, не два посещения к нему обыкновенно сопровождались самыми многосторонними указаниями на недостатки и на меры и условия к улучшению. И здесь у него тоже была удивительная память, так что он указывал не только на известные места в системе, но и на отдельные фразы; причем весьма верно определял и самых преподавателей, коим и высказывал лично, что до него касалось, хотя в тоне своего обычного простодушия или в виде какого-либо подходящего рассказа. Наконец, когда он выражал словесно или письменно свои положительные, наперед обдуманные распоряжения, тогда неуместен и напрасен был бы всякий намек на неудобство или что-либо подобное. «Сделать, чтό сказано, а как будет сделано, – ладно, или неладно, – я сам увижу и поправлю». Впрочем, в случае недоумения, с готовностью выслушивал предварительные словесные доклады, – и сделав всегда меткие указания, снова настаивал на исполнении. Насколько же неизменны и настойчивы были требования об исполнении заведённых им порядков, видим напр. в том, что когда высокопр. Филарет находился в С.-Петербурге, то и оттуда предписывал (Инспектору Семинарии – Антонию): «Еженедельные рапорты о благосостоянии Семинарии предписываю неопустительно присылать ко мне сюда, дабы я имел всегда полные сведения о Семинарии и обо всём случающемся в оной».

И вот плодом такой-то общей попечительной деятельности Архипастыря и начальников Семинарии было то, что взамен представленных выше цифровых данных и количестве неучёных священников к концу святительства высокопр. Филарета состояло уже священников, кроме протоиереев, из кончивших полный курс 887, кончивших философский курс – 66, а прочих недоучек только 286, – которые были собственно остававшиеся из прежних 741. Тоже самое можно сказать и о числе студентов, поступавших в Киевскую духовную Академию в следующей именно градации: в 1839 году поступило два воспитанника из Киевской Семинарии, – далее – четыре, ещё далее – пять, потом шесть, а потом доходило и до двенадцати и более, считая с волонтёрами. Но замечательно, между прочим, здесь то, что поступавшие в таком большом числе в Академию, воспитанники не терялись собственно для Киевской Епархии. В продолжение академического курса высокопр. Филарет постоянно имел их в особенном внимании, справлялся об их успехах и поведении у начальства Академического, на экзаменах полугодичных и годичных, всегда непременно вызывал их, как своих, по выражению его доморощенных питомцев, и почти всегда, смотря по удовлетворительности ответов, приговаривал то bene, то valde bene, а то и – optume, или вообще: ecce quomodo nostri»... Сверх этого приказывал, чтобы эти студенты приходили и к нему иногда в праздники и тут-то он наперёд высказывал им, что желает и надеется увидеть их и на службе в своей же родной для них Епархии, или на местах учительских в Семинарии, или в училищах на должностях смотрительских и инспекторских, или на местах хороших городских в сане священства. В большинстве так и оправдывалось по особенному же участию и распоряжению самого высокопр. Филарета через посредство Академической Конференции, которой по тогдашнему Уставу предоставлено было право распределения окончивших курс студентов на служебные места в учебные заведения по своему Округу. Наконец, при Владыке же Филарете явились самые первые опыты, что присылались для образования в Киевской духовной Семинарии юноши и даже взрослые и из Славянских единоверных нам земель – из Сербии, из Болгарии и из Молдавии. В положении этих воспитанников он же сам первый принимал самое искреннее участие и эти воспитанники, по окончании курса в Семинарии, почти все поступали в Киевскую Академию, о чем будет речь ещё в своём месте с указанием на некоторых из этих заграничных воспитанников.

Вообще, чтобы определить всю благотворность изложенных попечительных действий по отношению к местной Семинарии в главных целях поднятия в ней учебно-нравственного состояния воспитанников и приготовления их, как наиболее достойных кандидатов священства, – остается лишь привести себе на память то, что писал высокопр. Филарет в ответном отношении своём к г. Обер-Прокурору Св. Синода Графу A.П. Толстому по предмету доставления местному духовенству безбедного содержания. Приведем здесь те слова, которые прямо относятся к рассматриваемому нами теперь предмету. «При вступлении моем в управление Киевскою Епархиею, к крайнему моему удивлению я нашел толькопятую часть (из числа 1213) священников, кончивших курс в Семинарии. Причиною тому была бедность духовенства, но которой не только причётники, но часто и священники не имели способов воспитывать детей своих в училищах и в Семинарии, отчего и число учащихся там было, до моего поступления, крайне ограничено сравнительно с числом причтов в Киевской Епархии. Теперь же, к истинному пастырскому моему удовольствию, осталась одна едва двенадцатаячасть священников, не окончивших курса учения, и число учащихся в духовных заведениях почти удвоилось и сделалось вполне соответствующим потребностям Епархии. Изволите, Ваше Сиятельство, видеть благотворность «Положение 1842 г.» об обеспечении духовенства в средствах к содержанию. Сохрани Бог, если Положение сие нарушится. Тогда здешнее Православное духовенство, лишившись опять средств к содержанию своему, лишится вместе с тем и способов к образованию детей своих в учебных заведениях, вследствие чего опять уменьшится и число обучающихся и, следовательно, будущих образованных священников и через это упадёт духовенство и в нравственном отношении».

К особой заботливости высокопр. Филарета о Семинарии нужно, наконец, отнести следующий факт. При увеличившемся числе учащихся в Семинарии, естественно, стала сказываться теснота в самых помещениях и для классов (по причине разделения их на два и на три отделения) и для живущих в семинарских зданиях казённокоштных учеников. Чтобы сделать, насколько оказывалось возможным, более простора высокопр. Филарет признал необходимым дать особое помещение для Ректора Семинарии. Итак, как совместно с двором Семинарским находилось Лаврское подворье, состоявшее из каменного двухэтажного довольно большого дома, то высокопр. Филарет и воспользовался этим помещением для квартиры Ректору собственно в верхнем этаже этого дома, с оставлением нижнего для помещения в нём Лаврской книжноторговой лавки. Об этом он представил в Св. Синод, испрашивая разрешение на своё предположенное распоряжение, – каковое разрешение и получил неукоснительно.

В следующей и дальнейших главах будет речь о Киевской духовной Академии.

«Гений Истории уже поднял трость скорописца, чтобы внести в неистребимые веками скрижали драгоценное имя Филарета, христиански мудрого Покровителя, христианского просвещения, издревле завещанного Киевской Академии ее основателями»119. «В Митрополите Филарете Киевская Академия видела искреннюю отечеcкую заботливость о благосостоянии и ходе академического образования. Взгляд на потребности духовного образования был у него таков, что вообще от науки он требовал, паче всего, плодов жизни, плодов благочестия. Сам глубокий аскет, он аскетизм ставил выше учёности. Под его влиянием дух аскетизма сильно развился в Академии, обнаруживаясь в поступлении в монашество многих наставников и лучших студентов»120.

Киевская Духовная Академия должна достойно гордиться именем высокопр. Филарета, – говорит Автор Истории этой Академии. Известные слова Высочайшего Рескрипта, последовавшего на имя высокопр. Филарета, недаром изображены Академиею в память и поучение векам на столь видном месте, как видит всякий посетитель. Без имени высокопр. Филарета Академия не могла бы и дать полного ответа всякому, вопрошающему о их значении. Слова эти буквально следующие: «Да образует сей древнейший в отечестве вертоград наук смиренномудрых проповедников слова Господня»121. «Слова эти изрек, – продолжает тот же Автор, – в Высочайшем Рескрипте Своём, незабвенный по великим деяниям, Государь Император Николай Павлович, отпуская высокопр. Филарета к новому месту высокого служения в первопрестольной пастве, как Митрополита и как Протектора Академии. И это изречение есть одно из самых знаменательных и соответствующих истиннейшему значению и назначению наших высших духовно-церковных учебных заведений. И справедливо сказать, что если какая из духовных академий, как духовно-церковных учебных заведений, оправдала прямой положительный смысл сего изречения, то это – именно Киевская духовная Академия во все периоды её существования. Мы разумеем, в частности, церковное проповедничество, начиная с Кирилла Туровского, продолжая Св. Димитрием Ростовским, не исключая   Феофана Прокоповича, продолжая знаменитым Левандой и заканчивая преосвященнымИннокентием Борисовым и Я.К. Амфитеатровым; – и мы видим, что дух и характер проповедничества всегда господствовал в стенах Киевобратского духовного Училища, и это было всегда неизменно, несмотря на участие лицвсякого звания и состояния, начиная от ясновельможных Гетманов до простого мещанина, так что «от этого Училища, яко, – говоря словами древнего писателя, – от преславных оных Афин вся Россия источник премудрости почерпала и все свои новозаведённые училищные Колонии напоила и возрастила», всегда давая образование своим воспитанникам в церковном духе и характере.

Что же значило здесь имя и личность высокопр. Филарета? Что заключалось особенного, собственно к нему относившегося? И чем всё это оправдалось? Прежде всего, не нужно скрывать, что имя высокопр. Филарета, Митрополита Киевского не славилось известностью, как мужа особенно ученого, как труженика и жреца науки, несмотря на то, что он был Доктор Богословия. По крайней мере, это голос большинства как при жизни высокопр. Филарета, так и доднесь. Судя по этому, действия и отношения его к высшеучебному заведению, какова Академия, казалось бы, не могли заключать чего-либо особенно влиятельного и благотворного по части преуспеяния Академии в деле науки и образования. Все это тем естественнее представляется, что высокопр. Филарет получил своё образование ещё в древних духовно-учебных заведениях. Но, в рассматриваемый период времени, высшие иерархические лица были почти все старинного образования, разумея сверстников высокопр. Филарета, каковы: высокопр. Митрополиты – Амвросий, Михаил, Серафим и даже Никанор, и сам, наконец, высокопр. митрополит Московский Филарет. Разность только в том, что некоторые из них получили образование в лучших тогда по особому благоустройству заведениях. Между тем все эти блаженной памяти Иерархи послужили делу и успеху науки и образования так, что дай Бог и всем последующим принадлежать к числу их. И мы наперед смело говорим и утешаемся тою уверенностью, что время двадцатилетнего (от 1837 по 1857 год) протекторства над Киевскою духовною Академиею высокопр. Филарета, на страницах исторического обозрения всего её прошедшего, со времени бывшего (в 1819 г.) преобразования, займет одно из самых видных мест, как период особенного процветания её и в деле науки, и в деле духовно-нравственного преуспеяния. Да послужат в этом свидетельством и ручательством слова, поставленные нами эпиграфом: «Гений Истории уже поднял трость скорописца, чтобы внести в неистребимые веками скрижали драгоценное имя Филарета, христиански мудрого Покровителя христианского просвещения, издревле завещанного Киевской Академии ее основателями»122.

Приступаем к изложению нашего повествования. Автор Истории Киевской духовной Академии так описывает самый первый шаг вступления высокопр. Филарета в этот древнейший вертоград наук в нашем отечестве: «не замедлил (т. е. после прибытия в Киев), высокий Протектор, Высочайше вверенного ему «вертограда наук», посетить и питомцев оного, с радостным нетерпением ожидавших его в той зале, которая напоминала им одного из величайших благодетелей своих – Рафаила Заборовского. – «Мирен ли вход твой, святче Божий? – так встретил Архипастыря словом Писания говоривший приветственную речь, – и годы, многие годы, ответили вопрошавшему от лица всех, что не только мирен, но и благодетелен вход его в сие древнее святилище науки. При одних этих словах уже чувствуется, что веет каким-то особенно теплым любвеобильным отеческим чувством»... Но мы должны предпослать этому первому факту ещё другой, чтобы составить полное понятие о тех отношениях, которыми заявил себя сразу высокопр. Филарет, не как Протектор по официальному званию, но яко отец, веселящийся о чадех своих, как питомцах, так и воспитателях и начальниках. В бывших под руками нашими подлинных документах значится напр., что высокопр. Филарет на рапорте бывшего тогда Инспектора Академии о состоянии Академии, с 11-го по 24 Мая 1837 года, (т. е. до прибытия ещё высокопр. Филарета в Киев) написал так: «Какая благословенная страна и какая счастливица Академия, что и больных вовсе нет»... Ещё: на письмо начальствующих и учащих в Академии с принесенным ему поздравлением, он отвечал: «Приветствую взаимно священный вертоград Христов, знаменитую Академию, матерь всех русских училищ. Делателей всех в вертограде сём и начальников, и наставников, и воспитанников заочно лобызаю Пастырским сердцем. Надеюсь скоро видеть всех; предпосылаю всем Пастырское благословение». При этих сведениях, – в связи со сказанным у Автора истории, – всего несомненнее становится, с первого же раза проявившееся и навсегда сохранившееся, истинно– отеческое любвеобильное отношение нового Протектора Академии ко всем, сущим в ней. Для наглядного изображения этой отеческой любвеобильности высокопр. Филарета собственно к студентам Академии обратимся на время к воспоминаниям одного из бывших воспитанников. Вот что высказал он печатно в своих воспоминаниях: – «И мало ли чего истинно прекрасного и высокого знали мы в незабвенном Святителе, что влекло души всех нас в благоговейную любовь к нему и соединило нас всех в одну семью, для которого Митрополит наш был по истине отцом, так что все и каждый из нас не иначе и звали его, как »наш возлюбленный дедушка«. Пусть эти слова, – говорит воспоминатель, – покажутся для кого-нибудь слишком наивным излиянием чувствований, но не об этом пока речь; зато и он с такою же нежною, как бы до наивности, любовью относился и к нам студентам».

«В один из академических праздников, по оплошности эконома, предложена была в столовой студенческой не довольно хорошая рыба. Зашедши в столовую прямо из церкви, Владыка откушал рыбы и уже не захотел затем идти к настоятелю и Ректору нашему, сказав: «к вам ныне нечего заходить; у вас, конечно, хорошая трапеза. Но вот у студентов-то надлежало бы быть получше этой рыбы».

«В дни св. Пасхи Владыка удостаивал нарочито приезжать в Академию, чтобы христосоваться со студентами. Однажды приехал он в то время, когда мы были ещё у Литургии. Владыка, пришедши в храм, прямо направился в то отделение храма, которое обыкновенно занимают студенты Академии. Но кто-то из помощников инспекторских из предосторожности, чтобы никто из студентов не вышел из церкви, вздумал запереть вход в отделение замком. Владыка-Митрополит, пока искали ключ, показал естественное недовольство, что держат нас взаперти и не дождавшись, вышел из церкви.

«Однажды – продолжает воспоминатель – зашедши в наши комнаты студенческие и заметивши в одной из них запах табаку, Владыка, вместо ожидаемого всеми присутствовавшими строгого выговора за курение, кротко спросил одного из студентов: «скажи мне – свежее или копченое мясо здоровее?» – «Свежее, отвечал спрошенный. – «Зачем же вы себя-то коптите?» – заметил святый Старец-Митрополит. Раз, после экзаменов, зашел Владыка в наши студенческие комнаты и в одной из них, взяв книгу со стола, присел на койку и стал говорить как бы про себя: «вот как прекрасно здесь! Студенту можно и заняться и вместе отдохнуть. То ли дело так по старому! А то заводят там отдельные общие спальни, общие занятные комнаты: бедные студенты!»123...

В пояснение всех этих фактов и, в особенности, последнего мы не можем не привести следующих, изложенных в биографии высокопр. Антония124, как лично к нему относившихся в бытность его ректором в Киевской академии, и в особенности характеризующих личность высокопр. Филарета в описываемых отношениях его к студентам Академии.

Касательно всех случаев, изложенных у воспоминателя, покойный владыка Антоний выразился прежде всего: «так-то так!., честь воспоминателю, что он был столько наблюдателен и слагал так глубоко и свято в сердце своём всё, виденное в лице и действиях Владыки Филарета». «Но, – продолжал он, – в этих воспоминаниях всё-таки одна сторона медали, которая доступна была студентам. А надо знать и то, что и как бывало в этих же самых случаях в отношении к нам – начальникам и приставникам. Для меня особенно памятен и чувствителен был случай последний, т. е. как Владыка отзывался, сидя на койке, что безраздельность комнат занятных от спальных особенно прекрасна. Эти слова, да и самое посещение комнат в этот раз были мне не в бровь, а в глаз. Благо, что студенты об этом не знали, да и вообще ведали не многие».

«Дело было так, – продолжал покойный Владыка. Ещё находившись в Петербурге и зная, что там в постановке жизни студентов была большая разность с нашею академическою, я и заочно конфузился, что у нас такая патриархальность и халатность... Последнее, главным образом, было в том, что студенты занимаются подчас лежа на кроватях и, при посещении Инспектора и даже Ректора, остаются буквально в халатах. Об этом-то я и высказывался не раз перед Владыкою. Он сначала пропускал, как бы мимо ушей: однажды же только сказал: ну а что же? поди и в самом деле лучше по петербургскому-то!» Поэтому, не предвидя в дальнейшем каких-либо возражений и тем более решительного отрицания, я и взялся провести эту мысль более решительно. Он на это опять-таки сказал только: «ну что же? ты, может быть, уже и напроектировал что-нибудь касательно этого?!» Это выражение уже более убедило меня в возможности привести в исполнение своё намерение. Я даже и потолковал кое с кем, как бы устроить, и в общих чертах написал домашним образом. Вскоре представился случай, казавшийся мне благоприятным, чтобы доложить Владыке окончательно, как приступить к самому делу. Но тут-то и объяснилось, что значила прежняя уклончивость... Я не знал, как и поправить дело, особливо, когда неосторожно позволил указать, как например – на Петербургскую Академию и назвать его настолько достойным, что полагал бы излишним и рассуждать об этом».

«Вот тебе и на! – видимо раздражённо сказал Владыка, – этого только и недоставало, т. е. сравнения «Вавилонского с Сионским»125. Знал я и прежде тебя и побольше, что там заведено... Там есть и полицмейстер какой-то при Академии, и в баню то сопровождает студентов фельдшер или лекарь, чтобы определять степень жара и кому дозволить, а кому нет – париться. Знай, что пока я жив, этого не будет; никто меня не убедит, чтобы студенты, уже столько взрослые, матёрые держали себя на пружинках и были как на иголках. Эка беда, что студент в халате; халат с пояском, то же что подрясник; а в подрясниках, ходят везде и вцерковь; а что студенты иные иногда уснут после обеда, это и естественно; и не думай, что спят от лености, от безделья, а вернее, чтобы отдохнуть и снова живее и усерднее заняться делом; ленивого-то и праздного и не уложишь в эту пору; он скорее это время свободное употребит на что-либо праздное, а если захочет и не в пору полежать, то и в отдельных комнатах он не затруднится и не спросит, как это сделать; сам сумеет лучше всякого. Так оставь ты, что тебе втемяшилось по этому делу. Смотри-ка, чем хотел урезонить: там-де в Петербургской Академии так и так... Да там и ректоров стали делать безместными архиереями126... Что же ты не говоришь, что и здесь бы так же нужно, тем более, что здесь был уже Ректор-Архиерей (Иннокентий), хотя и в другом значении, потому что он был здешний же Викарий и занимался делами епархиальными. Не думаешь ли ты о себе, чтобы быть Ректором-Архиереем. Да если бы и вздумали там, я ни за что не соглашусь». По достоверному рассказу одного высокостепенного лица, A. Антоний в конце концов при этом случае, желая смягчить тревожное состояние Владыки Филарета, в чувстве искреннего смирения выразился было так, между прочим: «Что же, Владыка Святый, простите! – И я готов быть в этом деле пред Вами яко агнец безгласен и пожертвовать своими убеждениями»... Но старец-Митрополит и тут ему сказал: «да! хорош ты больно агнец готовый на жертву... Агнцы-то не брыкаются, а ты куды было как забрыкался..., чтобы устоять на своём. Оставь, говорю, навсегда, что втемяшилось тебе, – и только».

«Но этим одним разом, – говорил преосв. Антоний, – дело не кончилось. Ясно было, что Владыка был затронут за живое. В другие разы он, видимо намеренно, возобновлял разговоры, если не прямо об этом предмете, то о соприкосновенных, где главная мысль была всё-таки об образе и характере отношений к студентам и влиятельных и действенных. Любимыми выражениями его при этом были изречения Св. Апостола: »Яко же доилица греет чада своя… так и начальники и все наставники должны чувствовать себя и выражать свои действия к воспитанникам, послабляюще им, по тому же Апостолу, и самые прещения, а главное, не насилуя их положение одними казёнными порядками по заведенным формам и инструкциям. Последние, если и потребны, то они таки не на один лад для всех мест». Так однажды, опять заговорив про отдельные и спальные комнаты, Владыка Филарет высказался, «что это разделение помещений и в видах гигиенических-то здесь в Киеве излишне. Там в Петербурге напр. известно, что двойные оконные рамы хоть целый год не вынимай от сырости и переменчивости погоды, потому и воздух, понятно, должен быть освежаем через перемену помещений, а здесь чистая благодать; зимние-то окна хоть и не вставляй, – а летние-то открывать можно с Марта по Ноябрь... Да здесь, слава Богу, и больных-то воспитанников я вижу по рапортам весьма мало. Да кстати, – я как теперь помню, что тогда получил самый первый рапорт, в бытность мою в Петербурге ещё до приезда сюда – в Киев, – (рапорт бывшего тогда Инспектора А. Димитрия о благосостоянии Академии), то перекрестился, что больных студентов не было ни одного. А как мне приходилось в Петербурге посещать тогда своего племянника студента (Егора Васильевича Амфитеатрова), бывшего больным, то я пред тамошним Ректором и Инспектором прямо похвалился, что вон-де в Киевской Академии не так, – больных вовсе нет».

«Одним словом, по рассказам покойного влад. Антония, вопросом ο спальных и занятных комнатах вызывалось со стороны Владыки Филарета весьма много рассуждений. Однажды же Виктор Игнатьевич, желая смягчить и сгладить самоё состояние Владыки Филарета, подсунулся было со своим словцом, рассчитанным на то, чтобы, так сказать, ублажить его». «Да, Ваше В-ство, и сама история подтверждает, что в здешней Академии был настолько освящен порядок в образе жития воспитанников, что можно по традициям определить, – кто, когда, в какой манере жил и где была его койка. Я напр., во весь курс помещался в той комнате и моя койка была на том самом месте, где почивал, учившись в Академии, Святитель Димитрий Ростовский». Владыка, улыбнувшись, сказал: «Да ты бы хорошенько справился, – быть может и самая-то кровать досталась тебе именно та, на которой почивал Святитель Божий?!» «Этого-то я не знаю», – отвечал Аскоченский. «Ну, так я тебе скажу: если бы нам с тобою досталось хоть под кроватью-то Святителя Божия полежать и то слишком много бы чести. А если бы и предположить, что ты жил и спал в той комнате, где Святитель Димитрий: то уж несомненно, что этим самым и комната и место, где стояла кровать Св. Угодника, обратилось тогда же в место запустения по пророку Даниилу, потому что, верно, ты и на месте святе не в состоянии был воздерживаться от твоих пустых и гнилых речей и вместо воскурения фимиама и горения елея перед иконою, скорее всего воскурялся там у вас табак, а может и бывали возлияния из называемой по здешнему горелки». «А вот и кстати», – обращаясь ко мне, – сказал Владыка: «Ведь ты насмотрелся всего там в Петербурге то и знаешь, что в спальных комнатах ставятся ночники в видах каких-то особенных, даже нравственно-воспитательных; а я тебе предлагаю, – хорошо бы весьма завести порядок, чтобы в каждой комнате была пред иконою лампадка и зажигалась бы, начиная со чтения вечерних молитв и горела до прочтения утренних. Это будет не то, что ночники... Кто и проснется ночью, увидит, что свет исходит от св. иконы, небось перекрестится». Лампадки действительно были и в моё время и зажигались, по крайней мере, на время молитвы, а на всю ночь оставлялись на воскресные и праздничные дни, хотя не всегда и не везде.

Что же касается безраздельности комнат на спальные и занятные, то этот порядок оставался не только до кончины высокопр. Филарета, но и после. Студенты со своей стороны были довольны этим положением и даже боялись, что оно скоро или поздно изменится. В моё же время (в половине 1858 г.) дошло известие, по тогдашнему секретное, что вот-вот прибудет какой-то важный из Петербурга чиновник по Духовно-учебному Ведомству; и тут-то студенты подумывали, что существовавший порядок в житье-бытье их более всего бросится ему в глаза и непременно будет отменён. Известие это действительно оправдалось; в конце Сентября приехал Директор Канцелярии г. Обер-Прокурора Св. Синода – действит. стат. советн. Π.И. Саломон. Назначение его, насколько было доступно знать нам, – студентам, последовало будто бы по поводу статей по разным предметам церковного и духовно учебного управления, напечатанных в пресловутом тогдашнем заграничном «Колоколе». С этим «Колоколом», привезенным в своём портфеле, – как говорили тогда, – и осматривал прибывший Директор всё, что подходило под его программу, и по преимуществу, по части воспитательной и экономической. И что же? Когда он посещал комнаты студентов в существовавшем порядке и виде, то студенты, как говорится, не верили своим ушам, слыша, как посещавший отзывался об обстановке студенческой жизни почти такими же словами, какие известны были, по преданию, из уст высокопр. Филарета. И тут-то имя и память последнего ещё более стали благословляться.

Мы привели все изложенные факты, чтобы ими и ограничиться в рассуждении рассматриваемого вопроса и не говорить ни слова, ни за ни против, общепринятых в последнее время положений, касающихся образа жизни студентов в дисциплинарном и гигиеническом отношениях. На всё своё время. В приведённых же фактах, как снятых чисто с натуры, для нас важно одно, что в них действительно отражалась во всей полноте задушевная простота и истинно-отеческая благопопечительность высокопр. Филарета в отношении ко всем положениям и условиям жизни студентов, – и что всё это имело столь сильное глубокое влияние на всю среду студенческую, что – по свидетельству воспоминателя, – «влекло сердца всех и каждого в благоговейную любовь к нему и соединяло их самих всех в одну семью, для которой маститый Первосвятитель был поистине отцом, или как величали его все – возлюбленным их дедушкою».

В частности указываемое влияние высокопр. Филарета отразилось на чувстве призвания и наставников и студентов к принятию ими монашества, – последними, или во время самого ещё образования в Академии,– или, более или менее скоро, по вступлении их на службу. Упоминаемый прежде Автор воспоминаний об этом предмете говорит, между прочим: «подлинно Владыка столько любил монашество, что, казалось, и нас всех студентов Академии желал бы он видеть монахами. По крайней мере, с особенною любовью благословлял он на сей святой путь избиравших его по искреннему желанию студентов, и обращался с особенным вниманием при своих посещениях Академии к монашествующим студентам. И к достойнейшей чести последних должно сказать, что они оправдали своё избранническое звание и служение. Из них многие уже давно достигли высшего иерархического звания, а другие позднейшие достигают его с несомненным достоинством. Из числа первых в настоящее время состоит на святительских кафедрах в сане епископов и архиепископов считая с умершими до 30-ти127. Кроме сего, двое питомцев сей же Академии, прибывших из единоверных нам славянских земель – Молдавии и Сербии – и поступивших в монашество, теперь занимают на своей родине первосвятительские кафедры; один из них митрополитом Ясским, другой Сербским. Что же касается вообще численности лиц из среды воспитанников Киевской Академии, принявших священническое звание, то она была значительна и превосходила число таковых же воспитанников в других Академиях на описываемый период времени». Такой плод духовно-нравственного воспитания, само собою, говорит об истинном достоинстве его, равно как и виновников его. Под последними разумеются, кроме самого высокопр. Филарета, начальники и наставники академические, которых Автор воспоминаний справедливо называет «достойнейшими воспитанниками, чадами его по духу иночества».

«Мы знали, – говорит воспоминатель, – высокопр. Филарета, как столпа Православия, знали и как доблестнейшего подвижника, умевшего притом, ивоспитывать подвижников. Не говоря о ближайшей к отеческому надзору его Лавре, которая украшалась в его время многими истинными монахами, насистинно утешали возвышенностью своего настроения и безукоризненною чистотою жизни ближайшие к нам постриженники Филарета, бывшие наставники наши в Академии. Под влиянием Митрополита Филарета, – читаем и в исторической записке по случаю пятидесятилетнего юбилея – «и дух аскетизма, заметный и прежде, сильно развился в Академии, обнаруживаясь поступлением в монашество многих наставников и лучших студентов». «Приведем ещё здесь слова из оной надгробной речи, сказанной именно лицом, испытавшим это влияние на себе и в воспитательном и наставническом состоянии, – и засвидетельствовавшим об этом при гробе в Бозе почившего от лица Академии: «Двадцать лет стоя на высоком свещнике паствы Киевской, Ты был поистинесветильником и для высшего святилища духовного просвещения, – Академии. Мы видели в Тебе глубокое знание самых высоких истин христианского учения, которые всегда умел Ты передавать и нам в простоте Евангельской, а с тем вместе духовною опытностью и проницательностью, остерегая наши мысли от всего чуждого и вредного духу Православия. Мы видели в Тебе, что особенно драгоценно в наш, скудный духовною жизнью, век, – живой опыт высоко-аскетической жизни по святому Евангелию, – отчего истина Евангельская, имея в Тебе живой пример силы и действенности её, нам всегда казалась ясною, несомненною. Ты учил не словом только, но делом и истиною. Мы видели в тебе непрестанное внимание к нам и самую деятельную заботливость о нас. Особенно никогда не изгладится из нашей памяти тот подвиг Твоего богопросвещенного внимания к нам, который каждогодно, но дважды (разумеются полугодичные и годичные экзамены), по нескольку дней, несмотря и на немощи старческие, совершал Ты в вертограде нашем, подвергая испытанию питомцев его, с опытною и тонкою наблюдательностью неутомимо следя за каждым движением их мысли и слова, а с тем вместе, являясь судиёю и наших (наставников) мыслей и познаний; причём в самых строгих твоих замечаниях мы ощущали сладость отеческой любви, тихо и так животворно действовавшей всегда на исправление замечаемых в нас недостатков. Полный духа благодатной жизни о Христе Иисусе, Ты был для нас жизненным духом, воодушевляя своим присутствием и словомравно и обучаемых и обучающих в трудном подвиге науки и просвещения, вливая в тех и других свежие силы к новой деятельности и новым трудам как научным, так и к иноческим подвигам в благочестии»128. Об этом же говорит и другой очевидец, что «Владыка Митрополит, с особенным вниманием относясь к студентам монашествующим на экзаменах, всегда поощрял их при этом во всем, подобающем для них, состоянии, говоря им прямо, что успехи их в науках должны свидетельствовать и об их внутреннем настроении, соответственном их званию, – одним словом, – чтобы самоё учение их в Академии было духовноиноческим для них подвигом»129.

Насколько были действенны и благоплодны все сказанные отношения и личное влияние, представлявшего в себе живой образ высокого святоподвижничества, Первосвятителя и Покровителя Академии на юных призванников и избранников иночества, свидетельствуют уже прежде приведённые цифры, в которых значится достигших Святительства пятьдесятлиц, получивших образование в Академии собственно при жизни высокопр. Филарета. Из этих же самых лиц, принимавших монашество ещё во время обучения в Академии, лучшие было избираемы, – по личному, главным образом, усмотрению, иногда же по настоянию самого же высокопр. Филарета непосредственно по окончании ими курса, – на службу в Академии, или в Киевскую Семинарию и в Киевские же училища, где все они таким образом оставались под особенным его личным руководством, как его чада духовные. Многих из таковых он сам и постригал в монашество в Лавре и, в особенности в самых святых Пещерах. Что же касается до других, начавших службу в Академии ещё до времени первосвятительства высокопр. Филарета и остававшихся ещё в светском звании, то и из этих некоторые повременно не замедляли переменять своё состояние на иноческое. По их же собственному признанию такая перемена совершалась в них исключительно под непосредственным живым влиянием на них самого же высокопр. Филарета. В пример этого достаточно указать только на двух лиц, наилучших Профессоров – Петра Семеновича Авсенева (в монашествеФеофана) и Дмитрия Ивановича Макарова (в монашестве Лаврентия). Приведем здесь сведения о последнем, которые одни представят живую, самую характерную, сколько и глубоконазидательную для всякого, картину истинного призвания к святоиночеству и всю духовно влиятельную силу, уразумевшего и завершившего это призвание избранника, – самого высокопр. Филарета.

Дмитрий Иванович Макаров130 определен был, сверх наставнической должности, Помощником Инспектора Академии. Любвеобильное отношение к ближним особенно сказалось в Макарове при этой должности: он был не столько начальником, сколько отцом студентов, и за то пользовался любовью и уважением. В это время, – говорит Автор, – на Святительской кафедре Киевской Митрополии находился муж богоугодный, преосвященнейший Филарет (Амфитеатров), принимавший всегда живое участие в делах Киевской духовной Академии. От его Архипастырского взора не утаилась благая деятельность преподавателя Макарова и его смиренная личность полюбилась Святителю. В 1840 году, по его ходатайству, изъявлено Макарову одобрение Святейшего Синода за ревностное прохождение службы по Академии. 1841 года, по его же представлению, за «отличное преподавание порученного ему предмета» Бакалавр Макаров возведен в звание экстраординарного Профессора исторических наук. Дмитрий Иванович, во всё время службы своей в Киевской Академии, жил в ней чисто по-монашески, не любил участвовать в обществах сотоварищей профессоров, удалялся развлечений мирских, редко даже когда выходил из стен Академии в город, разве по неотложному делу. Сосредоточенный в себе и занятый ревностным исполнением своей должности, любил он уединение келейное; но, тем не менее, не спешил он дать обеты монашества. Этому причиной было его глубокое смирение и высокое благоговение к монашеству. Монашество казалось ему столь святым и возвышенным подвигом, что он находил его себе не под силу, и в смиренном сознании своего недостоинства предпочитал оставаться мирянином, чем быть плохим монахом. Нередко Ректор Академии, преосвященнейший Иннокентий, предлагал ему принять монашество, как более всего свойственное наклонностям его души. Всякий раз Димитрий Иванович отговаривался своим недостоинством и неготовностью к этому святому званию. Сам Митрополит Филарет при свиданиях не раз заговаривал с ним о монашестве, старался склонить скромного Профессора променять сюртук на рясу, но Димитрий Иванович всё медлил, всё отказывался своею неготовностью. А что готов он был духовно, хорошо знал об этом Владыка через старца подвижника Киево-Печерской Лавры, иеросхимонаха Парфения, своего духовника, который издавна был так же духовником и Димитрия Ивановича.

«Сколько ни медлил благоговейный чтитель монашества, пришло, однако время, когда, предназначенное ему, иноческое звание постигло его и притом так внезапно, что сам он потом изумлялся, как всё это с ним случилось. Вот собственные откровенные слова его об этом событии, знаменательном в его жизни. «Всегда глубоко чтил я монашеский сан, – говорил он о себе откровенно, – размышлял о нём с благоговением и с любовью, имея, так сказать, перед глазами высокие примеры совершенства монашеского в лице, во первых, самого Владыки нашего Филарета, чудно являвшего в себе и аскета по духу, и администратора по должности. Дивился я этому мудрому сочетанию и буквально благоговел перед ним. При частых соприкосновениях к нему по делам службы и вообще по его ко мне расположению, нередко доводилось мне беседовать с ним по целым часам; я наслаждался божественной беседой, я впивался, так сказать, в его мысли и слова, и глубоко западали они в мою душу. Не скрывал я ни одной своей мысли, или намерения; очевидно, – не утаивал и того, что я бы и не прочь принять монашество, но понимая высоту его, а с другой стороны сознавая недостоинство и немощи свои, не дерзал решиться на это. Владыка был не согласен со мной в этом, представляя мою склонность к уединению и сосредоточению в себе, как задатки доброго монаха, увещевал к принятию монашества, но не мог я решиться принять то, что по мнению моему превышало мои силы. Так восемь лет провел я в этой нерешительности, со времени окончания курса в 1836 году и до 1843 года. Следующий, так сказать, случай, если только можно назвать это случаем, положил, наконец, предел моему колебанию. Был я однажды по делу у Владыки Филарета; по обычаю, милостиво посадил он меня подле себя и по решении дела началась у нас обычная беседа. Вдруг, совершенно не к речи, а как бы случайно, говорит мне Владыка, указывая на мой сюртук. «Долго ли же ты будешь ходить ко мне в этой кутце?» Неожиданность вопроса и обычная моя трусость отняли от меня всякую возможность отвечать и я молчал. Владыка снова повторил тем же ласковым, хотя и серьёзным тоном: «я тебя спрашиваю, долго ли ты будешь ещё в этом ходить?» Не без смущения и страха я, наконец, ответил ему: «Владыка святый! Вам известен образ мыслей моих, от Вас, как от отца своего, я не скрывал ничего; Вы знаете, что не дерзаю я принять монашество по высоте этого сана и по немощи собственных сил; притом же, притом же…» и тут я окончательно замялся. «Доканчивай, доканчивай, – сказал Владыка,– что же ещё «притом же»? Притом же – продолжал я, несколько помолчав, – если бы мог я надеяться, что останусь частным монахом на единственное попечение о душе моей; но ведь мы ученые не крепко на это рассчитывать можем; обыкновенно нам поручают управление монастырями или ещё того выше, а какой я пастырь, Владыка, – какой я монах?!.. «Слёзы прерывали мои слова. Хотя я всё ещё упорствовал в словах, но втайне чувствовалось мне, что наступила моя роковая минута; я встал и поклонился в ножки Владыке, сам не сознавая, что и зачем делаю». «Постой, постой братец, возразил Владыка, – послушай, ты Профессор, – но тебе бы мне это разъяснять, ты и сам хорошо это понимаешь: если все бы мы стали отказываться от возлагаемых на нас обязанностей нашим недостоинством, то оскудела бы до конца матушка наша Церковь Православная пастырями; неужели мы, грешные, дерзнувшие на величайшее дело управления Церковь Божиею, уповали и полагались на свои силы и разумение?! Божественная благодать, немощи наши врачующая и оскудение наше восполняющая, сама совершает пастырей Церкви своей, а что мы значим, скудоумные и грешные? Принесем лишь наше доброе произволение, не пощадим своих сил и самой жизни во славу имени Божия, и Он Сам наш Помощник во благое. Не отговаривайся же, – это пустая отговорка». После этого разговора, я уже не заставлял более повторять себе о принятии монашества, да и в душе уже более не колебался».

Вспоминая обо всем этом уже в старческих летах впоследствии, при разговоре с одною образованною особой, просившею у него благословение вступить в монастырь, о. Архимандрит Лаврентий откровенно признался, что смотрит на этот случай, как на явное указание Промысла Божия быть ему монахом; и всегда искренно благодарил в Бозе почившего Митрополита Киевского Филарета, что своим богомудрым словом раз навсегда положил конец его колебаниям.

«Се время благоприятно, се день спасения!» – повторял в себе Димитрий Иванович после беседы с Митрополитом Филаретом и не медлил уже более стать иноком по сану, каковым по душе он уже был. В начале 1843 года подал он прошение в Совет Академии о дозволении ему принять на себя монашеский сан. Дозволение, конечно, последовало. 22 Мая 1843 г. получил он письменные вопросы: где и когда желал бы он быть пострижен в монашество? На следующий же день на эти вопросы он ответил так: «Занятия по должности побуждают меня отложить исполнение своего намерения о поступлении в монашество до вакационного времени, как более свободного от сих занятий, для достодолжного приготовления себя к постригу. По уважению к св. Киево-Печерской Лавре, я желал бы быть постриженным в монашество в какой-либо пещерной её церкви, если Академическое Правление благоволит сделать своё распоряжение об исполнении сего моего желания». Распоряжение было сделано. Сам Первосвятитель Киевский, Митрополит Филарет пожелал своеручно постричь боголюбивого Профессора Макарова в иночество. В том же 1843 году 10 Августа, на ближних пещерах Киево-Печерской Лавры, в пещерной церкви преп. Антония, что подле его многоцелебного гроба, высокопреосвященнейший Филарет постриг Димитрия Ивановича в мантию и наименовал его Лаврентием в честь празднуемого в тот день св. мученика и архидиакона Лаврентия. Духовник Киево-Печерской Лавры, иеросхимонах Парфений при постриге был приемным отцом ему от св. Евангелия, и ему же молитвенно поручил Владыка новопостриженного инока. При таковых богомудрых наставниках, каковыми были Митрополит Филарет и иеросхимонах Парфений, не оставлявшие его своими духовными наставлениями, о. Лаврентий явил в себе достойного исполнителя всех правил и законоположений как монашества, так и священства и профессорства. Но митрополит Киевский Филарет, хорошо знавший о. Лаврентия, хорошо видел, что училищная служба в Академии – не то поприще духовное, на которое он предназначен свыше. Он пожелал сделать его Наместником Киево-Печерской Лавры, – своим ближайшим помощником в управлении ею. 10 Июня 1844 года о. Лаврентий был возведен Митрополитом Филаретом в сан Архимандрита и переселился из Академии в Киево-Печерскую Лавру, столь близкую его боголюбивой душе. Но оставляя Академию, свою мать, породившую его духовно, как звал он её всегда впоследствии, не прекращал он общения с ней никогда.

По поводу вышеприведенных в речи слов о том подвиге особенного внимания к учащим и к учащимся, который каждогодно совершал высокопр. Филарет на экзаменах в Академии, обратим нашу речь теперь к последним. Приведем сперва свидетельство прежнего же Автора воспоминаний.

«На экзаменах в Академии присутствовал Владыка: – Митрополит всегда с участием и обстоятельно испытывал знания студентов. Но некоторые предметы слушал как бы нехотя, особенно напр. учение новейших Германских философов. Иногда, ответившему по этой статье, студенту советовал не стараться слишком, чтобы помнить, что он так усердно заучил... Однажды же, когда шла речь на экзамене о древних философах, Владыка вдруг подозвал десятилетнего мальчика из присутствовавших на экзамене (публичном) и, заметив, что древние философы не знали тех высоких истин, какие знают у нас даже дети, велел малютке прочитать Символ веры»131.

В другой раз, когда студент особенно твердо и бойко передал биографию Сократа, Владыка спросил: «а можешь ли ты так же твердо и подробно передать жизнь напр. св. Апостола Павла?» Были и мы (пишущий) сами личными свидетелями подобного же факта на публичном испытании в 1857 г. (последнем в жизни высокопр. Филарета). «По принятому в Киевской Академии обычаю на публичных экзаменах воспитанники, оканчивающие курс, читали с кафедры небольшие сочинения в качестве пробных лекций, а переходившие из низшего в высшее отделение читали опыты своих упражнений. И вот когда из числа последних студент132 вступил только на кафедру и произнес заглавие своего сочинения, – именно «учение о Боге по Платону», высокопр. Филарет в ту же минуту остановил его, сказав: «погодите читать, – а скажите прежде, что заключается в вашем сочинении, или иначе, в самом учении Платона о Боге?... Студент, озадаченный и частью сконфуженный неожиданным перерывом его чтения, не успел ещё собраться с духом, чтобы отвечать, как вопросивший продолжал: «оставьте пока ваше сочинение и отвечайте мне на мои вопросы: «видны ли звезды днем?» Студент ещё более сконфузился при таком простодушном вопросе. Владыка же продолжал: «ну конечно нет». А отчего? От того, что днём светит солнце, при котором звезды меркнут и становятся не нужны. Так и учение Платона и древних мудрецов то же, что звезды по отношению к учению откровенному нам в Евангелию Самим Господом, Солнцем Правды. Потому то и поется в св. Церкви: Рождество Твое Христе, Боже наш возсия мирови свет разума..., так что при первых лучах сего явившегося света, дотоле звездам служащии научились покланятися Сему Солнцу Правды и Его Единого ведети с высоты Востока». За сим сказал студенту: довольно!»

Немало сохранилось в предании из курса в курс и других подобных фактов; но дело в том, что совершенно несправедливо видеть здесь, (как некоторым представлялось о высокопр. Филарете) или непонимание значения науки – Философии, или предубеждение против неё, или же бессознательную антипатию. Усматривать и указывать что-либо в этом роде возможно со стороны и лишь тех, кои сами не глубоко разумеют науку – Философию, преклоняются лишь перед одним её именем и авторитетом представителей её, особенно позднейших. Из приведенных фактов очевидно, что высокопр. Филарет относился так собственно не к философским познаниям, а к образу и мере пользования ими, особливо же в области тех истин, которые недоступны ведению естественного разума и с тем вместе могли быть в ущерб истинного разумения на основании прямого Богооткровенного учения. А что он резко и настоятельно иногда выражался в подобных случаях, это совершенно естественно было для его богомысленного настроения и вообще духовно-нравственного состояния. По одному чувству святой ревности о Богоспасительных истинах для него было слишком ощутительно всякое приражение к ним каких-либо мнений и неуместных исследований, отзывающихся не только возношением на разум Божий, но и сколько-нибудь свободным отношением к этим истинам. Зато он, на тех же экзаменах при разрешении встречавшихся вопросов или объяснения положительных истин, весьма часто любил обращаться к присутствующим на экзаменах профессорам известным или можно сказать, знаменитым по философским познаниям, как напр. к протоиерею Ивану Михайловичу Скворцовуили к Авсеневу – (Петру Семеновичу, в монашестве – архимандриту Феофану), и выслушивал их ответы с совершенным вниманием и удовольствием, хотя иногда сдерживал их, особливо последнего, в некоторых воззрениях; или на их рассуждения излагал свои, и при всей видимой простоте, всегда метко и верно определял самые философские положения, хотя и помимо научно систематических исследований, открывая и указывая коренные, и что главнее, истинные начала познания истины в едином источнике ведения, – Христианском учении. Это совершенно естественно для его духовно-подвижнического состояния, в котором обыкновенная мыслительность философская переходит в духовную созерцательность и где самые истины из отвлеченных понятий преобразуются и воплощаются в дух и жизнь.

Остановимся в частности на личности о. Архимандрита Феофана (Авсенева). Когда о. Феофан хотел было с философской кафедры перейти на какую-либо из богословских, то замечательно быв возведен в звание ординарного Профессора философских наук, он с тем вместе был оставлен Владыкою на прежней кафедре133. Далее, когда Авсенев, поступивши в монашество, оставил Киевский Университет, в котором он состоя в Академии, дотоле преподавал философские науки, и когда лишение такого Профессора не могло не быть не чувствительным для какого бы то ни было высшего заведения, а потому и г. Попечитель Киевского учебного округа Князь С. Давыдов относился к высокопр. Филарету с просьбою о дозволении о. Феофану продолжать чтение лекций в Университете св. Владимира, то Владыка дал от себя полное согласие и разрешение к удовольствию истинных любителей христианского просвещения134.

Итак понятно, что если высокопр. Филарет не мирился, как замечено выше, с наукой Философией, то не собственно с ней, а с теми системами позднейшей Философии, читая историю которой и о. Феофан (Авсенев) должен был, как сказано в истории Академии, разоблачать призрачность философствования, заносившегося в туманную сферу не постоянных и не состоятельных идей и странных понятий, а с тем вместе и всю (ложную и опасную) восторженность последователей последнего представителя Германской философии, видевших в нем чуть ли не пророка»135. Когда же высокопр. Филарет находил разумение и преподавание этой же самой науки-Философии в том виде и духе, как являлось то и другое в лице о. Феофана, который по свидетельству той же истории, – «в самых глубоких изысканиях шел твердо и неуклонно, держась слова Божия и учения Церкви Православной, всегда руководивших его в самом напряженном мышлении, – отчего и выходила у него гармония знания и веры, и являлась истина поразительною и делалась сущею драгоценностью для слушателей: тогда высокопр. Филарет относился к философской науке с полным сочувствием, видя сообщение воспитанникам истинных философских воззрений и знаний». Впрочем, нужно знать, – как сказано и в исторической записке по случаю юбилея Киевской Академии, – что высокопр. Филарет, во всю бытность свою Митрополитом Киевским, относился к нравственно-религиозному преподаванию в Киевском Университете с особенною наблюдательностью и не оставлял без своих внушений самых преподавателей, тем более что последние были не только по Богословию, но и по Философии из профессоров же Киевской Академии. Так, в Исторической Записке по случаю юбилея (стр. 119) говорится: «О. Архимандриту Феофану, преподавшему Философию в Академии и Университете, иногда тяжело обходились указываемые внушения. Ревнитель богословской истины – Архипастырь резко и строго выражался нередко о философских терминах и трактатах, где ему противны были не только философские формулы, но даже самые имена какого-либо Спинозы, Гегеля, Фихте, Шеллинга136. Архим. Феофан, как главный профессор философии, вызывался к наибольшей ответственности за нее, особливо как монах. Он, однако, кротко покорялся своей судьбе, искренно уважая чистоту побуждений, вследствие которых нападали на его философствование». Приведем здесь один факт, который передавал нам покойный влад. Антоний с объяснением, что этот факт не ускользнул в своё же время от борзописного пеpa В.Ип. Аскоченского, занесшего его в свои мемуары, как бывшего личного свидетеля-слышателя.

«Однажды А. Феофан на лекции в Университете проводя по обычной тактике своих мистифирующих воззрений параллель между духовным и чувственным бытием задался вопросом, «что значит, что когда режут напр. курицу, она так сильно трепещется и бьется?...» и разрешил это тем, что будто бы не страх смерти и боль от резания приводит её в такое состояние, а какое то чувство восторга, что вот она (курица), назначенная в пищу человека, через процесс питания обратившись в соки организма, как существа высшего телесно-духовного, переходит из своего чувственного животного бытия в высшее... и что она предвкушает здесь как бы сладость того состояния, которого, по слову Апостола, чает вся тварь яко и сама тварь освободится от работы истления в свободу славы чад Божиих. Мысль эта, сама собою оригинальная и в своем роде завлекательная, легко могла быть принята студентами-слушателями с особенным сочувствием, чуть не с восторгом и вследствие этого самого скоро из стен аудитории разнеслась и сделалась известною, кому следовало знать, и наконец, самому высокопр. Филарету. Последний, воспользовавшись случаем, когда собирались к нему начальствующие и профессора Академии монашествующие и другие137, попросту на домашний обед, завёл речь о предметах, близких к сказанному, и наконец поставив вопрос, как раз тот же самый, каким задавался о. Феофан, вдруг обратился к последнему: «а ну-ка, отче, как бы ты решил этот вопрос по твоей велемудрой науке?! Когда о. Феофан начал было повторять своё мнение, высокопр. Филарет обычным простодушным тоном сказал ему: эх отче-отче Феофане! Хотя имя твое значит »Богоявленный«, по точному переводу с Греческого, но верно, что такое разумение не Бог явил тебе, как речено Господом Спасителем св. Ап. Петру, а плоть и кровь..., а с другой стороны, хотя ты по имени Богоявленный, но забыл видно про того, кто не по имени только, а по благодатному дарованию ведения естество сущих уяснил и который наименован св. Церковью небоявленным138, – разумей св. Василия Великого! Но ведь и этот великий Таинник природы в своем Шестодневе не доходил до таких откровений таин природы... А потому я вот что тебе скажу по моему не философско-метафизическому, а простому рассуждению. «Если нам – монахам не положено по уставу употреблять в пищу куриц, а только яйца, то этим самым по моему и не дано знать, что чувствует курица, когда её режут и в какой восторг приходит она от представления, что перевариваясь в питательные соки съедающих её, будто бы переходит в какое-то высшее бытие... А сказать прямее: разве животные назначены были изначала в пищу человеку?! А ведь по твоему толкованию это необходимо следовало бы... Да и самый текст св. Апостола против твоего же толкования. Сказано освободится тварь от работы истления; а как она при существовании человечества в этом земном мире не освободится, пока мир изменится и пока он во зле лежит, то тварь и должна быть жертвою работы и истления... Какой же здесь для твари, следовательно, и для твоей курицы восторг?! Не сказано ли прямо у того же св. Апостола, что напротив, тварь воздыхает, страдает, повинувшись суете за повинувшего её человека? Не так ли и ты рассудишь теперь?.. Постарайся же изменить, высказанное тобою перед студентами, мнение, представив его не более, как в значение парадоксальности и неуместной софистики; да и впредь-то не задавайся никакими подобными созерцаниями, которые как нельзя более, справедливо уподобить куриной жеслепоте в значении известной под этим названием болезни глаз. Для устранения же этой куриной слепоты – мыслительной болезни запасись тем коллурием, о котором сказано в Апокалипсисе и помазывай чаще очи твои, да видиши(Откр. 3:18). Да и следующему-то рядом стиху внемли, где речено от лица Самого Господа: Аз, ихже аще люблю, обличаю и наказую: ревнуй убо и покайся(Откр. 3:19).

Итак, из сказанного видно, что личных решительных несочувственных воззрений и отношений к Философии со стороны высокопр. Филарета не было. Это сейчас увидят читающие и из того, – какой высокой степени развития и процветания достигла эта именно область ведения в самой Академии во дни высокопр. Филарета.

«В последнюю пору, перед самым временем протекторства высокопр. Филарета, философские науки в Киевской Академии, по описанию в истории её, доведены были до такого состояния, что подобного преподавания оных едва ли можно было найти в самых лучших Университетах Европы. ПротоиерейСкворцов, Новицкий, Михневич, Авсенев – вот кватрумвират, под руками коего возделывалось широкое поле философствования, согреваемого лучами Веры Православной!... Фихты, Шеллинги, Гегели и другие хитрецы немецкой мудрости ложились ниц перед мощно-Русской верующей мыслью и здоровым словом со своими высокопарными темноглаголаниями, что видели, хотя и юные возрастом, но возмужалые смыслом питомцы богохранимого училища, и сознавали, что у всех оных, так называемых гениев мышления, по русскому выражению, заходил лишь ум за разум»139. Наконец, при протекторстве Митрополита Филарета, из под руководства сказанного кватрумвирата, не замедлили выступить на этом же поприще и новые достойные делатели в составе тоже кватрумвирата: таковы – ранее всех Гогоцкий, затем Поспехов, Юркевич, и позднейший из них (именно из самого последнего выпуска высокопр. Филарета в 1857 г.) Троицкий, из коих последние – Юркевич и Троицкий, а равно и первый Гогоцкий, чуть как говорится, не на разрыв приглашены были в университеты – Московский, Киевский, Казанский. Остается только желать, чтобы эти представители философствования и последующие их преемники пребыли верны всему, унаследованному ими преемственно от своих знаменитых учителей по духу, характеру и образу мышления и преподавания, не уклоняясь на распутия туманности, и до днесь господствующей в головах немецких мыслителей и их недоумочных последователей. Столько же желается и уповается, что и все, право правящие слово божественной истины и поставленные по званию своему на степени протекторства рассадников высшего духовного просвещения и блюстительства за таковыми же светского образования, – столь же бодрственно, сильно, разумно-сдержанно и влиятельно могут всегда действовать в рассматриваемом деле, как высокопр. Филарет, который, как видит всякий, глубоко понимал дух своего времени и движение, и направление мысли человеческой, и не подавляя её естественного правильного развития, в тоже время умел постоянно удерживать в истинных пределах и указывать ей прямой и верный путь. А не в этом ли и весь долг и вся задача и цель протекторства в точном истинном значении слова и дела, необходимо простирающегося, с полным и живым духовно-нравственным влиянием, на всю внутреннюю жизнь и проявление её в заведении и в составе сей корпорации от студента до Доктора, а не в виде только почётного титула и в форме административного внешнего заведования им?!

В дополнение и уяснение всего сказанного по отношению к философскому направлению и особенной стойкости высокопр. Филарета умерять стремление к этому направлению в лице даже самых ревностных юных приверженцев мы представим следующие факты, тем более уместные и интересные, что разумеемые здесь лица были ближайшие родственники высокопр. Филарета. Когда родной племянник высокопр Филарета, впоследствии ординарный Профессор Киевской Академии, Яков К-ч Амфитеатров, знаменитейший гомилетист-проповедник, ещё бывши в Семинарии, всей душой полюбил философскую науку и решился было остаться в среднем отделении, называвшемся тогда философским, тогда высокопр. Филарет дал ему такой архипастырский и родственно-благожелательный совет: «не оставаясь в философском классе, постарайся продолжать и кончить с отличным успехом весь курс семинарский, а когда, если угодно будет Богу, назначен будешь в Академию, то там и философию выслушаешь ещё и математикою займёшься». Далее, когда тот же племянник был уже в Академии, он писал ему, между прочим: «мне очень приятно, что ты в числе отличных студентов по учению; будь же отличнейший и по благочестивой жизни... Дежерандо же и Теннеман (известные тогда философы) не настолько тебе нужны, чтобы иметь их собственными. Довольно прочитать их хорошенько»140. Понятно из этих строк, что высокопр. Филарет руководился не какими-либо гадательными и, так называемыми, общими понятиями о значении философских наук, но знал и определял их достойно по своему содержанию настолько, чтобы руководить и других в этой области ведения, и так верно и благотворно, как оправдалось это на деле не только в лице непосредственного его адепта, но и преемственно перешло на другого.

Вот что писал сам уже Я.К. Амфитеатров в первые годы своей профессорской службы родственнику своему Я.Г. Амфитеатрову, (бывшему Архиепископу Казанскому Антонию), тоже питавшему с юных лет особенную любовь к Философии. «Ты, – я думаю, – кончил теперь курс в отделении философском. Но по своей молодости и незрелости души, мне кажется, мало ты получил пользы от этой науки важной и солидной, или как называет Философию один из германских современных мыслителей, – науку наук. Но и то уже хорошо, что ты хоть мало познакомился с нею; класс философский есть целая наша жизнь». И в другом письме «ещё о твоей философии: Ты примешься (в Академии уже) за эту дивную науку, разумеется, с юношеским жаром: хорошо, очень хорошо! Но я не намерен теперь превозносить пред тобою оную до небес, откуда её, прежде нас с тобою, стащили на землю и прежде нас вопияли: о philosophia, philosophia! dux vitae, lux veritatis, fons virtutum, vitiorum indagatrix и пр. Я хочу только сказать тебе, что известная система философии Баумейстера только – что для начинающих любомудрствовать юношей, по моему мнению, гораздо полезнее, чем высокопарные заоблачные системы новейших мудрецов, кои вообще трудно понимать и коих часто не понимают и те сами, кои изобрели их. Поверь мой друг, что удовлетворительной вполне системы от начала мира не было и до конца не будет141. Наконец ещё писано было в последнем из писем так: – «Я предчувствовал и был уверен, что ты расстанешься с твоею излюбленною философиею... и ты расстался... Изучай же теперь, паче и паче, слово Божие и прилежи к Богословию. Здесь и только здесь – истинная мудрость, и следовательно, и покой и постижение для души истинного ведения; здесь же и глубокий единственно верный взгляд и на мир и природу, и на время и на вечность..., и пр. И что же видим впоследствии в лице и направлении получавшего эти письма?! Довольно сказать, – что из этого юноши, – любителя Философии, образовался великий в своем роде, Богослов – известнейший Автор Догматического Богословия, – Архиепископ Казанский Антоний, – тот самый, о котором замечательно метко выразился один Автор, – поставивший вопрос о самом высокопр. Филарете: «итак, что же особенного оставил он после себя для Церкви?! Он – Филарет оставил и завещал Церкви дитя своего сердца, – непосредственного воспитанника, родного племянника – Антония Архиепископа Казанского».

Впрочем, сколько мы сами от себя готовы высказаться, столько же полагаем, не безызвестно читающим, что и в литературе и в рассказах встречаются именадвух Филаретов – Московского и Киевского, как знаменитейших в своё время Иерархов и бывших постоянно нераздельными деятелями, в таком сравнительном отношении, –как выразился Автор сказаний о современных Архиереях, – «что в какой мере о Филарете Московском почти все сказание, и по количеству и по качеству, громки, о Киевском Филарете представляются сказания как бы под спудом»... Автор говорит даже прямее: «не мне одному, а многим давно кажется удивительным: – почему так много говорится, напр. об истинном «монашестве»Филарета Московского, и при этом не упоминается с этой именно стороны о Филарете Киевском. Не дерзая ни слова сказать противу первого, – продолжает Автор, – я всё-таки имею право высказаться с великим сожалением, что монашество его (Филарета Московского) как будто совсем застилает второго, того именно Филарета Киевского, который был, в точнейшем смысле,истиннейший монах, и которого еще при жизни его, сыздавна звали не иначе как «наш ангел» – т. е. представитель, именуемого ангельским чином, звания и образа жития. Впрочем, кажется, о подобных высоких людях справедливо сказать известную сентенцию: лучше всех тот, о котором нечего говорить... Имена и память подобных людей (последней категории) часто как то не находят для себя место и в истории – но зато переходят в те жития и в те священные сказания, которые, действительно, хранит и свято чтит неизменное предание в целом народе». «Но чтобы сказать всё, – продолжает Автор, – что мне известно об истинном, неподдельном смирении этого истинного человека, а с тем вместе, чтобы и не дать пропасть сказанию, которое может пригодится для характеристики простой, но замечательной личности митрополита Филарета, запишу ещё следующее событие, известное мне от очевидцев, – родного дяди моего, профессора С.П. А-ва и бывшего генерал-штаб-доктора крымской армии Н.Я. Чернобаева.

Когда юго-западный Генерал-губернатор Дмитрий Гаврилович Бибиков возвратился в последний раз из Петербурга, где он был назначен на должность Министра Внутренних Дел, то он посетил Митрополита Филарета и, рассказывая ему новости, какие считал уместным соοбщить его смирению, привел слова Императора Николая Павловича о Церковном управлении.

Слова эти, очень верно сохраняемые моею памятью, были таковы, что будто покойный Государь, разговаривая с Димитрием Гавриловичем о разных предметах, сказал:

– «О Церковном управлении много беспокоиться нечего: пока живы Филарет мудрый, да Филарет благочестивый, всё будет хорошо».

Услыхав это от Министра, Митрополит смутился и поник на грудь головой, но через секунду оправился, поднял лицо и радостно проговорил: – Дай Бог здоровья Государю, что он так ценит заслуги Митрополита Московского.

– и Ваши, Ваше высокопреосвященство, поправил Бибиков.

Филарет снова смутился. – Ну, какие мои заслуги?..., ну что... тут... Государю наговорили... Всё «мудрый» Филарет Московский, а я..., что, – пустое.

Извините, Владыка: это не Вам принадлежит Ваша оценка!

Но Митрополит замахал своею слабою старческою рукою. – Нет… нет, уж позвольте..., какая оценка: всё принадлежит мудрости Митрополита Московского. И это кончено, и я прошу Ваше Высокопревосходительство мне больше не говорить об этом»142.

В совершенное соответствие с этим, открыто беспристрастным свидетельством Автора, мы и хотим сказать и о другой стороне известности обоих Первосвятителей – соименников и современников, – о стороне умственной ученой. В какой мере Филарет Московский провозглашен был, ещё от первых дней своего служения, и великим Богословом и великим Философом – словом, по буквальному выражению в самой литературе одним из современных мудрецов или главою мудрецов христианских, в такой Филарет Киевский оставался в безызвестности или прямо почитался и слыл за простеца и по уму и, тем паче, по учености и всего более сравнительно с Филаретом – Митрополитом Московским. Тогда как первый готов был всегда вступить и вступал в рассуждение по самым современным философским вопросам об руку с Шеллингом и Гегелем и К°,– последний, – как мы видели, – не мог и произносить и не любил слышать даже самые имена последних. Впрочем, обратимся к собственному свидетельству жизнеописуемого в этом именно отношении сравнительно с Митрополитом Московским. «Близкие к высокопр. Митрополиту Киевскому, – пишет Автор воспоминаний, – из наших наставников академических рассказывали, что во все четыре поста он говел и в каждое говение своё непременно прочитывал пространный Православный катехизис весь сполна. Когда же его спрашивали, – для чего он это делает, то получили ответ: «для того, чтобы проверить себя, не отступила ли в чем религиозная мысль моя от православного учения святой Матери моей – Церкви Христовой» Ещё: «когда зашла однажды речь о высокопреосв. Митрополите Московском, Филарете, в роде суждения о его разных достоинствах, и в частности о его уме и учености, тогда высокопр. Филарет, изливши свои, можно сказать, благоговейнейшие чувства и достойнейшие похвалы в отношении к рассуждаемому лицу, выразился именно так: «о! я не могу и не умею высказать, как я уважаю и почитаю его... Одного только как бы боюсь за него, что он больно уже умён и учён. Чай, это и не совсем угодно и Самому Господу Богу, особенно в нас, монахах и смиренных служителях Его. К кому, как не к нам, ближе и прямее всех, должны относится слова св. Апостола: »не высокомудрствующе, но смиренными ведущеся«. За достоверность сего последнего факта мы настолько, впрочем, ручаемся, насколько он был известен и был в ходу, – как живое предание, подтверждаемое и покойным Владыкою Антонием. Впоследствии же нам приводилось слышать от A.Н. Муравьёва об этом несколько иначе, а именно, – будто бы приведённые слова были сказаны в искренней духовно-дружеской беседе между самими Святителями, в частую бытность их в С.-Петербурге, и что будто высокопреосв.Филарет Московский, при издании известного собрания своих слов и речей с приложенным при нём своим портретом, приказал начертать под сим портретом свой фак-симиле именно словами св. Апостола: »не высокомудрствующе, но смиренными ведущеся«, – отмеченными для себя будто бы им тогда же при бывшей беседе с высокопр. Филаретом Киевским в память духовно-руководственный урок себе, как полученный от такого духовного друга, о котором он впоследствии при первой вести о кончине его, произнес в чувстве необъятной скорби такие слова: «теперь я ни живу, ни умираю: нет у меня более духовного друга на земле»143. Как бы то ни было, но оба эти факта слишком характерны в отношении к высокопр. Филарету Киевскому, и едва не всякому напоминают они о словах св. Апостола, свидетельствовавшего о себе пред Коринфскими христианами, любившими словопрения: аще и невежда есмь словом, но не разумом (2Кор. 11:6). О да бысте мало потерпели вы безумию моему(2Кор. 11:1). Да потерпят же, хотя быть может, замечавшемуся невежеству на словах и казавшемуся для многих не великоумию в Бозе почившего и все те, кои почитали его таковым в особенности по части философских познаний!...

Да потерпят читающие и нам (пишущему), что мы так особенно пространно раскрывали и излагали настоящий предмет. Это с одной стороны требовалось самою неопределённостью и даже превратностью существующих, подобных вышеприведенным, мнений о личных достоинствах высокопр. Филарета; а с другой в таком изложении об одном этом предмете, какова Философия, всякий беспристрастно может видеть наперёд, чего ожидать по части других наук, особенно Богословских, когда и по науке наук, при всей его не специальности в смысле научном, высокопр. Филарет был достойным и столь благотворным для Академии Протектором. «По преподаваемым в Академии, в особенности Богословским, наукам составляющим, можно сказать, духовную его стихию, высокопр. Филарет по всему достоинству, – говоря словами автора Истории, – являл себя для Академии Протектором-Меценатом».

«Сколько по личным полномочным распоряжениям высокопр. Филарета, столько и по ходатайствам его перед Высшим Начальством совершалось весьма многое и весьма важное во внутреннем строе и ходе научно-воспитательного образования в Киевской духовной Академии, сравнительно с другими Академиями»144.

«Внимательность его при слушании лекций к самым подробным оттенкам мыслей была удивительна; и если находил он что-либо, то тут же замечал Наставнику и тут же поправлял ошибки, прямо и ясно высказывая, что и как надобно. Вообще ясно и решительно давал направление Наставникам в их науках, которые потому весьма много ему обязаны»145.

Мы уже видели свидетельство – что высокопреосв. Филарет был «по истине светильником для высшего святилища духовного просвещения, – полным духа жизни и света, возбуждавшим и в обучающих и обучаемых свежие силы и одушевлявшим их на трудном поприще науки и просвещения». В уяснение этого свидетельства мы могли бы привести многие, переданные нам лично, сведения из уст бывших Профессоров Академии по преподаваемым им наукам. Некоторые из них, не щадя своих профессорских авторитетов, даже иногда на лекциях своих свидетельствовали, что им приводилось слышать из уст высокопр. Филарета такие сведения, о коих в самых системах той или другой науки не было даже и намека. Нам, – пишущему, как теперь помнится одно из подобных сведений по предмету Литургики, именно относительно значения Полунощницы, – и как нельзя более живо представляется и то чувство и самый тон, с какими сам г. Профессор146 относился тогда к лицу, изъяснявшему значение Полунощницы... Воспроизведя, насколько можно, подлинные слова высокопр. Филарета, Профессор не мог, однако не сознаться, что он даже не в состоянии передать всего и особенно выразить то, что при самом слушании им объяснения из уст Святителя, скорее и паче всего чувствовалось или как бы вдохновлялось, нежели постигалось умом. Подобные истины, сказал он в заключение и в назидание нам, не могут быть достоянием науки и школьного знания, а духовно-благодатного ведения, особенного дара и пр. А вот факт подобного же рода, изложенный в приводимых не раз воспоминаниях известного Автора: «Даром духовного ведения или точнее, различения духов, аще от Бога суть, о котором говорит возлюбленный ученик Христов (1Ин. 4:1), в Бозе почивший Митрополит обладал в высшей степени по свидетельству достопочтеннейшего из наставников Академии. «Прочитав курсовое сочинение студента А-ва, говорил Профессор, Владыка отдал мне его для прочтения. Прочитав, я представил ему с мнением, что сочинение достойно степени магистра. – «Так ли полно»? – возразил Владыка. Затем указав мне в одобренном мною сочинении начала таких мыслей, которых при собственном моём чтении я не заметил и не подозревал, но по указанию Митрополита ясно усмотрел, – Святитель присовокупил: «помяните моё слово, – этот писатель не кончит жизнь свою хорошо». Поразительно было вспомнить слова провидца, когда года через два пришла весть, что несчастный Л-в кончил жизнь свою самоубийством».

Впрочем, при представлении настоящей научной стороны, не должно забывать, что здесь идет речь о лице, как Протекторе высшего учебного заведения, а не как о профессоре, занимающем определённую кафедру и специально разрабатывающем какую-либо одиночную науку. Требовать всестороннего и всеобъемлющего знакомства со всеми науками значило бы выражать скорее притязание, чем законное требование. Обращаясь же к деятельности высокопр. Филарета, собственно как Протектора, мы наперёд должны сказать, что по этому званию, равно как и по частовременным, поручаемым ему от Высшего начальства, ревизиям, он достойно всякого подражания показал не номинально, а оправдал самым делом, значение и Протекторства и ревизорства. Сколько по его личным полномочным распоряжениям, – читаем в Истории Академии, – столько и по ходатайствам его перед Высшим начальством совершилось весьма многое и весьма важное во внутреннем строе и ходе научно-воспитательного образования в Киевской Академии сравнительно с другими академиями, так что в его время Киевская Академия привлекла в свои стены воспитанников из других стран, и иных даже вероисповеданий147. Все это происходило по инициативе и по глубокой опытности и знанию дела самого высокопр. Филарета.

Начнем ли напр. с программ по разным наукам академического образования, в коих высокопреосв. Филарет находил необходимыми те или иные изменения: – здесь увидим такое разумение научных предметов и в их содержании, и в связи с другими, и в общей системе собственно-академического образования, и наконец в приложении их к самой задаче будущей деятельности получающих это образование, – что дай Бог, чтобы, избираемые ныне, компетентные заправители этим делом в составе целых комитетов могли вырабатывать что-либо подобное... Не скроем, что к сожалению, не все благие предположения высокопр. Филарета могли осуществляться по не зависевшим, впрочем, от него обстоятельствам; особливо, когда подобные дела должны были проходить сквозь администрацию вновь учрежденного Духовно-Учебного Управления, слишком далекого от духовно-учебной специальности, а погружённого лишь в канцелярщину. Мы приведём, однако, хотя некоторые более известные и важные предположения, чтобы понять их значение и судить беспристрастно о самом виновнике их.

После обревизования Академии, порученного высокопр. Филарету в 1845 г., он, на опыте зная обширность и особенную важность Церковной Истории для изучающих её в Академии, представил о разделении сего предмета в таком виде, чтобы История Церкви Ветхозаветной была прочитываема в первом курсе – (в низшем отделении), вместе притом с Библейскою Археологиею. «Через сие распоряжение, – писал он в своём представлении, – преподаватель Новозаветной Истории, для прочтения которой употребляется доселе один только последний год, будет иметь возможность прочитать её с большею подробностью». От него же последовало тогда и другое представление, именно, чтобы «класс Польского языка, знание которого не может служить каким-либо пособием для Православного Богослова и обучаться которому очень не многие изъявляют желание, вовсе закрыть»148. Далее почёл он необходимым и представил, чтобы «для строгой связи и единства между различными науками, преподаваемыми в течение всего четырехлетнего курса, и для ближайшего направления их к главной цели, прочитывать в начале курса, т. е. в низшем отделении, общее Введение в Богословие в обширном виде или Энциклопедию Богословскую» через что, по замечанию его, «внимание учащихся в самом начале сосредоточится на главном предмете их знания, к которому они должны направлять все свои занятия науками вспомогательными». Но из всех этих предположений, представленных на благорассмотрение Высшего начальства, получило утверждение только одно – о закрытии класса Польского языка. О прочих же предписано было войти в особые соображения и представить их на усмотрение Духовно-учебного Управления, а это равнялось тому, как и действительно оправдалось на деле, что сказанные проекты, хотя и представлены были с особыми соображениями, остались как замечено в истории Академии, только лишь проектами..., хотя по сделанным соображениям не требовалось ни увеличения числа наставников, ни самоё распределение учебного времени не нарушалось149.

Особенного же внимания заслуживает следующее предположение высокопр. Филарета. Приняв во внимание цель – говорит Автор Истории, – для которой предназначаются учащиеся в Академии, т. е. быть воспитателями и учителями юношества, высокопр. Филарет полагал прочитывать к концу курса, по крайней мере, главные начала Педагогики. Для этой науки и был уже составлен и план такой, который, говоря словами того же Автора, «есть непререкаемое свидетельство, что духовные Академии имели в своих представителях-ректорах настоящих, а не номинальных только педагогов». Не выписывая в подробности содержание сего плана, чтобы не обременить читателей, мы, по крайней мере, укажем те особенности, которые действительно делают высокую честь составителю плана по инициативе того, кто первым возымел мысль о внедрении самой науки. Отличительная главная сторона этих особенностей состоит в том, что положение и правила Педагогики из отвлечённой области переведены в действительность, из науко-образной приложены к самой жизни и, наконец, всё это в особом отделе направлено к цели и состоянию духовных детей и воспитанников. «Обучение духовного юношества, – говорится в сказанном особом отделе, – по нынешнему состоянию начинается в доме родительском, продолжается и развивается в казённых училищах, усовершается, до известной степени, в средних учебных заведениях (семинариях), наконец, совершенствуется до возможной степени в академиях. Все эти степени обучения изложены подробно с разделением на частные отделы под рубриками: обучение: а) первоначальное в доме, е) приготовительное в училище; с) семинарское и д) академическое. Особенное внимание на всех этих степенях обучения обращено на образ и порядок занятий самих учащихся, равно, как указаны правила и наставления для наставников и, с тем вместе, уяснены и определены метод и объём самых научных предметов, – и всё это сообразно цели и духу образованиядуховного юношества. В отделе напр. Академическом сказано: «по указании цели и состава всего академического курса должно указать не только содержание, способ и направление всех наук, но и средство к дальнейшему постепенному развитию и усовершенствованию оных; а также и способ успешнейшего занятия ими как со стороны преподающих, так и слушающих. Для сего учащимся должны быть назначены практические занятия, состоящие в составлении и чтении уроков, в кратком изложении небольших трактатов в форме учебников, а также в изустном объяснении готовых учебников».

Что касается и прочих отделов, то начиная с общих понятий и правил и оканчивая напр. физическим воспитанием, везде видно тоже достоинство в проектированном плане, заключающееся в особенности в применимости к состоянию духовных детей-воспитанников. Так правила, относящиеся к физическому воспитанию, должны быть, – говорится в программе, – заимствованы из медицинских наставлений, но с применением их к быту духовенства и устройству самых заведений и цели духовного образования. Так же точно правила касательно образования умственных и нравственных сил должны быть такие, как требует достоинство существа разумно-нравственного и звание Христианина и особенное назначение духовных воспитанников, как будущих священников. Потому-то в примечании сказано: «хороший и обильный материал для сего можно найти в недавно изданной книге: »О воспитании детей в духе Христианского благочестия«, с тем однако, что правила отвлечённые должны быть приближены к действительной жизни, общие – к частной цели и состоянию духовных воспитанников». Так же точно по части Дидактики указаны были разные лучшие, по тогдашнему времени, пособия и руководства (в том числе напр. Нимейер; но опять таки сказано было, что особенная часть Дидактики должна быть обработана применительно к системе духовного образования».

Не знаем, – кто, читая одно это краткое извлечение, может не признать истинных достоинств проектированного плана, тем более что здесь очевидна мысль и работа самостоятельная... Не по нраву, может быть, это дело одним лишь тем, коим прежде всего конечно бросается в глаза-то, что здесь видна такаяобособленность науки в применении к духовно-церковному быту, характеру и пр., – против чего, под измышленным титлом касты, в последние годы выставлено и развевается во всех слоях гласности, как бы общепризывное знамя к преследованию и уничтожению её, как будто исконной всегубительной язвы. Не подобным ли убеждениям и преследованиям, хотя только в зародыше и в тайне зачинавшимся в описываемое время, обязан сказанный проект своим неосуществлением, – предоставляем судить кому и как угодно...

Во всяком случае, это дело затормозилось собственно в Духовно-Учебном Управлении150. На долю академических воспитателей, само собою, оставалось лишь скорбеть, что такое истинно-благотворное предприятие, как говорится, заглохло в самом зародыше. А таким образом Академию на столько лет (по меньшей мере на 20 лет) лишили возможности приготовить не десятки, а сотни будущих образованных педагогов, которые на местах своего служения в духовно-учебных заведениях через практическое приложение своих педагогических познаний, постепенно совершенствуя их и самую науку, поставили бы, конечно, дело образования на такую степень, что миновалась и самая потребность в совершении, столь громоздкого во всех частях, преобразования Академии в 1867–1869 г., и к тому же без приготовленных предварительно к сему делу лиц образователей-воспитателей... Впрочем, несмотря на неосуществившиеся путём административным введение науки – Педагогики в Киевской Академии, мудро и опытно сознавшие её потребность лица, и во главе их высокопр. Филарет, не ограничились одним бумажно-письменным предположением. Идея и дух педагогический, так глубоко воспринятые ими, не остались без проявления и возможного осуществления, или сказать иначе, они воплотились и выразились и в личном характере самих наставников, и в методе преподавания и отразились в самых даже науках, и наконец во взаимных отношениях и чувствованиях между учащими и учащимися и не только в аудиториях, но и в жилых камерах последних и в учёных кабинетах первых. Словом вся Академия, вместо обыкновенной формально-служебной корпорации, представляла из себя во всем составе лиц живой педагогический склад и строй во всей жизни и обстановке. И нужно ли договаривать, кто был первым и главным представителем всего этого?! Кто, как не тот, кто заходил напр. в занятные комнаты студентов, садился на их кровати, не гнушался обонять и запах табачный, и вкушать не очень свежую рыбу. В этих и подобных фактах была и действовала именно живая педагогика, и в них был живой пример для всех прочих, чтобы преподавать её не в научной только форме, но делом и всею жизнью.

Разбирая в частности настоящий предмет, мы могли бы указать напр., на образ и порядок наблюдения за поведением воспитанников. Строго соблюдая, – читаем в истории Академии – то святое начало христианского просвещения, в основе которого должен лежать страх Божий, Академическое начальство усилило наблюдение и влияние в этом отношении, назначив двух постоянных помощников Инспектору, одного из монашествующих, а другого из светских наличных наставников, а главное – составило для них такую инструкцию, которая может служить образцовою для нравственного воспитания православно-образуемого юношества151. Усиление это вызвано было, заметим, не какими-либо обстоятельствами, в роде тех беспорядков, какие, к несчастью, нередко бывают известны в высших светских заведениях, но ревностным желанием более и более развить и утвердить в питомцах свободный сознательный навык и такт в деле нравственного преуспеяния. Для этого и помощниками определялись лица, особенно достойные и способные к этому и с должным авторитетом, а не со стороны приглашаемые и принимающие на себя эту обязанность с малою в чём разностью от так называемых комнатных надзирателей, или даже попросту старших. С этим вместе, при избрании лиц в помощники инспектора из монашествующих, всегда имелось в виду приготовлять их постепенно к должности Инспектора, что само собою достигалось с несомненною пользою для заведения. Но кроме сих лиц из наставников, облекаемых особым званием, что сказать и обо всех прочих по части того же нравственно-влиятельного значения в духе нравственно педагогическом? Напр., о монашествующих наставниках мы уже знаем из приводимых воспоминаний, что они «истинно утешали воспитанников возвышенностью своего настроения и безукоризненною чистотою жизни, как истинные по иночеству воспитанники высокопр. Филарета. Понятно, в чем состояло это утешение, как истекало и переливалось оно в сердца юных воспитанников. Только ложно, или двусмысленно идеализируемое, звание и состояние иночества может приводить к тем ложным убеждениям, что для истинно-иноческого настроения будто только и место – что или на столпничестве, или в затворничестве, а не в среде общественного служения и, тем паче в питомниках духовного образования через проведение в них живых светлых мыслей, чистых воззрений, твердых убеждений, добытых духовным подвигом, и нисходящих на эти питомники в смысле именно росы освежающей, одуховляющей сердца юных призванников высшего ведения... Мы представляем здесь такое состояние лиц не ради одной изобразительности, мы могли бы представить, как есть с натуры, многих из бывших в Академии в описываемую пору наставников, в лице коих всецело оправдывалось, что сказано выше относительно духа и характера истинно педагогического, как в нравственно-воспитательном, так и научно-образовательном отношении, и всё это тогда же глубоко слагалось в сердцах видевших и воспринимавших, и доднесь сохраняется в доброй памяти и поучительном предании. Но видно такова обычно-скромная доля, в известной мере впрочем, зависящая от строгой закрытости наших духовных высших учебных заведений, сравнительно с такими же светскими, что имена подобных достославных деятелей на поприще науки и образования, а также и самые плоды их оставались и остаются как бы под спудом. Если же и появлялись сказания об них в современной литературе, то к прискорбию, нередко под своеобразными взглядами, чтобы не сказать, – предубеждениями и даже более того, против их истинных достоинств, – что не безызвестно всякому напр. из произведений Ростиславских и К°... Впрочем мы имеем в виду ещё встретиться с этими лицами, а теперь, чтобы не разрывать начатой речи собственно об учебной и педагогической деятельности в Академии, скажем, – как именно и в чем выражалась и осуществлялась она в самом образе и ходе занятий, и в чем и какое было здесь личное участие и влияние самого высокопр. Филарета.

Прежде всего обратимся к достоинству преподаваемых лекций. В этом отношении достаточно указать напр. на Сборник, изданный Академиею по случаю пятидесятилетнего её Юбилея (в 1869 г.), из какового периода почти половина приходится на время протекторства высокопр. Филарета. Притом эта половина была самая серединная152 в пятидесятилетнем периоде, когда и самые лица-профессора приходили в полноту и зрелость своего возраста и обладания наукою, а потому и самые их лекции выходили с особенною отчетливою обработкою: таким образом (по сказанному в предисловии к составленному Сборнику) «как самые лица могли служить наиболее рельефными выразителями науки и просвещения в Киевской Академии, так и лекции их свидетельством того же; – отчего же и остались наиболее памятными для бывших воспитанников, пользовавшихся ими в записках при репетициях и ответах на экзаменах, доколе некоторые из этих лекций и записок не были изданы, (как напр. лекции Я.К. Амфитеатрова), в целой системе. Читавшие внимательно этот Сборник лекций не могут не признать их высокого достоинства, особливо в том отношении, что в них так и дышит жизнью, так и веет полнотою чувства; тогда как по общепринятому убеждению, та самая область истин и познаний, какая в них содержится, т. е. богословская, философская и церковная – признается обыкновенно одною из самих сухих, скучных, безжизненных. Каковы же должны быть эти лекции в самых аудиториях, когда они выходили из уст, выражались живым языком, преподавались с тем сознанием и одушевлением, какого только можно ожидать от их составителей и преподавателей. Впрочем, здесь разумеется вовсе не то, когда наставник говорит блистательно, увлекается сам и увлекает слушателей до очарования и восторга и т. п. (что мудро и положительно воспрещалось существовавшим тогда уставом), – а то, когда уроки излагаются с тем, как указано в уставе, «чтобы они были приняты и усвоены слушающими и пустили тут же, так сказать, свой корень в ум их». «А для сего добрая метода учения, – указано в том же уставе, – состоит в том, чтобы способствовать раскрытию собственных сил и деятельности разума в воспитанниках: посему пространные изъяснения, где Профессора тщатся более показать свой ум, нежели возбуждать ум слушающих, доброй методе противны». «И вот эти-то разумные правила Устава, – говорит Автор биографического очерка – одного из академических Профессоров, бывших в описываемую нами пору, может быть никем не были так хорошо усвоены и выполнены, как им. Среди своих слушателей он быль точно друг и отец среди семейства; всё что говорил он, говорил так и с тем, чтобы студент не выходил из аудитории с головой, набитой одним балластом громких выражений, пышных фраз, и разных, плохо применимых к делу, сентенций и пр. Когда по принятому обычаю студент поднимался и выражал какое-либо недоумение или несогласие с чем-либо из сказанного, он выслушивал, потом разбирал по пунктам всё возражение, – и всё это происходило так, что даже было весело, точь в точь как бывает в дружеской откровенной беседе и, что главнее всего, с сохранением всего достоинства и влияния личного и с проведением самого значения истины в сознание и искреннее и полное убеждение недоумевавшего или не соглашавшегося, а с ним и всех слушавших153». Что сейчас говорится об одном из таких наставников, (собственно Я.К. Амфитеатров) тоже должно разуметь, – хотя о каждом в своей мере, – и о других, что иначе и не могло быть. Издатели Сборника прекрасно и типически верно выразили это в биографических записках, предпосланных каждой в отдельности из напечатанных лекций.

Так относительно лекций по Философии, преподаваемых протоиереем И.М. Скворцовым читаем, что «образовательное влияние его лекций на умы слушателей, хотя оно и не кидалось в глаза с первого взгляда, тем не менее, в действительности было столько же глубоко, сколько и благотворно. Чтения его не увлекали ума и воображение студентов, зато всегда просветляли их ум, очищали и проясняли их понятия, приучали их к ясному, отчетливому и основательному мышлению, они не волновали их чувств, не приводили их в возбуждённое состояние, не восхищали, – зато выслушиваемые всегда с полным и ничем не волнуемым вниманием, они и усвоялись ими с таким же ясным и полным сознанием, с каким и преподавались. С другой стороны Профессор Скворцов обыкновенно всегда требовал от студентов, чтобы они ни только всегда верно и точно, с полным и ясным разумением могли передавать ему (на репетициях) то, что от него приняли, но и сами от себя присоединяли к воспринятому плоды своего собственного размышления и, таким образом возвращали ему, вверенные им таланты умноженными и приращёнными. Вот что читаем у одного из воспоминателей о достоинстве лекций о. Протоиерея Скворцова. «Слушая лекции Скворцова, мы убедились, что не напрасно был он в особенном благоволении не только у нашего Владыки, но и у Московского Первосвятителя Филарета, которого учеником был по Академии Петербургской (в составе полного курса её студентов). Метафизические лекции Скворцова содержали в себе сущность всего, доселе высказанного сею наукою в подтверждение божественных истин христианства. Достоинства незабвенного сего Профессора Философии возвышались для нас, его слушателей, строго-безупречною и вполне назидательною жизнью, так что все мы единодушно признавали и называли протоиерея Скворцова мудрецом христианским154».

А вот что ещё читаем о лекциях Богословских, стоявшего во главе Профессоров Киевской Академии, Ректора Архимандрита Димитрия155. «Несмотря на множество Профессоров, лекциями которых мы наслаждались, находясь в младшем курсе, мы, слыша каждый день от старших из студентов (XIII-го курса) о их восхищении от лекций Ректора о. Димитрия, сгорали нетерпением самолично выслушать его богословские уроки. В 1847 году явилось в печати весьма интересное для нас сочинение: Введение в Православное Богословие, А. Макария156. В сентябре того же года начали мы слушать лекции нашего Профессора Богословия по тому же предмету, т. е. по Основному Богословию или Энциклопедии богословских наук – науке, иначе именуемойВведение в Богословие. Несмотря на то, что мы читали книгу Архимандрита Макария, книгу обстоятельную и многоучёную, чтения нашего о. Ректора Димитрия являлись нам чем-то новым, весьма интересным, таким, чего ещё мы не знали и весьма нас не только интересовали, но и воодушевляли и в сём и в наступившем 1848 году. Из нашего курса записывали все лекции Ректора Димитрия два или три человека, отличавшиеся в скорописи. Прочие, не обладавшие искусством скорописания, боялись, чтобы из желания записать слова лекций, не проронить в ней каких-либо мыслей. Сам же о. Ректор не хотел издавать в печати свои академические чтения по глубокому смирению своему. Рассказывали, что многократно просил его о напечатании лекций Киевский Митрополит Филарет. И ради послушания только ему Ректор Димитрий начал было печатать свои лекции по Каноническому праву в журнале: Воскресное Чтение. Но напечатал немного. О. Ректор Димитрий состоял на службе при Академии свыше пятнадцати лет. Относительно его профессорской здесь деятельности в Исторической Записке, читанной на акте в день юбилея Академии Киевской 28 Сент. 1869 г., сказано было следующее: «более определительное в теоретической стороне богословствование Преосвященного Димитрия отличалось ещё более широким развитием исторического изучения догматов и канонов церковных, начатого в Академии Преосвященным Иннокентием. Расширяя область своей богословской науки, Ректор-профессор, чтобы внести её в пределы учебного курса, брал на себя по шести полуторачасовых лекций в неделю, давая пример, не охлаждавшейся до последнего дня его ректорства, преданности своему делу. Многостороннее богословское образование Ректора Димитрия сказывалось также в руководственном влиянии на преподавателей других наук, как Богословских, так и общеобразовательных.

Тоже самое, только с известными отличительными частностями, узнаём и о других лицах, или вернее – видим в самом содержании и изложении их лекций, которые и изданы по случаю юбилея, по свидетельству издателей, «в выражение и сохранение признательной памяти о продолжительном и столь же благотворном влиянии их в педагогическо-образовательном значении, и которые интересны не как только памятник прошедшего времени, но и в наше время могут проложить себе путь к уму и сердцу всех любителей истинного просвещения». И нужно заметить, что по свидетельству тех же самых издателей, лекции сии, по крайней мере, в большей части без всякой их переделки, всегда были рекомендованы последующими и позднейшими преемниками профессорам и студентам в руководство и повторение уроков для экзаменов, как произведения вполне зрелые и благонадежные, – так как и сами сии преемники, в большинстве, были или воспитанниками составителей сих лекций, или по крайней мере, пользовались ими по преемственно из курса в курс переходивших рукописям студенческим. Это требовалось, между прочим, и благообразными соображениями в силу практических приложений правил педагогии, чтобы с одной стороны не разрывать связи преподаваемых лекций по духу и направлению, а с другой, чтобы не обременять студентов работою списывания лекций. Таким образом, и без введения преподавания самой науки Педагогики, план которой не был утвержден, наука эта осуществлялась самым практическим живым и благотворным образом, по крайней мере в том, что относилось и могло быть приложено собственно к академическому образованию.

Какое же именно было прямое личное участие и влияние высокопр. Филарета в рассматриваемом образовательно-педагогическом деле?

В ответе на этот вопрос, составляющем всю суть искомого, мы должны сделать сначала некоторое отступление. Во-первых, нам доводилось слышать лично от некоторых возражения в роде напр., таких: – если были таковы истинно-достойные профессора – педагоги, то всякое влияние было бы скорее вмешательством (в смысле известной пословицы – «ученого учить, лишь дело портить»). Во вторых не безызвестно, что самое начало такого развития наук и преподавание их положено было еще прежде прибытия высокопр. Филарета, и обязано если кому, то известному деятелю, руководителю и двигателю – бывшему тогда Ректору и Профессору Иннокентию, таланты и заслуги которого в рассматриваемом отношении навсегда останутся незабвенными для Академии и даже в своём роде неподражаемыми... Скорее-де и вернее нужно пожалеть, что Иннокентий оставил свою профессорскую кафедру именно как раз с началом того учебного курса, который был первый при протекторстве высокопр. Филарета, и оставил, если верить догадкам, будто бы вследствие личных неблагоприятных отношений к нему последнего, или, вернее, взаимных между ними обоими». Безмолвно и терпеливо приводилось выслушивать подобные суждения, прежде чем могли мы постигнуть всю сущность дела путем самого беспристрастного и глубокого внимания и строгого исследования всех данных, сюда относящихся.

К числу этих данных, само собою, относятся и те, которые по частям, более или менее, ясно говорят уже против приводимых суждений. Но вот перед нами следующие, буквально содержащиеся в биографических материалах о высокопреосв. Филарете, сведения касательно настоящего предмета.

Высокопреосв. Филарет любил бывать всегда на экзаменах не только годичных, но и полугодичных, особенно в первые годы управления Киевскою епархиею. Обращался с воспитанниками так, чтобы всячески возбудить, поддержать и поощрить дух, а не убивать. «Тут не уместна, – говорил он, – строгость и взыскательность, они нужны на репетициях наставников. Ибо нет ничего легче, как убить дух и самых умных и знающих воспитанников сделать безответными. Что же в этом толку157»? Впрочем, если он находил в лекциях что-либо не так, то тут же замечал наставнику и поправлял ошибки, прямо и ясно высказывая, что и как надобно исправить. Далее: «внимательность его, при этом, к самым подробным оттенкам мыслей была удивительная, и не ускользала у него ни малейшая ошибка и неточность в мыслях и даже выражениях, особенно в науках богословских. Высокопр. Филарет любил нередко сам говорить, когда дело шло о предмете особенно важном и назидательном в догматике или практике и в таком случае мысли и замечания его были чрезвычайно глубокие и дельные; этими замечаниями он вообще ясно и решительно давал направление наставникам в науках, которые потому весьма много ему обязаны. В частности он не любил в лекциях туманности в изложении и иноязычной терминологии, принятой в учёной литературе; он прямо говорил, что не понимает такой премудрости, а иногда даже сердился. Не терпел этого и в сочинениях студенческих, так называемых курсовых158... В критике и оценке проповедей, представляемых для произношения при его служении, которые он всегда выслушивал от самого сочинителя, был так же чрезвычайно разборчив. Не любил высокопарности и заносчивости, но не нравились ему и слишком обыкновенные, из общих мест составленные, проповеди, как безжизненные. С особенною строгостью и чуткостью необычайною не пропускал он здесь ни мысли, ни выражения, сколько-нибудь резких. Любил, чтобы вообще проповеди в основании имели догмат, а в приложении нравоучение» 159.

В одних этих приведённых сведениях, при всей их краткости, кажется, так ясно и полно открывается непосредственное руководственное влияние высокопреосв. Филарета и по части содержания и направления самых наук, и влияние на самих наставников, – и по части образа их преподавания и, наконец, самых даже требований их от воспитанников во время испытания. Но не этим только ограничивалось дело, т. е. не временными и, так сказать, летучими указаниями Протектора и безмолвными выслушиваниями, кого бы они ни касались. Читая в истории Киевской Академии за описываемую пору, представленные краткие биографические очерки, особенно представительных Профессоров и разбор их учебных трудов, в том числе и самых лекций, – с удивлением видим, что эти то именно учёные лица, чем долее трудились, и далее и глубже шли и достигали, как бы последних, пределов и степени обладания своею наукою, тем менее доверяли себе и не находили полноты и совершенства в своих познаниях и произведениях, так что выпросить и вымолить у них записки, или другие произведения их пера было делом большого труда, а иногда решительной невозможности, и тем более, чтобы списать их... Для примера приведем здесь свидетельство об о. Феофане Авсеневе. «Семнадцать лет он постоянно составлял записки для своих слушателей по немецкой литературе и по разным частям Философии, и с каждым курсом всегда исправлял их, никогда не находя их доведёнными до желаемого совершенства. Об издании же их в свет на все просьбы друзей отвечал обыкновенно: »не пришло время»160. Тоже читаем, например и об Я.К. Амфитеатрове. Когда он составлял свои лекции по Гомилетике, и когда были желавшие иметь их у себя для чтения, как напр., упоминаемый прежде двоюродный брат его (Я.Г. Амфитеатров), он отвечал: «они не готовы и вероятно не скоро будут готовы; если есть в них что-нибудь, в чем я однако сомневаюсь, то это всё пока в отрывках161. В этом же роде свидетельствуется и об о. Михаиле Монастырёве, этом истинном подвижнике христианской мысли и науки, которого, – по свидетельству Автора истории, – одна энциклопедичность занятий была изумительна, и после которого во множестве остались рукописи, в которых находятся полные эскизы многих наук, поражающие и новизною взгляда и глубоким пониманием дела и проч.162. Спрашивается: могли ли иметь место и значение для этих лиц в деле их учёных трудов те замечания и указания высокопр. Филарета, о коих сказано, что он имиясно и решительно давал направление наставникам в их науках, которые потому весьма много ему обязаны?

Да! ибо не на экзаменах только, а и при других случаях по близости самых отношений, коими пользовались наставники Академии к высокопр. Филарету, последний не оставлял их особенными наставлениями и духовно-опытными руководствованиями в деле их занятий. Об о. Феофане мы видели уже это; а что касается до Я.К. Амфитеатрова, то прежде чем он сам понял задачу своей науки и прежде, чем даже понял и восчувствовал свои силы и призвание к предмету своих занятий, высокопр. Филарет предуказал и определил ему и то и другое. Лишь только Яков Козмич кончил курс Академии (в 1829 г.) и оставлен был Бакалавром её, высокопр. Филарет писал ему из Казани, между прочим, так: «Начинай и продолжай, порученное тебе, служение пред очами Господа в полном спокойствии духа. Мне очень приятно, что ты займешься церковным красноречием. Для верного же в сём успеха советую тебе читать и изучать, более всего, творение Св. Отцов Церкви, а наипаче Св. Златоуста. Из сих только святых источников можно почерпать изобильно воду чистую для напоения душ, искупленных кровию Христовою»163. «И вот всей душой, – пишет Автор Истории, – всей силой своего ума и воли принял Амфитеатров внушения мудрого Архипастыря, и кафедра Церковной Словесности вдруг ожила и процвела небывалою жизнью. В аудитории послышался голос не раболепного подражателя иностранным образцам, несродного нам западного красноречия. Амфитеатров сразу их отбросил, сразу открыл глаза своих слушателей на прославленных Фенелопов, Бурдалу, Массильонов, Флешье и прочие знаменитости, обнаружил их хвастливую плодовитость, их ложную аффектацию... Он положил и раскрыл пред своими слушателями истинно бессмертные и безмерно-образцовые творения Златоуста, Василия Великого, Григория, вместе с слезоточивыми беседами Св. Ефрема Сирина и простою, но полною высшего помазания, проповедью Св. Димитрия Ростовского... «Вот где, – восклицал он, – родное наше красноречие! Вот у кого учитесь писать! А французы и венцы нам не годятся164...

Далее, когда Я.К. Амфитеатров составлял и приготовлял к изданию полную систему своей науки – Гомилетики, а это было уже собственно во время высокопр. Филарета, (ибо первое издание её вышло в 1846 г.), – то известно, что он совершал этот труд под его непосредственным руководством. Скажем даже более: при составлении второй части науки и собственно отдела о внутреннем характере церковного собеседования, он брал, так сказать, живой материал и образец с лица самого высокопр. Филарета, – напр., особенно относительно помазания и частнейших свойств – спасительности, ревности о благочестии, простоты духовной и умиления, или сердечности и трогательности. Если он сам не цитировал имени высокопр. Филарета, наряду с именами позднейших наших отечественных писателей, то делал это по скромности; зато вот свидетельство об этом, которое читаем у Автора воспоминаний, – где он и указывает, между прочим, на самого даже Я.К. Амфитеатрова и другого наставника о. Михаила (Монастырёва). Вот его подлинные слова: «по свидетельству незабвенных наших наставников о. Михаила М-ва и Я.Κ. А-ва, высокопр. Филарет особенную любовь имел к св. Евангелию, которое и прочитывал он сполна еженедельно. От сего чтения, конечно, душа Владыки постоянно наполнена была пламенной любви к Искупителю мира. Имя Господа Иисуса, равно как и имя Пренепорочной Матери Его, можно сказать, непрестанно были в устах Святителя, когда он и проповедовал. От этого же проповеди его, которые он говорил импровизацией, прямо поясняя св. Евангелие, и имели особенную сердечность, трогательность, словом – истинное Помазаничество. Мы видели не раз, как именитые старцы, поседелые в боях брани герои, не стыдясь плакали, слушая подобные всегдашние «проповеди Святителя Филарета»165. Для осязательного уверения в этом раскрываем в самой науке – Гомилетике следующее: «особенная сила спасительности зависит от того, когда всякое слово церковное освящено именем Господа Иисуса и всё направлено, равно как всё истекает из догмата об Искупителе. Мы должны знать и знаем опыты, что иногда одно это выражение: »Господь наш Иисус Христос», часто повторяемое в церковной проповеди даёт ей преимущественную назидательность и неотразимую трогательность»166. Не очевидно ли яснейшее тожество между сими словами и словами Автора воспоминаний; и в частности, что означает это выражение: мы должны знать и знаем опыты..., что? как не указание именно на лицо высокопр. Филарета?...

После этого, не знаем, нужно ли ещё говорить о рассматриваемом предмете, т. е., о действительности, силе и значении тех замечаний и указаний, коими высокопр. Филарет давал, как сказано, направление наставникам в их науках. Если бы всё это направление и влияние оправдывалось на одном лишь лице, каков Я.К. А. и на его только науке – Гомилетике, то и в этом свидетельствовалось бы такое достоинство, равного которому, судя по достоинству науки, едва ли можно указать... Лишь только появилась в свет эта наука – Гомилетика, – пишет Автор биографического очерка Я.К. A., – весь учёно-литературный мир, все наши отечественные журналы, редко согласные между собою в оценке, одинаково встретили или как бы засыпали похвалами и приветствиями это превосходное произведение – «Гомилетику». А наконец, что сказать об известном уже Авторе «Догматического Богословия» – Архимандрите Антонии, или точнее о всём его труде – авторском? Каковы были здесь влияние и прямое соучастие того же Протектора Академии, так как самое это сочинение он имел в виду не для одной только Семинарии, но и для Академии, в которой действительно оно и было настольною учебною книгою как для самого преподававшего, так ещё более для студентов Академии. Но содействуя так разработке и направлению научно-литературных трудов профессорских в Академии, высокопр. Филарет ограничивал и прямо не дозволял издавать в свет некоторых учёных произведений. Пример этому видим в отношении к известному сочинению О.М. Новицкого «о Духоборцах». «Из Московского цензурного Комитета представлена была в Св. Синод рукопись «о Духоборцах», посланная туда из Киевской Академии. Комитет не согласился пропустить. Св. Синод поручил высокопр. Филарету представить своё мнение. И он ответил: «Я со своей стороны не могу согласиться на издание сего сочинения. В нём помещены секретные распоряжения Правительства о сей секте, которые, конечно, не следует публиковать. Да и лжеучение духоборцев, без опровержения его, печатать не совместно. Жаль, что Академия не представила мне о сём предварительно. Странно, что и покойный предместник мой (Митр. Евгений) задал такой предмет для сочинения воспитанникам. Это дело не школьное, а государственное»167. Сочинение Новицкого, согласно мнению высокопр. Филарета, не было одобрено к напечатанию Св. Синодом и возвращено Автору. Тот представил его светской Киевской цензуре, которая разрешила его к напечатанию и таким образом, это сочинение вышло в свет.

Что касается второго вышеизложенного мнения, что описываемое состояние Академии и по составу учащей корпорации и данному ей педагогическо-образовательному характеру и направлению было ещё прежде высокопр Филарета, и в особенности по части наук, обязано бывшему её Ректору преосв. Иннокентию, которого недаром и сам высокопреосв. Филарет именовал rector rectorum, и в письмах величал – Eminentissime!, – ответ на это мы увидим сейчас.

То правда, – как и свидетельствуется в биографический заметке, помещённой в помянутом выше Сборнике, – что «время ректуры и профессорства преосв. Иннокентия было временем первого сильного проявления сил Академии», и что он «сам, стоя во главе академической корпорации, по праву считался образцовым преподавателем, и даже прежде молва разносила уже славу его таланта». «Слушавшие его когда-либо, как знаменитого Профессора, восторгались его лекциями и доселе отзываются о них с глубоким почтением и с «каким-то благоговением как к произведению великого таланта». Всё это правда, и никто не станет отрицать её, а тем более, что это значило бы идти против такого свидетельства, которое выражено голосом целой Академии не в лице лишь современников, но и преемников до позднейших времён. Но, с тем вместе, всякий призывает и то, что это правда и свидетельство за нее в своей мере односторонни и не безусловны. А что это так, увидим далее, когда, как говорится, перевернем медаль; взглянем на сторону другую более внутреннюю, ο которой читаем следующее свидетельство той же Академии, столь же достоверное, как и первое, – помещённое в самом же Сборнике лекций. «Лекции Иннокентия в своё время слыли лекциями либеральными. Молва об их свободном духе распространялась довольно далеко и достигала даже высших сфер церковной Администрации, где производила опасения за направление преподавания Богословия в Киевской Академии. Опасения эти, – говорится далее, – хотя не имели положительных оснований: но им, раз возбужденным, нелегко было рассеяться, когда лекции Иннокентия почти не выходили за пределы школы и в сторонних кругах известны были только понаслышке. Внимательное рассмотрение их уничтожило бы эти опасения. Лекции Иннокентия были либеральны в благородном смысле этого слова. Либерализм их состоял в свежей оригинальной форме их, отступающей от пробитой колеи, и смелом введении в раскрытии богословской истины системы философского, а иногда поэтического элемента. Но этот естественный элемент являлся в системе, посвящённой изложению откровенного учения, отнюдь не для того, чтобы колебать догмат и возбуждать против него недоумение, а для того, чтобы придать разъяснению его больше силы и занимательности». И ещё: «лекции Иннокентия до сих пор окружены какою-то таинственностью. Они были известны только непосредственным его слушателям, и от них иногда в рукописях переходили к другим: эти рукописные лекции Иннокентия были своего рода редкостью и обращались в самом ограниченном кругу читателей»168.

Итак – что же сказать на всё это? Чего здесь более – pro или contra в отношении к достоинству предмета? Что значит одно то, что Академия волей неволей должна была высказаться о либеральном духе и направлении столь знаменитого Профессора Богословия и не скрыть при этом даже таких опасений, кои имелись в высших сферах церковной Администрации, – самого ли Св. Синода, или бывшей тогда Комиссии духовных Училищ, заведовавшей ближайшим образом духовно учебным делом? Положим, сила и значение этих опасений в дальнейших словах свидетельства Академии как бы сглаживаются или, по крайней мере, ослабляются тем, что это была более молва, распространившаяся, – хотя в тоже время нелегко рассеиваемая; но ведь и о самой славе, о таланте и образцовом преподавании лекций преосв. Иннокентием говорится в том же свидетельстве Академии, что эту славу разнесла молва: следовательно, основание для признания и утверждения первой стороны и последней тожественны и равносильны. Почему же первая молва о достоинствах дела не превозмогла последнюю, и притом в высших сферах церковной Администрации, которая конечно знала и ценила то лицо, к которому она относилась, но тем не менее, возымела опасения за направление и преподавание Богословия именно в Киевской Академии?!...

Все это объясняется с полною достаточностью из нижеследующих данных.

Под высшими сферами церковной Администрации, само собою, разумеются как Св. Синод, так ближайшим образом, бывшая тогда Комиссия духовных Училищ. Высокопреосвященный же Филарет был Членом и Св. Синода и Комиссии. Это раз. Далее, когда молва могла более распространиться, чтобы достичь до сказанных высших сфер, – в эту пору высокопр. Филарет находился лично в Петербурге, следовательно, молва, достигавшая до Синода и Комиссии, достигала и до его слуха и заставляла его быть не чуждым общего опасения за дух и направление науки богословской в Киевской Академии. Наконец, в эту именно пору Комиссия духовных Училищ имела особым нарочитым предметом своих рассуждений именно то, чтобы при возрастающем образовании и умножении способов его, преподавание богословских наук в духовных заведениях возводимо было к большему совершенству, к систематической правильности и единообразному порядку с ближайшим приспособлением не только к догматам, но и по преданиям и чиноположениям св. Православно-Кафолической Восточной Церкви, для чего учреждён был тогда при Конференции С.-Петербургской Академии особый Комитет из академических – Ректора и Инспектора, Протоиерея, впоследствии Протопресвитера В.Б. Бажанова и двух ректоров чередовых под председательством преосв. Венедикта, епископа Ревельского. Этому Комитету поручено было рассматривание книг, употреблявшихся в богословском учении в качестве классических и вспомогательных и других могущих быть употреблении, а также и конспектов, вытребованных от Ректоров Академий и Семинарий, по предметам богословского учения; а сама Комиссия взяла на себя всё прочее по сему важному предмету, от которого должны зависеть успехи Православного образования в отечестве и твердость веры будущих поколений»169. Самоё совпадение по времени таких особенных занятий в Комиссии по предмету преподавания богословских наук с доходившею до нее молвою о либеральном духе и направлении лекций преосв. Иннокентия с вероятностью показывает, что последние имелись в виду и в рассуждениях Комиссии, и даже в особенности, как выходившие более других за пределы единообразного порядка и заключавшие в себе элемент философский и даже поэтический, и так или иначе либеральный... А наконец, так как высокопр. Филарет был Протектором Киевской Академии, то, естественно, если к кому, то к нему должны были относиться ближе и более всего и молва, и опасения касательно преподавания Богословия в Киевской Академии Иннокентием ли, или кем бы то ни было... Но игнорировать этого было невозможно. Не безызвестно, что и сам Митрополит Евгений не был чужд мнения не в пользу лекций Иннокентия, и если бы оставался он в живых, то не остался бы безмолвным, а может быть, явился бы столь же строгим судьёю богословских познаний самых студентов Киевской Академии, каким оказался он в отношении к студентам С.-Петербургской Академии в 1825 г., когда был назначен Ревизором этой Академии. Строгость эта была, можно сказать, беспримерная и чрезмерная. Смотря на список, кончивших курс в этом году, студентов, как бы глазам не веришь, что из числа всех студентов 53-х нет ни одного, выпущенного со степенью Магистра, а все, начиная с самых первых студентов, в числе коих значиться под № 2 Иеромонах Исидор Никольский(нынешний маститейший Первосвятитель Высокопреосвященнейший Митрополит С.-Петербургский), поставлены в разряде кандидатов, – одна большая половина – 29 студентов со званием старших кандидатов. Между тем, очевидно, что весь состав этого курса был особенно даровитый, так как из числа 53-х больше половины были поставлены в 1-м разряде, и наконец, эти студенты выпущены всё-таки с правом получения степени Магистра, но только по выслуге двух лет. Причина же вся заключалась в том, что ревизовавший Академию Киевский Митрополит Евгений усмотрел в экзаменическом сочинении студентовнеправомыслие. Обращаясь же к предмету нашего изложения, мы не можем придти к мысли, что это неправомыслие, усмотренное в студентах С.-Петербургской Академии, едва ли не имело источником своим то, что являлось, так или иначе, в лекциях того же, между прочим, Иннокентия. Основание и данные на это следующие.

«Возбуждение обвинения Иннокентия, – читаем в Биографическом очерке его (соч. Буткевича170), в неправомыслии началось ещё с той поры, когда он был Инспектором и Профессором в Академии С.-Петербургской. Обнаружилось же это и приняло характер официальный (хотя и секретный) тогда уже, когда Иннокентий был уже Ректором и Профессором Киевской Академии. Вот что писал в Марте 1834 г. С.-Петербургский Митрополит Серафим к Митрополиту Киевскому Евгению: «Вследствие сделанного мне (от Св. Синода или Комиссии дух. Училищ, – из письма не видно) поручения поспешаю отнестись к Вашему Высокопреосвященству с просьбою, чтобы вы, Милостивый Архипастырь благоволили секретно истребовать от Ректора Киевской Академии Вашей, Архимандрита Иннокентия, следующие на бумаге объяснения: 1) действительно ли были им, в бытность его Инспектором С.-Петербургской духовной Академии, читаны студентам оные лекции, отрывки из коих прилагаются при сём; 2) сам ли он составил их или они суть уроки только того профессора, у коего он, бывши студентом, обучался Богословию и кто таков был профессор тот; 3) не читал ли он лекций таковых студентам Киевской академии или не давал ли он списывать копий с них; 4) признает ли он лекции сии с учением Православной Церкви нашей согласными или не признаёт; 5) если не признаёт, то как осмелился он читать их студентам? Какие же даст он ответы на все эти пункты, оные прошу доставить мне немедленно за собственноручным его подписанием, возвратив при них и самые сии выписки».

Когда митрополит Евгений объявил Иннокентию содержание этого письма и предложил ему представить письменное объяснение по всем указанным пунктам, Иннокентий дал категорический ответ, что «лекции, из коих взяты отрывки, им Иннокентием, студентам С.-Петербургской Академии давано никогда не было». 17 Апреля Евгений отправил этот ответ Иннокентия в С.-Петербург. Члены св. Синода такого ответа никак не ожидали, а потому и были даже немало удивлены им, когда Серафим представил его на их благоусмотрение. «Члены сии надеялись, – как пишет Серафим Евгению от 22 Мая, – что Архимандрит Иннокентий учинит признание, что он действительно преподавал студентам С.-Петербургской Академии таковые лекции с искренним признанием своих заблуждений, в кои впал он по легкомыслию своему, и с обещанием, что он не только сообщать оных кому-либо письменно или словесно, но и сам никогда не будет держать их, и полагали кончить сим всё дело тем охотнее, что им известны как особенные Ректора сего дарования, по коим может он быть весьма полезным для духовных училищ, так и по его хорошей нравственности. Но как он на сделанные ему вопросы те письменно ответствовал, что никогда им таковых лекций студентам С.-Петербургской Академии давано не было, то они за нужное признали привести дело сие в большую, без всякой впрочем, огласки, ясность».

Что было сделано для того, чтобы дело это привести в большую ясность, можно видеть из препровождённой к Евгению особой Синодальной «записки». «6 мая – говорится в этой «записке», – представлен был Высокопреосвященнейшему Митрополиту С.-Петербургскому, и им с некоторыми другими Членами Св. Синода рассматривался полный текст означенных лекций; и выписки оказались взятыми из оного и с ним сходными, хотя то был другой и из других рук взятый экземпляр, а не тот, из которого взяты были выписки в прошедшем году. На этом экземпляре против одного места, где говорится о свободе, рукою неизвестного читателя этой рукописи, между прочим, написано: «не хотел ли о. И. сказать о безусловном обнаружении свободы в поступках?» Отсюда Члены св. Синода заключили, что именно Иннокентий был автором этих лекций, – автором в точном смысле этого слова. Затем, – с тою же самою целью – приведения дела в большую ясность – был приглашен Членами один из бывших слушателей Иннокентия, который также положительно объявил, что вышеозначенные лекции были действительно преподаны Архимандритом Иннокентием устно, что несколько студентов записывали его слова, и что затем, по взаимному сличению таких записей, составлялся уже полный текст лекций, который и распространялся между слушателями в списках, из которых несколько экземпляров, впрочем, не в большом количестве вращалось в то время и между известными лицами в самом С.-Петербурге. Три экземпляра таких лекций были во владении и у Членов св. Синода. В виду всего сказанного Членами св. Синода было признано необходимым сообщить об оказавшемся Киевскому Митрополиту Евгению, «дабы он, вновь призвав Архимандрита Иннокентия, при архипастырском увещании, вразумил его, что сие, не официально, а приватно и тайно производимое, дело имеет целью не то, чтобы подвергнуть Архимандрита Иннокентия ответственности за погрешности, но чтобы довести его до откровенного изъяснения истины, побудить к усовершению своего образа мыслей и тем предохранить его от дальнейших погрешностей и заблуждений и следующего за ними вреда и ответственности, и доверенность к нему начальства по службе восстановить и утвердить». Митрополит Серафим, в заключение своего письма к Митрополиту Евгению, также писал следующее: «препровождая её («записку») к Вашему Высокопреосвященству, я уверяю Вас, по всей совести моей, что Члены Св. Синода, коими она сделана, искреннейше желают соблюсти о. Архимандрита Иннокентия как для собственной пользы его, так и для пользы св. Церкви и духовных училищ, надеясь несомненно, что Вы, как добрый пастырь, употребите всевозможное старание, чтобы сие благое их желание через Вас при содействии благодати Божией совершенно было исполнено к общему нашему и Вашему порадованию». Когда Евгений сообщил обо всём этом Иннокентию, Иннокентий всё-таки стоял на своём, утверждая, что «лекций, из которых взяты отрывки, (содержавшие неправославный образ мыслей), им, Иннокентием, студентам С.-Петербургской Академии давано никогда не было».

Но такое запирательство Иннокентия, которое, – как очевидно из вышеприведенного, – Члены Св. Синода вполне понимали и даже были удивлены им, обличается между прочим, следующим фактом, о котором читаем у того же Автора171. «Когда дошли до Иннокентия слухи о приписываемом ему вольномыслии, он был слишком смущен, тем более, что ему будто бы даже грозили при этом разными ужасами. Находя причину этого слуха в неточном списывании его лекций студентами, он старался как-нибудь поправить дело. Призвав к себе старшего студента, он спросил его: по чему вы будете готовиться к экзамену?.. Спрошенный отвечал: у нас есть несколько экземпляров, записанных в классе, лекций по Вашему предмету. «Несколько? произнес он вопросительно... Любопытно посмотреть, как вы записали... Принесите мне. Студент принес. Недолго рассматривая их, Иннокентий бросил их в топившуюся у него печку, а к экзамену дал особенные записки. Впоследствии Иннокентий старался уже наперед просматривать и выправлять студенческие записки, хотя такая выправка не всегда была окончательною, не требовавшею полного просмотра». Далее читаем тут же. «Из студентов VI курса (1833 г.) внеправомыслии заподозрен был, между прочим, студент Иван Петр. Боричевский. Этого студента, в течение всех четырех курсовых годов, писали в разрядных списках в числе первых, а по иным предметам первым студентом, и даже отделяли иногда чертою от прочих, (как бывало тогда в обычае), но именно в курсовом сочинении этого студента: »О Церкви управляемой и управляющей Благодатию», пропущенном самим Иннокентием, и найдено было высшими судьями неправомыслие: автору дали только степень кандидата, и то во внимание лишь к его прежним постоянно отличным успехам». Не очевидно ли, как этот факт совпадает с тем, когда все студенты-магистранты в С.-Петербургской Академии подвергались этой участи и не удостоены заслуживаемой ими степени за неправомыслие же...

Как бы то ни было, но указанные нами, – говорит Автор, – обстоятельства были причиною именно того, что в течение почти четырех лет Митрополит Евгений, при всех своих личных симпатиях, относился к Иннокентию довольно недоверчиво172.

Спрашивается, что же оставалось и для высокопр. Филарета, когда он сделался Митрополитом Киевским и Протектором Академии, – как нужно было ему относится, на первых особенно порах, к усмотренному уже всеми. Стоящим во главе Церковного управления и с тем вместе духовно-учебного, – духу и направлению в преподаваемых в Академии науках – богословских?... Но читающие уже знают отчасти об этом из истории составления Догматического Богословия Архимандритом Антонием. Если не прямо, то косвенно хотя и метко он действительно выразился, что «давать такое направление (подобно лекциям Иннокентьевским) значило бы вводить в духовные школы религиозную демагогию», которая опаснее политической, – а потому указал совершенно иное и тогда же приступил к самому составлению Догматики. В самом деле, если поставить кого угодно на место высокопр. Филарета, как Протектора Академии, то и всякий не мог бы отнестись иначе к направлению в преподавании Богословия в Киевской Академии. Самая молва, и притом столь живая по самому времени, должна была заставить его ради одного уверения себя в её ложности или вероятности, обратить особенное внимание на содержание Богословских лекций на первых же годах во время экзаменов. И что же если что-либо в лекциях действительно отзывалось в подтверждение молвы? А это и было всего естественнее, когда мы уже знаем о внимательности высокопр. Филарета к самым подробным оттенкам мысли, когда от него не ускользала ни малейшая ошибка и неточность в мыслях и даже выражениях, – в особенности в науках вероучительных. А как это, – по свидетельству записок, – было особенно на первых годах, в течение коих преосвящ. Иннокентий, будучи Викарием, оставался ещё на должности Ректора Академии и, следовательно, присутствовал на самых экзаменах, – то нужно ли договаривать, что должен был он чувствовать, когда лекции по Богословию были его собственные, и когда замечаемые ошибки и неточности ясно относились к ним?... Что оставалось ему – безмолствовать или говорить? Действительно, – как свидетельствуют живые очевидцы, – преосв. Иннокентий иногда говорил, но в конце концов, должен был соглашаться с высокопр. Филаретом и не из-за принципа подчинённости, не очень-то бывшей у него в характере. При этих же случаях высокопр. Филарет волей неволей выносил те чувствования и убеждения относительно преосв. Иннокентия, которые он иногда и не скрывал. Всегда высоко ценя его талант и ученость и прекрасный административный такт как Ректора Академии, и называя его не иначе, как «rector rectorum», он тем не менее, говаривал о нём, что из так называемой Апостольской лестницы не достает у него одной главной ступени, – той, где сказано: в разуме воздержание т. е. покажите в вере (2Пт. 1:6). Это выражение с обычным простодушием и братскою о Христе любовью, высокопр. Филарет не стеснялся употреблять и прямо перед преосв. Иннокентием, который, по самой светлости своего ума, очень хорошо понимал его значение, чтобы приложить его к себе и отнюдь не в оскорбительном, а в христианском чувстве, так как и к высокопр. Филарету он во всё время последующей жизни не изменял добрых отношений и искреннего почитания. Что это так, т. е. что высокопр. Филарет действительно носил в душе такие и не ложные убеждения о преосв. Иннокентии относительно его не воздержания в разуме и что сам Иннокентий сознавал в себе это, и разумно уступал убеждениям первого в деле истинного богословствования, об этом свидетельствуют факты. Когда преосв. Иннокентий, бывший уже Архиепископом Херсонским, прислал в цензурный Комитет Киевской Академии Беседы о Падении Адама с тем, чтобы их напечатать в Воскресном Чтении, и когда Член Комитета Ив. Мих. Скворцов, читавший эти Беседы, встретил некоторые недоумения, и для разрешения их обратился к высокопр. Филарету, тогда последний потребовал Беседы к себе. Прошло очень много времени; Бесед Владыка не сдавал, а между тем преосвященный Иннокентий желал и просил ускорить печатание. И.М. Скворцов чувствуя себя, как говорится, между двух огней, писал между прочим к Ректору – Арх. Антонию173 – «да нельзя ли упросить Владыку, чтобы он возвратил нам Херсонские Беседы? – Беда нам будет от преосв. Иннокентия». И что же?..., когда высокопр. Филарету было, наконец, доложено о Беседах, он отвечал тем же обычным выражением о невоздержании в разуме. И хотя признавал Беседы достойными Автора и во многих отношениях назидательными, но не благословил их печатать, разве только по надлежащем их исправлении, причем указал и основания. Из этих оснований главное было то, что Самим Духом Божиим не без особенного намерения премудрого и для человеков спасительного, сказано кратко и некоторым образом прикровенно «о грехопадении прародителей». «Какие-либо человекообразные изъяснения, основанные лишь на соображениях и догадках, если где, то здесь неуместны. Грехопадение мы можем и должны уразумевать в самих себе, – как по слову св. Апостола, в нас похоть заченши раждает грех, грех же содеян раждает смерть, – и как каждый из нас падает от своей похоти влеком и прельщаем, по слову того же Апостола». Когда сообщено было об этом преосв. Иннокентию, он не мог не признать истины слов высокопр. Филарета и Беседы, в исправленном уже виде, были напечатаны174. А вот ещё другие факты, которые встречаем в письмах высокопр. Филарета к преосв Иннокентию, когда Филарет ещё не был и Митрополитом Киевским, а находился в С.-Петербурге, бывши Архиепископом Ярославским.

В одном из этих писем высокопр. Филарет писал так: «А между тем прими, брате возлюбленне, от моего искреннего усердия братолюбивый совет. В числе проповедей Ваших, напечатанных в 1-м томе, последнее Слово в день Сошествия Св. Духа – из темы: »Дух Св. бе присно, есть и будет«, по моему и других искренних особ мнению, требует исправления во втором издании. Нельзя согласиться с мнением, что с продолжением времени Церковь Христова приходит в большее совершенство. Это бы значило дело Божие смешивать с делами человеческими. Вселенная по сотворении явилась пред очима Творца во всей лепоте своей – и се вся добра зело. Подобно и новое творение – ЦерковьХристова вначале явилась во всей духовной лепоте. И верующим бе сердце и душа едины. Потому-то все новостей вводители и реформаторы церквей, под предлогом улучшения их, суть весьма вредные самозванцы и обманщики. Преуспеяние в меру возраста исполнения Христова принадлежит Церкви торжествующей на небесах; – а на земле совершенство Церкви зависит от непоколебимого хранения преданий Апостолов и мужей Апостольских и святых Богомудрых отцов»175. Здесь, впрочем, несколько заметен намек тоже на направление в преподавании лекций самим Иннокентием. Вслед за этим письмом встречаем ещё следующее: «Получил я вчера (письмо от 9 Марта 1837 г.) книжку Вашу «Собрание Слов Ваших на торжественные дни». Два слова уже прочитал. Второе превосходное и истинно достойное кафедры Церковной... Впрочем, возлюбленне, прошу Вас Именем Господним, не почитать моих замечаний непреложною истиною. Я своего образа мыслей никому не навязываю. А как знаю и чувствую, искренно всегда говорю, исполняя сим долг христианского общения и духовной дружбы. Весьма охотно я слушаю, если кто меня поправляет и весьма благодарен всегда за братский совет... Прошу единожды навсегда со мною быть совершенно откровенным».

После таких отзывов высокопр. Филарета Киевского интересно привести, для сопоставления с ними, отзывы по этому же предмету высокопр. Филарета Московского. Сведения эти мы берем у того же о. Буткевича, который пишет так. «Отзывы Митрополита Московского Филарета о проповедях преосв. Иннокентия были, действительно, не одобрительны и довольно резки. Так в письме своём к A.Н. Муравьеву (οт 30-го Декабря 1834 г.), Митрополит Филарет писал: «Смотрите характер Киевского Ректора. Он умеет и говорить, и печатать, и посылать к знакомым и не знакомым краснословные, протестантские, как говорите и вы, проповеди, а поручение Св. Синода смеет исполнять небрежно и представлять в бессмысленном виде»176. Вскоре же после этого письма (именно 27 Апреля 1835 г.) Митрополит Московский писал к Муравьёву же так. «Беседы (Иннокентия) »страстной недели« получил до вашего письма, а им побуждён был прочитать некоторые. Отлично много способностей; но как Вам угодно, а я желал бы, чтобы спокойный рассудок прошел по работе живого и сильного воображения, и очистил дело. Проповедь «Старец сказал монахам, будем плакать, и мы будем плакать при гробе Господнем», – не знаю, понравится ли рассудку, есть ли не дать себе ослепиться поверхностными блесками. Как мал пример для самого великого предмета! Как небрежно, не полно, и неверно пересказана проповедь Св. Макария! На Голгофе не было, видишь, проповеди! Как легко остроумие убивает истину! Проповедь: «дщери Иерусалимски, не плачетеся о Мне», и проч. не есть ли точно проповедь и не могла ли быть ближайшим образцом разбираемой теперь, нежели изречение Св. Макария? А «совершишася!» не есть ли сие – величайшая из проповедей? И сотник сказал свою проповедь: «воистину Божии Сын бе сей». Проповедь сия не много короче разбираемой: и разве потому только не проповедь, что сотник не был Доктор богословия и произнёс её без аналогии и кафедры». По поводу этого отзыва Филарета A.Н. Муравьёв замечает: «Мнение его о проповедях преосвященного Иннокентия показывает всю глубину и проницательность его критического взгляда. Мне случалось присутствовать при беседе сих двух гениальных людей, но Иннокентий казался далеко не в уровень перед Филаретом, и критический молот сего великого старца разбивал в пух все легкие восторженные суждения юного Епископа».

Наконец, что касается того, что преосв. Иннокентий оставил профессорскую кафедру как раз в пору прибытия высокопр. Филарета на Киевскую митрополию, то это обстоятельство совершенно напрасно было бы принимать, сколько-нибудь, в основание того, будто преосв. Иннокентий должен был сделать это по личным отношениям к нему высокопр. Филарета. Напротив, когда преосв. Иннокентий. спустя два года, стал проситься об увольнении от ректорства, тогда высокопр. Филарет вот что писал ему. «Прошение Ваше в Комиссию дух. Училищ не застало уже её в живых. А потому и нельзя его представить, а притом, кажется, вдруг, по получении Вами Монаршей Милости, отказываться от Академии едва ли прилично. Мне представляется, что самое небесное Провидение удерживает под столь благотворным начальством Вашим Академию, по крайней мере, до окончания настоящего учебного курса. Прошу о сём подумать и мне сообщить Ваши мысли. Три месяца с небольшим, кажется, не сделают большой разности. А приличие и польза Академии будут сохранены. Впрочем, буду ожидать Вашего уведомления».

Вообще взаимные отношения между высокопр. Филаретом и преосв. Иннокентием были всегда добрые и искренние, это яснее и несомненнее всего доказывается весьма частою перепискою их по весьма важным иногда делам и даже в значении секретном. Под конец только жизни высокопр. Филарет выражал, как бы, не благоволение к преосв. Иннокентию и то, в том только отношении, что не желал, чтобы он был преемником ему на Митрополии Киевской, – на что имел особые причины и не скрывал их: в частности же почувствовал он неудовольствие к преосв. Иннокентию, когда узнал, что он подписал определение Св. Синода о переводе Библии на Русский язык177. Был ещё единственный раз в жизни высокопр. Филарета, что он серьёзно высказал преосв. Иннокентию своё горькое неудовольствие, когда последний выхлопотал у Св. Синода, во время своего в нём присутствования, перемещения Игумении Киевского Лебедянского монастыря в Одесский женский монастырь, а Игумении этого последнего – в Лебединский. Филарет по этому поводу писал Иннокентию «Представьте себе положение моё, и настоятельницы, и всей обители Лебедянской. Там никакого и слуха не было о перемещении. Вдруг является новая настоятельница и требует себе монастырь. Почтенная старица в продолжение двадцати пяти лет, можно сказать без преувеличения, своими попечениями создавшая монастырь, против своего ожидания принуждена оставить обитель. А что сестры, почитающие её своею материю? А что бедные сироты из духовного звания, которых несколько десятков содержатся на её попечении с помощью моею? Никто не поверит, чтобы такое перемещение было сделано без моего ведома, ибо все там думают, что я непотребный хотя, но какой-нибудь пастырь во вверенной моему недостоинству пастве. Что я буду делать с малолетними сиротами?! Они содержались на доброхотные подаяния, которые почтенная старица умела приобретать, заслуживши доверенность благодетелей. Суди Бог между мною и Вашим Высокопреосвященством! Не на моей бы старости оказывать Вам свою силу и могущество. По получении указа из Св. Синода у ног его Святейшества буду просить всесмиреннейше защиты... Впрочем, я всегдашний беспрекословный послушник его Святейшества. Сам же Преосвящ. Иннокентий тоже неизменно питал и выражал и словом и делом самые искренние чувствования и отношения к высокопр. Филарету, что мы встречаем, если не в прямых письмах его к последнему, (за отсутствием у нас таковых), то в письмах к племяннику его – бывшему Ректору Киевской Академии Архимандриту Антонию.

Сделаем несколько выписок из подлинных выражений в этих письмах преосв. Иннокентия. – «Владыке поклонитесь от меня до ног и просите благословения». «У Владыки Вашего просите мне отеческого благословения и лобызайте за меня его святую десницу». – «Владыке-Архистарцу поклон до земли с спрашиванием отеческого его благословения». – «Скоро будет у вас большой Имянинник (т. е. высокопр. Филарет); не забудьте приветствовать его и от меня и поцеловать за меня святую десницу его. Не пишу к нему в подобные дни потому, чтобы не дать ему труда отвечать на писанное». – «О здоровье Владыки вашего я уже узнал от него самого весть добрую и радуюсь о сём. Святители, ему подобные, как драгоценные антики, составляют незаменное украшение для Церкви Православной». «Владыке поклонитесь от меня до земли и просите благословения. Хотелось бы ещё повидаться с ним: но как и когда?» – Все эти выражения, кажется, не требуют никаких объяснений, в них видно то, чем остается лишь умиляться, здесь всё – и чувство глубокого почитания и сыновней преданности и утешение за благоденствие Архистарца Святителя, и всё подобающее чествование к нему, как Иерарху, составляющему украшение Церкви Православной. И всё то незаочно лишь, а с желанием видеть лицо его и, конечно, не для праздного свидания, а для того, чего только желала душа пишущего, всегда полная высоких дум и возвышенных стремлений... Но как это желание свидания не сбылось здесь на земле, – (письмо было писано от 28 Декабря 1856 г., а оба святителя скончались в следующем году – преосв. Иннокентий 26 Мая, а высокопр. Филарет 21-го Декабря), то несомненно, души их, там на земли живых купно во благих водворившись, насыщаются теперь взаимным лицезрением, паче же наслаждаясь лицезрением Того, Кому послужили здесь, яко доблии служители Его. Да умолкнут же уста глаголющих суетная, по своим личным и по немощи общечеловеческой лицеприятным суждением об отношениях, будто бы не добрых между почившими о Господе; да не нарушают покоя их тени или иными толками, и тем в самих себе и ближних да не возбуждают чувствований – не мирных... Это будет истинною данью почитания и к лицу, без нужды ими защищаемому, достойнейшею его имени и памяти и вожделеннейшею для души его!

В заключение всего нельзя обойти вниманием и той стороны в чувствах и отношениях преосв. Иннокентия к высокопр. Филарету, что он выражал их через посредство другого лица. Это одно уже весьма много значит. Мы, однако, не о том только хотим сказать, что преосв. Иннокентий выражал этим всю неприкровенность своих чувствований и отношений, – а и то, что он вполне понимал и оценивал самые достоинства лица, которого делал посредником. В этом разе он прямо свидетельствовал, что это лицо, если поставлено было в такие ближайшие отношения к высокопр. Филарету и занимало такой служебный пост, то не по личным только и родственным связям, как думалось многим, а по его несомненным достоинствам. Последние же, сколько ясно видел он сам в этом лице, как достойном преемнике своём по управлению Академией, всегда столь неизменно близкой его сердцу, столько же и потому, что в самом лице высокопр. Филарета он всегда сознавал и всевозможно ценил, между прочим, именно то, что последний, как Протектор Академии, обладал особенною в высшей степени способностью и тактом в выборе лиц и вообще являл себя примерным по административной части в Академии. Об этом и будет наша речь в дальнейшем изложении.

«Двадцать лет стоя на высоком свещнике паствы Киевской Ты был поистине светильником и для высшего святилища духовного просвещения – Академии как в деле научно-воспитательном, так и во всех делах ее управления, с мудростью опытностью избирая для нее достойнейших начальников и непосредственно руководствуя их во всех действиях178.

«Плох и ненадежен тот улей пчел, в котором роятся пчелы, но не выводятся из них свои родные матки»179.

Что мы видели в благопопечительной деятельности высокопр. Филарета по учебно-педагогической части, то же наперед должны засвидетельствовать о его мудро-опытной и всегда благотворной деятельности, как по части внутреннего управления, собственно касавшегося Академии, так и окружного, т. е. простиравшегося на все подведомственные ей семинарии и училища.

Начнем с выбора и назначения лиц служебных в Академии. Скажем сначала о Ректорах Академии. За оставлением преосв. Иннокентием должности ректорской, конечно, всего труднее было найти достойного ему преемника, как это всегда бывает, когда сходит с какого-нибудь поприща особенно замечательный деятель. Преосв. же Иннокентий был, по отзыву самого высокопр. Филарета, «rector rectorum. Выбор пал на Ректора Киевской Семинарии Архимандрита Иеремию, (впоследствии епископа Нижегородского). Назначение это последовало от Св. Синода, по личному указанию высокопр. Филарета. Это с одной стороны произошло от того, что новоизбранный Ректор был из Бакалавров С.-Петербургской Академии, и как там был прежде сослуживцем преосв. Иннокентию, так и здесь в Киевской Академии состоял при нём Инспектором и Экстраординарным Профессором в течение почти шести лет. Следовательно, по самой этой сослужебности он мог изучить и перенять дух и образ действий своего предшественника, равно, как бывши Ректором Семинарии Киевской, состоявшей под непосредственным начальственным руководством высокопр. Филарета, естественно, мог приобрести достойную опытность. С другой стороны, если обратимся к его достоинствам по уму, учености и направлению, а конечно это-то и могло более всего иметься в виду всеми почитателями преосв. Иннокентия, – то и здесь вопрос решается удовлетворительно, и в некотором отношении так, как нельзя было более желать и требовать. При этом нужно знать ещё и то, в каких отношениях находился о. Архимандрит Иеремия к высокопр. Филарету; мы разумеем не официально служебные только, но внутренние духовно-общительные. О последних отношениях сам о. Архимандрит Иеремия засвидетельствовал в своё время печатно, определив значение их не иначе, как под наименованием »Предуказания свыше«. Вот что писал он, в ряду прочих подобных предуказаний, об отношениях собственно к нему высокопр. Филарета. «Мысль о том, куда всегда почти лежит путь начальнику и главе учёных в высшем заведении, для меня была мыслию страшною. Но когда пришло время ей осуществиться, зело смятеся душа моя. Чтобы воспрепятствовать исполнению, уже совершившегося, избрания меня в высший сан (Епископский), я помышлял прибегнуть к мерам, известным в священной древности. Но вот в сонном видении изволил пожаловать ко мне высокопреосвященнейший Митрополит Филарет и говорит он мне: «ну, не отказывайся, не упрямься: бумага о тебе уже пошла. Я приехал тебе сказать». В ответ на это я надвинул свою камилавку, поникнул головой и горько заплакал. Точь в точь сбылось на утро: тот же сказавший приезд Владыки, та же цель, те же слова, то же действие»180.

Ректорство о. Архимандрита Иеремии продолжалось лишь года полтора. В 1841 г. 8 Марта высочайше повелено было ему быть Викарием Киевской Митрополии, Епископом Чигиринским. После него немедленно был назначен Ректором Академии Архимандрит Димитрий (Муретов). Он был из воспитанников преосв. Иннокентия, и непосредственно вместо него, не смотря на молодость его и мало временность службы, был определён главным преподавателем Богословских наук с назначением ему помощника для облегчения трудов. Достоинства его преподавания не замедлило обозначится так, что он был возведен скоро в ординарные Профессоры, далеко не в очередь сравнительно со старшинством его сослуживцев и даже самого Инспектора Академии, остававшегося в звании экстраординарного профессора. Все это предуказывало уже ему право на занятие и Ректорской должности, несмотря на то, что он прослужил только пять с не большим лет. Что же сказать о всём его служении ректорском в продолжение почти десяти лет? Больше того, что сказано им самим в бытность его на Юбилейном празднестве Академии, говорить нет права и надобности. А он вот что сказал главным образом: «Ничего особенного не приношу я Академии в этот замечательный её день, но утешаюсь тем, что тут и моего капля меду есть. За нашу родную Академию и за всех прежде почивших и живущих тружеников её я молюсь и буду молиться не только до гро6а, но за гробом». Речь эта, по выражению одного из представительных участников в торжестве (Графа М. Толстого), дышала такою дивною глубиною и теплотою чувств, что и одних приведённых слов достаточно, чтобы признать всё её глубокознаменательное достоинство. Если вся жизнь Академии так характеристически определена через сравнение с медом, и внёсший в него свою часть и вкусивший всю сладость его, не может забыть сей сладости через столько лет, и на всю жизнь, и желает перейти с нею и за гроб; то возможно ли требовать и желать чего-либо большего»181.

Третьим и последним Ректором Академии при жизни высокопр. Филарета был о. Архимандрит Антоний, – (впоследствии Архиепископ Казанский). О достоинствах этого лица достаточно уже известно из прежнего повествования. Да и самая ученая степень Доктора Богословия давала ему прямое и преимущественное перед прочими право на звание Ректора и Профессора Академии, – тем более, что получивши эту степень, он прилагал затем труды к трудам по учёной деятельности. Наконец, те отношения к нему самого преосв. Иннокентия, которые мы видели, служат яснейшим свидетельством достоинств этого лица.

При настоящем предмете нельзя не остановиться вниманием на том, на что кажется, весьма редко и мало оно обращается, но что, в сущности дела, весьма важно для блага всякого заведения. Речь о том, что во-первых в течение целых двадцати лет протекторства Высокопр. Филарета было почти что только два Ректора: Архимандрит Димитрий ректорствовал девять лет, Архимандрит Антоний восемь лет. Ректорство же о. Архимандрита Иеремии можно считать за что-то как бы только переходное, по самой кратковременности его служения. Во вторых оба эти ректоры были из питомцев той же Киевской Академии и из служивших в ней или же в местной Семинарии, следовательно во всё время, предшествовавшее до ректорства, они находились под непосредственным личным руководством самого Протектора. Сколько отсюда прямой и несомненнейшей пользы для заведения и ручательства для самого Протектора, а также и всего Высшего начальства, и наконец, сколько условий благопотребных и полезных для самих лиц, таким именно образом, поставленных во главе управления? Впрочем, не проводя сего порядка в общий закон, мы должны сказать, что высокопр. Филарет строго держался этого порядка, почти, как закона. Рассуждая иногда об этом, он говаривал «плох и ненадёжен тот улей, в котором роятся пчелы, но не выводятся из них родные свои матки».

Кроме Ректоров Академии такой же порядок был в выборе и других лиц служащих в Академии инспекторов и самых наставников, за самым незначительным разве исключением. Выбор этот всегда был достойным182. Случалось, что воспитанник весьма достойный, по неимению вакансий в самую пору окончания им курса, поступал в какую-либо Семинарию, но он не терялся из виду, а при первой возможности был определяем в Академию. В последнем случае, особенно когда лицо служащее находилось в другом округе, высокопр. Филарет принимал на себя долг личного ходатайства перед Высшим начальством. С другой стороны кто служил в Академии, тот не иначе мог быть перемещённым куда-либо, как разве с согласия его же. Так дорого ценил высокопр. Филарет достойных деятелей – своих подчинённых, а в лице их благо самой Академии. Для примера скажем о Профессоре по кафедре Св. Писания о. Михаиле (Монастырёве). Кончив курс в Академии и тогда же приняв монашество, он был сначала определен в Киевскую Семинарию, затем скоро, по распоряжению Св. Синода, был назначен Инспектором Новгородской Семинарии; но как в это время открылась вакансия в Киевской Академия по классу Св. Писания, то высокопр. Филарет немедленно вошел в Св. Синод со своим ходатайством об определением его в Академию, – что и исполнилось. Чтобы понять и оценить это ходатайство, довольно сказать, между прочим, что о. Михаил Монастырёв, когда представил, ещё писанное им в студенчестве, сочинение на степень магистра, и когда прочитано было оно, по существовавшему тогда порядку, высокопр. Митрополитом Филаретом Московским, то последний прямо указал ему в своём отзыве первое место между всеми, кончившими курс – магистрами. Сочинение же было именно по предмету Св. Писания: «толкование на послание Св. Апостола к Колоссянам»183. Понятно, чего можно было ожидать и надеяться он такого деятеля науки по кафедре Св. Писания, на которую он был определен в Академии. Другой пример относительно перемещения лиц из Академии. Когда бывший Инспектор Академии Архимандрит Иоанникий (покойный архиепископ Херсонский) в 1846 году был назначен на должность Ректора в Ярославскую Семинарию, тогда высокопр. Филарет писал, между прочим, к Ярославскому Архиепископу Евгению: «отпуская к Вам Ректора, так скорблю, как бы сына лишился; и только тем утешаюсь, что отпускаю к Архипастырю мне любезнейшему»184.

Несмотря на преимущественную любовь свою к духовному ведомству, высокопр. Филарет не стеснял, однако, служащих в переходе из духовного ведомства в светское. Когда открывалась прямая возможность, без ущерба для Академии, к перемещению кого-либо на другое, соответствующее достоинству его место в Университете, и с явною пользою для последнего, тогда он с готовностью соглашался на перемещение профессоров в светские учебные заведения. Так, в 1839 г. Министр Народного Просвещения отнёсся к Обер-Прокурору Св. Синода графу Протасову о том, что Попечитель Одесского Учебного Округа представил ему об определении Профессором Философии в Ришельевский Лицей Экстра-ординарного Профессора Киевской Академии Иосифа Михневича, согласно изъявленному им на то желанию. Вследствие сего на отношение Обер-Прокурора высокопр. Филарет отвечал, что так как к замещению Михневича по философской кафедре в подведомой ему Академии есть достаточное число весьма способных кандидатов из наличных наставников и оканчивающих курс студентов, то со своей стороны он не находит никаких препятствий к перемещению Михневича185. Точно так же переместились в Киевский Университет Св. Владимира Профессора – Новицкий и Гогоцкий. В подобных случаях высокопр. Филарет выражал даже особенное удовольствие, когда возможно было достойными питомцами и наставниками Академии поделится со светскими учебными заведениями. Потому он с готовностью соизволял и на временное преподавание лекций некоторыми из наставников академических в Университете; так о. Феофан Авсенев преподавал там Философию, Чехович – Физику и Математику. Вот ясное свидетельство тому, что и в прежние времена существовало живое общение и, можно сказать, единение между духовными и светскими заведениями и самими интересами и успехами науки. Замечательно только, что первые последним, а не последние первым доставляли такую достойную пользу. При подобных перемещениях лиц высокопр. Филарет говаривал, однако, с обычною простотою, а вместе и с христианскою глубокою сердечностью: «как бы только не сбылись в чём-либо над ними слова Св. Апостола: »Они вышли от нас, но не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами и пр.» (1Ин. 2:19). Смысл этих слов Св. Апостола понятен в приложении к настоящему предмету. Но эти слова не сбывались, благодаря попечительности Протектора и всему состоянию Академии и, наконец, тому, что Высокопр. Филарет простирал свою попечительность и влияние и на светские заведения, не исключая Университета.

Чем же руководился и пользовался высокопр. Филарет в дознании и определении достоинств лиц при избрании их на службу? Ответом на этот вопрос служит именно все отношения и действия, которые сколько сопровождались строгим наблюдением высокопр. Филарета, как начальника, столько же проникнуты были истинно- отеческою попечительностью и любовью, как отца. В частности же здесь имели особенное значение как курсовые сочинения, так и те лекции и опыты упражнений, кои читывались студентами обыкновенно на экзаменах. Бывали примеры, что высокопр. Филарет тут же прямо предуказывал кандидатов на ту или другую кафедру и так верно, что и самому начальству в лице всей Конференции оставалось лишь следовать этому указанию. Бывали не редкие примеры, что в представляемых ему списках высокопр. Филарет делал перемены, иных студентов повышая, других понижая. Правда, в этом некоторые думали видеть своего рода произвол; тем более, что высокопр. Филарет, поставив напр. кого-либо из студентов в разряд магистрантов, говаривал с обычным простодушием: «пусть это будет мой магистр». Но при этих словах в действиях всегда имелись у него достаточные основания и его магистры оправдали это. Впрочем как по тогдашнему порядку утверждение в степенях магистерских было не прежде и не иначе, как после отзывов разных высших лиц, преимущественно Святителей, и особенно служивших прежде в той, или иной Академии, – коим по распоряжению Самого Св. Синода поручалось чтение курсовых сочинений, и как по этим отзывам некоторые из магистрантов не были признаваемы достойными степени магистра, а иные наоборот получали особенные похвальные рекомендации (как видели мы напр. в отзыве высокопр. Митрополита Московского Филарета о студенте о. Михаиле Монастырёве); то высокопр. Филарет, как и всякий Протектор, тем естественнее и полноправнее мог определять достоинство или недостоинство своих питомцев на основании не только единичных опытов курсовых сочинений, нο и всех других известных ему данных.

Кроме избрания и определения лиц на службу при Академии, высокопр. Филарет не опускал из внимания назначение лиц и в подведомственные Семинарии. В этом деле он, сколько руководился теми же вышеизложенными данными, столько же старался иметь предварительные сведения и оттуда, куда следовало назначение. Эти сведения он сам получал конфиденциально от местных епархиальных Преосвященных о тех или иных нуждах Семинарии, и всегда принимал во внимание с полным доверием и те, кои сообщались подобным же образом ректорами Академии. Эти сведения самые точные и добросовестные он старался получать от лиц, посылаемых из Академии на ревизии. Для этого самых лиц – ревизоров он назначал со строгим выбором и, кроме формально-официальной инструкции, обыкновенно давал от себя лично нужные наставления и указания и требовал затем полного отчета. В ряду этих наставлений первое мести занимало то, чтобы внимательнее наблюсти за духом и направлением как в преподавании наук и во всём состоянии заведения, так и за образом жизни и действий начальствующих и прочих служащих и взаимных отношений их между собою. Особливо поступал так, когда знал о каких-либо нестроениях в той или другой Семинарии. Нередко поэтому давал конфиденциальные распоряжения академическому Начальству назначать ревизии иногда не в очередь, а также указывал, в случае открывавшихся вакансий, откуда и куда перевести то или другое служащее лицо, или же писал местному Преосвященному, прося его братски о Господе обратить особенное внимание на то, или иное лицо, а равно изменить и бывшие какие-либо личные неблагоприятные отношения и т. п. Одним словом – если все прежде бывшие окружные академические Правления имели, определенные Уставом, права и действия в отношении к семинариям и училищам, не по имени только и не были в роде как бы передаточной только инстанции, а оправдывали своё значение и влияние самым делом, – то Киевскому окружному академическому Правлению, при сказанном личном участии и влиянии своего Протектора, справедливо приписать такое значение в полной мере. Высокопр. Филарет в одном лице своем мог иметь полное право именоваться Попечителем округа в том значении, в каком существует это звание в Министерстве Народного Просвещения. Самоё звание его, как Члена Св. Синода, и Члена, существовавшей прежде, Комиссии духовных Училищ, имело, конечно, здесь своё значение и влияние; равно и личные его достоинства, а по ним всегда искренние и глубоко-почтительные отношения к нему сослужителей-Святителей тех Епархий, учебные заведения коих относились к Киевскому академическому Округу, совершенно обуславливали то же. Мало сего: известность, или, можно сказать слава Киевской Академии, а во главе её слава имени Протектора, высокопр. Филарета, простиралась далеко за пределы не только Округа, но и нашего отечества, и притом, переходила и в среду иноверных обществ, привлекая лиц разных званий и состояний и возрастов под кров сего знаменитейшего издревле Училища.

Сведения о сейчас сказанном предмете будут изложены скоро в своём месте, и подробно по самой важности их… Теперь же докончим текущую речь нашу указанием ещё на одну, существенно-важную сторону, на которую Высокопр. Филарет имел так же прямое своё влияние. Это – учено-литературная деятельность Академии.

Автор Истории Киевской Академии замечает, – что «литературная деятельность Академии в настоящую пору (с 1839 г.) особенно обнаружилась в »Воскресном Чтении«. Ревность сотрудников и, день ото дня увеличивающаяся, занимательность, помещаемых в нём статей была причиною быстрого распространения сего обще-полезнейшего журнала, так что в конце сего академического курса имелось 2130 подписчиков. Независимо от сего Академия с радостью видела, что «достойные служители науки из среды её наставников неутомимо трудятся на благородном поприще литературы». Затем Автор истории перечисляет отдельные литературные труды некоторых из профессоров и других лиц – питомцев Академии186. Пора эта, как видит всякий, падает на первое двухлетие протекторства высокопреосв. Филарета и на время, продолжавшегося еще, ректорства преосв. Иннокентия. А как и самая мысль об издании сего журнала с 1837 г. принадлежит, главным образом, преосв. Иннокентию, то и честь столь успешной деятельности должна быть отнесена преимущественно к нему. Но обнаружившаяся с такою особенностью в эту пору, успешность сего дела впоследствии не только не умалялась, но и возрастала. Кто знаком с этим журналом, тот не может не сказать, что, действительно, первые два десятилетия его отличаются, сравнительно с последующим временем, особенною занимательностью и назидательностью. Какое же отношение к сему журналу было со стороны высокопр. Филарета, – видно из того, что он с готовностью благословлял печатать и свои «Беседы толковательные на Евангелие», а главное, строго следил за его направлением. Мы знаем уже пример, что Беседы преосв. Иннокентия о грехопадении высокопр. Филарет не согласился пропустить, дабы тем не наложить и тени на самый журнал чем-либо, не соответствующим его духу и назначению. «Не велемудрость и многоучёность, а для всех доступное изложение спасительных истин Христовых, – говорил он, – вот что главным и существенным образом должно входить в содержание журнала, как показывает и самое название его – «Воскресное Чтение». Потому-то, когда в соответствие содержанию сего журнала и как бы в виде приложения к нему, предпринято было в той же Академии издание в виде Сборника догматических и нравственных рассуждений на все воскресные и праздничные дни, – с тем, чтобы доставить простому народу краткие и удобопонятные наставления, – высокопр. Филарет писал: «Поручаю Именем Господним заняться составлением сего Сборника, под председательством о. Ректора Академии, о. Инспектору Академии, о. Ректору Семинарии, протоиерею Скворцову, Профессору Якову Амфитеатрову и, сверх того, пастырским словом приглашаю и прочих наставников Академии и Семинарии принять участие в сём Богоугодном и весьма нужном и полезном для Св. Православной Церкви подвиге». «Слово любимейшего Архипастыря – замечает Автор истории Академии, – было всегда законом для чад его делателей в вертограде духовного просвещения. Академия тотчас же приступила к исполнению Богоугодного намерения Владыки и в скором времени представила первый том Сборника»187. Дальнейшее же исполнение относится уже к позднейшему времени и усовершенствовано в ректорство о. Архимандрита Антония, который совместно с этим, по одобрению высокопр. Филарета, приготовлял и другой Сборник «Поучений» – именно на каждый день. О достоинстве этих трудов свидетельствует уже самое дело; но приведем здесь, между прочим, свидетельство или лучше сказать, истинное сочувствие компетентного знатока и ценителя этого дела – преосв. Иннокентия. Вот что писал он к Ректору Архимандриту Антонию (от 11 Января 1857 г.): «Искреннейше благодарю вас о. Ректор за вашу дружелюбную память о моем недостоинстве и прошу быть уверенными в моем душевном сочувствии ко всем полезным начинаниям и трудам вашим. Книга «Поучений», несомненно, найдет себе употребление и принесёт плод; только позвольте сделать несколько беглых замечаний. Зачем вы печатаете её шрифтом мелким, да ещё в две колонны? Ведь это не журнал какой и не листок, а книга для чтения в Храме, где чтецы не очень острозрительны... Желалось бы также, чтобы поучения на праздники избирались похарактернее и поодушевлённее: иные как-то мертвы... Я тотчас же велел выписать второго тома столько же, сколько выписано первого... Поучения на каждый день собирайте: это очень полезно, и мне кажется, в состав их можно взять всё, что есть лучшего в давнем Синодском сборнике на сей же предмет».

Вообще говоря, в истории Киевской Академии, (доведённой впрочем, только до 1851 г.) встречаются, после многих учебных курсов за описываемый период, свидетельства о подобной литературной деятельности Академии с перечислением разных трудов, или помещаемых в журнале, или выходивших отдельными изданиями. Из этой же Истории видно, что такие труды и усердие не оставались без должного внимания и достойного награждения и вообще без поощрения со стороны главного Протектора. Но, не входя в подробное исчисление сих трудов, мы укажем собственно на те, в которых высокопр. Филарет принимал прямое личное участие и которые имели особенное значение, именно, как учебные и вообще практические руководства и для учащихся и для пастырей.

Часть указываемых трудов, особенно капитальных, уже известна читателям: – это Догматическое Богословие Архимандрита Антония и Гомилетика Я.К. Амфитеатрова. Но оба эти лица, как вы заметили о первом из них прежде, не ограничились сказанными только трудами. Так о. Архимандрит Антоний, лишь только успел окончить составление Догматического Богословия, приступил уже к другим столь же капитальным трудам, – составлению двух систем Богословия – Нравственного и Пастырского. Что же касается до участия высокопр. Филарета в этих трудах и самого достоинства их (хотя они и не были доведены до конца), то, во-первых, сам высокопр. Филарет в представлении своём в Св. Синод с испрашиванием благословения на напечатание, прямо писал, что рукописи были им лично рассмотрены и по его указанию исправлены Автором. Во вторых самым начинанием сих трудов Автор обязан прямому желанию и поручению высокопр. Филарета. В этом же роде явился и ещё труд Архимандрита Антония, совместно с Я.К. Амфитеатровым, – это «Беседы сельского священника к прихожанам». Эти Беседы составляют очевидное практическое приложение к Догматическому и Нравственному Богословию и Церковной Гомилетике. О достоинстве и общеполезном употреблении этих Бесед, и без приведения многих отзывов Святителей, достаточно свидетельствует уже то, что их вышло одно за другим несколько изданий. Наконец, и что сказать о Беседах того же Я.К. Амфитеатрова – «Об отношении Церкви к Христианам». Выпишем здесь следующие строки, в которых как нельзя более достойно и верно изображены и направление Автора и значение самого произведения. «Зная по опыту всю важность и благотворность единственно-верного и спасительного руководства Св. Церкви в жизни верующих, Я. К. положил в благом желании и намерении своём изобразить её, как любвеобильную Матерь, с нежностью пекущуюся о чадах, и научить христиан, – как в святых её уставах и учреждениях обретать наставление и утешение, отраду и всякую благопотребную помощь. Плодом этой благочестивой решимости и были »Беседы об отношении Церкви к Христианам«, помещавшиеся сперва в «Воскресном Чтении» и потом напечатанные отдельно в 1847 г. Требования на эту книгу были так велики, что в самое непродолжительное время понадобилось второе издание, потом третье, четвертое, – и всё это не более, как в восемь лет. Вся Православная Русь с восторгом встретила это новое произведение высокого творчески-христианского ума. Знаменитые Иерархи нашей Церкви приветствовали Автора благодарностью, испрашивая на него благословение Бога Вышнего»188. Если же так отнеслись все к сему сочинению, и многие Святители призывали Божие благословение на Автора, то, что сказать о самом высокопр. Филарете в этом отношении?! Кому ближе и глубже было чувствовать утешение при появлении этого сочинения, предмет и содержание которого многим ли, как ему, были так сродны и сладостны? Если говорится об Авторе, что он знал по опыту всю важность и благотворность того, что изобразил в своём произведении, – то, можно сказать не обинуясь, что этот опыт почерпал он из уст и из под руководства самого же высокопр. Филарета. Самоё сочинение это есть дань и дар благодарности Автора за всю родственную любовь и, более всего, за то духовно-мудрое руководство, которым он пользовался, начиная ещё со скамьи семинарской, от высокопр. Филарета, – как читавшие видели это в письмах последнего не раз и подробно. Судя по предмету и содержанию Бесед, они, кроме общеназидательной цели, составляют в своём роде приложение и к науке – Гомилетике, а потому имели употребление и в учебно-классическом отношении.

Сверх указанных произведений не замедлили являться, время от времени, другие с подобным же учебным назначением. В этих произведениях высокопр. Филарет, если и не имел особенного участия, как в вышеизложенных, зато, как главный Протектор, относился к ним с полным сочувствием, так как постоянною его мыслью и желанием было, по возможности, облегчить учащихся от трудов списывания лекций, и с тем вместе привести последние, по возможности, по всем учебным предметам к единообразию, по крайней мере, в подведомственном ему Округе. Таким образом служащими в Академии и в семинариях Киевского Округа, были составлены и изданы учебники для Семинарий: а) по Церковному Законоведению записки соч. Протоиерея Скворцова; б) по Логике – учителя Киевской Семинарии Гошкевича; в) по Литургике – учителя той же СеминарииСмолодовича; г) по Гомилетике – Профессора Киевской Академии (ныне заслуженного Профессора Богословия, в Киевском Университете) и Доктора Богословия, Протоиерея Фаворова. Значит, считая с прежними – Догматическим, Пастырским и Нравственным Богословиями, составлены были в Киеве учебники по шести наукам, содержащим главные специальные предметы семинарского образования. Нужно заметить, что хотя некоторые из этих учебников и не были введены во всеобщее употребление, тем не менее, они все расходились по заведениям, не только Киевского, но и других округов. И всё это – плоды именно того истинно-педагогического духа и характера академического образования, которое с самых первых пор своего протекторства, желал особенно усилить высокопр. Филарет, когда ходатайствовал об открытии особой дажекафедры в Академии по Педагогике, и когда по плану этой науки в отделе об академическом образовании поставлены были на главном виду практические упражнения учащихся в составлении и чтении уроков в форме учебников ... Какие из других Академий в описываемое время, и вообще в минувший пятидесятилетний период, по первом преобразовании всех Академий, (1809–1819 г.) могут похвалиться такими же плодами по части учебной? Самоё имя, достойнейшего в этом отношении, представителя духовной науки – преосв. Макария должно быть причислено к Киевской же Академии. Он – воспитанник самого первого курса (1837–1841 г.), бывшего при протекторстве высокопр. Филарета, был сначала определен Бакалавром в этой же Академии. Да и самый первый опыт его литературной деятельности начался с сочинения Истории Киевской Академии, которой, – как своей Almae matri, – он принес этим начатки плодов своих от полученного в ней такого благотворного образования, с обильным задатком которого он и явился готовым для последующих громадных трудов его на поприще духовной науки. А сколько других, хотя и не стяжавших громкой известности, но тем не менее, не бесплодно потрудившихся на подобном же поприще, лиц из воспитанников Киевской Академии за время протекторства высокопреосв. Филарета? И не они ли почитают для себя особенною честью и счастьем, что были питомцами его времени и самоё имя его содержат в благоговейной памяти, о чем свидетельствуют не малочисленные, вышедшие и в печати, воспоминания? Не без основания замечает и Автор истории Академии, что «пересчитывая семинарии, высылавшие в Киев своих воспитанников, нельзя не видеть, что Академия здешняя, курс от курса, (именно после первого, называемого – Филаретовского выпуска), более и более видела в своих аудиториях питомцев из заведений, не входящих в её учебный Округ, и даже из урожденцев глубокого севера»189. Значит было многое, что влекло и призывало юных питомцев в эти именно аудитории и именно в дни протекторства высокопр. Филарета.

Впрочем, если не мимо идет в подобных случаях истина, изреченная Господом Спасителем, что несть чести пророку в отечествии его, т. е. если имя и заслуга высокопр. Филарета, как Протектора Киевской Академии, представлялись и, теперь может быть, представляются кому-либо из современных ценителей науки и образования не в таких достоинствах, как свидетельствуют все изложенные данные, и если вообще у нас своему отечественному, в рассматриваемом отношении, как-то мало дается цены, то обратимся к данным и свидетельствам чужестранных, о которых мы уже отчасти говорили выше.

«Благодаря истинно зиждительным началам, положенным в основание духовного просвещения, Академия Киевская в настоящее время, по преимуществу, явилась благодатным приютом для соседственных соплеменных и единоверных нам народов, жаждущих Православного учения»190.

«Так, Милостивейший Архипастырь и Отец, в твоей пастве и в Твоей Академии изучил я обширнейшую науку Веры православной. И всё, что мог познать и мог видеть, – все понесу в мою любезную родину и всё постараюсь обратить в животворное назидание себе и моим соотечественникам»191.

Известность Киевской духовной Академии, а во главе её – имени высокопр. Филарета, не ограничивалась пределами нашего отечества, а простиралась далее, и не по слуху только, а самым делом привлекала питомцев так, что иными оставлялись и Парижские и Германские университеты; а другие, с поступлением в Академию, оставляли и иноверие, присоединяясь к Православию. А что главнее, – принимая к себе этих питомцев, Академия и отпускала их с такими высокими достоинствами, представителями коих служат напр., теперешние главные Иерархи двух единоверных церквей – Сербской и Молдавской.

Молдавия выслала первая и почти в самом начале протекторства высокопр. Филарета (в 1840 г.) одного из своих лучших воспитанников Ясской Семинарии. Мы указываем здесь на имя высокопр. Филарета собственно потому, что главным побуждением и основанием к сему делу послужило для тогдашнего Митрополита Молдавии – Вениамина, именно известность ему высокопр Филарета, и в частности, как знаменитого Протектора Академии. Достойный вполне исторического значения, документ должна составлять самая переписка по этому предмету между двумя маститыми Первосвятителями Православной Церкви. Переписка ведена была ими на латинском языке; но, для доступности общему пониманию, содержание сих писем изложим в переводе на Русском языке.

Высокопр. Вениамин, Митрополит Молдавский писал. – «Сведав, что Богословские науки процветают под архипастырским надзором Вашего Высокопреосвященства и предлагаются на основании и на учении наших святейших догматов, мы, при посредстве Императорского Российского Консульства, были обнадёжены, что молодой человек, кандидат Богословия, окончивший курс философских наук дворянин (nobilis), Василий Попеску-Скрибан будет принят в оную Киевскую духов. Академию, с целью образовать себя в науках богословских с тем, чтобы со временем преподавать оные в здешней Семинарии, основанной для лучшего воспитания духовенства (clericorum). Сердечно радуемся и, вместе с тем, вполне надеемся, что благодеяние, которое через Киевское свято-освященное училище пойдёт и в наше отечество, будет продолжением того же содействия, которым пользовалась наша страна ещё в XVII веке, когда высокопр. Киевский Митрополит Петр Могила, наш учёнейший соотечественник присылал сюда из Киева наставников, как отличных своею учёностью, так и нравственностью, которые исполнением своей обязанности много способствовали воспитанию и образованию нашего юношества. Полагаясь на Архипастырскую заботливость и внимание, с которыми Ваше Высокопреосвященство относитесь к увеличению успехов в науках, устрояющих спасение, просим Ваше Высокопреосвященство, со свойственным Вам благоволением, принять вышесказанного молодого человека под личную свою протекцию и определить его на соответственное по познаниям место и не лишить его своих попечений и расположенности. За что кроме чувства нашей глубочайшей благодарности будем всегда прославлять имя и престол Вашего Высокопреосвященства, благоговейно сохраняя оные в нашей памяти; а паче не престанем молить Всемогущего Бога, да пошлёт Он Вам свыше, ради славы и спасение паствы, вверенной Вам Духом Святым, жизнь долгую, безмятежную, счастливую».

На это письмо высокопр. Филарет отвечал (тоже на латинском языке): – «Высокопреосвященный Митрополит, высокопочтеннейший брат во Христе, Спасителе нашем! Письмо Ваше с великим удовольствием и особенным почтением я получил и прочитал оное, свидетельствуя Вам мою душевную благодарность за таковые и толикие доказательства Вашего дружелюбия, коим Вы меня почтили. Препровождённый Вами в Киев, для прочного образования в нашей духовной Академии, Василий Попеску-Скрибан прибыл в наш город и вследствие Указа Всероссийского Синода причислен к студентам Богословия, вместе с тем для постоянного жительства помещён в академическом доме на полном казённом содержании. Со своей стороны я обласкал молодого человека и надеюсь, что если он употребит особенное старание, то принесёт обильные и приятные плоды, которыми уже пользуются пастыри нашей Церкви, во славу Триединого Бога, дабы таким образом удовлетворить и желанию Вашей Святыни и послужить со временем, при помощи Божией, и воспитанию Вашего юношества. Профессора Академии, которой я Протектором, по моему точному и верному убеждению, весьма способны к образованию умственной и нравственной стороны питомцев. Желаю Вам всех благ, а наипаче тех, которые служат к спасению души, и да исполнится желание Ваше в том предмете, о котором мы сейчас вели речь».

Что сказать об этой переписке двух маститых Первосвятителей? Чем оправдались желание и просьба одного, и обещание и исполнение со стороны другого? Ответом на это служит то, с чем вышел из Академии и кем стал впоследствии самый воспитанник. Во 1-х, он кончил курс со степенью магистра. Во 2-х, вот что говорил он сам в речи своей на окончательном экзамене при выходе из Киевской Академии перед лицом Протектора и всех присутствующих.

«Я здесь чужеземец; мой род, моё отечество далеко отсюда и язык у нас иной. Но здесь, в этой колыбели – Веры и просвещение величайшей в свете Монархии, я принят, как свой, и может быть более чем свой. Два года провёл я здесь под Твоим отеческим покровительством, под руководством добрых наставников, в приязни от всех, меня окружающих, – и эти два года почитаю лучшими в моей жизни. Кто более меня обязан глубочайшею благодарностью к сему Святилищу науки и особенно Твоим Милостивейший Архипастырь, попечением и христианской любви? Мои товарищи по науке, братья по вере, други по душе и юношеской приязни оспаривали у меня слово благодарения, но я сказал им: «вы свои, вы имеете право на благодеяния, на благодарности; предоставьте же мне – страннику последнюю минуту и последнее слово благодарения для излияния чувствий души глубоко признательной. Они предоставили и я почитаю себя вполне счастливым, что могу изречь перед Тобою, Милостивейший Архипастырь и Отец, те чувствования, с которыми оставляю сие, незабвенное для меня место, где обрел я сокровище истинной мудрости христианской и православного учения Веры, которых не находил нигде. Если возвращусь на мою родину и моё отечество спросит меня: познал ли ты истинную мудрость и благочестие христианское? Я скажу ему: не только познавал, но и видел их, – и укажу на Тебя, Иерарх благочестивый. Если соседний моему отечеству гордый мусульманин спросит у меня: – чем твоя вера лучше других? я скажу ему: христианскою бескорыстною любовью, – и укажу на Тебя, Иерарх Христолюбивый, на великодушие и гостеприимство великого народа Русского, воспитанного в Вере Православной и видимо осеняемого благословением Вышняго. Если похваляющийся всезнанием европеец войдет со мною в состязание, я скажу ему: может быть вы и много знаете, но вы не видали Православной Церкви в древней чистоте её и благолепии, а я между вами не видал особ Православных... Так, Милостивейший Архипастырь и Отец, в твоей пастве и в Твоей Академии изучал я обширную науку веры Православной; здесь видел чин и устройство истинной Церкви Христовой; видел благолепие церковное во всей красоте и чистоте древней; при твоём священно-служении молился в древнейших храмах Руси Православной и всё, что мог познать, мог видеть, – всё понесу в мою любезную родину и всё постараюсь обратить в животворное назидание себе и моим соотечественникам. Это мой святой обет и кроме исполнения сего обета мне нечем возблагодарить Тебя, Милостивейший Архипастырь. И у меня есть Владыка, старец благоговейный и маститый: о как будет радоваться дух его, когда я приду к нему и принесу ему Твою любовь и Твоё христианское лобзание. Как вожделенно будет и для моего отечества, когда принесу плоды христианского просвещения из того самого вертограда, который насаждал один из сынов его, столь – известный своею ревностью по вере Православной, Милостивейший Архипастырь и Отец! освяти мой обет и мои желания Твоим святительским благословением»!

Автор Истории Академии замечает об этой речи: – «не лесть, не вымысел, а чистая правда двигала сердцем и водила языком говорившего. И кто слышал эту речь, тот не забудет и того впечатления, какое произвела она на его душу». Да и теперь – скажем и мы, – при чтении сей речи, кто может быть чужд того же впечатления, равно как и полного признания истинности в искренности чувств говорившего. Последнее тем несомненнее, что сказанное в речи оправдалось гораздо больше, нежели как полагал говоривший речь перед лицом Протектора своего, когда просил его освятить желание и обеты свои святительским благословением. Возвратившись на родину, питомец христианской науки вскоре возжелал посвятить себя той же науке в высшем духовно-подвижническом значении, причем в неизгладимую память и знак благодарности принял и самое имя того, в лице коего он видел и почерпал живые уроки и мудрости и благочестия. Он принял монашество с именем Филарета. А наконец, давно уже он и сам достиг высше-иерархической степени – сана Митрополита. В этом же звании своём, понятно, насколько он в состоянии возвысить и усугубить всё то, что вынес отсюда и обещал обратить там во благо своего отечества. Не отсюда ли, между прочим, плоды того, более и более проявляющегося живого братского единения единоплеменных и единоверных племен Славянских с нами, и нашего с ними?

Впрочем, если в лице Первосвятителя Молдавского Филарета мы не можем указать на это прямых непосредственных данных – то кто не знает и другого подобного первосвятителя – Михаила, Митрополита Сербского. Он и в прежнее своё путешествие по России произвел своим появлением живое впечатление и встретил всюду и от всех сочувствие, а в последние годы своего страдальчества едва ли ещё не более. А он тоже – питомец той же Киевской Академии и именно во дни же протекторства высокопр. Филарета, от которого пользовался тем же, чем и первый, а от места своего воспитания он воспринял ещё более залогов, чем первосвятитель Молдавский. Он приял и самое монашество здесь же, во время воспитания, от руки своего непосредственного начальника и наставника (бывшего тогда ректора Академии, Архимандрита Антония). Принятие же им монашества знаменательно особенно и по наречению его именем Михаила, – первого Митрополита на Русской земле и по месту. Пострижение его было совершено в Великой Церкви Киево-Печерской Лавры (где почивают и св. мощи Святителя Михаила). А как все постриженники сей Лавры навсегда вносятся в синодик, как духовные дети её, и числятся навсегда принадлежащими к братии её, – значит, высокопр. Михаил вступил в сугубое родство с Православною Россией – и как воспитанник древнейшего её вертограда наук и как постриженник древнейшей Святой Обители.

В самом деле, если обратимся к самым основаниям и побуждениям, по коим состоялось первоначальное распоряжение Сербского Правительства, чтобы посылать молодых людей для высшего образования в Россию, мы невольно встречаемся с вопросом: – отчего место для сего образования избрано не в светских высших заведениях, напр. университетах, хотя бы то в Киевском, а именно в духовных академиях? Имелась ли здесь в виду специальность образования собственно богословского и вообще духовного? Но этого не видно, до сего времени из Сербии молодые люди отправлялись для высшего образования в заграничные университеты европейские. Вот как гласит об этом подлинный документ. – «25 Февраля 1850 г., в собрании членов Киевского академического окружного Правления было докладываемо, между прочим, что Управляющий генеральным Консульством нашем в Сербии, Генерал-Майор Левшин донес Государственному Канцлеру, что тамошнее Правительство, постоянно содержащее несколько молодых Сербов в университетах парижских и германских, прекратило ныне отправление их туда, дабы Сербское юношество не заражалось господствующими в тех учебных заведениях идеями, и что Князь Карагеоргиевич приказал впредь посылать молодых Сербов для высшего образования в одну только Россию»192. Значит, Правительство Сербское, заботясь о доставлении своему юношеству высшего образования, в то же время строго отличало истинное образование от всякого другого, когда предпочло славной ученостию Европе скромную в этом отношении Россию, и в сей последней избрало духовную Академию. Почему выбор пал на Киевскую Академию? Это с одной стороны, положим, зависело от ближайшей сопредельности места и от климатических условий; но, тем не менее, нельзя не указать здесь на свидетельство Автора Истории Киевской Академии по поводу собственно этого предмета. Он говорит: «благодаря истинно зиждительным началам, положенным в основание духовного просвещения, Академия Киевская в настоящее время по преимуществу явилась благодатным приютом для соседственных и соплеменных народов, жаждущих Православного учения»193. Действительно, хотя подобные питомцы бывали и в других академиях, но преимущество оставалось за Академией Киевской, и особливо, – как указывает Автор, – в настоящее время, т. е., во дни протекторства высокопр. Филарета. К самому последнему времени его жизни (1856–1857 г.) явилось особенно значительное число их и тут находились не только юноши, но и священники и иеромонахи и один даже с званием Протосинкелла; причем Академическое Начальство, не стесняя и не оскорбляя их любознательности, нашло полезным многих из них предварительно помещать в местную Семинарию для лучшей подготовки к высшему академическому образованию. Такое усиленное движение, само собою, становится понятным, когда в эту пору сам, достойнейший первенец из питомцев Киевской Академии, преосв. Михаил, стоял уже во главе иерархического управления – был Митрополитом Сербии. Кроме авторитета и власти его, один пример и образец в лице его должны были служить для всех в его отечестве свидетельством в пользу, воспитавшей его Русской духовной Академии Киевской. Личные же достоинства его самого, Первосвятителя Сербии, вся Россия теперь знает.

Наконец, кроме питомцев Молдавии и Сербии, Киевская Академия имела питомцев и из Болгарии. Последние поступали в неё в разные времена и по разным назначениям своего начальства, и в числе их были тоже как юноши, так и лица других состояний, как напр., в последнее время жизни высокопр. Филарета, Архидиакон и бывший начальник одного из училищ своего отечества, известный там даже по своему авторству. Не имея данных, чтобы входить в подробности относительно этих лиц, мы должны сказать только одно, что как при первом выпуске (в 1841 г.) воспитанников Филаретовских говорил речь один из чужеземцев – уроженец Молдавии Попеску-Скрибан, – так и при последнем (в 1857 г.) выпал, между прочим, жребий на чужеземца же воспитанника из Болгар – Стоянова. К сожалению мы не можем привести в подлинном тексте сей последней речи, но быв лично слушателями её и очевидцами произведенного ею впечатления на всех присутствовавших, мы, кажется, сказали бы мало, если бы сравнили и содержание речи и силу впечатления с тем, что сказано о речи воспитанника Попеску-Скрибана. Говоря буквально, катившиеся из очей всех слёзы, начиная с самого высокопр. Филарета, могли быть только достойною оценкою всего сказанного в этой речи. Чтобы поверить этому, нужно знать, что во 1-х, сам высокопр. Филарет только что перед этою речью, выразив всю свою радость и удовольствие за успехи воспитанников, как провидец сказал, что он видит и слышит всё это в последний раз… что и сбылось. Во 2-х, – говоривший речь так задушевно и метко выразился о состоянии своей родины и Церкви именно в эту пору, т. е., после только что утихнувшего Восточного вопроса, разрешившегося, между прочим, в пределах Болгарских и оставившего по себе известные следы... В частности же, он так живо изобразил своё собственное положение на месте будущего своего служения на родине, – служение тем более трудное, что не только, – говорил он, – изуверные властители – поклонники Магомета будут смотреть на него с сугубою неприязнью, но и из самых соотичей, может быть, иные отнесутся тоже с недоверием к нему, и поэтому одному не захотят оценить как должно те плоды образования, какие принесёт он, а с ними и себя готов принести в жертву ради блага отечества и Церкви. Когда выразил всё это в речи своей г. Стоянов, то видимо было, как он от полноты чувств как бы рвался в объятия и бросался к стопам Маститого Первосвятителя, прося и моля его, чтобы не только напутствовал его, но сам как ангел, невидимо сопутствовал ему во всём его будущем, руководя и одушевляя тем же духом и силою любви к Вере, Церкви, какими постоянно напоевалась душа его от такого обильного источника, истекавшего из самого воспитания и живоструившегося из отеческой любви и благочестия того, к кому была обращена его речь... С едва сдерживаемым рыданием, заливаясь слезами, говоривший речь, вместо заключения её словами, пал к стопам Святителя-Отца, а сей последний при восклонении его обнял и облобызал в главу, сказав, что если обрящет милость и дерзновение у Господа, то молитва его не престанет и там о благе единоверной Христовой Церкви – Болгарской.

Сейчас сказанный питомец, – Стоянов начал образование своё с Семинарии Киевской и окончил курс в Академии со степенью магистра. На родине, сколько известно, он не замедлил оправдать достоинство своего образования так, что скоро почтен был званием Теолога, что равняется по тамошнему, нашей степени Доктора Богословия. Имя его также известно и в туземной литературе, как поборника Православной Веры и Церкви против пропагандистских стремлений Запада. Да и могло ли быть иначе, благодаря, – скажем опять словами Автора Истории, – тем истинно-зиждительным началам, какие положены в основание духовного просвещения, и так глубоко и действительно проводились и в науку, и в преподавание и в жизнь питомцев, и с тем вместе, сопровождались повсюду живыми примерами и столь благотворным влиянием, начиная с первого Протектора Академии. В самом деле, кто не видит, что в изложенных сведениях всюду встречается на первом плане имя высокопр. Филарета. Не к нему ли всецело обращены и торжественно выражены истинно-умиляющие чувства самих питомцев – чужеземцев, какие редко можно встретить и в своих... И чем объяснить всё это? Тем, что как не лесть или что-либо подобное было в сердце и устах питомцев, выражавших такие свои чувствования, так и в действиях и отношениях к ним высокопр. Филарета нельзя допустить и тени чего-нибудь похожего на снисхождение и поблажку. Напротив, высокопр. Филарет не снисходил даже и к тому, что обусловливалось в состоянии иноземных питомцев местными их обычаями. Так укажем напр., на следующие факты. Оказывалось, между прочим, что находившиеся в числе воспитанников лица в духовном сане – священники и иеромонахи иногда не очень-то ревностны бывали к посещению Богослужения, а также к участию и в самом священно-служении. Высокопр. Филарет не оставлял этого без внимания и настояния через кого следует об исполнении сего святого долга. Иные проводили было такие мысли, что участвовать в соборном служении можно и без приготовления к приобщению св. Таин, кроме главного священнодействующего лица: но при высокопр. Филарете этого и быть не могло. Ещё – некоторые из монашествующих помышляли было пользоваться своим местным обычаем употреблять мясную пищу. Но само академическое Начальство не смело и помыслить о допущении этого, так как и для больных даже воспитанников трудно было разрешить употребление в посты пищи скоромной по строгости в этом отношении высокопр. Филарета194.

Казалось бы, подобный образ действования, как строгий и отчасти стеснительный в отношении к обычаям и самой совести питомцев, мог действовать невыгодно на расположение их к самому месту воспитания; но выходило напротив. Не только единоверные воспитанники отнюдь не стеснялись такими действиями, но и те, кои поступали из среды иноверных. Эта строгость в отношении точного соблюдения правил и положений св. Церкви скорее служила особенным основанием и побуждением как для самих Правительств – присылать молодых людей в Киевскую Академию, так и для некоторых частных лиц, – добровольно поступать в неё с оставлением даже прежнего своего вероисповедания. Обратимся к этим последним.

В Истории Академии читаем, что «действуя всегда в духе любви христианской и чуждаясь фанатической вражды против бывших некогда врагов своих, Академия Киевская с готовностью простерла открытые объятия свои и тем, которые, удаляясь из под материнской сени Православной Церкви, всё ещё оставались её детьми, хотя и отшедшими на страну далече. Так в 1839 г., Октября 2, г. Обер-Прокурор Св. Синода писал к высокопр. Филарету, что «Председательствующий в Правительственной Комиссии внутренних и духовных дел и народного просвещения царства Польского, Генерал-Адъютант Шипов, отнёсся к нему (Обер-Прокурору) о предположении своём, согласно с волею Наместника Царства Польского, отправлять, чрез каждые два года двух воспитанников из края в Киевскую духовную Академию для окончания в ней курса Богословских наук». По воспоследовавшем на это согласии г. Обер-Прокурора, тот же Генерал-Адъютант Шипов отнёсся к преосвященному Шумборскому, Холмскому учёно-унитскому епископу, об избрании двух воспитанников из тамошней Холмской семинарии для немедленного отправления в Киев195. Если избрана местом образования для Греко-унитских воспитанников Киевская Академия, то здесь опять имелось особенно в виду самое лицо высокопр. Филарета, как сделавшегося уже известным в среде даже самого Греко-унитского духовенства. Это и не замедлилось оправдаться в примерах частных – лиц духовных.

Так в том же – 1839 году (10 Ноября), викарий Бугского прихода, священник –Эдмунд Гонтковский, лично явившись к высокопр. Филарету и предъявив ему свои документы, просил его о присоединении к Церкви Православной и о включении в число воспитанников Академии для изучения русского языка и догматов Православной Веры. Тогда же, по предложению высокопр. Филарета, он и был допущен к слушанию Богословских уроков. Также точно в следующем – 1840 г. (13 Июня) – поступил в Академию ксёндз реформатского ордена Николай Трембитский, изъявивший также желание присоединиться к Православной Церкви и принять даже монашество196. Какими внутренними побуждениями водились эти лица в настоящем деле не нам определять, но за искренность их ручается уже то, что они обращение свое в недра Православной Церкви соединили с предварительным образованием себя в Православном учебном заведении. Пример замечательный и достойный служить руководством при других подобных фактах. Сколько здесь условий самых рациональных и для самых лиц обращающихся, и для пользы будущего их служения на соответственном их званию поприще. Кроме научного образования здесь много значит и время и образ жизни в Академии в значении своего рода искуса. В глазах даже тех, из среды коих выходят переходящие в Православие, подобный образ и порядок действий много говорит в пользу последних. Здесь очевидно проявление силы и искренность убеждения, тогда как в случае поспешности обращений остается мысль о каком-то увлечении или даже прямых видах и расчетах, как со стороны их, так и со стороны принимающих... И нет сомнения, что если вышесказанные лица поступили так, а не иначе, то таково было воззрение на дело и истинное сочувствие к ним со стороны того, к кому они обращались со своими заявлениями. Доказательство на это мы знаем лично в другом примере из уст самого поступившего таким образом. Этот человек был римско-католического исповедания, кончил курс в Киевском Университете, имел уже степень магистра Философии и состоял значительное время на должности начальника одного заведения. И вот, он возымел желание принять Православие и даже монашество; и когда, познакомившись сначала с о. Ректором Академии, Архимандритом Антонием, через посредство последнего открыл желание своё перед высокопр. Филаретом, – то получил от него прямой благожелательный совет поступить так: «вместе с принятием Православия выслушать и курс Богословских наук в Академии, – и затем поступить в монашество». Причем, как сам желавший присоединения стеснялся поступить в Киевскую Академию собственно потому, что тут и прежнее место его воспитания, и ближнее место его родины, – так и руководивший его высокопр. Филарет вполне согласился с этим и указал ему на Московскую Академию. В последней, быв принят прямо в бывшее Богословское отделение, он кончил курс со степенью Магистра; принял монашество с именем Епифания, определён был Инспектором Вифанской Семинарии, затем Инспектором С.-Петербургской Академии; а наконец, по особенному его личному призванию был назначен в начальники Миссии в Сибири, где и скончался. Вообще Киевская Академия, хотя и всегда, как и все прочие духовные академии, по самому уставу была открыта для всех желавших поступить в неё, но за время протекторства высокопреосв. Филарета – по преимуществу. Перелистывая списки студентов с обозначением, – кто, откуда и из какого звания поступил, встречаем между ними переходивших и из университетов, и притом такого напр., каков Дерптский. Явление – одно из редких и утешительных, когда известно наоборот, что из духовных академий бывали нередкие примеры перехода в университеты. Указываем на последнее явление не в том смысле, чтобы переход духовных воспитанников в университеты – почитать делом прямо неодобрительным, но разумеем те грустные опыты, когда подобные переходы совершаются вследствие недовольства и нерасположения, вызванных теми или иными обстоятельствами и условиями, коих виною бывают или сами воспитанники, или же нераздельно с тем и самоё заведение, ими оставляемое.

Такое явление действительно и не замедлило оказаться в стенах уже Киевской Академии, и не более как года через полтора по кончине высокопр. Филарета, – причём главнейшие причины заключались именно в нарушении того порядка, какого мудро держался высокопр. Филарет в выборе и определении лиц, начальствующих в Академии, и которого держаться тем более следовало в описываемое время. В самом деле, недостаточно ли представить только, что вдруг в один год не стало в Академии из прежних начальников – ни Ректора, ни Инспектора, и на место двух последних назначены Ректор из-за Кавказских гор, а Инспектор с берегов Невы; и притом – первый застаревший уже на службе семинарской, а последний и молодой по летам, и неопытный, и наконец, столь мало ещё утвердившийся в духе иноческом, что показал на себе впоследствии один из самых грустных примеров, – решился снять с себя и сан священноиноческий… недостаточно ли, – говорим, – одного этого, чтобы ожидать почти неминуемо, каких-либо нестроений в Академии. Благо впрочем, что это нестроение при самом возникновении его было умирено и прекращено, и притом обязано этим исходом собственно прежнему же духу и влиянию, с каким отнёсся и воздействовал на воспитанников только что бывший перед сим о. Ректор Академии, состоявший тогда Викарием Киевским, – преосв. Антоний. Последний достиг этого по преимуществу тем, что ясно и внушительно представил воспитанникам ту грустную и мрачную сторону их действий, что ими нарушается и оскорбляется память и дух, так ещё недавно жившего, высокого Покровителя Академии высокопреосв. Филарета. Значит, вот каковы были силы и влияние всего духа и образа действования прежнего начальства в Академии, исходившего, главным образом, от Протектора её. Да если бы оставался он в живых, то никогда не возникло бы какого-либо нестроения со стороны воспитанников, окончившегося выбытием некоторых из них самых даровитейших, и не запятналась бы Академия и тем крайне грустным фактом в лице бывшего Инспектора, доведшего себя до сказанного жалкого состояния, по преимуществу вследствие недостатка духовно-нравственного руководительства и влияния. Наконец – высокопр. Филарет никак и не допустил бы и самого назначения таких начальников, взятых из двух противоположных окраин и представлявших в себе такой контраст в личных их состояниях. И это тем несомненнее, что в самой Академии были налицо достойнейшие кандидаты, именно – бывший о. Инспектор Архимандрит Иоанникий (нынешний высокопр. Митрополит Московский) и помощник его – Соборный Иеромонах Мефодий, которые оба через какие-нибудь два года, действительно и были определены на эти должности – первый Ректорскую, а второй – Инспекторскую по личному представлению бывшего тогда Первосвятителя Киевского, высокопр. Исидора, нынешнего – С.-Петербургского.

В заключение всего мы могли бы указать здесь на бывшее торжество пятидесятилетнего Юбилея Киевской Академии и привести слова Высочайшего Рескрипта, данного на имя её, и на свидетельства и отзывы многих представительных лиц, принимавших участие в этом торжестве, в которых хотя и не упоминалось прямо имя высокопр. Филарета, но содержание и значение их вполне понятны в приложении именно к нему, так как в ряду всех бывших в этом ряду Митрополитов – Протекторов Академии, одно из достойнейших мест должно принадлежать высокопр. Филарету, сколько по самой долговременности его протекторства, равняющейся почти половине всего пятидесятилетнего периода и, притом, занимающей самую середину его, столько и по качеству самых достоинств и заслуг Академии. Вот что напр., говорилось в одном из сих приветствий (Μ.П. Погодина). «Многие и великие службы сослужила Киевская Академия в продолжение истекшего пятидесятилетия её, и помоги ей Бог и впредь, за молитвами Печерских угодников и под руководством, какое она имела в лице высоко-просвещённых и мудро-опытных Первосвятителей и Попечителей её, – утвердить окончательно русское начало во всех здешних и соседних странах, столь долго подвергавшихся чуждому влиянию и очистить наши древние святорусские поля от всяких плевел, их же враг человек насади... и пр. И кто же, из слушавших эти слова, более всех мог вспоминать при этом из глубины души имя высокопр. Филарета, как не сам бывший в эту пору Первосвятитель и Протектор Академии – высокопреосв. Арсений?! Не он ли, в приводимой прежде речи его, сказанной на могиле почившего своего предместника, высокопр. Филарета, обращался к нему с сыновне-молитвенными чувствованиями и прошениями о том, чтобы наследовать от него тот дух сугуб, иже в нём, как особенно нужный и благопотребный и по обстоятельствам и духу текущего времени и по всеобщему настроению умов к переменам неизведанным и пр., и чтобы с сим духом возобновлять во всём светлые стези его на разных поприщах его высокого служения, в том числе и по званию Протектора Академии?»

Впрочем, если в приведённых свидетельствах не встречаем собственного имени высокопр. Филарета и прямых указаний на личные достоинства и заслуги его, как Протектора Академии, (а это, нужно согласится, не могло быть иначе по самому значению торжества), зато сугубо воспомянуто всё это в речи перед панихидою, ежегодно совершающеюся в Академии – 31 Декабря, в поминовение всех бывших Начальников, где всё содержание её заключается в изображении собственно того значения, какое имел и оставил по себе высокопр. Филарет по отношению к Академии, и не только к ней одной, но и вообще ко всем подведомым его смотрению духовным учебным заведениям». – Выпишем некоторые места из этой речи.

«Нет более Архипастыря нашего. Нельзя сказать, чтобы время отшествия его настало внезапно, непредвиденно: он сам приготовлял нас к этому времени и приучал к мысли о скорой разлуке с собою; однако же нам трудно и теперь ещё привыкнуть к этой мысли. Образ его так жив и ясен пред нами, что это – образ не усопшего, а живого лица. И дай Бог, чтобы светлый образ его не только надолго, но и навсегда напечатлелся в сердцах наших: потому что он есть образ благости, мудрости и любви Христианской.

«Ничего так не искал он и в пасомых, как воспитание духа Христова. Господь наш Иисус Христос был его любовью, радостью, упованием, – и те же чувства, ту же веру старался он насадить и взрастить словом и делом, наставлениями и примером, во всех своих пасомых, особенно же в питомцах духовного образования, которых главное назначение – быть самим пастырями по духу Христову. Потому-то, наблюдая за ходом просвещения и непосредственно в подведомых ему училищных заведениях, он по преимуществу вникал в успехи собственно духовного образования, смотрел, как принимается в них семя веры и познание Христа Спасителя, как усвояются начала Евангельского учения, и утешался более всего тем, если видел доброе Христианское направление в воспитателях и в воспитанниках. Любил он всякое знание и поощрял к приобретению всяких полезных сведений; но, зная всему верную цену, он с мудрою рассудительностью, то советами, то замечаниями, а иногда и одним видом предостерегал от пристрастия к несущественному ведению. Всегда просто было слово его, но это – простота, можно сказать, Евангельская, это – простота мудрости, которая глубоко знает, что говорит: »вемы» еже глаголем« – и которой нельзя было противоотвещать, разве по духу противления. Казалось, он говорил большею частью то, что не могло быть не известным всякому из нас: но в устах его каждое слово имело такую жизнь и значение, что не новое для слуха было ново для сердца и давно принятое разумом и памятью – как бы в первый раз делалось понятным по внутреннему смыслу. Подобными наставниками и руководителями могут быть только люди, созревшие умом и сердцем для неба, и потому их немного на земле.

«Тем счастливее были мы, руководимые таким пестуном о Христе, и руководимые с особенною внимательностью и любовью. Ни заботы по управлению обширною паствою, ни телесные немощи, свойственные глубокой старости, не лишали его ревности и терпения в отеческом смотрении за вверенными ему рассадниками духовного образования. Всё, что возможно было сделать для нас, он делал, и если относительно каких-либо предметов не всегда исполнялось то, чего желала для нас его отеческая любовь и благопопечительность; то это первее всего, огорчало его же душу и затем уже не столь огорчительным казалось для нас. Мы имеем верное свидетельство, что в самые последние часы жизни своей он не забывал и нас и, преподавая нам святительское благословение своё, заботился о будущем благосостоянии училищ наших».

«Да будет же память незабвенного Архипастыря нашего неизгладимою в сердцах наших! И ныне и всегда благословим имя его, как чада отца своего, и всякое воспоминание о нём да будет вместе молитвенно-благодарственным гласом о нём и за него к Отцу небесному!»

В заключение всего изложенного отдела об отношениях высокопр. Филарета к духовно-учебным заведениям, как непосредственного Главного Начальника их, в сейчас – следующей главе скажем об отношениях его, как местного Архипастыря, к заведениям светским, находящимся в Киеве – к Университету, которого он был Почетным Членом, к Кадетскому Корпусу и Институту благородных девиц.

«Я почетный Член Вашего Университета, позвольте мне сказать Вам, что пред вами неприлично говорить такую речь. Мы сейчас от Алтаря Господня, где мы приносили Божественную Бескровную Жертву, а вы говорите нам в речи Вашей о конкубинате и проч. К тому же здесь находятся и молодые люди. – Извините, что я Вам это замечаю. Я Ваш Пастырь и должен Вас учить»197.

В последних днях жизни высокопр. Филарета198 читаем: «Христианское просвещение и просвещённое внимание в Бозе почившего Архипастыря к духовному и народному образованию, ознаменованное деятельным покровительством всего, содействующего успехам отечественного просвещения, обращали на него внимание учёных Российских обществ, которые считали за честь украшаться именем и пользоваться покровительством истинно просвещённого Святителя. Высокопреосвященнейший Филарет был почётным членом: Императорской Академии Наук, Императорского Московского Общества Истории и древностей, – Российских духовных Академий – Киевской, С.-Петербургской, Московской, Казанской, и Императорских университетов – Киевского Св. Владимира, Московского и Казанского». Все эти звания Почетного Члена высокопр. Филаретом получены были при Дипломах199 от сказанных обществ в продолжении его первосвятительского служения в Киеве. Само собою понятно, что носить эти звания от светских учёных обществ не номинально только, а в действительности, высокопр. Филарет мог собственно по отношению к местному Университету Св. Владимира. Отношения эти отчасти уже видели читающие именно в том, когда высокопр. Филарет, с полным участием к успехам христианского, разумного, научного образования избирал из среды Киевской дух. Академии достойнейших Профессоров и для временного преподавания, и для поступления в него навсегда, – а равно и в том, что он следил за содержанием и направлением самых лекций, читанных временными преподавателями, как напр., на лекции А. Феофана Авсенева. Но есть данные, что высокопр. Филарет следил вообще за состоянием и направлением этого университета. Вот что напр., писал он из С.-Петербурга к преосв. Иннокентию, бывшему тогда его Викарию. «С Университетом Св. Владимира случилось, кажется, большое искушение. Слышно, что он закрыт на два года... Впрочем, сердце моё – как знаете – это предчувствовало... Теперь озаботятся преобразованием его по-русски... Так и должно»200. Впрочем, с достаточною ясностью и точностью можно всякому определить качество и значение указываемых отношений высокопр. Филарета как Почетного Члена и как местного Архипастыря к Университету Св. Владимира по следующему одному факту201.

«В 1841 году Совет Университета поручил экстраорд. Профессору по кафедре законов Государственного благоустройства Николаю Дмитриевичу Иванищеву произнести речь на торжественном акте 15 Июля того года. Темой речи Иванищев избрал: «Идея личности в древнем праве Богемском и Скандинавском». Речь эта впоследствии напечатана в 1842 г. в журнале Министерства Нар. Просвещения. В своей речи, говоря о правах женщины, Иванищев необходимо должен был коснуться вопроса о многожёнстве, о наложничестве (concubinatus) и т. п. Речь предварительно была прочитана в Совете и факультете и одобрена. Наступил день акта. Попечителя не было. Округом управлял за его отсутствием К.А. Неволин, бывший тогда Ректором. В числе приглашённых находился Митрополит Филарет и другие духовные лица. Среди общего внимания Иванищев читал свою речь: но едва успел он коснуться конкубината, как вдруг раздался голос Митрополита Филарета, который прервал оратора следующими словами: «Я – почётный Член Вашего Университета: позвольте мне сказать Вам, что перед нами неприлично говорить такую речь. Мы сейчас от Алтаря Господня, где мы приносили Божественную Бескровную Жертву, а Вы говорите нам в речи Вашей о конкубинате и пр. ... К тому же здесь находятся и молодые люди. Извините меня, что я Вам это замечаю; я Ваш пастырь и должен Вас учить»... Чтобы как-нибудь замять это происшествие, Неволин приказал Иванищеву прекратить чтение речи и велел петь «Боже Царя храни», а потом началось чтение отчета по Университету и раздача медалей. Обо всём этом происшествии Неволин немедленно донёс Министру, стараясь уяснить дело. Министра Уварова в то время не было в Петербурге, а управлявший Министерством Граф Протасов и Директор Департамента Князь Ширинский-Шихматов представили всё дело в 1-е Отделение собственной Его Величества Канцелярии в таком виде, что Иванищеву следовало бы для торжественного акта выбрать предмет не столь сухой, а более религиозный, более отечественный; такая тема более бы подобала для торжественного случая как акт, как день св. Владимира в присутствии православного духовенства и т. п. Государь признал замечание Министерства справедливым и повелел: «Поставить на вид Ректору Университета св. Владимира, что он, в отсутствии Попечителя, был обязан отстранить всё не приличное, прежде чем допускать до подобного неприятного случая, что падает на его ответственность». Такой исход дела не понравился Уварову, и желая хоть немного поправить дело, он приказал напечатать речь в журнале Министерства в том виде, в каком она была одобрена Советом. В своё время много говорили в обществе об этом случае, истолковывая его различно… Сам Неволин, передавал предположение, ходившее тогда по городу, что Митр. Филарет был будто не доволен, что речь не была ему дана предварительно для просмотра, но едва ли это предположение справедливо... Во всяком случае, происшествие это надолго оставило после себя неприятное впечатление в Университете...

Но если так серьёзно строго относился высокопр. Филарет к Университету, хотя очевидно по значению изложенного факта, заслуживавшему такие отношения, то другое видим в отношениях его – как Архипастыря к Киевскому Владимирскому не ранжированному Кадетскому Корпусу. В последнем он нередко бывал на экзаменах и по Закону Божию. После одного из этих экзаменов (в 1853 г.) высокопр. Филарет почёл долгом представить свой отзыв об успехах Кадетов при письме Его Высочеству, Наследнику Цесаревичу Александру Николаевичу, в Высочайшем ведении Которого состояли все военно-учебные заведения. Его Высочество со своей стороны, в Своём письме изволил выразить Свою Августейшую благодарность высокопр. Филарету. Вот от слова до слова подлинное содержание этого письма от 24 Июня 1853 г.

«Высокопреосвященнейший Митрополит Филарет!»

«С особенным удовольствием усмотрел Я из письма Вашего Высокопреосвященства и из донесения, заведывающего неранжированным Владимирским Киевским Кадетским Корпусом, полковника Вольского, что Вы удостоили своим посещением экзамен воспитанников означенного заведения из Закона Божия.

Весьма приятно было мне прочитать лестный отзыв Ваш об успехах воспитанников. Долгом считаю изъявить Вашему Высокопреосвященству искреннюю Мою благодарность за попечение Ваше о малолетней Вашей пастве. Вполне уповаю, что любовью проникнутая пастырская заботливость Ваша возрастит в сердцах юношей плоды благочестия и христианских добродетелей.

Поручая себя молитвам Вашего Высокопреосвященства, с отличным уважением пребываю Вам искренно доброжелательный

«АЛЕКСАНДР».

Наконец, несмотря на немощи свои и не более как за три месяца с небольшим до своей кончины высокопр. Филарет, по особенному расположению к этому заведению, совершил сам освящение храма (30 Августа 1857 года) в новоустроенном для Кадетского Корпуса здании. После освящения храма и совершения в нем Божественной Литургии, он, преподав в благословение Кадетам Икону Успения Божией Матери, обычные для него экспромтом сказал им следующее поучение.

«Дети! вот вам от меня на благословение св. икона Успения Божией Матери; молитесь Ей! Матерь Божия да будет и для вас Матерью. Милосердая Заступница всего рода человеческого, надежная Помощница всем христианам, – Она не оставит и вас, как детей, своею милостью, утешит вас в скорбях ваших, поможет в нуждах, благословит в радостях. Только вот что Матерь Божия милосердая, человеколюбивая есть вместе и строгая и правосудная над нами небесная Царица и Владычица; от любимых детей своих Она требует, чтобы они хранили паче всего невинность детскую. Приснодева, Пречистая, Пренепорочная, – Она желает, чтобы и мы вели жизнь девственную, целомудренную и благочестивую. Кто хочет быть под Её святым покровом, кто желает удостоиться Ее матерних благословений, тот должен жить богобоязненно и добродетельно. А кто живет иначе, от тех Она отвращает Лицо Своё; людям порочным, развратным и нечестивцам нет Её матернего благословения. Храните дети паче всего невинность детскую; будьте добры, Богобоязнены, кротки, скромны, послушны; будьте прилежны, трудолюбивы, любите учение, но паче всего преуспевайте в страхе Божием и благочестии. Блюдите как зеницу ока чистоту ума вашего и чистоту тела. Каким образом? Чистоту ума – утверждением его в святых истинах Веры Православной, подчинением его Закону Божию, покорением его Христову Евангелию – Слышите дети?! (слышим,– отвечали кадеты). Чистоту сердца – ревностным исполнением Заповедей Божиих, жизнью добродетельною. Слышите дети?! (слышим, слышим). Чистоту тела – поведением целомудренным, девственным, удалением себя от всякой нечистоты и скверны плотской. В нечистом теле не обитает Дух Святой. Слышите?! (слышим, слышим) – Так и исполняйте то, что слышите. Опять повторяю вам: девство своё берегите дороже жизни своей. Живите девственно, целомудренно, богобоязненно. Тогда и Матерь Божия будет любить вас, и утешать во всю жизнь вашу. А без того, – без веры, без чистоты сердца, без целомудрия тела, без жизни благочестивой, и всё учение ваше, как бы вы ни успевали, никуда не годятся, бесполезно и бесплодно для вас самих и для других. Слышите?! (слышим – был опять ответ детей). Да помните это! Без чистоты душевной и телесной все ваши знание ничто. Вот я сказал вам, как пастырь ваш, как перед Богом... А вы не забудьте этих слов. Напечатлейте их в сердцах ваших и старайтесь по возможности исполнять их... Да будет над вами благословение самой Матери Божией, – да сбудется и над вами милосердое о детях слово Самого Господа нашего Иисуса Христа: »Оставите детей и не возбраняйте им приходити ко Мне, таковых бо есть царствие Божие!.. Аминь бо глаголю вам: иже аще не приимет царствия Божия, якоже отроча и аще не обратитеся и не будете, яко дети, не внидите в царствие Небесное, – вещает всем нам Господь наш Иисус Христос. Ему слава во веки веков. Аминь».

Был также высокопр. Филарет на экзаменах и в институте благородных девиц. Здесь обращал он преимущественное внимание на религиозное состояние воспитанниц. С обычною простотою и кротостью он обращался к воспитанницам с вопросами, относящимися к этому состоянию. Так напр. при ответах о молитве Господней, он спрашивал самые молитвы, какие кто знает и дома читает; спрашивал: – есть ли у каждой воспитанницы икона, – даже крестик на шее. Потому привозил с собою немало и молитвенников, и иконок, и крестиков и раздавал в благословение воспитанницам. Однажды, рассматривая сочинения воспитанниц на разные темы, сказал, а вот я дам вам тему: «что полезнее – воспитывать ли матерям своих детей своим матерним млеком, или поручать кормилицам?»... Для сего указал тут же и на св. Димитрия Ростовского: как он рассуждает и поучает о сём предмете – и рекомендовал непременно прочитать202. Вообще же по отношению к этому заведению высокопр. Филарет имел постоянную заботливость о том, чтобы законоучитель и священник, служащий в Институте, и духовник были лица с высокими нравственными достоинствами. Когда же случалось, что эти духовные лица сами, по каким-либо своим обстоятельствам, просили себе увольнение, и когда бывало при этом, что Начальница и другие, состоящие в Институте, служебные авторитетные лица обращались к высокопр. Филарету со словесными или письменными представлениями о кандидатах из известных им лиц духовных на ту или другую, оказывавшуюся вакантною, должность, то он тут особенно был разборчив и слишком несговорчив, чтобы удовлетворить сказанным представлениям и, тем более, когда видел усиленные ходатайства за какого-либо избранного кандидата, описываемого с разными хвалебными о нём отзывами. «Хорош то он, положим, хорош, это я сам знаю, – да уж не так же, как вы больно расхвалили его; – а с тем вместе, вот что я скажу: пусть он хорош, да к вашему-то заведению не совсем пригож!!» – Такую речь вел однажды дядя-Владыка, – рассказывал мне высокопр. Антоний, – с Начальницею Института Ν., приехавшею к нему с предварительным заявлением и просьбою, чтобы он благословил войти к нему с формальным представлением от Совета или даже Попечителя Округа, который со своей стороны вполне признает достойным кандидатом то лицо, о котором она высказывалась пред Владыкой с особенными похвалами. Когда же, после сказанных Владыкой слов, Начальница отчасти и конфузилась и отчасти как бы и оскорблялась, видя сразу, что Владыка, вероятнее всего, не удовлетворит ее просьбы, а с тем вместе стала ещё доказывать и объяснять пред ним свои основания..., в эту пору Владыка обратился к ней полушуточно и серьезно с такими словами: «да вы (имя рек), как видно, больно хорошо знаете моё епархиальное, по крайней мере, здешнее городское духовенство...; а я напротив ваших-то господ служащих в Институте, право же не знаю, да как знаете сами, никогда и не интересовался спрашивать даже вас самих: кто у вас там и какие классные дамы, надзирательницы и другие должностные лица... Я только уверен, что вы сами же их избирали по личному усмотрению, так что полагаю и самый Совет, конечно, предоставлял вам в этом деле главное и почти исключительное право, как Начальнице и как женщине, могущей знать личные качества и достоинства кандидаток-женщин на ту или иную должность. Не могу я сказать ничего определённого о служащих в вашем Институте и мужчинах – преподавателях, которых избрание зависит от Совета и утверждения Попечителя. Я знаю и должен знать только то, что воспитанницы ваши составляют мою же паству – юную, что они по самому своему званию благородному, у меня в понятии особенном – как истинно добрые, нежные, невинные овечки в среде всего взрослого моего стада, вверенного моему пастырскому смотрению и назиданию во спасение. Потому то и приставника пастыря в ограде их нужно избирать мне самому, а не по указанию и назначению чьему-либо со стороны, хотя бы и вашей, как Начальницы. Я одобряю ваше усердие и попечительность, чтобы избрано было лицо достойное во всех отношениях, но не одобряю вашего желания, чтобы непременно был избран тот, которого вы предизбрали и хотите, чтобы он несомненно и был в вашем заведении. Я прошу вас и даю пастырский совет вам и прочим, в управление заведением поставленным, лицам, чтобы вы все отнеслись с подобающим вниманием и почитанием к тому пастырю, которого я сам изберу и назначу, и на которого наперед ручаюсь, что он оправдает и моё и ваше желание, общее со всеми, для блага вашего заведения».

Был ещё случай, который передан нам самим тем достопочтенным о. Протоиереем NN, который испытывал явное к нему нерасположение со стороны во главе управления поставленных лиц и приготовившихся уже совсем просить высокопр. Филарета заменить его другим. При этом говорил о. Протоиерей, я думал, что это так и сбудется, потому что прошен был принять посредничество в этом деле и о. Ректор Академии A. А. ... Во всяком случае, я решился явиться к Владыке и объяснить ему всё, что только почитал должным и справедливым. Оказалось, что Владыка уже знал об этом деле. Не давши мне и высказать всего, он вдруг спросил меня, да ты отец ведь мною был избран и определён туда?! «Вами, Владыка святый, – был мой ответ, – вот тогда-то»... – Ну, спасибо, что указал ты и на время твоего определения. Выходит, что ты там служишь уже столько-то лет – более десяти... А получал ли ты какие-либо награды за тамошнюю службу? – «Никакой никогда». – Так вот что я наперёд тебе скажу, и ты только никому не говори, что в первый же предстоящий срок я представлю тебя к особенной награде собственно за отлично-усердную твою службу при Институте. О. Протоиерей, – сказав это, – тут же указал мне на бывший, на груди у него, золотой наперстный крест, пожалованный из Кабинета Его Величества по представлению Владыки-Митрополита. И после этого всякое нерасположение к нему в Институте миновалось, и он оставался на службе.

Когда прочитан был мною, из моих мемуаров, сейчас сказанный факт покойному высокопр. Антонию, без указания имени о. Протоиерея, он сказал: «да я знаю, о ком ты здесь говоришь... Это – Протоиерей Η.Ф. Д-ч. Так знай же, что меня действительно просили высказать предварительно перед Владыкою о предположенном в Институте представлении о замене о. Протоиерея Д-ча другим и, между прочим, потому, что он, как истый хохол держал себя в некоторых отношениях неделикатно в обращении с тамошними лицами и выражался своим обычным малороссийским говором тоже не статно, употребляя иногда слова, резавшие слух или понимаемые им своеобразно. За это недовольны были на него и Начальница и особенно классные дамы и надзирательницы, а воспитанницы ничего, – они его даже любили за простоту отеческую... Это-то всё я и высказал Владыке. Владыка сначала проговорил как бы шутками. «Экой, ведь этот люд женский – капризный и прихотливый... Вот изволь ты для них хоть переродиться... Не нравится, видишь им говор малороссийский..., какой же им больно хотелось бы слышать..., небось лучше бы нравился им, пожалуй, в роде польского пршипршиканья, как метко выражается Ипатьич... (т. е. Викт. Ипат. Аскоченский). Напротив, язык-то малороссийский во многом близок к церковно-славянскому, да и в выражениях он сжатый, но многосодержательный». Затем вдруг обратился Владыка ко мне: «да ты то, однако, с чего взял говорить мне об этом?.. Уж не просили ли тебя быть посредником-ходатаем». Ну, смотри того, угадываю ли я это или нет, всё равно..., только знай ты вперед и навсегда и на всю жизнь твою прими за правило, особливо, когда даст Бог будешь епархиальным архиереем... Греха и вреда ты тут и не оберешься, коли будешь сколько-нибудь неосторожным, чтобы поддаваться на подобные просительства подобных лиц... А что я сам уразумел особенно здесь – среди разных элементов народностей... католицизм так и готов задавить бы Православие, полонизм – вытеснить русскую или малороссийскую национальность, папство и шляхетство – заест заживо всё крестьянство... Все это достаточно зорко выследил здесь я по делам епархиальным; да вижу ясно и в других слоях общества, не исключая и учебных заведений. Вот давно ли был закрыт и Университет здешний, а из-за чего выходило дело, понятно... Благо, что скоро уразумели там вверху и решились поставить его на Русский лад. Это было при мне, когда я был в Петербурге...203. Я побаивался сначала и за нашу-то Академию, в которой тоже воспитанники есть и из униатов, и из полуполяков и малороссов, и чистых – Русских... Так и ты храни-ка тщательно свой двор овчий, а в ограду других тебе нечего входить, да и не статно»...

Этим заканчиваем мы весь изложенный отдел об отношениях высокопр. Филарета ко всем учебным заведениям и духовным, и светским, и военным, и женским. Следующий отдел будет об управлении его св. Киево-Печерскою Лаврою.

«Всеобщею любовью ко мне здешних (в С.-Петербурге) хотя я и утешаюсь в моём странничестве, но сердце моё всё выну в святой Чудотворной Киево-Печерской Лавре. – Там в ней я и молюсь, там и живу духом»204.

«Мне отрадно витать в этих покоях, устроенных приснопамятным Владыкою Филаретом, и молиться в его моленной, где он так усердно маливался, потому приятно мне сохранять и всё, что при нём здесь было и теперь так явно его напоминает»205.

Высокопр. Филарет, по прибытии на Киевскую митрополию, избрал постоянным местопребыванием своим не Софийский митрополичий дом, в котором жили ближайшие его предместники, а св. Киево-Печерскую Лавру. Это по-видимому малозначущее обстоятельство имело, между тем, великое и важное значение в отношении характера, хода и образа действий в Бозе почившего по всем частям его местного управления и служения на пользу Церкви и Отечества. Особливо обозначилось это, когда он возвратился в последний раз из С.-Петербурга навсегда. Если бы прежде высокопр. Филарет не избрал себе постоянного местожительства в св. Лавре, то в эту пору всё особенно звало, влекло и заставляло его поселиться именно здесь, т. е. в таком месте, которое бы могло послужить не обуреваемым пристанищем после того странничества, о котором ещё за год перед этим писал он из С.-Петербурга, между прочим так: всеобщею любовью ко мне здешних хотя я и утешаюсь в моем странничестве, но сердце моё всё выну в святой Чудотворной Киево-Печерской Лавре. Там в ней я и молюсь, там и живу духом»206.

Как с самого первого времени по прибытии в Киев, так и по возвращении из С.-Петербурга, высокопр. Филарет поместился на постоянное жительство в настоятельских покоях в св. Лавре. Но так как эти покои, сколько по давности времени, в течение которого прежние Митрополиты не имели в них постоянного жительства, столько же от неудобства в расположении их, требовали некоторых капитальных перестроек и исправлений, то на первых же порах и было сделано им распоряжение об этих исправлениях. Впрочем, эта потребность в исправлениях была признана им не ради, так называемой, комфортабельности и парадности в помещениях. Всего этого слишком был чужд в Бозе почивший. Так, когда ещё прежде прибытия его в Киев эконом Софийского митрополичьего дома – протоиерей Кирилл Ботвиновский в тех предположениях, что высокопр. Филарет будет иметь пребывание, по примеру его предшественников, в Софийском доме, рапортовал ему в Петербург «о необходимости перекрыть комнаты колерами» и пр., то высокопр. Филарет на рапорте его написал резолюцию. «Нового ничего не затевать. По-барски комнат не убирать, а содержать прилично нашему монашескому званию. Правило сие во всех случаях о. эконому соблюдать, поступая всегда с должною бережливостью. Впрочем, что уже сделано, тому так и быть»207. По поводу перестройки в митрополичьем же доме ради помещения Софийского училища, высокопр. Филарет писал из Спб. Викарному преосв. Иннокентию: «Не беда, если не успеем скоро кончить, … мне жить есть где – в Лавре, где и нужнее пребывание моё. А для меня и одной кельи довольно».

Этого правила и порядка держался в Бозе почивший с такою неизменностью, что когда – что увидим впоследствии – рассуждал он по временам о том, кто-то будет его преемником, то выражал, между прочим, такое молитвенное благожелание братии Лаврской: «желаю вам настоятеля архиерея не роскошного, не затейливого»208. Если же сознал он необходимость в некоторых исправлениях и перестройках в настоятельских покоях, то собственно, ради большей удобности в устроении домовой церкви, для которой и было отделено значительное пространство от прежних настоятельских помещений, именно вся главная приёмная зала. Правда, домовая церковь была и прежде этого, но справедливо сказать, место её нахождения не соответствовало ей ни по назначению, ни по значению, и видно по всему, она устроена была так а не иначе ради того, чтобы не стеснять самих помещений настоятельских. Она находилась в нижнем этаже, в удалении от главного входа в каком-то углу и по пространству своему – чересчур была тесна и низка209. При одном первом взгляде кого угодно на такое помещение церкви должна была родиться невольная мысль о неуместности сего помещения; но что сказать в этом отношении о в Бозе почившем, к которому справедливо могут быть приложимы слова Псалмопевца: Господи, возлюбих благолепие Дому Твоего и место селения славы Твоея… Едино просих от Господа, то взыщу: еже жити мне в дому Господни вся дни живота моего, зрети ми красоту Господню и посещати храм святый Его.

И действительно, очевидцы – приближенные в Бозе почившего свидетельствовали, что он после первого же посещения бывшей прежде домовой церкви и по осмотре всех покоев выразил слишком грустное чувство и немедленно же сам собственноручно начертил план всего верхнего этажа и назначил для устройства церкви место прежней приемной для гостей залы, а в сию последнюю обратил бывшую домашнюю столовую. Смотря на теперешнее устройство церкви всякий несомненно убедится и в приличной уместности её и удобности как для самих, живущих в доме, архипастырей, так и для приходящих молящихся, так как и самая, непосредственно примыкающая к церкви при входе в неё, передняя (швейцарская) по своей обширности служит для неё, так называемою обыкновенно в церквах, папертью. Эта передняя по всем стенам украшена святыми иконами, хотя само собою это последнее украшение весьма идет и вообще к жилищу святительскому, особливо же находящемуся в таком месте, какова св. Чудотворная Киево-Печерская Лавра. Церковь эта освящена во имя новоявленного св. Угодника Святителя Митрофана Воронежского, к которому, как мы видели, высокопр. Филарет питал особеннейшее почитание со времени личного посещения им св. мощей сего Угодника в Апреле 1836 г.

Вскоре же затем и в том же духе и значении высокопр. Филарет сделал ещё следующее изменение в принадлежащих к настоятельским его покоям помещениях. В нижнем этаже, по левую сторону от главного входа к востоку, издавна находилась огромная столовая, имевшая назначение для праздничных обедов, устроявшихся собственно для гостей светских и вообще лиц знатных. Некоторые из старцев210 по преданию сообщили нам, что в этой столовой давались весьма богатые и пышные обеды; и так как окна её выходили на обе стороны здания, то во время обедов с одной стороны, что внутрь Лавры, находились певчие, а с другой, что выходят в сад – музыканты; и те и другие попеременно пели и играли концерты и пр. Для помещения певчих и музыкантов были устроены под окнами наружные возвышения – платформы. Уцелевшие остатки одной из них с садовой стороны и теперь ещё имеются. Сказание о сейчас переданном обычае относится не ко временам ближайших предместников высокопр. Филарета, а дальнейших211, но тем не менее, сказанная столовая оставалась при своём значении. Чуждый и всегда всякий роскоши и затей, подобных описанным сейчас обедам, а тем более в св. Лавре, высокопр. Филарет поспешил, сколько возможно скорее, изгладить и самую память о назначении бывшей столовой. В этом самом помещении он устроил теплую церковь во имя св. Михаила, первого митрополита Киевского. Потребность в этой церкви оказалась особенно настоятельною. Известно, что высокопр. Филарет имел вообще усердие совершать богослужение во все воскресные и праздничные дни, а особенно неопустительно совершал в течение всего великого поста по средам и пятницам – Преждеосвященную литургию; а как Соборная Церковь Успения, называемая Великая, – холодная, то по состоянию своего здоровья, он затруднялся иногда служить в ней, равно как в верхней домовой церкви архиерейское служение было не удобно по тесноте её. Новоустроенная же теплая церковь и поместительностью своею и тем, что ход в нее из покоев ближайший и внутри самого корпуса, представляла все удобства. В ней-то он и совершал постоянные литургии Преждеосвященные, и нередко, также и самый чин умовения ног в Великий Четверток, когда страстная седмица приходилась в раннюю почти зимнюю пору. Во всё же время года в ней определено было, по общему распределению Лаврских служб, совершать ранние литургии и также и бдения с вечера, когда не бывает службы, за отсутствием Митрополита, в верхней домовой церкви. Порядок этот доднесь соблюдается неизменно. Впрочем, как перестройки в собственных покоях высокопр. Филарет произвел не ради комфорта и роскоши, – так поступал он и в устройстве церкви, – совершенно вопреки тем обычным суждениям и толкам, что живущие в нынешних монастырях, или вернее, настоятельствующие в них, кажется, в том по преимуществу и поставляют всю задачу и заслугу своей начальнической деятельности, чтобы устроять возможно больше зданий в виде корпусов и созидать новые храмы с возможными удобствами и украшениями, – словом все заботы и капиталы, какие есть, употребляют только на внешнее; а о внутреннем состоянии, о святоподвижнической жизни, о созидании храмов духовных в монашествующих братиях едва ли, по крайней мере, не многие помышляют!!... Мысль об этом вызвалась у нас собственно потому, что как раз оказалось под руками письмо высокопр. Филарета к Архиепископу Рязанскому Гавриилу по поводу одного предмета, совершенно сходственного с настоящим. Вот что сказано, между прочим, в этом письме. «Хорошо строить и великолепные храмы в обителях, но паче всего нужно устроить внутренние храмы в обителях попечением настоятелей об иноческой по Бозе жизни, в которой ощущается великое оскудение в наше время»212. Эти-то собственные слова высокопр. Филарета достойно и праведно признать так называемым, девизом всей его архипастырской-настоятельской деятельности по управлению св. Киевскою Лаврою и всеми обителями как непосредственно подведомыми самой Лавре, так и вообще находящихся в Киевской Епархии.

Начнем же наше повествование именно о том – в чем и как постоянно проявлялась деятельность высокопр. Филарета, как Священно-архимандрита св. Киево-Печерской Лавры по части наставления, руководства и утверждения братии в иноческой по Бозе жизни. В повествовании об этом мы обратимся, во 1-х, к архивным документам, содержащим в себе письменные распоряжения, делаемые Лаврскому духовному Собору, или некоторым должностным лицам в Лавре; во 2-х, изложим письменные и в устном предании сохранившиеся сведения о тех личных духовно-нравственных отношениях и действиях, какие постоянно имел и выражал высокопр. Филарет ко всей Лаврской братии, и взаимно – последняя к нему, и в 3-х, наконец, скажем о собственной его святоподвижнической жизни.

В изложении сейчас сказанных письменных распоряжений и личных действий мы будем следовать как порядку хронологическому, так и сводить их по роду и характеру содержания. С этим вместе, каждое из распоряжений мы станем излагать с указанием, по возможности на обстоятельства, так или иначе послужившие основанием и побуждением к тому или иному распоряжению, – причем читатели увидят и соответствующие сим распоряжениям выводы и заключения о достоинстве их как по отношению к самым предметам и содержанию сообразно состоянию и потребностям братии и всей Лавры, так и по силе, и влиянию их. В последнем отношении мы должны наперёд отметить ту особенную и господствующую черту, что высокопр. Филарет в своих официальных распоряжениях являл себя не столько яко власть имеяй, но как ревностный и неуклонный последователь, или вернее как смиренный послушник всем уставам, правилам, обычаям и преданиям св. Отцов Печерских.

«В управлении высокопр. Филарета, как Священно-Архимандрита Киево-Печерской Лавры, была та особенная господствующая черта, что он во всех распоряжениях своих являл себя не яко власть имеющий, но как неуклонный и ревностный последователь, или вернее, смиренный послушник всем уставам, правилам, обычаям и преданиям Св. Отцов Печерских, – почему и в официальных предположениях именовал сам себя одним из непотребных служек»213.

Имея под руками дела Лаврского архива, мы проследили, сколько находили нужным для полноты нашей задачи, распорядительные действия и прежних ближайших предместников в Бозе почившего. На основании этих подлинных данных мы должны сказать, отнюдь не уменьшая этим значения прежде бывших распоряжений, что разность представляется весьма ощутительная. Сравнительно напр., с распорядительными действиями непосредственного предместника – высокопр. Митрополита Евгения, действия высокопр. Филарета представляются отчасти скудными по количеству, зато по качеству они преимуществуют в весьма многом. Отличительною и господствующею характеристикою последних служит дух свято-отеческий, – именно в отношении к потребностям духовно-иноческого жития, словом всё то, как обыкновенно и выражался в своих письменных распоряжениях высокопр. Филарет, что Первоначальницы святыя Чудотврныя Киево-Печерские Лавры, Духом Святым просвещённые, заповедали братиям;тогда как в первых, в большом множестве, заключаются распоряжения экономического содержания, внешне-дисциплинарного характера, и т. п.

Указываемая разность представляется с первого же шага в действиях высокопр. Филарета. Содержание самого первого его распоряжения было относительно экономически-материальной стороны – именно против неё. Высокопр. Филарет, менее чем через месяц по вступлении своём на Митрополию, в предложении своём Лаврскому духовному Собору писал: «Божиею милостию, предстательством Пресвятыя Преблагословенныя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, и молитвами преподобных и Богоносных Отец нашим Антония и Феодосия и прочих Чудотворцев Печерских, святая Чудотворная, небеси подобная, Киево-Печерская Лавра доселе процветала и без хлебопашества. Кийждо в звании, в нем же призван есть, в том и да пребывает пред Господом, – научает св. Апостол Павел. Премудрым устроением Промысла Божия производить хлебопашество и пользоваться выгодами оного предоставлено хлебопашцам. Монашествующим же, облекающимся в Ангельский образ служения Господу Богу, подобает возделывать ниву сердца своего постническими и молитвенными подвигами в безмолвии духа. Деннонощное славословие, беспрестанная молитва сердца и рукоделие, не нарушающее безмолвия духа, составляли ежедневное упражнение преподобных Отец наших. В святой Киево-Печерской Лавре, по обширным её заведениям, и без хлебопашества довольно труда для монашествующих и для послушников»214.

Судя по тому одному, что настоящее предложение дано было на самых первых порах, оно должно было иметь особенное значение. Поводом к этому распоряжению было следующее. Высокопр. Филарет прибыл в такую летнюю пору, когда занятия по хлебопашеству, по Киевской местности, должны были уже начаться и по жатве хлеба, и одновременно с тем, по сенокосу и, потому значительная часть лаврской братии должна была находиться при этих полевых работах. Это отсутствие братии и должно было сразу представиться глазам новоприбывшего Архипастыря-Настоятеля, и, как оно не могло казаться уважительным, должно было глубоко отозваться монахолюбивому его чувству. «И без хлебопашества довольно труда для монашествующих и послушников» – сказано в предложении и, очевидно, не без причины и не без основания притом таких, которые сознавались и в среде самой братии вообще, а в частности до кого касалось дело, были весьма чувствительны. Из рассмотрения других данных открывается, что при описываемом порядке вещей и состоянии занимавшихся многотрудными работами была забыта истина ветхозаветного закона, упоминаемая и св. Апостолом: да не заградиши устен вола молотяща... яко о надежде должен есть оряй орати и молотяй с надеждою своего упования причащатися (1Кор. 9:9–10)215. Выходило, что труды трудившихся не вознаграждались даже и самым насущным удовлетворением – достаточным содержанием их по части пищи. Значит – дело походило на барщину; а отсюда, естественно, рождались и недовольство, и ропот на своё состояние и тем более, что каждому виделось, что подобные труды назначались не как подвиг иноческого послушания, а как один лишь заработок к приумножению житниц...

Другой факт, тоже экономического свойства, встречается на самых первых же порах. Лаврский духовный Собор представил протокол о том, чтобы отпускать на трапезу сельдей и для всех послушников Лавры, тогда как это прежде было только для братий старших... Высокопреосвященный написал на сём протоколе: «исполнить и всегда исполнять ненарушимо, ибо все мы братия еси мы во Христе Иисусе Господе нашем216. Ясно, как высокопреосв. Филарет во всем открывал и проводил одну и единственно – главную мысль, столь свойственную духу и характеру иночествующих. Ему докладывали о сельдях, а он обращает внимание и указывает всем на дух и чувства единобратства. Также точно, спустя несколько времени, Лаврской духовный Собор представил доклад об улучшении трапезы вообще для Лаврской обители: и что же отвечает Высокопреосвященный? Он написал: «на улучшение братской трапезы изъявляю совершенное и особенное моё согласие в надежде, что братия будет преуспевать и в подвигах жизни благочестивой, целомудренной и святой, сообразно монашеским обетам»217.

Что подобные резолюции не были только, как говорится, формулированы на бумаге, и не были в роде, так называемых – pia desideria, – а выражали в себе истинный и точный смысл, осуществления которого желал, надеялся и требовал высокопр. Филарет на самом деле, – этому доказательство находим в данном им впоследствии предложении Лаврскому духовному Собору такого содержания. «В пастырской заботливости о сохранении правил монашеского жития, установленного Преподобными и Богоносными Отцами нашими Антонием иФеодосием Печерскими, поручаю духовному Собору пред очами Божиими наблюдать без всякого уклонения, чтобы в братской трапезе при собрании братии для принятия пищи, сохраняема была совершенная тишина и безмолвие. Ибо монашеская трапеза есть священнодействие. Все вообще, начиная с соборных старцев, которые обязаны подавать собою пример строгого соблюдения порядка прочим, должны в молчании слушать чтение священных книг, отнюдь ни с кем не разговаривать и пр.»218

Таким образом, начиная с внешних занятий братии, продолжая насущными вещественными предметами жизни и возводя те и другие в высший духовный смысл и значение, высокопр. Филарет постепенно приводил состояние всех и каждого к тому, «что первоначальницы святыя Чудотворныя Киево-Печерские Лавры, Духом святым просвещенные, установили и заповедали». Всякий понимает, что такой образ действия, сам по себе, уже составлял одно из условий для самого верного и благотворного влияния на всех, кому ведать и исполнять надлежало. С другой стороны всякий видит, что делая сам от себя или утверждая, представленные ему от Собора, распоряжения, высокопр. Филарет поступал не так, чтобы как говорится, делать, наперед рассчитанную, ломку прежде существовавшего порядка, и тем выставить свою личность, тем более видит всякий, что здесь не было и тени какого-либо насилия убеждениям и вообще состоянию братии. Напротив, в последнем то собственно отношении, вся братия должна была отозваться на всё с полнейшим радушием, а если где последнего и не доставало, то само собою, одно сознание такого духовноиноческого духа, образа и направления в распоряжениях должно было постепенно приводить каждого благомыслящего к вожделенному убеждению и состоянию. Даже те самые из братий, в которых так или иначе образовалась привычка и приверженность к прежним порядкам, не могли находить здесь повода к недовольству или предубеждению против настоящих распоряжений. Никто не мог упрекнуть и мысленно, а тем паче словом или фактически, будто в своих распоряжениях новый Архипастырь – Настоятель идет прямо и резко к намеренному изменению распоряжений своего предшественника. В свидетельство и доказательство сейчас сказанного мы имеем такого рода документ, где открывается именно то, что высокопр. Филарет и сам со своей стороны ясно понимал и предвидел возможность подобных предубеждений и возражений, и потому писал в одном из своих предложений духовному Собору так: «Находя, данную блаженныя памяти Преосвященнейшим Евгением, митрополитом Киевским Благочинному Лавры, инструкцию совершенно сообразною с церковными законоположениями, нужным считаю сделать к оной дополнение219.

Не выписывая здесь буквального текста всех дополнений, заключающихся в одиннадцати пунктах, мы должны сказать, что содержание и значение их таковы, что какова бы ни была прежде данная инструкция, без этих дополнений она должна была представляться на чей угодно здравый и беспристрастный взгляд, имевшею большой пробел по части самых важнейших сторон и условий в жизни и состоянии иночествующих. В большинстве пунктов содержание новоданных правил направлено против некоторых неодобрительных и непозволительных сторон в жизни и отношениях Лаврской братии к людям мирским, каковые стороны легко могли вкрасться от простодушной неосторожности и не строгого самонаблюдения за действиями и последствиями их. К числу сих последних относится например то, чтобы не допускать входа женщинам в келлии братские, а ночлега для них не позволять не только в сенях, но и в задворках, самим же монашествующим и послушникам в гостиницы Лаврские отнюдь не входить, по крайней мере, без дозволения Благочинного; смотреть строжайше, чтобы не входили в Лавру и не находились близь входов в пещеры женщины, торгующие припасами съестными, иконками и пр. Сюда же должно отнести и внушение монашествующим и послушникам, чтобы они всемерно остерегались употреблять горячие напитки. Последнюю слабость нельзя, к несчастию, скрывать между иночествующими нашего времени. В Киевской же местности, как видели читающие в своём месте, эта слабость в особенности обща и вошла как бы в натуру тамошней населенности и в частности в среде духовного сословия и отчасти монашества220. Но дававший сие правило имел особенное к тому основание и цель. Через возможное всемерное остережение себя от горячих напитков он внушал всякому хранение девственной чистоты, а потому он буквально выразил это правило так: внушать, чтобы всемерно остерегались употреблять горячие напитки, не в предотвращение только слабости обыкновенной, но как несовместные с девственною жизнью. В этом же отношении и смысле дано было и то правило, которое проникнуто особенною духовною опытностью, сколько и ревностью в рассуждении чистоты целомудрия и выражено буквально так: «за сохранением чистоты душевной и телесной малолетних канонархов иметь бдительное смотрение. A кроме канонархов, менее шестнадцатилетнего возраста, никому не дозволять иметь пребывание в Лавре и в других, принадлежащих ей, монастырях». Это правило, справедливо сказать, одно из самых редких, встречаемых разве только у величайших, и то не многих, подвижников христианской древности, как напр., у св. Евфимия Великого; но с тем вместе оно было основано на святых примерах подобного блюдения малых сих в лице двух святых отроков, сподобившихся нетленно почивать в св. Пещерах, именно канонархов – Леонтия и Геронтия.

Вообще об этой стороне нравственности высокопр. Филарет имел постоянное и особенное попечение. Это свидетельствуется многообразными его отеческими внушениями и наставлениями его братиям при разных случаях, – о чем сохранились сведения и в записках и в устных преданиях, а также и в неоднократных формальных предложениях. Подобного рода предложения он всегда начинал не иначе, как следующими вступлениями: «в пастырском попечении о сохранении в трезвости, в целомудрии и святыни монашеского жития братии, доверенной мне от Господа нашего Иисуса Христа, Ему же должен есмь дать ответ на праведном суде Его, святым Его именем заповедую духовному Собору»...

Приводя подобные распоряжения, мы должны указать как на замечательную особенность, ту черту в лице и действиях высокопр. Филарета, что ни в одном положительно документе не встретите вы той формы изложения и выражений, в какой любят многие из начальствующих давать свои письменные распоряжения, – т. е., в роде напр. следующих: «мною замечено, – мне стало известно, – до сведения моего дошло, и т. п., и затем начинается выставление на вид разных недостатков, неисправностей, опущений и пр., а наконец, излагаются положительные правила, наставления, внушения, требования»... А как много значит тот или другой образ, сейчас сказанных действий и отношений начальствующих не только для подчиненных, но и для сторонних, понятно всякому. В последнем разе всё как-то невольно ложится на сердце и тяжело отзывается, тогда как в первом чувствуется свободное призвание, расположение и стремление к тому, что внушается или предписывается. Отсюда же в последнем случае холодность или натянутость отношений между лицами начальствующими и подчиненными и взаимно между последними, – а в первом теплота и искренность чувств, взаимная любовь сыновность, братственность. А это всё в приложении к управлению свято-обительскому, к состоянию иночествующих, где нет других названий между лицами, как имя отца, чада, или брата, понятно, какую имеет особенную силу и степень влияния. Здесь, строго говоря, нет места для так называемой администрации, как и действительно никогда и не бывало её в древних св. обителях, подобно как и в святой Киево-Печерской Лавре. Свято-отеческие заповеди и наставления св. преподобных Отцов Антония и Феодосия и их достойных преемников по настоятельству составляли весь никогда неизменный и всегда полный по содержанию, значению и приложению к жизни и практике, кодекс, заключённый не в письменах, но запечатлённый на все времена и на все состояния последующих братий в духе и образе жизни, столь же неизменный и не стареющийся, сколько нетленны самые телеса, живших и скончавших по правилам его земное течение своё, св. Угодников Божиих. В рассматриваемых распоряжениях высокопр. Филарета мы и находим, во всей полноте, последование этому духу, как по содержанию самых предметов его распоряжений, так и по личному собственному его состоянию, чувству и характеру в отношении ко всем уставам и преданиям св. Киево-Печерской Лавры. Анализируя не с холодным вниманием рассудка, а слагая в сердце всё то, что содержится в его письменных распоряжениях, и как оно выражается, – как бы забываешь, что имеешь дело с документами XIX века, а скорее как бы вращаешь свитки времён Несторовских и ближайших, так и веет от них духом святоотечественности древней...

Таков, в особенности, следующий напр. документ, который по форме тоже относится к разряду обыкновенных, даваемых духовному Лаврскому Собору, предложений, но по содержанию и духу заключает в себе именно то, что сейчас нами сказано. Сам писавший буквально даже наименовал свои распоряжения не иначе, как наставлениями, а при этом себя самого наименовал одним изнепотребных служек. Выписываем от слова до слова это достоподражательное предложение, как утешительное свидетельство, что и в наши, хотя видимо оскудевающие преподобническою жизнью, времена есть ещё, благодарение Господу, истинные ревнители её, и словом, и делом, и примером своим наставляющие и приводящие к ней и других избранных.

«Преподобные и Богоносные Отцы наши – Антоний и Феодосий, Первоначальницы св. Чудотворные Киево-Печерские Лавры, Духом Божиим просвещённые, заповедали братиям и послушникам сея св. Обители вся творить по благословению старейших, а без благословения по своей воле нам ничто же делати. По долгу Настоятеля Лавры, желая сохранить сию спасительную для душ наших заповедь в назидание, иноческого по Бозе жительства, по совещании с духовным Собором, именем Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятыя Богородицы поручаю всему о Христе братству Лавры соблюдать следующиенаставления.

I. «Всем монашествующим и послушникам иметь у себя сокращённые правила монашеского жития, при сём прилагаемые, которые как теперь выдать каждому из типографии по одному экземпляру, так и на будущее время, при поступлении в Лавру, выдавать тогда же безвозмездно и в Соборе внушить о непременном оных исполнении.

II. Правила сии пред очами Божиими по совести всемерно стараться исполнять и прочитывать, сколько можно, чаще.

III. Безграмотным в разумении сих правил оказывать братскую помощь живущим с ними грамотным, прочитывая с ними сию книжицу.

IV. Всем монашествующим стараться приобрести для себя покупкою Новый Завет, или одно св. Евангелие и Псалтирь и на келейном правиле ежедневно причитывать по нескольку глав и псалмов с благоговением по силе и возможности. Весьма полезно сие и послушникам, кто из них может иметь сии святые книги.

V. Без благословения начальствующих никому из Лавры в город Киев не отлучаться, а для исправления надобностей испрашивать позволение каждому по своему ведомству по прилагаемому у сего расписанию.

VI. По исправлении надобностей своих каждый должен являться к начальствующему.

VII. Начальствующим поручается внушить находящимся в их ведомствах, чтобы они вели себя в совершенной трезвости, целомудрии, в смирении, старшим оказывали почтение и поступали во всем и везде, как добрым инокам благоприлично. Маловажные проступки их исправлять наставлениями в духе отеческом и назначением поста и молитвы. А о требующих наказания давать знать благочинному для донесения Настоятелю.

VIII. Наместнику, как старшему по Настоятеле брату, поручается иметь наблюдение за исполнением как сих, так и других постановлений Лавры, и посещать все келлии монашествующих и послушников, по крайней мере, единожды в месяц, ежели не может чаще. При посещении келлий смотреть исполняют ли братия монашеские обеты и делать наставления из Божественного Писания и свято-отеческих книг о иноческом по Бозе жительстве.

IX. Всем начальствующим единодушно и единомысленно в Духе Евангельского единения помогать друг другу советами в исполнении возложенных на них обязанностей, и яко истинным сынам единыя святыя обители всемерно пещись о благоустройстве и духовных пользах её, – и, что усмотрят нужное и полезное, представлять Настоятелю и духовному Собору. Πо заповеди Господа нашего Иисуса Христа возложенные на них должности проходить со смирением; ибо Начальница сея святыя и Чудотворные Лавры есть Пресвятая Богородица Заступница наша, а мы все непотребные служки Владычицы нашея»221.

Таково, от слова до слова, содержание настоящего документа. И что же? Если бы этот документ был единственный из всех сохранившихся сведений о духе, характере и образе настоятельствования высокопр. Филарета в св. Киево-Печерской Лавре, и тогда бы более чем достаточно для всякого воспроизвести верную и полную картину всего состояния и положения, в каких находилось в среде братий святоиноческое по Бозе жительство, о котором столько заботился и ревновал высокопр. Филарет, по долгу своего звания, яко Настоятель и старший брат в ряду собратий, и яко один из служек Начальницы св. Лавры – Небесной Владычицы.

Для большей ясности дела мы готовы были бы обратить внимание читающих на содержание тех сокращённых правил иноческого жития, которые заповедовалось иметь всем монашествующим и послушникам, как непременную принадлежность; но ограничимся одним указанием, что при всей своей чрезвычайной краткости (собственно по отношению к пунктам, которых – 130), они с тем вместе, обнимают всё внутреннее и внешнее состояние и положение иночествующего в звании ли старца и в сане священника, или новоначального послушника, и притом не в роде каких-либо высших аскетических требований, а как наставительные руководства и средства монаху к достижению святости по мере сил при человеческой немощи, как и выражено это буквально в одном из оглавлений.

Кроме изложенных доселе распорядительных действий, имеющих содержанием своим относящееся вообще к состоянию и образу иноческой жизни всей братии Лавры, – высокопр. Филарет, по мере надобности, обращал строгое внимание и на многие другие стороны и предлагал к сведению и исполнению разные распоряжения. Эти последние распоряжения относились или к некоторым частным предметам иноческих обязанностей, в ряду обыкновенных, так называемых, послушаний, или же к случайным явлениям. Но у него и здесь во всём проникал один и тот же дух ревности о сохранении всех порядков, правил, обычаев, соблюдавшихся с издревле в св. Киево-Печерской Лавре. Если и изменялось что из существовавших в предпоследнее время обычаев и порядков Лаврских, то по единственным побуждениям и целям, чтобы восстановить и возвести их в первобытный вид, образ и характер.

К разряду подобных распоряжений должно отнести следующее предложение касательно церковного пения. «Издревле св. Киево-Печерская Лавра сопровождала Богослужение благоговейным пением, приводящим в умиление богомольцев. Имея долг и, от всего сердца желая сохранить во всей полноте и точности древнее сей св. Обители пение без малейшей перемены, поручаю иметь особенное о сём попечение Наместнику Лавры и Экклесиарху, и всемерно стараться избирать способных к пению монашествующих и послушников в клирошаны Великой Церкви Успения Божией Матери. При пении клирошане должны стоять с благоговением в небеси подобной Церкви, подражая Ангелам на небесах, с трепетом воспевающим величество Божие. Клирошан, замеченных в малейшем неблагочинии, как-то – в разговорах, бесчинном взирании назад и по сторонам и пр. исправлять неослабно духовными наказаниями, и о не исправляющихся доносить Настоятелю для исключения из числа клирошан и из Лавры. Уставщикам правого и левого клироса предписать, чтобы они всемерное употребляли старание к сохранению пения в древнем его совершенстве, и клирошан обучали как сами, так и посредством других клирошан в простом церковном пении, отнюдь не допуская на клиросах никому петь, кроме клирошан и канонархов»222. Кто бывал в св. Киево-Печерской Лавре и слышал тамошнее пение и, тем более, кто имеет сколько-нибудь специального знания по части церковного пения, каждый вполне поймёт и оценит значение, сейчас изложенного, предложения. Можно от лица всякого сказать, что отнимите это пение, какое собственно бывает в великой небеси-подобной Церкви, и вы с тем вместе едва ли не отнимите и от самой Церкви это досточудное наименование её – небеси подобной, – или во всяком случае, вы не будете себя чувствовать так, как при настоящем, собственно ей принадлежащем, пении. Вот напр. как свидетельствует об этом именно пении автор статьи: «Великие дни Богослужения в Киево-Печерской Лавре.

«Боже мой! что это за пение? Слышал я много хоров церковных на св. Руси; сам с любовью изучал нашу церковную музыку; понимаю её настолько, насколько сил моих есть: но подобного пения выразить и перевести на ноты не могу, да и не умею... Кажись тут нет никакого порядка; кажись, здесь всё – дело чистого произвола: а между тем как жалкими и бледными представляются все композиции великих мастеров церковной музыки перед этими потрясающими звуками, не подсказанными наукою, а вынесенными прямо из души, насквозь проникнутой тем чувством, с которым должно славословить Господа. Строгие контрапунктисты должны бросить свои теории и руководства перед этим пением, в прах повергающим всякое человеческое искусство... И замечательно, что Лаврское пение не вдруг может предстать во всем величии явившемуся слушателю; испытующий дилетант музыки, пожалуй, даже заподозрит человека, наговорившего ему об этом, в пристрастии и не понимании дела. Но так оно и должно быть: Лаврское пение – дело святое, чистое, небесное, а ко всему этому мы, по несчастному настроению нашей растленной природы, как-то глухи, тупы и неприимчивы. Для понимания вещей духовных заповедуется нам просветить духовное зрение наше; точно также и для понимания музыки, подобной Лаврскому пению, надобно очистить внутренний слух наш, выкинуть из него все пустопорожние светские мелодии, забыть даже, если возможно, что вы слушаете музыку, а научится возноситься духом в молитвенном воздыхании, выражением которого Церковь Православная достойно и праведно признала не бездушные органы, а живой голос живого человека. Тогда только можно постигнуть и обнять душою это пение, подобного которому, говорю твердо и решительно, нет во всей Руси»223.

С такою заботливостью высокопр. Филарета о сохранении Лаврского пения во всей его неизменной древности и о совершении его с подобающим благоговением вполне согласно ещё и то его распоряжение, чтобы хождение Лаврских клириков в праздники по мирским домам было прекращено навсегда. Это распоряжение, естественно, вытекает из первого. Понятно, что с одной стороны и самоё пение, при подобных случаях, могло так или иначе видоизменяться, а с другой, – что всего главнее, – самоё состояние и настроение поющих, ходящих из дома в дом, могло подвергнуться неблагоприятным последствиям, и, таким образом, всё то что собственно в Лавре, в небеси подобной церкви могло производиться достойным своего значения образом, в последнем случае легко могло как бы профанироваться и парализоваться в глазах самых даже мирских людей. Излишне скрывать те явления, коими нередко сопровождаются вообще хождения певчих с праздничными концертами как со стороны принимающих в свои дома, так и приходящих для пения. О последнем обстоятельстве тоже сказано было в особом предложении. «Подтверждаю сие постановление к точному и непременному исполнению на все времена, так как посещение мирских домов нередко сопровождается неблагоприличием и предосудительными в монашеском чине поступками»224.

Воспрещалось, между прочим, и хождение Лаврских клириков в праздник Богоявления со святою водою. Основание к этому указано собственно в том, что это дело относится к приходским причтам, как определённым для всех требоисправлений в мирских домах. А это основание, в чём согласиться должен всякий, вполне резонное и мудро-практическое. Оно прямо пресекает те недовольства и со стороны приходских причтов, которые невольно возникают, когда напр. случается, что Лаврскую клирошанскую братию принимают прихожане, а своему причту отказывают, или первым предлагают благодарность гораздо большую, чем последнему, тогда как те не имеют вовсе такой нужды, какую ощущает причт приходской. Таким образом в отношении к клирошанам, как инокам, здесь исполнялась заповедь о нестяжательности, а с тем вместе, этим – попрошайничеством своего рода не компрометировалась честь самой Лавры, всегда имеющей свои достаточные средства и источники доходов от усердных дателей, – а в отношении к приходским причтам ограждалась заповедь св. Апостола: служащии олтарю, со олтарем и делятся. И так как рассматриваемое предложение высокопр. Филарета было в настоящий раз, подтвердительное225, следовательно, были к тому особенные причины и поводы, – то значение его ещё более усугубляется. Ясно, что заботливость его была здесь не случайная, не временная, не для виду только, а вытекала из наблюдения и глубокого сознания немалого вреда и зла для тех, к лицу и состоянию коих относилось распоряжение.

Сказав сейчас о пресечении повода к стяжательности в смыслеприбытчества, мы не можем не указать и на другое распоряжение в этом же роде, с тою именно целью, чтобы дать понять и убедиться всякому, как заботливо вникал высокопр. Филарет во всё, по-видимому малое и не значущее, но пресекал в этом самом, могущее быть, великое зло, которое особенно способно гнездится и возникать там, где дело касается удовлетворения за труды. Нужно знать, что в Лавре кроме общего раздела братских доходов, есть частный, бывающий за отправление наёмных от богомольцев молебнов, панихид, литургий и пр. За каждое отправление этих служений, как не входящих в чередовой порядок, кружечные приставники и записчики обязаны выделять служащим известную часть не в счёт общего раздела. И вот здесь-то открывался, подчас, обильный источник к сказанному злу. Иеромонахи и иеродиаконы, как старшие, обыкновенно считали себя вправе на большее вознаграждение, чем послушники. Между тем как всякому, знающему сколько-нибудь порядок служб церковных, очевидно, что труда для послушников поющих и читающих приходится несравненно более, чем иеромонаху и ещё более, чем иеродиакону. По этой причине могли происходить неприятные столкновения между исполнителями частных служений и самые служения отправлялись с принуждённостью и нерачительностью со стороны недовольных вознаграждением за труды; а это, само собою, сколько подвергало их тяжкой и страшной ответственности пред судом Божиим по слову Писания: проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением, столько же соблазняло и молящихся, оскорбляло религиозное их чувство и ослабляло усердие к молитве и почитание самому месту святыни. Вникая в это с глубокою духовною мудростью и опытностью, высокопр. Филарет не замедлил предложить духовному Собору составить расписание для соответственной каждому, по мере трудов, платы за отправление сказанных служений. И Собор составил действительно такое расписание226, в котором был принят во внимание собственно труд, а не звание только совершающих служение, так что за большую часть служб напр., за панихиду, молебен, водосвятие самые послушники получали равную с иеромонахами плату.

Вообще, следуя святой истине и правилу Божеств. Апостола: достоин делатель мзды своея, высокопр. Филарет со всею тщательностью и отеческою любовью наблюдал, чтобы никто из трудящихся, при всяком роде и степени монастырского послушания, не лишался подобающей ему мзды. Значение этих действий понятно всякому, особливо в наши времена, когда так укорительно указывают на развившийся будто бы в наших обителях дух властительства, а вследствие этого на разные злоупотребления между братиями, так что если кто не успеет взойти на какую-нибудь степень монастырской иерархии, то положение его едва ли лучше, чем закабалённого работника или бывшего крепостника. Сейчас указываемые нами действия высокопр. Филарета должны далеко устранить подобные правые или неправые укоризны на состояние Киево-Печерской Лавры. Он равно ценил труды и понимал потребность и нужды как высших начальствующих лиц из братии, так и послушников. Таковы напр. распоряжения его были касательно трудящихся и в просфорне, и в хлебне, и в поварне, где действительно, занятия трудящихся весьма тяжёлые. Недаром всех новоначальных посылают на послушание и труды подобного рода с целью, так называемого, искуса. В одной из пяти резолюций по этому предмету, между прочим, писал высокопр. Филарет: «Смотрителю просфорни прибавить жалованья по 10 р. сер., а прочим трудящимся по 6-ти р. Так же: «О. Келарю поручить, чтобы он усердных к своему делу и своими трудами заслуживающих представлял через каждое полугодие к награждению»227.

Вообще высокопр. Филарет питал и выражал самым делом всяческое участие к состоянию низших братий, чтобы облегчить их житейское положение и через это более дать им свободного расположения и стремления к духовным потребностям и подвигам. Иначе, как известно, тягота внешняя нередко воспящает и самые пламенные и высокие стремления духа. В этих видах был восстановлен им прежний обычай, существовавший до 1821 г., но почему-то с тех пор отменённый, – обычай – выдавать частью в пособие, частью же и более всего в благословение от Лавры готовящимся к пострижению в монашество по 50 р. асс.228. Обычай этот совершенно достойный восстановления не только как дело, освящённое временами, но как заключающее в себе много знаменательного и духовно благотворного. Дело, очевидно, здесь не в деньгах, как пособии материальном, а в том, что оно имело значение «благословения св. Лавры». Самоё пособие делалось и делается даже не всегда деньгами, а вещами, составляющими потребное при пострижении облачение. Здесь достигалась, во-первых, та мудрая цель, что иной из пострижеников готов был бы, судя по собственным его средствам, устроить себе облачение по собственному вкусу и желанию, нередко отзывающемуся прихотливостью, тогда как при настоящем обычае он волей не волей отсекал уже свои хотения и свободу, и с тем вместе, по крайней мере, на первых порах, видя себя облечённым, яко же и вси прочии, в одеяние однообразное и простое по самому материалу, должен был забывать свое прежнее состояние, которым он отличался, может быть, далеко и высоко от прочих своих собратий. Кто имел случай видеть хотя раз новопостриженных иноков, отличающихся резко между прочим, формою клобука, который имеет вид инаковый – в форме округленной сверху шлемообразной фигуры, и покрыт не крепом, а простою власяно-суконною материею, равно имеющих и прочее одеяние и принадлежности самого простого вида и качества, – тот не может не разделить тех чувствований и убеждений, что подобный внешний вид инока внушает что-то особенное и, при взгляде на него, невольно зрится и соответствующее внешнему внутреннее духовное и, во всяком случае, отображает древне-иноческий вид и характер. Впрочем, в описанном облачении новопостриженные являются в среде братии только в течение известного положенного срока, а затем для однообразия облекаются в обыкновенную одежду. Иные самоё это первоначальное облачение, именно как благословение св. Лавры сохраняют на всю жизнь и почитают для себя одним из священных желаний, чтобы приι исходе из сей жизни облечься в это же самое одеяние. Впрочем, к чести Киево-Печерской Лавры следует сказать, что на братию её не могут падать те укоризны, которые нередко можно слышать относительно неуместной изысканности в одежде иночествующих. Скромность, судя по ценности материи, и требуемое самым званием некоторых из должностных лиц, приличие, – вот всё, что может всякий и всегда увидеть по части одеяния Лаврской братии. А наконец, по искреннему свидетельству некоторых из братий и настоящее одеяние многие желали бы упростить. Мне, – пишущему – самому желалось в одно время получить из Лавры простой власянистой материи, так называемой мухояр, на рясу и подрясник, о чем и писал я к одному из старцев – начальственных в Лавре лиц. На это было отвечено так: «мухояру нет в нашей Лавре, ибо мы, как кажется, в силу какого-то нелепого прогресса, большею частью начали ныне платье носить из фабричных, а не из самодельных материй229. Употреблённое здесь выражение: «начали ныне носить», очевидно показывает, что большее или меньшее отступление от древне-обычного одеяния было дело позднейшее; тоже показывает и самый термин «прогресс», который недавно стал обаять и кружить головы нашего общества своим неосмысленным пресловутым значением. Остается заключить, что в дни жизни высокопр. Филарета подобных увлечений в среде Лаврской братии ещё не было. Во всяком случае, восстановление сейчас описанного древнего обычая, в раскрытом нами значении его, должно было послужить ограждением от поводов к последованию за прогрессом в изысканности одежды.

К распоряжениям по части облегчения низших братии в средствах к удовлетворению их житейских потребностей должно отнести наконец и то, что высокопр. Филарет в одном из предложений своих приказал, чтобы деньги за шитьё и мытьё белья и другого платья для послушников, по недостаточности их, были уплачиваемы из неокладной Лаврской суммы без вычета из их доходов230.

Но радея так о состоянии и положении низших братий, высокопр. Филарет не оставлял без внимания и участия в этом отношении и лиц старейших и по своему служебному положению могших иметь достаточное обеспечение. Кто не знает, к прискорбию, ходящих в обществе мнений и толков, что монашествующие в наших обителях, особливо в таких, каковы Лавры, т. е. богатых средствами и доходами, преизобилуют во всём до пресыщения и от избытков своих составляют значительные капиталы. Не отрицая совершенно подобных явлении, как исключений, примеры и опыты которых видим в древних свято-отеческих писаниях в лице некоторых великих, подпадавших этому искушению подвижников, и считая неуместным входить здесь в апологетику по настоящему предмету, мы представляем только те данные, какие имеем под нашими руками, и которые относятся к предмету нашей речи. Выводы и заключения предоставляем благорассуждению каждого.

Судя по вышеизложенным людским мнениям и толкам, естественнее бы всего полагать, что если кто из братии мог бы избыточествовать в средствах к жизни, то это – высшее из всех после Митрополита лицо – Наместник Лавры. Но вот что читаем, между прочим, в записках. Высокопр. Филарет, рассуждая однажды о получаемых им самим денежных средствах и находя их действительно большими, особенно после увеличения жалованья по воссоединении бывших униатов, говорил так: «вот казначей принёс мне ныне (9 Декабря) жалованье – всё пятачки, гривенники, двугривенники; до праздника (P.X.) разойдутся все (расход этот обыкновенно был на раздачу нищим). Да, – продолжал он речь свою, – Киевскому Митрополиту можно… (т. е. иметь достаточно на этот предмет средств). А вот Наместнику жалованья не много..., да не много! Наместник же должен быть обеспечен в средствах. Здесь такое место; со всех сторон обращаются, отказывать же и трудно и не хорошо. Вот я назначил со своей стороны. Преемник, верно, не захочет изменить, постыдится, да было бы и несправедливо: трудов много и расходов много. Может быть и из братской кружки что-нибудь нужно прибавить»231. Упоминаемое здесь назначение со стороны высокопр. Филарета состояло в том, что он сделал формальное распоряжение, чтобы из доходов, причитающихся на его долю, выделять и выдавать Наместнику Лавры известную часть, составляющую весьма значительную сумму. Правда? досужим на всякие подозрения и кривотолки людям думалось, что это дело было личным лишь благоволением высокопр. Филарета к бывшему о. Наместнику, как его родственнику; но дело в том, что как бы в исполнение завещания высокопр. Филарета, выдача денег Наместнику совершается.

Других многих, подобного рода фактов в отношении к братии Лаврской мы здесь не приводим на том собственно основании, что они не подходят под категорию, представленных нами здесь действий, как имевших значение распоряжений официальных. Да и вообще трудно их сортировать, так как подобные действия были многочастны и многообразны и истекали из таких движений души совершавшего их, что и сами сообщавшие об этих фактах, и притом лично к ним иногда относившихся, отрицались невозможностью выразить словами, а скорее одними лишь умилительными воспоминаниями о тех чувствах и состояниях, какие испытывали они при тех или иных действиях и отношениях к ним незабвеннейшего милостивца, благодетеля и любвеобильнейшего Отца своего в Бозе почившего Владыки. Укажем, впрочем, на один из подобных фактов, имевший отчасти вид официального распоряжения, относившегося к старейшим в Лавре братиям.

Кто имел случай бывать на чае у самого ли Митрополита, или Наместника, или же у кого-либо из начальствующих лиц и, так называемых соборных старцев, тот с несомненным приятнейшим удовольствием вкушал подаваемый к чаю белый хлеб прекрасного печения и безукоризненной чистоты. Но напрасно вы питали бы желание и простирали свои виды достать себе подобного хлеба где-либо кроме указанных лиц. Этот хлеб отпускается по известному положению и в известном количестве только тем, кому назначено; его нельзя приобрести и покупкою, так как и приготовляется он в определенном только количестве и по числу, и по весу. Отпускается он из просфорной пекарни и приготовляется из просфорного же теста. Такое учреждение имеет следующее основание и значение. Не станем скрывать, что прежде чем оно было установлено были своего рода злоупотребления как в получении подобного хлеба, так и его назначения сколько в ущерб экономии, столько же и не без обиды для некоторых из братий. Значение же этого хлеба, как отделяемого от хлеба просфорного, имело для всех свою особенную достодолжную цену по чувству каждого в смысле того утешения, как это слово обыкновенно употребляется в древнейших св. уставах обительских. Это стало известно высокопр. Филарету, равно как и то, что при чае употреблялись некоторыми и самые просфоры, хотя бы и не проскомидные но, во всяком случае, освящённые уже самым назначением и имевшие на себе изображение св. печати с Именем Господа Иисуса Христа. Это последнее оказывалось иногда соблазнительным для некоторых из приходивших богомольцев, питающих особеннейшее почитание к св. просфорам, получаемым в св. Лавре. И вот в пресечение всех злоупотреблений, и в то же время в утешение и в смысле особенного благословения от св. Лавры старейшим из братий постановлено было, – выдавать по известному количеству и на известное время описываемый хлеб для келейного употребления и на случай позволительных приемов достойных посетителей. Этим самым достигалась и та цель, чтобы избавить от забот, иногда сопровождающихся излишнею хлопотливостью и изысканностью в виде разных печений для предложения посетителям, для приобретения коих нужно было бы обращаться в городские пекарни и так называемые кондитерские, или же покупать у разносчиков и разносчиц, являвшихся прежде даже и в ограду самой Лавры.

Кстати мы должны сказать и о сейчас указанных лицах и о предметах их торговли. Высокопр. Филарет неоднократно делал формальные распоряжения, чтобы отнюдь не позволять торговли съестными припасами и другими предметами, как-то: крестиками, иконками, чётками и в том числе просфорами не только во дворе св. Лавры, но и в других местах напр. вблизи св. Пещер. Обратил же он на это внимание ещё в самом начале своего служения и притом так, что не ограничился только внутренними распоряжениями и мерами, но тогда же сделал отношение232 к г. Киевскому Коменданту такого содержания. «Замечено мною, что при ближних и дальних св. Пещерах женщинами производится продажа съестных припасов и других вещей, не приличная сим св. местам. Сообщая о сём Вашему Превосходительству, покорнейше прошу о воспрещении помянутой продажи сделать начальственное Ваше распоряжение и меня о последующем уведомить». На это г. Комендант отвечал: «Я предписал по принадлежности принять решительные меры к прекращению торговли, не оставлю между прочим и сам наблюдать за точным исполнением к водворению порядка во всём, согласно желанию Вашего Высокопреосвященства». Из этого распоряжения, очевидно, что беспорядки и неприличия по части описываемой продажи были слишком значительны и сознавались самими светскими начальственными лицами, а следовательно, могли отзываться не малым соблазном для богомольцев и таковым же вредом вообще для братии. Потому ревностная и настоятельная заботливость высокопр. Филарета была здесь настолько уместна, что по справедливости должно приложить к ней в известной мере и степени действия и слова Господа Спасителя при изгнании торжников из храма Иерусалимского...

К распоряжениям сего же рода относится и следующее предложение Высокопр. Филарета: «По завещанию Преподобного Отца нашего Феодосия и по древнему обычаю сим поручается Духовному Собору наблюдать как теперь, таки на все будущие времена, чтобы внутрь ограды св. Киево-Печерские Лаврыотнюдь не были впущаемы экипажи и повозки на лошадях кроме необходимых потребностей для обители», для чего имеются особые экономические ворота и такой же особый двор житный233. Распоряжение это кроме того, что оно основывалось на завещании Св. Препод. Феодосия, вполне достойное. Нужно знать, что высокопр. Филарет сам первый, несмотря на своё звание и старость свою, никогда не позволял подавать карету к крыльцу своих покоев, но выходил пешком за св. ворота, и там же всегда остановлялся, когда приезжал. Поступал же он так собственно по чувству благоговейного почитания к святости Лавры, которая достойно именуется Чудотворною. Да и странно, сколько и оскорбительно для боголюбивого чувства видеть разъезжающих там, где не только всякая дорожка и тропинка, но и буквально всякая пядь земли освящены стопами великих Угодников Божиих и явлением чудодейственных знамений, о коих известно всякому, знающему историю св. Лавры. Странно и грустно для души, тем более когда видишь, как коленопреклоняются и слезами умиления орошают и самую землю в священной ограде Лавры многие из набожных богомольцев, прежде чем войдут в св. небеси подобную Церковь... И что же? если на месте сих коленопреклонений окажутся следы стояния и нечистот, наносимых экипажами и конями»... А наконец, – по свидетельству знающих, – везде на экипажах оказывается опасным в том отношении, что во многих местах есть подземные пустоты, (образовавшиеся, надобно полагать, между прочим, от множества могил), которые от тяжести и потрясения могут угрожать провалами, признаки коих и оказывались в некоторых местах. Во всяком случае да пребудут для всех достоподражательнейшим образцом к соблюдению древнесвящённого завещания действия самых Боговенчанных и вообще Августейших посетителей Святые Киево-Печерские Лавры, которые все всегда вступают в двор её, оставляя экипажи за оградою и притом без особенных свитских сопровождений, и тем самым, буквально исполняют в лице своём то, что повествует св. Летописец Нестор, и на что, между прочим, указывает в вышеприведённом предложении своём высокопр. Филарет: «Приеде по обычаю в Печерский монастырь Христолюбивый Князь Изяслав с малым отроком: егда бо хотяще ехати к преподобному, тогда распущаше всех бояр. Приехав убо сседе с коня: николи бо на коне въезжал в монастырь; таже приступи ко вратом, и толкнув повеле отверзти»234.

Ещё к распоряжениям подобного же рода не можем не присовокупить следующего, которое дано было благочинному Лавры (о. Иеромонаху Варлааму). «К живущему в Лавре, бывшему Ангорскому Митрополиту Иерофею, приносится мясная пища, – о чем известно о. Благочинному. А как сие противно правилам Святой Обители: то предписываю вам иметь строжайшее наблюдение, чтобы отнюдь не вносима была мясная пища ни под каким предлогом и не взирая ни на какие лица. Имейте вы исполнять сие пред очами Всевидящего Бога под страхом Его суда за нарушение»235. Предписание это с одной стороны отзывается резкостью, как бы не свойственною духу и характеру высокопр. Филарета: но с другой стороны понятно, что дело здесь касалось не личности гостя-святителя и, тем более,что высокопр. Филарету не безызвестно было, что на Востоке епископствующие и монашествующие лица на вкушение мясной пищи не имеют положительно воспрещающих правил устава, но относилось собственно к тому, чтобы через подобный факт не нарушить святости собственного устава и тем паче не подать неведущим и немощным из братий повода к соблазну, а также и самым сторонним посетителям. Ибо, коль скоро последним стало бы быть известным, что вот-де такой-то Митрополит Православный употребляет мясную пищу, тогда чего доброго, могла бы произойти огласка в укор уставам и обычаям и всей Восточной Православной Церкви. Таким образом, настоящее распоряжение, данное по частному случаю, имело благотворное значение в пользу общую. Проживавший Святитель должен был не только не оскорбляться сделанным ограничением для него, но быть благодарным, что здесь ограждалась честь его собственная и честь Церкви. А что высокопр. Филарет не показал здесь снисходительности и уступчивости, хотя бы то на правах гостеприимства, это совершенно согласно с духом его ревности о всем, что относилось к долгу послушания св. уставам Церкви и в частности св. Киево-Печерской Лавры. Поэтому-то достойно и праведно настоящий документ включен по распоряжению Духовного Собора в книгу предложений, которые навсегда должны служить руководственными правилами в делах управления и свято-иноческой жизни и практики.

В заключение всех распоряжений мы не можем не указать и ещё на одно, как свидетельство того, как беспристрастно и всецело обнимала всех любвеобильная попечительность высокопр. Филарета. Когда говорим здесь всех, то разумеем не только всех, находящихся в живых, но и отшедших уже из сей жизни. Распоряжение это высокопр. Филарет сам охарактеризовал по духу и значению его такими словами, которыми и начато им писанное предложение Духовному Лаврскому Собору: «В дни памяти Преподобного и богоносного отца нашегоФеодосия Печерского, по духу братолюбия свойственного инокам, пастырским долгом моим почитаю преподать духовному Собору для всегдашнего и непреложного соблюдения на будущее время следующие правила. Не выписывая здесь в подлиннике сии правила, коих числом девять пунктов, мы сделаем только указание на их главное содержание. Дело в том, что каждому из почивших братий постановлено отдавать последний долг с подобающим чествованием, начиная со старейших по званию до самых последних послушников. При этом распределено, в какой церкви отпевать, скольким быть служащим лицам, как совершать самый вынос, т. е. напр., со звоном и непременно до такого-то места сопровождать стольким то иеромонахам, иеродиаконам и клирошанам и наконец – где кого погребать и как совершать самую встречу приносимых на место погребения. Как угодно, но читая это распоряжение, невольно чувствуешь столько назидающего и умиляющего душу. Как здесь явственно представляется истина слова Божия: Аще живём, аще ли умираем, Господни есмы, и как эта истина свойственна особенно иноческому состоянию и духу братолюбия! Нужно заметить, что правила по этому предмету существовали те или иные и прежде, так как в одном пункте (7-м) сказано погребение таких то совершать по прежнему. Но, очевидно, те правила или были не определенны или не вполне соответствовали духу братолюбия, свойственного инокам, – или же с тем вместе исполняемы были неточно и не с подобающим усердием.

Заканчивая здесь выписку и сделанный нами посильный обзор почти всех, по крайней мере главных, распорядительных действий высокопр. Филарета за всё время его двадцатилетнего настоятельства в Киево-Печерской Лавре, что мы должны сказать об них по отношению к предметам и содержанию их, к духу и направлению, к значению и влиянию? Ответ несомненный и беспристрастный, кажется один, что многие, весьма многие правила, наставления, порядки и обычаи перейдут достойно и праведно в роды родов под наименованием «Филаретовских». Последнее говорит не в смысле какой-либо канонизации, но в значении живого предания, которое действительно и успело уже сложиться и утвердиться в среде братии, как достосвященное. Приведем на это несколько слов, записанных нами в наших мемуарах с личных свидетельств и подлинных выражений старцев св. Лавры. Старцы в один голос повторяли, что в Бозе почивший Владыка-Филарет был для них не Митрополит и даже как бы не Настоятель, а паче всего отец, старший собрат, словом – Авва, как разумелось и почиталось это наименование у древних подвижников иночества. Потому каждое его слово, всякая мысль, всякое желание были для всех нас законом. Потому-то и ко всем его распоряжениям, которые и теперь, слава Богу, остаются в своей силе, как прежде, так и доднесь чувствуется особенное послушание. Удивительное дело, – говорил, между прочим, один из братий-распорядителей по хозяйственной части в Лавре,– что «всё у нас бывало как то спорилось, несмотря на то, что всё употреблялось с изобилием, особенно напр. по части хлебной и провизионной вообще». Один же из старцев – иеросхимонах А-ий, к кому мы обращались нередко за советами для объяснения некоторых сведений и для разрешения встречаемых в них иногда, недоступных для нашего разумения, духовных явлений, вот что высказал в одной из наших бесед с ним. «Не дивитесь, батюшка мой, что приводится вам слышать, большею частью, может быть, одинаковые и как бы неопределённые отзывы о действиях приснопамятного нашего Владыки. Это не составляет недостатка, а свидетельствует, напротив, о полноте того, что было в действительности. При этой-то полноте и ум недоумеет и язык немотствует, и тем паче, что все, что виделось и ведалось, кем из нас – братий, принималось в простоте сердца и проникало в глубину души... Я уверен, – продолжал духовномудренный собеседник наш, – что и разбирая письменные дела в архиве нашего духовного Собора, вы не найдете обилия материалов, разумею в отношении бумажно-письменном, но зато и в немногом что есть, усмотрите и почерпнёте весьма многое. Помоги только вам Господь вникнуть во всё как должно, войти в дух и характер всего, что вы там встретите, и что по милости Господней вошло и в наши скудные благодати сердца и служило для нас живым законом».

Отчего же зависели и в чем, по преимуществу, состояли те личные духовно-влиятельные отношения высокопр. Филарета к братиям св. Лавры, по силе коих все его действия, слова и желания становились для них, по собственным их выражениям, живым законом? Зависело всё это первым и ближайшим образом именно от того, что высокопр. Филарет водворился в Лавре, где естественнее и удобнее всего он мог произвести особенное на всех впечатление и приобрести влияние, и вообще, поставить себя ко всем и всех к себе в те отношения, о которых и будет наша дальнейшая речь.

«Вам в Лавру Бог послал Архипастыря, отличающегося сверх прочих, Духа Святого даров, Боголюбезным смирением. Его Святым примером и наставлением руководствуйтесь. Сему святильнику имею сильное стремление и я грубую выю свою подклонить, но по недостоинству моему лишён сего дара»236.

Особенное благоговейное почитание, любовь и преданность Лаврской братии к высокопр. Филарету не замедлили с первых же пор проявиться во всей силе и полноте. Равно и сам он питал и выражал взаимные чувства в духе истинно-братственного общения. Ожидать чего-либо иного едва ли было и возможно. Довольно только припомнить напр. время служения высокопр. Филарета в бытность его Епископом в Калуге, где он, живя и вдали от основанного им Скита при Оптиной пустыне, ознаменовал свои отношения к тамошней братии таким монахолюбием, что этот термин остался вместе с его именем увековеченным в истории сей обители. А это наименование не могло не быть известным и в самой Лавре, и не по посторонним только слухам, а по свидетельству очевидцев – некоторых из братий же, так как по временам переходили в Лавру некоторые из скитских Оптинских иноков, таких, которые, как увидим впоследствии, известны особенною духовно-подвижническою жизнью. Само собою разумеется, что сейчас сказанное монахолюбие новоприбывшего Архипастыря-Настоятеля не всеми вдруг и не одинаково были познаны и поняты. Этого и требовать невозможно, особливо в столь многочисленной братии, какова в Киеве-Печерской Лавре. Но то несомненно, что самое первое и самое близкое отношение духовного общения возымел высокопр. Филарет с теми из братии, которые действительно имели сами истинную ревность к святоподвижничеству и стояли уже на высокой степени последнего. А в этом случае и одно лицо достойно служить свидетельством за всех прочих. К этому-то одному мы обратим и нашу речь – именно к старцу – Иеросхимонаху Парфению, явившему в лице своём и в наше время образ жития, подобного древним великим подвижникам.

Составитель жизнеописания старца Иеросхимонаха Парфения, – только двумя годами с половиною упередившего высокопр. Филарета блаженною кончиною своею, – кратко, но как нельзя более, глубоко верно изобразил духовные отношения их в следующих назидательнейших чертах. «Велика была любовь Святителя к старцу, но беспредельна и преданность старца к Святителю; и этот духовный союз, только на время прерванный смертью последнего, оставлял для обоих утешение в их подвижническом странствии в житии сём. Душа Архипастыря, утомлявшаяся нередко многотрудными занятиями своего сана, отдыхала в беседе просвещённого духом, но младенчествующего понятиями о всем земном, старца; а душа старца с безусловным доверием опиралась о мудрость Архипастыря»237. А как эти взаимно-назидательные отношения начались между ними с самого первого времени, как только поступил на митрополию высокопр. Филарет, и продолжались в течение почти восемнадцати лет, то сколько перелилось, так сказать, этих духовно-спасительных струй из души в душу духовных сподвижников, и могли ли эти струи не изливаться и на прочих избранных братий?!»

Имя и добродетельная жизнь о. Пафнутия, (прежнее его монашеское имя до принятия схимы), ещё прежде прибытия высокопреосв. Филарета, были уже досточтимы как в среде братии, так и между всеми знавшими его. Но, при самом поступлении высокопр. Филарета, о. Пафнутий возжелал, как выражено было им в собственноручном прошении, «великого ангельского схимнического образа на себя приятия». Можно понять, с каким чувством отнёсся к такому желанию просителя высокопр. Филарет, как истый монахолюбец и пламенный ревнитель святоподвижничества, – особливо же, когда к прискорбию своему не нашел во всей своей Лаврской братии ни одного схимника в описываемую пору. Это последнее обстоятельство приводило и самого, возжелавшего схимничества, о. Пафнутия в сомнение, чтобы воспоследовало соизволение Начальства. Только свышнее, в сонном видение данное ему, откровение обратило сомнение его в живое упование. «Однажды, – говорится в его жизнеописании, – о. Пафнутий, занятый сею мыслию, (т. е. воспоследует ли соизволение Начальства на его прошение) в саду, прилежащем к его келлии, задремал и видит, будто идет Святитель в полном облачении и, приблизясь к нему, говорит: «Пафнутий, не сомневайся; желание твое исполнится». Кто же ты Архиерей Божий? спрашивает он в недоумении. Я – Парфений, Епископ Лампсакийский»238.

И вот что предузрел он в сонном видении и лице Святителя Лампсакийского, то обрел в действительности в лице новоприбывшего Святителя своего. Прошение подано было в Духовный Собор Лавры. Сей последний, как видно отчасти из самого же жизнеописания, был близок к тому, чтобы отказать просителю, а именно на том основании, которое сознавал и сам проситель, т. е. что не было дотоле примера, чтобы кто-либо в Лавре в такие, ещё непреклонные лета, принимал на себя великий подвиг схимничества. Но высокопр. Филарет, говорится в жизнеописании, прибывши на Киевскую паству, сам рассмотрел прошение о. Пафнутия и, по беседе с ним, уразумел духом благодать, сущую в нем, сам облёк его в схиму в пещерах Преподобного Антония и наименовал его Парфением»239.

Нет сомнения, что этот факт стал тогда же известен всей братии Лаврской и произвёл своё глубоко-нравственное влияние и действие. Вышесказанное выражение, что высокопр. Филарет после беседы с желавшим схимничества о. Пафнутием уразумев духом благодать, сущую в нем, и несмотря на казавшуюся для других незрелость его по возрасту, облёк его в схиму, – выражение это, говорим, слишком знаменательно в отношении к его лицу и положению на настоящем месте. Вся братия Лаврская и особенно избранные не могли не уразуметь, что должен значить подобный опыт духовного ведения в лице Настоятеля – Архипастыря. Духовные чувства их невольно встрепенулись и окрылились и тем сильнее, чем более и явственнее, время от времени, оправдывался этот опыт в свято-подвижнической жизни нового схимника о. Парфения и чем теснее скреплялся духовный союз с ним самого Настоятеля-Архипастыря, не замедлившего избрать его себе в духовного отца.

Первым и ближайшим плодотворным следствием сего было то, что вскоре нашлись избранные, чтобы поревновать и последовать примеру о. Парфения. «Со времени принятия схимничества о. Парфением, – говорит его жизнеописатель, – и доселе никогда не оскудевают в св. Лавре старцы, подвизавшиеся в схиме, и всегда бывает их до семи и более»240. А с тем вместе, хотя оставалось до кончины высокопр. Филарета тайною, не ведомою ни для кого, кроме его духовного отца о. Парфения, что и сам высокопр. Филарет вскоре же воспринял на себя тот же великий иноческий образ, но в этой тайне оставался лишь самый факт, а всё прочее явно давало разуметь, что по жизни и подвигам своим он принадлежал уже к лицу подобных избранников. Впрочем и нельзя было, хотя бы то гадательно, не проразумевать новопринятого высокопр. Филаретом высокого свято-подвижнического звания. Это можно было видеть вообще из всех отношений его к старцам-схимникам, и в особенности к о. Парфению. В этом разе одна Голосеева пустыня составляла в глазах всех одно из самых живых и осязательных свидетельств. Здесь даже трудно решить, кто кому более обязан в возбуждении взаимного соревнования на поприще пустынножительного подвижничества, – высокопр. ли Филарет о. Парфению, или последний первому? По крайней мере, многое из того, что мы должны будем сказать о жизни высокопр. Филарета в пустыне Голосеевой, может показаться знающим жизнь о. Парфения как бы повторением или живым снимком с образа жизни последнего. Впрочем, в таком отожествлении жизни обоих пустыннолюбцев-подвижников читатели сами и без наших указаний, обретут для себя вожделенное убеждение же истинности повествуемого. К тому же нужно заметить, что составитель жизнеописания старца о. Парфения, хотя и касался лица высокопр. Филарета и взаимных отношений соподвижничества между ним и старцем Парфением, но, естественно, при жизни ещё первого, должен был о многом умалчивать и относить всё к единоличному состоянию последнего.

Так напр. об обыкновенном весеннем и летнем пребывании о. Парфения в Голосеевой Пустыни жизнеописатель его говорит, что о. Парфений отправлялся туда вместе с Архипастырем, и с ним же потом возвращался на праздники в Лавру. Там, в самом уединенном углу пустыни, среди глубокой чащи сада была его келлия. По совершении ранней литургии в домовой церкви Архипастыря, он удалялся в лес и там един с Единым совершал в проходке своё молитвенное правило, прочитывая дорогою всю Псалтирь»241. Это же самое и гораздо большее должно сказать о высокопр. Филарете. В воспоминаниях одного свидетеля-очевидца, сообщенных уже в печати, вот что говорится об этом: «Особенную приверженность имел высокопреосв. Митрополит к свящ. Псалтыри, которую он знал всю наизусть и прочитывал её даже среди самых прогулок своих. Пишущему строки сии довелось в 1846 г. быть в Китаевой пустыне. Был Июнь месяц, – время роскоши цветов. В 9 часов утра пришел в эту Пустыню из соседней с нею Голосеевой пустыни старец-Митрополит, в сопровождении духовника своего отца Парфения. Подошед к одной из келлии и отворив дверь, Владыка обратился с вопросом к обитателю её: «гуляли ли вы ныне, отец?» Поспешно вышедший навстречу дорогому гостю, пустынник, приняв благословение Владыки, ответил ему: «ещё не выходил, Ваше Высокопреосвященство». Пойдемте же с нами, – сказал Митрополит, и прибавил: «а мы уже довольно прошлись ныне, так что мой старец, (указывая на о. Парфения) прочел мне вслух на память почти всю Псалтырь во время прогулки нашей. Китаевский пустынник пошел по зову Владыки сопровождать его к Голосеевой пустыне и когда возвращался назад, набрал с цветущей поляны букет цветов. Что-то, думалось мне, сделает старец из этих цветов... «По нашему мирскому обычаю, конечно, поставит в воде на окнах келлии... Но, в 10-ть часов вечера, проходя мимо келлии того же пустынника, заметил я, что его утренние цветы не на окнах, а на аналое пред св. иконами и Распятием, среди же цветов горит восковая свеча. Вот у старца Троицын день, подумал я. Как бы в ответ на эту думу до моего слуха донеслись слова из растворенного окна келлии: «Покланяюся Тебе, Пресвятая Троице, единосущная, животворящая, нераздельная, Отче и Сыне и Душе святый; верую в Тя и исповедую, славлю, благодарю, хвалю, почитаю и превозношу Тя, и молю: помилуй мя непотребного раба Твоего». Коленопреклоненный старец оканчивал своё вечернее правило, а державший очередь стража, брат обители, медленными ударами в било повещал час ночного упокоения братии, весьма там не продолжительного: ровно в 12 часов восстают от сна Китаевцы на пение полунощницы и, непосредственно за нею, утрени. Недаром любит вас, св. иноки, Владыка-Митрополит, – подумал я тогда»242.

Далее мы могли бы привести и многие другие примеры из свято-подвижнической жизни старца иеросхимонаха Парфения и сопоставить их с таковыми же действиями высокопр. Филарета; но читавшие и знающие жизнь первого увидят сами из последующего повествования, насколько были и тот и другой единонравны и соревновательны друг другу на проходимом ими поприще духовного делания, и тем самым представляли в себе достоподражательные образцы для прочих избранных. Для свидетельства же и доказательства той истины, что в жизни и действиях высокопр. Филарета и сам о. Парфений и прочие избранные из братий св. Лавры видели для себя истинный образец и почерпали мудрые руководственные правила и наставления, мы должны указать, между прочим, на такой факт, который в глазах истинных благочестивых почитателей святоподвижничества должен иметь особенный авторитет.

Кто не знает имени и не чтит памяти в Бозе почившего Святителя Воронежского Антония? И вот когда однажды старец иеросхимонах Парфений, питавший особенную любовь и преданность к сему Святителю, принимавшему, в бытность его ещё Наместником Киево-Печерской Лавры, особенное участие в первоначальных подвигах его (Парфения), обратился к нему письменно с одним духовным вопросом и именно, между прочим, о том: «где ему полезнее жить – в Лавре или в Голосеевой»? Тогда Святитель Воронежский прислал ему такой ответ: «Вам Бог послал великого Архипастыря, отличающегося, сверх прочих Духа Святого даров, Боголюбезным смирением. Его святым примером и наставлением и руководствуйтесь. Какое место к прожитию и послушанию назначит вам: там и пребывайте. Сему светильнику имею сильное стремление и я грубую выю свою подклонить, но по недостоинству моему лишен сего дара»243. Переписка эта была еще в первых годах схимничества о. Парфения, так как и самый главный вопрос, составлявший предмет письма, был тот: «что такое схима»? Судя по этому времени и принимая во внимание, что о. Парфений вообще любил делиться с братиями св. Лавры всеми духовными назиданиями, и особливо поступал так по званию и долгу духовника, само собою, и приведённые слова из этой переписки сделались ведомыми в среде избранных братий.

А как имя и жизнь Святителя Воронежского Антония были свято чтимы по не слишком давней поре его наставничества в Киево-Печерской Лавре, то излишне объяснять, какое значение имело его свидетельство для всех братий в отношении к лицу своего Настоятеля-Архипастыря. Вопрошая старцев тогдашнего времени, мы имели душевное утешение и назидание постоянно видеть в большинстве из них, – (особливо, когда они узнавали о составляемом жизнеописании), – как они, наперерыв один перед другим, спешили или сообщить что-либо из своих сведений, как заветную святыню, или по крайней мере, выразить свои чувства благоговения к имени и памяти незабвеннейшего своего Отца-Владыки. И замечательно, что сообщаемые сведения были передаваемы не столько в подробных рассказах, сколько в молитвенно-умилительных воспоминаниях, или даже в одних указаниях на что-либо особенно замечательное и назидательное, сопровождаемых притом сквозь-слёзными выражениями и воздыханиями. Все эти сказания оставалось лишь слагать в сердце и вовсе как бы забывать о хартии и трости скорописца. При этом и нам невольно твердилось то же, что выразил так верно и задушевно упомянутый выше свидетель-очевидец, – именно: «Недаром любил вас, св. иноки, в Бозе почивший Владыка, когда вы и доднесь преисполнены к нему такими глубокими чувствованиями, что не можете их и выразить словами». И вот почему, при всем обилии данных подобного рода, читатели с сожалением, может быть, не найдут в нашем повествовании тех разнообразных и подробных рассказов, в смысле так называемых, анекдотов, которые нередко и по преимуществу так интересуют многих, – позволим себе заметить, – охотливых и досужих до подобных, сведений, как удовлетворяющих их более всего любопытство, но слишком мало возбуждающих истинное сочувствие к их внутреннему содержанию и духовно-назидательному значению.

Сам в Бозе почивший высокопр. Филарет не любил и не позволял выставлять и выражать что-либо в этом роде, как говорится, так себе, или ради разговорной занимательности и т. п. Он всему давал значение положительности в деле ли то или слове. Он старался всё растворять, по слову Евангелия, солию, и всячески остерегался, чтобы сия соль не обуевала и не заслуживала, чтобы быть высыпанною вон и попираемой. Этим то и объясняется, отчего так глубоко и неизгладимо внедрялись в сердца всех братий его слова, составляющие теперь предмет умилительных и назидательных воспоминаний. Если бы нужно было свести всё это в одно целое, то мы получили бы полную картину, представляющую одну из эпох жизни и быта Лаврской братия за всё время двадцатилетнего настоятельства высокопр. Филарета в св. Киево-Пeчерской Лавре, – такую из эпох, какие обыкновенно отмечаются в историях в обителей именами великих Авв – Наставников. Говорим это, не как наши только мысли; мы даже и не решились бы, может быть, выразить их здесь, если бы не встретили совершенное тожество в предсмертном свидетельстве одного из благочестивых старцев, переданном нам его духовном другом, упоминаемым нами прежде о. Иеросхимонахом А. «Вы знали лично и, как мне известно, пользовались духовною отеческою любовью бывшего нашего о. Екклесиарха Архимандрита Мелетия. Я же имел утешение быть с ним в особенной духовной дружбе с первых дней нашего иноческого сожительства». Так начал однажды свою беседу сейчас сказанный духовномудренный старец-Иеросхимонах и продолжал: «И вот, когда я находился при нём неотлучно перед самою его кончиною, и когда видимо было, что он готовился уже навеки сомкнуть свои очи, – то желая преподать мне последнее братское утешение и укрепление в земном странствии, сказал вдруг сии слова: «Ах! слава и благодарение Господу, в каких местах и в какие благодатные времена судил мне Господь проходить свое земное поприще. Видели мы по истине великих светильников благочестия – о. Леонида, о. Макария о. Моисея (Оптинских), о. Парфения (иеросхимонаха лаврского), – а в особенности нашего Отца Владыку, приснопамятного Филарета, высокопр. Митрополита. При последнем имени скончавшийся особенно умилился душою и взором и, после полминутного молчания, сказал: да! Если Господь сподобит меня светлостей райских, то я узрю его и всех с ним».

Рассматриваемые духовно-влиятельные отношения высокопр. Филарета к Лаврской братии не ограничивались, впрочем, стенами только сей св. обители, но одинаково простирались и на других иночествующих или только ещё чувствовавших призвание к иночеству. Автор воспоминаний, в бытность его студентом Академии, – о высокопр. Филарете говорит между прочим: «Мы знали его, как доблестнейшего подвижника, умевшего притом, и воспитывать подвижников». Не говоря о ближайшей к отеческому надзору и влиянию его Лавре, которая украшалась в его время многими истинными монахами, нас истинно утешали возвышенностью своего настроения и безукоризненною чистотою жизни ближайшие к нам воспитанники Филарета – наши начальники и наставники из монашествующих. Подлинно Владыка столько любил монашество, что казалось и нас всех студентов Академии желал бы он видеть монахами. Во всяком случае, с особенною любовью благословлял он на сей св. путь избравших его себе студентов и с особенным вниманием относился к ним при своих посещениях Академии244. При разборе архивных дел касательно студентов, изъявлявших желание поступить в монашество, мы всюду находили такие и подобные им резолюции высокопр. Филарета на докладах Академического Правления с испрашиванием его благословения и ходатайства пред Св. Синодом. «С пастырским удовольствием приемлю на себя ходатайство». Да и нужно заметить, что во время архипастырства высокопр. Филарета монашествующих из воспитанников Киевской Академии было всегда весьма значительное число сравнительно с предшествующим и последующим временем, и сравнительно с другими Академиями. Так если взять напр. время за первые семь курсов воспитанников (с 1837 по 1851 г.)245, то оказывается, что поступило из них в монашество 57, следовательно, в каждый курс средним числом по 8-ми, тогда как от начала открытия Академии (с 1819 по 1835 г. т. е. в течение 7-ми курсов) было поступивших в монашество 32 человека, значит средним числом по 4–5. К тому же нужно принять во внимание, что в числе последних поступали в монашество большая часть, уже впоследствии времени, после вдовства напр. во священстве; тогда как в первом случае самое большее число поступивших было ещё при самом воспитании в Академии. Само собою это уже одно свидетельствует о силе и значении того влияния, которое исходило, по преимуществу, от личных отношений высокопр. Филарета в Академии. В чём состояло и как выражалось это влияние, мы уже отчасти видели, но увидим ещё в своём месте. Здесь же обратимся опять к нашей текущей речи.

Мы говорили выше, с какою благоговейною беспредельною преданностью отнеслись с первого же раза к высокопр. Филарету все избранные из среды братий; но само собою понятно, что не все были таковы. Есть пословица, что в семье не без урода, и что нередко одна недоброкачественная овца целое стадо портит. В приведённых официальных распоряжениях читатели отчасти видели уже, что предметом и содержанием их служили, по временам, немалые и по качеству и по количеству те или другие недостатки. Все это бралось не из теории и излагалось не в смысле отвлеченных понятий, а вызывалось потребностью по мере случаев и примеров; и хотя не указывалось в них на личности, но эти лица были и, само собою, они то первые требовали непосредственного на них влияния к их исправлению и предохранению других. Как же поступал во всех подобных случаях высокопр. Филарет? Лучшим и вернейшим ответом на это, кажется, нельзя признать, как следующие слова, открыто пред всеми сказанные в церковном слове при поминовении в Бозе почившего не более, как спустя десять дней после его кончины. Вот эти слова. – «Жезл Архипастыря и начальника был в руках его только знаком, Богом врученной ему духовной власти, но никогда он не обращался в орудие властительства и тем паче в знамение прещения или кары. Его всегдашнее обращение, его беседы, наставления, самые замечания и предостережения – всё было исполнено духом любви, выражавшейся в кротости, терпеливости, снисхождении. Он не внушал никому боязни, или недоверчивости к себе; а напротив все располагались и стремились к нему с радостью, с задушевною откровенностью. Недальновидные, будучи свидетелями такого обращения, могли бы ошибочно заключать, что он поступал так даже с ущербом своей власти и влияния на управляемых; но мы имели счастье опытом дознать при этом ту благотворную истину, что дух подлинно христианской любви сильнее всякого строгого выражения власти и действительнее всякой самой точной взыскательности».

Да, нельзя скрывать, что и нам случалось встречаться, между прочим, с сейчас указанными не дальновидными. Благо, что когда мы просили подобных собеседников объяснить тот или другой факт во всей его обстоятельности, то всегда оказывалась явная несостоятельность в их доводах и убеждениях, и они сами тут же изменяли свои чувства и мысли. И что замечательно, когда мы обращались с вопросом: – знал ли сам высокопр. Филарет о таких их мнениях, и чем отвечал на них, – тогда один этот вопрос обезоруживал их. Об этом читаем и в записках о. Наместника. «По случаю неприятности, и даже грубой и дерзкой со стороны кого-либо даже из облагодетельственных Владыкою, Владыка бывало как бы ничего не видит, и не слышит, и говорит только: «молчание безответное и невнимание к дерзостям и грубостям людей злоречивых есть самое большое и тягостное для них наказание, – и с тем вместе пресекает повод к большему раздражению и ожесточению». А не один был такой человек, из-за которых страдало имя его... Владыка всех таковых вводил в порядок одною любвеобильною кротостью. Так многоплодно и действенно было в сердце его слово Господа Спасителя: «воззрите на Меня, яко кротов есмь и смирен сердцем»246.

Поступая так в отношении себя, высокопр. Филарет отнюдь не доверял слухам и даже доносам о других, щадя не только честь и репутацию обносимых, но возможно покрывая и то, что похоже было на действительность. Если же выходили подобные действия из-за личностей каких-либо, из вражды, или же из характера и склонности кого-либо к интригам и т. п., то он сам являлся посредником к умиротворению и к отеческому увещанию и исправлению. Безымённых же письменных доносов вовсе не принимал и, во всяком случае, не давал им никакого значения, признавая их всегда несвободными от коварства и неблагонамеренности. В предостережение же тех, кого касалось дело, нередко объявлял им об этом, успокаивая тут же от естественного смущения и не оставляя без назидания, особливо же, чтобы подвергшийся доносу не питал злопомнения к доносителю, хотя бы он был совершенно неизвестен. В подобных делах он не открывал даже и самым приближённым и доверенным лицам, как бы опасаясь, чтобы не услышать что-либо в подтверждение доноса безыменного. Если же случалось слышать что-либо от кого подобное, то он говаривал: «ну, подпишись за безыменного доносчика, – тогда я приму донос, как от тебя».

Но, вообще не любивши принимать сведений от лиц приближенных в делах, не касавшихся их участия, он в тоже время искренно просил и приказывал непременно сказывать ему, если бы оказалось, что он не удовлетворил кого-либо по какой-нибудь просьбе, как должно или тем более, положил наказание не в меру виновности, и уверившись в истинности объявленного ему, тотчас же изменял дело. О подобных действиях много фактов сообщил нам со всею искренностью, бывший довольное время домашним секретарём у высокопр. Филарета, впоследствии казначей Лавры иеромонах Е-гий. «Когда же случались, что прежде, чем он сам даст решение, ему начнут высказывать мнения, или как бы советы и указания и тем более не в пользу тому лицу, о ком дело, то хотя бы мнения и были правдивы, – он не следовал им и нередко останавливал таких советчиков, а иногда призывал тех лиц, коих касалось дело, и осторожно выспрашивал их об отношениях к нему помянутых советчиков.

Наконец и сам, после сделанного какого-либо распоряжения, размышляя о виновности и положении подвергнутого им такому или иному взысканию, изменял свои определения. В этом отношении Владыка паче всего стремился, чтобы не быть жестоким. Об одном напр. послушнике – пишется в записках о. Наместника – дал вчера мне Владыка строгую резолюцию, но ныне пишет ко мне: «жаль мне П...; дайте ему билет, а мою резолюцию оставьте без исполнения и вовсе вычистите». Что подобные действия высокопр. Филарета несомненны, на это мы считаем излишним ещё приводить примеры, при всем имеющемся у нас их обилии. Мы хотим и должны сказать скорее о том, – как здесь в лице и состоянии высокопр. Филарета оправдывалась истина: сам быв искушён, и искушаемым может помощи. Не он ли перешёл сам горнило страшных испытаний, и собственно по тем причинам и обстоятельствам, что непосредственные и посредственные высшие начальники его позволяли себе руководиться именно такими правилами и порядками, коих он теперь боялся и остерегался, яко яда змиина... Довольно вспомнить только про действия и отношения к нему преосвященных Досифея и Августина и отчасти самого Митрополита Амвросия. Отсюда-то понятно становится то, отчего он так часто вспоминал в беседах своих с приближёнными о сейчас сказанных тяжких испытаниях в своей жизни. Повторение этих рассказов встречается и в самых записках о Наместника, и притом с такими присовокуплениями со стороны Владыки: «другим это не говорите, а вам (разумея свои приближённых), это нужно знать». Как разумели эти слова слышавшие и сам вносивший их в записки, мы за подлинное не знаем: но позволяем высказать, что смысл был именно тот, чтобы дать приближённым урок, как нужно осторожно пользоваться отношениями приближённости и правами доверенности к себе, чтобы чем-нибудь не ввести доверяющееся начальственное лицо в какую-либо несправедливость против подчинённых, – а с другой стороны вообще размягчать и располагать их сердца к тому же любвеобилию, живые и столь достоподражательные образцы коего были всегда перед их очами.

В этом именно отношении мы имеем в виду ещё другие факты, в коих открывается, что высокопр. Филарет настолько был преисполнен истинных гуманных чувств, что желал бы, так сказать, перелить их не только в приближённых начальственных, но и во всех, подобных им по состоянию лиц, и не в отношении только лиц своих Лаврских, но и иных. В его настоятельство переходили в Киево-Печерскую Лавру многие из братий других обителей. И что же оказывалось? то, что желавшие переходить, при увольнении их из прежних обителей, бывали рекомендованы не с вполне одобрительной стороны. Была ли тут правда или произвол только рекомендовавших, водившихся какими-либо побуждениями и пр.; во всяком случае, здесь были явные препятствия к принятию их в Лавру, – тем более что Лаврская братия, нужно заметить, не очень-то приветливо смотрела на всех пришельцев, хотя бы и рекомендуемых хорошо, – особливо же на приходивших из внутренних Русских губерний по какой-то затаённой родовой исторической несочувственности малороссов к великороссам. Что было делать? Конечно высокопр. Филарет мог делать и по своей воле, как ему хотелось. Он мог брать всё на свою ответственность. Но нужно было сообразоваться и с настроением братии, чтобы не внести повода к неудовольствам, соблазнам и положительным нестроениям. И вот здесь-то являлась истина, что искушённый может и искушаемым помощи, и именнопомощи во имя любви снисходящей и сострадающей к немощам и недостаткам братий и вообще ближних о Господе. «Если, – говаривал Владыка для ведома недовольных, – не принимать приходящих в Лавру братии, не с вполне одобрительными рекомендациями, – то нужно изгнать меня первого, по одному слуху и преданию о том, как я бывал рекомендован, бывши уже Архимандритом»... «Я знаю, что все смотрят на белый клобук и судят по нему; а я взираю на черный. Первый-то надели на меня и без моего спроса, а последний я сам просил. Белый не спасет, а только обличит и обвинит на суде, если первый не представишь непорушно, в чем и как должно. А кто знает, у кого черный-то клобук окажется чище, – у Митрополита ли или у того, кого мы не захотели бы принять по неодобрительной аттестации... «Ах! благодарю Тя Господи, яко Твоим всеблагим и неисповедимым Промыслом вчинил еси мя грешного и недостойного в лику иноческий святыни Чудотворные Киево-Печерские Лавры, её же Настоятельница есть Сама Пречистая, преблагословенная пресвятая Владычица наша Богородица и Приснодева Мария. (Эти последние слова буквально выражены им в духовном завещании)... Так вот кто Настоятельница Лавры, – а если она нас недостойных не отринула принять, то как же мы,непотребные служки Ее, будем вольничать, – одних принимать, других нет». «Наша св. Лавра недаром именуется Чудотворною, она чудодейственным образом и худых может сотворить хорошими. Горе, если приходящие к нам хорошие сделаются худыми от нас же самих»...

Такими и другими подобными рассуждениями и беседами высокопр. Филарет. естественно, мог умирять и успокаивать смущавшихся и недовольных принятием новопоступавших братий. Такие успокоения тем более были естественны для Лаврской братии, что поступавшие из других монастырей монашествующие и с неодобрительными рекомендациями от прежних их настоятелей скоро оправдывали себя в глазах всех своим добрым иноческим житием. Со своей же стороны основываясь на таких многократных примерах, высокопреосвященный Филарет возревновал, можно сказать, о состоянии подвергавшихся сказанным неодобрениям до того, что не удержался выразить эту ревность перед одним из Архипастырей, из епархии которого не раз и не малое число монашествующих переходили в Лавру с неодобрительными аттестациями. «Да, Бога ради, – писал он в одном письме, – не черните поведение смиренных старцев разными проделками настоятелей. Поступавшие в Лавру от вас монахи очень благонравны. А ежели бы что и случилось, покрывайте милосердием Спасителя нашего»247. Что такая просьба милосердствующей любви за беззащитных иноков имела действительную силу и влияние, в этом уверяет следующий факт, относящийся к роду же рассматриваемых. Один из Архипастырей, к которому обращался письмом высокопр. Филарет с одною просьбою, до того был проникнут и тронут содержанием письма, что прочитавши его и пометивши время получения его (1843 г. Мая 12 дня) написал тут же следующие строки: «Экой дивный старец Божий, – заставил меня плакать от глубокого чувства смирения, с каким написал ко мне письмо своё»248. Сам высокопр. Филарет никогда не чернил поведение не только старцев, но и послушников, хотя бы и заслуживавших того. Мы видели свидетельство напр., в прежде приведенном факте, записанном между прочим, в дневнике о. Наместника. Но ещё большим ручательством сего служит то, что напрасно стали бы мы искать в документах официальных чего-либо подобного. Напротив, если мы видели в прежде изложенных документах распоряжения такого рода, чтобы доносить об оказавшихся неисправными и неисправимыми, то опять не иначе, как путем конфиденциальным лично ему же самому, а не духовному Собору, который иначе не мог рассуждать и действовать как официально-письменно, а через это самое лицо иногда легко и скоро исправимое, оставалось всё-таки под замечанием. В подобных случаях он с явным прискорбием и недовольством относился и к настоятелям обителей и не оставлял их без внушений иногда и строгих, хотя отнюдь не формальным образом, а в своих частных собственноручных письмах. На этот раз мы можем представить для примера следующие два-три письма, вполне характеристичные249.

«Руководствуйте Господа ради вверенную вам братию к доброй жизни, не на немощь свою смотря, но на Него – Господа сил уповая. Сила бо Его в немощах совершается. Не дивитесь, что они слабы и противоречат истинному их исправлению – таково есть растленное грехом естество наше. Ежели кто из нас имеет что-либо доброе, это не наше, а дар Его милосердия. А ежели Он отнимет Свою руку, помогающую нам, то мы тотчас сделаемся хуже всех. А всемогущая любовь Его может самого жестокого грешника смягчить огнём Своим божественным. Потому не унывайте и не отчаивайтесь никогда, хотя бы вы видели труды ваши бесполезными во многом. Божие дело есть взращивать, а наше трудиться, насаждать и напоять виноград Его перед всевидящими милосердыми Его очами. Строгость вашу всегда растворяйте отеческою любовью, или иначе, всякая строгость должна происходить из единого источника любви искренней и равной ко всем, всегда постоянной. Господь видит всё, и никогда работающих Ему истинно не оставит. P. S. Ежели Ферапонт истинно раскаялся, и показал плоды исправления своей жизни, то к Светлому Празднику я разрешаю ему священнодействие. Да и ради Христа Спасителя объявите ему, что я решительно его прощаю и разрешаю в надежде, что он, восчувствуя милость Божию, будет хранить себя от наветов диавола, и искушений плоти. А ко мне пришлите рапорт, что он по моему письменному приказанию разрешён. Простим вся воскресением!

А вот и другое письмо к начальнику одной Пустыни (подведомой Лаврскому духовному Собору). «Преподобный отец! к крайнему прискорбию моей старости, видно, враг всякого добра позавидовал тому порядку и устройству пустыни, в котором она находилась доселе. Церковным благолепием и согласным пением умилялись души братий и посетителей сей обители. Конечно, надлежит ещё возводить сию обитель к возможному в нынешние времена преуспеянию в иноческой жизни, – но это подобает делать постепенно, а не вдруг. Но твоё преподобие самоё доброе дело начал не добре. Добро есть ревность, но по разуму. Во-первых, надлежало тебе испросить на сие благословение настоятеля Лавры по правилам иноческого устроения. Ибо только сеяй о благословении, о благословении пожнёт, по словам св. Апостола Павла и преподобного отца нашего Феодосия Печерского. Но как ты начал без благословения: то дело сие, само по себе доброе, на не добре начатое, само собою и разрушилось. Надобно начать с советом и рассуждением, тогда при помощи Божией и успеха будем ожидать в своё время. Во-вторых тебе ни под каким видом не следовало принуждать послушников давать клятву перед св. крестом и Евангелием не употреблять водки вовеки жизни, – ибо этим можно довести до клятвопреступления по немощи человеческой. Надлежит довольствоваться словесным обещанием стараться сохранить воздержание, – а в случае не сохранения увольнять из монастыря. Ты прочитай слова Иисуса Христа: не клятися всяко – буди же вам ей ей, ни ни – лишше же сею от неприязни есть. Видишь, до чего тебя довела ревность не по разуму – до нарушения слова Божия. В третьих, – тебе не следовало самовольно, без разрешения настоятеля Лавры, по уставу оной, высылать из пустыни послушников. Сим нерассудным поступком ты сам подал соблазн и зловредный пример своевольства и непослушания. С пастырскою кротостью и в отеческом попечении о спасении души твоей даю тебе, брате, сие наставление, дабы ты исправил свои важные погрешности, ежели хочешь быть сыном святой Лавры и продолжать начальство пустыни в полном послушании настоятелю Лавры, не предпринимая ничего без его благословения. А ежели не желаешь: то можешь просить увольнение, и немедленно получишь. Но в таком случае тебе надобно будет очистить начальничьи кельи для нового начальника, и переместиться в Лавру или в Китаевскую пустынь на иеромонашеский оклад. Клирошане возвращаются по приказанию моему в пустынь для отправления богослужения, давши мне обещание не употреблять водки. Примите их под свой надзор и попечение.

Призываю на тебя и на вверенную попечению твоему обитель благословение Божие, надеясь на твое послушание, как основание всей монашеской жизни.

Приведем ещё одно письмо, касающееся самого Наместника Лавры. Письмо это было к преосв. Викарию Иеремии. «Покорнейше прошу Вас не оставить благими Вашими советами и наставлениями о. Наместника Лавры, в которой встречаются некоторые нестроения в слабой братии. Он очень добр – но иногда слишком снисходителен в таких случаях, где требуется спасительная строгость. Вышел у него некий разлад с Благочинным Лавры за избалованных наместнических келейников. Сделайте милость, примите на себя труд дать им наставление в том, т. е. и Наместнику и Благочинному, чтобы единодушно действовали к благоустройству Лавры. Я писал к Наместнику, чтобы он в подобных случаях и во всех своих недоразумениях обращался к Вашему Пpeосвященству в полном уповании на правоту и благоразумие Ваше. Сам о. Наместник совершенно напрасно думает, что он потерял мою доверенность. Я к нему так же расположен совершенно, как и прежде всегда. А я только необходимым нашел дополнить что, чего у него не доставало, т. е. законной строгости к неисправимым, без которой нельзя обойтись в таком большом и разнородном семействе. Впрочем, я поставил Благочинного в пределы его обязанности»250.

Обращаемся к другим данным официальным, в которых очевидны прямые требования высокопр. Филарета от всех начальственных лиц в Лавре строжайшего нравственного надзора за поведением братий. Перед вами напр. следующий документ. По поводу одного доклада Духовного Собора, высокопр. Филарет написал на нём следующую резолюцию: «Предписать всем начальствующим лицам, чтобы они за поведением, состоящих в их ведомствах, монашествующих и послушников строжайший нравственный имели надзор и о замеченных несвойственных монашескому званию поступках неопустительно доносили. Духовному же Собору, в присутствии всевидящего Бога, поручаю при определении в число послушников, а паче при представлении к поступлению в монашество со всею строгостью и опасностью испытывать истинное расположение к иноческой о Бозе жизни и честное поведение их, дабы в св. Лавре отнюдь не было людей, преданных пьянству, невоздержанию и не целомудренных. А кто из начальствующих будет представлять людей, не имущих качеств, требуемых иноческим житием, – тех аз предаю суду Божию»251. Содержание и значение этой резолюции даёт, по видимому, основание и место некоему недоумению. Здесь высокопр. Филарет обязывает начальственных лиц иметь строжайший надзор и доносить неопустительно о замеченных проступках и угрожает судом Божиим за неисполнение предписанного, а сам, в тоже время, поступал до крайней снисходительности и даже настаивал почти, как вы это уже видели, чтобы и другие поступали так же, как и он. По-видимому, здесь какая-то раздвоенность в одних и тех же мыслях и действиях. Да, по-видимому так; но если взглянем не на видимое только, или даже и на самоё видимое, но с иной – правильной стороны, то с совершенною ясностью откроется другое.

Прежде и главнее всего здесь нужно принять во внимание то, когда именно дана вышеописанная резолюция. Это было еще в 1839 г., следовательно, в самом начале настоятельства высокопр. Филарета. Такое распоряжение требовалось, значит, по тем же самым причинам и условиям, по коим мы указывали уже разность между официальными распоряжениями высокопр. Филарета и его предместника. Оказывалось, что водясь почти исключительно внешнею формальностью в исполнении своих обязанностей, начальствующие из братий смотрели за поведением подведомых им и рекомендовали их при потребных случаях, не вникая с надлежащею сгрогостью и вникательностью во внутреннее их состояние. Выходило, что и сам Духовный Собор ограничивался не более, как подобными же формальными данными. А Настоятель-Митрополит, не имевши возможности сам лично и непосредственно входить в ближайшие отношения к братии, по самому местожительству своему вне Лавры, само собою, утверждал те или иные представления о братиях, опираясь на мнение Собора и вообще на письменную процедуру дела. Одним награда и милость, другим суд и наказание определялись собственно одним формальным путем и порядком. Но вот дела принимают другой характер. Собору Духовному внушается и поручается действовать в присутствии всевидящего Бога, и самому строго и опасно испытывать истинное расположение братий к иноческой о Бозе жизни и таким же образом дознавать и честное их поведение, при этом и начальственным, по разным частям управления, лицам возвещается ответственность перед судом Божиим, а не перед властью лишь начальственною. В этом отношении, чем было выше лицо и, поэтому самому, было поставлено в ближайшее отношение и пользовалось особою доверенностью, тем более должно было принимать и чувствовать указываемые внушения. У о. Наместника не раз встречаем в его заметках в дневнике подобного рода факты. – «Испрашивалось, – пишет он – по докладу Собора благословение архипастырское на отпечатание книжицы «Благодарственное страстей Христовых воспоминание»; при этом лично высказано было мною самоё побуждение и цель печатания ради молитвенного употребления и пр. Владыка сказал мне при этом: «да-да!» «Но отцу-то Наместнику надобно бы выучить первому эту книжицу наизусть, возможно тверже и глубже». «Утром ныне был я у Владыки – пишет тот же Наместник. Увидав меня и благословив, Владыка сказал мне: «отец Наместник, вот я читаю:наше отечество на небесех и пр., по Апостолу (книга была перед глазами Владыки). А мы с тобой уготовляем ли путь к этому отечеству... Ты ведь – Наместник мой: так смотри, чтобы нам друг друга, а вместе с собою и других не увести в другое отечество. А ведь это как легко и немудрёно может статься с нашей стороны, особливо, когда будем направлять на путь-дорогу не всегда одним образом, паче же водясь не духом... Эхма, эхма!» И, действительно, в прямое соответствие с приведёнными келейными рассуждениями Настоятеля-Архипастыря, мы читаем в одном из предложений его Собору, где указано во первых, как каждый из начальственных лиц уполномочивается действовать на подчинённых в круге своего ведомства, и во вторых, – как всем им действовать сообща в единомыслии. «Всем начальствующим внушается – сказано в предложении – единомысленно в духе Евангельского единения помогать друг другу советами в исполнении возложенных на них обязанностей и яко истинным сынам единыя святыя обители всемерно стараться о благоустройстве и пользах её, и что усмотрять нужное и полезное, представлять Настоятелю». Ясно что, вопреки опасению за стеснение прав и ослабление влияние начальственных лиц дана им такая свобода рассуждений и действий, какая возможна только под тем условием, что сам дающий обладал ею в возможной полноте в духе Евангельского единения со всеми, яко братиями единой семьи св. обители и почитал и являл себя яко служкою.

Остается вопрос: доставало ли, в ком следовало ожидать, и всегда ли и во всем достойного соревнования, чтобы по слову Апостола быть тожде мудрствующими, тужде любовь имущими, единодушными, единомуденными, и таким образом не своих-си, но и дружних смотряющими, – или же бывало и противное, и в какой мере и степени, и как поступал в последнем случае высокопр. Филарет?

На первую половину вопроса не беремся отвечать. Это значило бы с одной стороны доискиваться и требовать от всех такого равенства, которое тождественно совершенству; а с другой для этого следовало бы проследить не менее, как биографически, личные характеры и состояния всех бывших начальствующих. Что же касается второй половины вопроса, то решение его видно отчасти из изложенного повествования, а ещё более уяснится из дальнейшего изложения фактов.

«Если что особенно нетерпимо было для Владыки в монахе, это – непослушание, самочиние, своеволие со строптивостью и противлением установленному порядку и Начальству»252.

«Такой человек (келейник о. Назарий) нужен, подобно как верный, хотя сердитый пес на дворе хозяина»253.

«Бывало, как посмотришь только на Владыку, то тут же и опомнишься»254.

Факты, о которых будет сейчас речь, не имели содержания и характера не только официального, но и такого, чтобы относить их ко всем в Лавре; они в своё время делались и известными только тем, которым ведать надлежало, или которые были не праздными зрителями или слышателями тех, или иных из этих фактов. Но тем не менее, значение и влияние указываемых фактов проявлялись благотворным образом во многих отношениях и видах и, при этом, не в среде лишь одной монашествующей братии, но в среде иных, принадлежащих, впрочем к ведомству Лавры, а наконец и в среде мирских лиц начиная от простых (напр. даже самых нищих) и до высших знатных. И всё это, при всей келейности и как бы прикровенности действий, не замедляло скоро же переходить в известность и делалось впоследствии до самых последних пор живо сохраняемым преданием в устных сказаниях и, частью, в письменных и печатных. Когда нам приводилось выслушивать многие рассказы и с тем вместе иногда и проверять их, то выходило так, что от кого казалось бы менее всего можно было ожидать большей или меньшей известности фактов, эти самые люди отнюдь не менее сообщили некоторые подробности, и что замечательно, в таких чувствах, как будто они сами были очевидцами и даже участниками, хотя по их же словам, им пришлось узнать то или другое сведение, дошедшее до них преемственно через несколько уст. Наконец всё передаваемое, хотя иногда и разнообразно, в частностях, было так характеристично и типично, что непременно всё, само собою, шло и прилагалось именно к лицу в Бозе почившего... судя по всему его обычному образу действий, приемов, выражений и т. п. Обращаемся к изложению указываемых данных.

Видя в высокопр. Филарете преизбыточествующую любовь и снисхождение к немощам и слабостям братии, некоторые из начальственных лиц, и сам даже о. Наместник, а иногда и целый Собор Духовный обращались иногда с такими докладами, в которых рассчитывали воспользоваться этими свойствами ради пощады иных провинившихся. Но здесь-то, к изумлению и с тем вместе назиданию так действовавших, всегда выходил результат иной. Приведем на это некоторые примеры. «Один брат провинился, (пишет о. Наместник в своём дневнике); была масленица, наступали дни прощения. Я недоумевал, как Владыка примет доклад по сему делу. Выслушав спокойно доклад, Владыка дал резолюцию строгую: «с иеродиакона снять рясу и камилавку, устранить от священнодействия и послать в хлебную на труды на всю четыредесятницу255». В чем состояло недоумение о. Наместника понятно из другого подобного же факта, где на слова докладывавшего: «не благоволите ли простить, св. Владыка и не избавите ли от наказания по случаю великого поста», – высокопр Филарет отвечал: «Лично я прощаю, но виновный требует наказания для его душевной пользы – для исправления в духе и чувстве покаяния». «Случалось, – читаем в дневнике о. Наместника, – при докладах (его и других начальствующих) о некоторых братиях говорить в некое извинение, что тот или другой напр., из них трезв, воздержен и т. п. Но Владыка всегда с особенною силою замечал: «да что в этом?!. И диавол трезв, не пьет и не ест... Несносно ослушание». И тут же в дневнике замечено: «если что особенно не терпимо было для св. Владыки в монахе, – это непослушание, самочиние, своемыслие со строптивостью и противлением установленному порядку и начальству256».

Эти и многие другие подобные факты, – как мы уже заметили, – естественно, приводили видевших в недоумение и даже в удивление, но в то же время служили живыми примерами для назидания и руководства прочим начальствующим. Такое значение приписываем мы этим фактам собственно потому, что они оправдывались до степени, иногда явной прозорливости; вообще же они были неотразимо влиятельны и действенны. Бывало, начальственные из братий лица, а иногда и целый Собор составят какое-то невыгодное понятие о ком-нибудь или, пожалуй, найдут причины, видимо основательные, чтобы обойти этого человека напр. в повышении саном священства; и высокопр. Филарет действовал в подобных случаях истинно как бы по откровению. Был Иеродиакон Ν. при Великой Церкви. С виду, а пожалуй и действительно, он был болезненный с признаками чахотки. Духовный Собор при представлениях кандидатов на иеромонашество несколько раз обходил его. Сам о. Иеродиакон отнюдь не роптал на это, а благодушно и смиренно относил всё к своему недостоинству и по болезненности не признавал себя надежным к долгой жизни. Но вот однажды этот Иеродиакон участвовал в чередовом служении при Литургии, совершаемой высокопр. Филаретом. В это служение назначали его не без цели, – именно той, чтобы Владыка Сам наконец лично уверился в неспособности его к служению. Когда, в конце Херувимской песни, Владыка должен был возложить по чину на плечо этого иеродиакона воздух, то спросил его: «ты готовился к приобщению?, и получив ответ: «так точно», – возложил воздух, вместо плеча на его главу, как на рукополагаемого в священство. Затем по великом входе совершил над ним иерейскую хиротонию. Излишне говорить, как подействовал этот факт на всех... Самое же это лицо впоследствии долго благополучно здравствовало и занимало одно из почётнейших начальственных мест в св. Лавре. Это был Благочинный Лавры о. Игумен Иона, который сам лично рассказал мне всё это с истинным благоговением к путям Божиим, а нераздельно к имени и памяти в Бозе почившего Владыки. Выслушав это, я со своей стороны тут же сообщил рассказчику, что ведь и сам высокопр. Филарет был так же произведен из иеродиаконов в иермонахи, т. е. без всякого об этом предварения. «Да пусть так... но ведь он вполне был, всеконечно, достоин этого по своим заслугам, – говорил мой собеседник, – а я то что был?! Как есть самый негодящий из всех иеродиаконов...

Бывали примеры и наоборот такие, что высокопр. Филарет являл себя как бы суровым и неумолимым к снисхождению. Так, прибыл в Киев один о. Архимандрит из учёных, которому, за увольнением от должности ректорской, назначено было по определению Св. Синода жить в одном из Киевских монастырей. Явился он ко Владыке; но он его не принял. Когда в тот же день вечером зашла речь об этом Архимандрите, Владыка начал говорить: «Начало падения человека – гордыня; а глубина падения нечистота жизни, особенно для лица в духовном звании... Таких трудно покрывать. Пока Бог не обличает и соблазн не так очевиден, есть ещё место некоторому снисхождению. Но когдагрех открыт для всех и соблазн общий, тогда недолжно пререкать суду Божию и суд должен быть строгий. Тогда надобно смирять человека, чтобы привести его в чувство покаяния, а не усыплять его неуместною снисходительностью. Я боялся много, что его (архимандрита) поставят, пожалуй, ещё повыше, а потом возведут и в архиереи… Но Бог не попустил... Человек этот, (замечено в записках о. Наместника) помешался и потерял вовсе разум».

По поводу последнего факта нужно заметить, что в Киево-Печерской Лавре нередко и немалое число лиц с высшим саном (напр. архимандритским и епископским) проживало на покое, и с ними-то нужно было особенно уметь обходиться. Считая себя на особых правах и в особых условиях жизни в отношении к общим лаврским порядкам и образу поведения, они само собою позволяли иногда себе многое во вред братии и в личное беспокойство и неприятность самому Владыке. Но, – пишет в своих записках о. Наместник – «успокаивать беспокойных тихостью и незлобием, и ничем недовольных и ни к чему непризнательных умирять новыми милостями было одним из правил, которые свято исполнял св. Владыка, и притом с тою именно целью, чтобы успокоить и всех прочих своих братий. Ещё недавно был напр. такой беспокойный гость в Лавре, – греческий... (сана и имени его мы не выставляем, хотя они и означены в записках). И что же?. с какою кротостью обходился с ним Владыка!. Можно бы, ведь, изыскать другой способ и другие средства успокоить гостя, который, впрочем, ни в чем не нуждался, хотя не по совести представлял себя бедняком. Владыка мог бы прямо приказать, – что сделать и на какой счет. Но он уделил первый из своей части, чтобы братия, видя этот пример, не скорбела и за свою долю. Также точно, когда один о. Архимандрит оказался не в состоянии проходить священнослужение, а между тем требовал доходов, – Владыка по христианскому братолюбию приказал выдавать ему из своей настоятельской часть ежегодно известную сумму, чтобы не смутить братию, из кружки которой так же предложил выдавать часть тому же Архимандриту». Когда же Владыка замечал в подобных лицах какие-либо слабости, вредные для них самих и могущие служить соблазном для братии, – то, со свойственною ему любвеобильностью, старался исправлять, иногда прямо, а иногда поучительными рассказами. Наконец не оставлял он таковых, когда они по обстоятельствам перемещались в другие места, без своего искреннейшего участия и наставлений в видах исправления и направления на путь истинный, спасительный.

Мы приведем здесь одно из писем этого рода, писанных к одному из ученых лиц монашествующих. «Возлюбленный о Господе брате! Благодарю вас искренно за письмо ваше ко мне. Жалею сердечно, что вы оставили подвиг служения, к которому руководствовал вас Промысел Божий. Искуситель, дух злобы, враг душ наших причинил вам недуги, заставившие благодетельного архипастыря удалить вас от занимаемых вами должностей. Но не отчаивайся брате, в милосердии Спасителя и врача душ и телес наших. Есть средство и – только единое, возвратить вам счастье ваше. Обратитесь ко Господу от всего сердца вашего. Приносите пред Ним всемогущим и всеблагим глубокое раскаяние в слабостях ваших. Берегитесь паче всего слагать на других вину несчастий ваших. Это внушение гордости нашей самое опаснейшее. Смиритесь пред Господом Богом в глубоком сознании своей бедности и растления, в беспрерывной сердечной к Нему молитве, в пощении и умерщвлении всех страстей, воюющих на душу, – и восставит вас Господь Спаситель. И промысел Его укажет вам путь к служению Церкви. А без того ни Москва, ни Петербург, ничто и никто вам не поможет. Корень благополучия вашего внутрь вас, – истребите его смиренным призыванием всемогущей благодати Божией, и вы без сомнения, возвратите тогда же истинное ваше благополучие. Для сего читайте беспрерывно святое Писание с благоговейной молитвой и всевозможно старайтесь исполнять его заповеди. Поверьте мне, сколько-нибудь опытному, в следующих наставлениях: оставьте всякое желание чести, выгод и всякое занятие своею ученостью. Я разумею: – не только высоко, но нисколько не мыслите о вашей учености. Ищите единого на потребу, т. е. водворение в духе вашем благодатного царствия Иисуса Христа. С сим вся приложатся вам. Начальство взыщет вас благовременне, к служению Церкви, где бы вы ни были. Восстани спяй и воскресни из мертвых и осветит тя Христос! Молю о вас Бога co слезами. Пишите ко мне не обинуяся. Я с духовной радостью буду вам отвечать и по возможности наставлять вас в пути обращения к Богу. Не скрывайте предо мною ваших трудностей, печалей и недоумений. Уведомляйте меня о ваших занятиях. Будущую вашу участь предоставьте единому Промыслу Божию». – Ваш искренний слуга и пр.

Мы могли бы привести много и других подобных фактов, которые имеем в доставленных нам записках и устных рассказах от некоторых из тех самых лиц, которые или на себе испытывали, или были свидетелями разных благовлиятельных действий высокопр. Филарета. Но полагаем и уверены за читателей, что они вполне разделяют истину выражения, – дело не в количестве, а качестве. Переходим к другим фактам собственно домашним келейным.

Трудно иногда начальнику уметь управиться с лицами, более или менее важными по своему званию и служебному месту и значению, в случае каких-либо несогласий во взглядах, характерах, словом личных неблагоприятных отношений со стороны последних. Но всякий согласится, что не менее трудности уметь поставить, как должно, лиц низших подчинённых и в частности тех, которые, по роду своего служения, числятся как свои домашние. Недаром св. Апостол изрек, враги – домашние его... Правда, эти лица иногда бывают домашними врагами вовсе не по вражде и даже безнамеренно, но тем не менее, происходящее от них зло бывает иногда велико и для лица начальствующего, которому они служат, и для других. Не будем скрываться, что так называемые келейники, докладчики о просителях, домашние письмоводители, – словом вся домашняя прислуга или свита, если где и у кого, то в монастырях у настоятелей или у Преосвященных пользуется, к прискорбию, такою известностью, что не многие согласятся даже и выслушать, когда бы речь зашла в их защиту или оправдание. Сами даже настоятели и святители нередко готовы, как говорится, махнуть рукою с глубоким вздохом. В этих называемых свитах, как будто какая особая господствующая стихия! Недаром ещё в Регламенте времён Петровских охарактеризована она известным образом. В частности же, касательно собственно некоторых лиц из этой категории, пользующихся особенными правами приближённости, существует даже указное синодальное предостережение, т. е., чтобы напр. в случае перемещения настоятеля или Епископа подобные лица не переезжали с ними на новые места служения: – хотя, само собою, это предостережение не безусловное. Но должны ли судить собственно этих только лиц? не делаются ли они такими более и чаще всего страдательно? Не виновны ли сами держащие их, когда бывают или чересчур доверчивы и снисходительны и вообще фамильярны к ним, – или же просто не обращают на них почти никакого внимания.? Наконец не более ли виновны и все те, которые или в простоте сердца приписывают описываемым лицам много значения и силы перед начальниками, или же, прямо из нечистых видов и целей, ублажают их до раболепства, не щадя своего звания и достоинства, а иногда даже заставляют их действовать так, а не иначе известного рода своими благодарностями?!.. Во всяком случае, пресечение всего, истекающего отсюда, зла и вреда лежит, очевидно, на обязанности главного начальника с ответственностью за самоё зло и вред, и за самых лиц близких домашних... Так и у Пророка – Прозорливца и Чудотворца Елиссея был слуга Гиезий, злоупотребивший его авторитетом и доверенностью; но он же и не был оставлен без вразумления и исправления. Был у Апостола Павла слугою Онисим, бежавший от своего прежнего господина, который, как видно, и не заботился разыскивать его для возвращения к себе, как непотребного; – но этот непотребный и беглец, находясь в услужении св. Апостолу, сделался таким, что сам св. Апостол, возвращая его к прежнему господину, свидетельствовал о нём так: «Молю тя о моём чаде... Он был некогда не годен для тебя, а теперь годен тебе и мне; я возвращаю его. Ты же прими его, как мою утробу. И хотел бы удержать его, дабы он вместо тебя послужил мне во узах за благовествование, но без твоего согласия я не хотел этого сделать... Не как уже раба прими его, но выше раба, как брата возлюбленного особенно мне, а тем более тебе и по плоти и в Господе» (Флм. 1:10–16). Понятно, от чего зависела и произошла такая перемена в описываемом слуге, что он стал для самого Апостола его чадом, его утробою, братом возлюбленным, и не только для него (Апостола), но и для прежнего господина, перед которым был негоден. Об отношениях и влиянии со стороны высокопр. Филарета на лиц приближенных – доверенных и на домашних его келейных и будет наша следующая речь.

Скажем, прежде всего, несколько слов о лицах, приближенных и доверенных не в смысле отношений только личных, но таких, которые, естественно, могли иметь влиятельное значение по части управления и не только делами лаврскими, но и обще-епархиальными. Не скрываем, что при всех достоверных данных, имеющихся у нас под руками, мы всё-таки, кажется, не решились бы коснуться настоящего предмета по самому нашему званию и состоянию иноческому, чтобы не быть выставителями и судьями деяний святительских в рассматриваемом роде и значении. Но завеса эта отчасти уже приподнята. «Автор-издатель известных «сведений из архиерейской жизни», специально занявшийся очерками этого рода, не преминул представить несколько картин и из жизни высокопр. Филарета. И вот перед нами, как раз, стоят вопросы, которыми задался автор, совершенно тожественные с нашими. «Как же он – высокопр. Филарет, – вопрошает автор, – с таким характером, (преисполненным доброты и простоты) и в самых преклонных летах мог править такою первоклассною епархиею, как Киевская? Полагают, что его, вероятно, обманывали какие-нибудь свои »гаврилки« и вообще приближенные и, пользуясь его добротою, под его руку вершили кривду над правдою... Но в том-то и дело, что он не терпел при себе ни одного «гаврилки» и им никто не правил, кроме его собственного сердца. Ветхий и немощный Филарет имел прекрасных викариев и замечательного Наместника Иоанна, и ещё племянника – Ректора Академии; все эти лица много сотрудничали маститому Владыке, но отнюдь не верховодили им. Во всех делах, требовавших от него самостоятельности, он действовал самостоятельно и до конца жизни правил сам, и везде его доставало. Даже, где нужна была строгость и наибольшая энергия, он и тут не устранялся от дела, а только всегда боялся быть жестоким»257. «Но возможен все-таки вопрос, – продолжает Автор: – где же доказательство, что добряк Филарет не портил служебного дела своею младенческою простотою и правил епархией не хуже самых мудрых? Доказательства есть, хотя их надо взять не из сухих цифр официального отчета, а из живых сравнений, как говорится, от «противного». Что напр. оставил Митрополит Филарет в наследие своим наступникам? Оставил сплочённое, одноверное население, самым трогательным образом любившее своего Архипастыря – «старенького дидусю» и обитель, в которой истинно набожные люди осязали дух схимника Парфения, этого дивного человека, такая слава которого была равна его смирению, даже превосходившему смирение своего Первосвятителя – схимника же... Наконец Митрополит Филарет-Амфитеатров оставил для Церкви «дитя своего сердца» (племянника) преосв. Антония Амфитеатрова – Архиепископа Казанского, который недаром был одним из приближённых доверенных у дяди своего – Первосвятителя Филарета до последней минуты жизни. Посему можно думать, что и вся Русь справедливо судит о церковном правлении Митрополита Филарета Амфитеатрова правильно: она не может не держаться в этом истины своего Божественного Учителя: «дерево узнается по плодам»258.

Начнём речь собственно о домашних келейных лицах.

У высокопр. Филарета был келейный, один из самых долговременных и доверенных, о. Назарий. Взят он был из простых послушников Свято-Троицкой Сергиевской Лавры, когда высокопр. Филарет был Ректором Московской Академии. Это лицо, впрочем, отчасти уже известно читателям, – именно из тех случаев, когда мы говорили, что за щедродательность свою высокопр. Филарет часто терпел упреки от своего келейного. Кого бы ни спросили вы из знающих домашнюю жизнь высокопр. Филарета в Калуге ли, Рязани, Казани, С.-Петербурге и Киеве, вам непременно выскажут хотя несколько отзывов о личности о. Назария, с указанием на то, что высокопр. Филарет очень часто и очень много терпел от о. Назария. Такие отзывы, очевидно, сколько не в пользу одного, столько же и другого. Не в пользу высокопр. Филарета здесь то, что будто бы он не имел надлежащего влияния на своего подчиненного так, что должен был сам терпеть от него очень часто и очень многое. Но при всей кажущейся очевидности подобных представлений и заключений, мы получим ещё большую и не кажущуюся, а действительную очевидность совершенно противных оснований, когда вникнем в самое дело и в значение даже самых вышеприведённых отзывов. Говоря о последних, должно принять во внимание, что это было вроде той же самой недальновидности, о которой было говорено уже нами прежде, а с другой это значит, как говорится, судить о других по своей мерке и, с тем вместе, в видах непщевания вины о своих гресех, – своих заслуженных неприятностях со стороны о. Назария, или вообще личных с ним столкновениях. А что касается собственного состояния высокопр. Филарета, из которого хотя и видно, что ему приводилось терпеть, то оно было совершенно иного характера и значения, во всяком случае, не отнимавшего у него права и силы всецелого и действительного влияния и на самого о. Назария. Приведем, записываемые нами вкратце, слова одного из келейников же, служившего вместе с о. Назарием и, впоследствии, занявшего его место, в значении самого доверенного лица, о. Иеромонаха Сергия, и остававшегося на этом месте до самой кончины высокопр. Филарета «О. Назарий был человек такой, что как говорится, не давал никому спуску. Можно сказать решительно, что все более или менее были не довольны и тяготились им. Самому Владыке он часто делал прямые неприятности. Случалось же и мне и другим иметь смелость заводить речь об нём перед Владыкой. Но Владыка, бывало, говорит: «человек такой нужен, как верный, хотя и суровый страж и приставник (сердитый пес) на дворе хозяина». В другую же пору, бывало, скажет только: «ну, Господь да простит его; я же сам, слава Богу, никогда не гневаюсь и не чувствую побуждение гневаться на него». Или же обратится, бывало, к нам же с такими словами: А что? кто скажет из нас по совести, что не заслуживает подчас брани и укоризны? Значит, нужно пользоваться этим, чтобы смиряться и пещись о самоисправлении». «А нужно сказать истинную правду и отдать честь покойному о. Назарию, говорил со всею искренностью наш рассказчик, – что он был примерно предан Владыке. Когда Владыка не взял его в последний раз с собою в С.-Петербург, то он так скорбел и грустил по разлуке, что эта тоска, можно думать, сослужила к ускорению его кончины».

Полагаем, что совершенно довольно этих непритворных и беспристрастных слов, чтобы получить истинное понятие о личности о. Назария и отношениях к нему высокопр. Филарета. Но нужно принять во внимание здесь ещё другую внутреннюю духовную сторону подобных отношений высокопр. Филарета. Она, собственно, касается характера аскетического и видна уже отчасти в вышеприведённых словах келейного. Это – наложение на себя добровольного креста для самоиспытания и самоисправления и вообще для большего созревания и преуспеяния в духовной жизни. В этом отношении личность и поступки о. Назария как нельзя более совпадают с личностью и поступками преосвящ. Августина в известную пору жизни. А об этой поре сам высокопр. Филарет засвидетельствовал о себе, что он много-много созрел в жизни духовной – именно среди бывших тогда для него скорбей. Разница здесь лишь в том, что прежде приводилось ему терпеть невольно от лица высшего властного, а теперь произвольно от подчиненного низшего. Совпадение это тем нагляднее, если обратим внимание, хотя на некоторые неприятности со стороны о. Назария. Напр. замечая, что у высокопр. Филарета очень часто исчезают из его комода разные вещи, напр. пояса, одежда и узнав, что он их раздаёт то в благословение, то иногда даже в милостыню, за не имением в руках своих денег, – о. Назарий не давал ему поясов: и однажды заставил его, таким образом, несколько месяцев носить старый кожаный пояс. То же делал он и относительно носовых шелковых платков, не давая ему, кроме простых стареньких, так как высокопреосв. Филарет нередко отдавал платки хорошие новые приходящим нищим. Итак – этот старый пояс и старенькие платки не живо ли должны были напоминать ему про те дырявые туфли, в коих он должен был ходить даже и в класс, а также про то изношенное белье, кроме которого у него ничего не оказалось из имущества, когда он подвергнут был по распоряжению преосв. Августина конфискованию своего имущества. Далее, как мы уже знаем, преосв. Августин часто бранил и поносил публично в Консистории и в классах при учениках бывшего ректора Филарета, выставляя в известном превратном виде и значении разные его добрые действия и всю подвижническую жизнь и преследуя его за общее об нём прекрасное мнение и любовь к нему, – в этом же роде поступал с ним нередко и о. Назарий.

Кроме помянутого келейного о. Сергия и другие очевидцы, свидетели сообщали нам как несомненнейшие факты, – что о. Назарий нередко при других просто кричал, бывало, на Владыку такими напр. словами: «Смотри, – удивишь ты всех своею щедростью!! Вот так и прозовут тебя все Филаретом милостивым... Как же? Надейся и жди! Послушай-ка, что толкуют иные о тебе, как только отойдут от крыльца ... Ты-то не знаешь, а я знаю и своими ушами часто слышу, как тебя иногда укоряют и пр. и пр.». И надобно было видеть, – говорил упоминаемый выше келейник о. Сергий, – с какими ангельскими чувствами выслушивал, бывало, всё это Владыка. Смотря на него и сам умиляешься, бывало, до слез... Иногда скажет он о. Назарию: «да ты верно скупишься, когда наделяешь просящих; от того они и бывают недовольны»... Тут-то о. Назарий разразится, бывало, ещё пуще... «Как же? Так и стану сыпать по твоему всякому; иной, ведь... приходит в один день по нескольку раз. А случись кому действительная нужда, ему-то и не достанет и т. п.» И действительно сам высокопреосв. Филарет говаривал, что о. Назарий не раз выручал его при таких обстоятельствах, когда вдруг открывалась надобность оказать кому-нибудь значительную помощь, – а денег не оказывалось. Бывало и призадумаешься». Но о. Назарий вдруг является и говорит: «А что? Где теперь возьмёшь денег то?» И затем приносит значительную сумму: на вот твои же деньги, я их сберег на нужды, бери, сколько надо»...

Наконец обратимся ли ещё и к самому личному характеру о. Назария, мы и здесь усмотрим сходство его с преосв. Августином. Последний сам свидетельствовал о себе перед знакомцем своим купцом Костылевым при разговоре об отношениях своих к бывшему ректору Филарету: «да, я много обижал его. Что делать? Характер таков у меня». Несомненным оказывается, что и о. Назарий поступал так, а не иначе именно потому, что у него был такой характер. Он не был подобен тем келейным и вообще домашним лицам, которые относятся чересчур свободно к своим начальникам и горделиво дерзко ко всем прочим потому только, что, как говорится, зазнаются и потому дозволяют себе многое до глупости, и с неизбежными злоупотреблениями; нет – это был человек верный лишь своему природному характеру, действовавший прямо и спроста, (как выражено буквально в свидетельстве очевидца), и с тем вместе, как сказано, примерно преданный тому, у кого находился в услужении. Несомненно подтверждается и то, что он не давал иному спуску, и что были им недовольны и тяготились; – но замечательно явно не выражал к нему какой-либо злопамятности. При многообразных воспоминаниях об его поступках некоторые при самых рассказах невольно и явственно без всяких слов давали разуметь, что у них не оставалось на душе ничего неприятного и злопамятного; напротив, и в тоне их речи слышалось как бы нечто шутливо-приятное, и в лицах выражалась какая-то улыбка при самых, видимо неприятных, вспомнившихся обстоятельствах. Сам высокопр. Филарет недаром же свидетельствовал о себе и в пример другим, что он никогда не гневался и не имел побуждение гневаться на о. Назария за его неприятности. Напоследок всего довольно знать, что и сам о. Назарий приблизился ускоренно к своей смерти именно от тоски и грусти по разлуке с высокопр. Филаретом, который не взял его с собою (в 1841 г.) в Петербург. Такое состояние ясно говорит в пользу о. Назария, а равно и в доказательство того, что высокопр. Филарет, при всей характерности о. Назария, имел на него самое глубокое влияние, а через него и на многих других, находившихся с ним в одинаковых келейнических и вообще домашних отношениях.

Значение сейчас сказанного влияния очевидно уже из прежде приводимых слов, с которыми сам высокопр. Филарет обращался, бывало, к прочим из домашних своих, когда они заводили речь об о. Назарии, в смысле иногда как бы жалобы на его суровые и неприятные для них действия. Это – те слова: А что? Кто скажет из нас по чистой совести, что не заслуживает подчас брани и укоризны. Значит, нужно пользоваться этим, чтобы нам смиряться и пещись о самоисправлении. Имело ли всё это успех? На это ответ мы уже видели: «Смотря на Владыку и сам, бывало, умиляешься до слез», – говорил вышеупоминаемый келейный о. Сергий. А это не было лишь временным впечатлением, но переходило в урок и правила практические.

Так тот же келейный Сергий свидетельствовал о себе самом напр. следующее. – «Случалось мне нередко бывать в искушениях и приходить по малодушию в смущение от исполнения некоторых своих келейнических обязанностей. Особливо бывало это по случаю раздачи пособий нуждающимся и милостыни нищим. Раздаешь, бывало, в временное подаяние по 10, 20, 50 коп., а другим – в месячное по 1, 2, 3, 5 руб. Тогда первые, видя неравенство в раздаче, начинают тут же и довольно нагло укорять меня: «вот-де в чепчиках-то барыням и кто помоложе раздает бумажками, а нам мелкими монетами, не зная того, что последние приходят получать подаяние за определённое время. Однажды смутило это меня до крайности. Владыка тотчас заметил или как бы прозорливо узнал мое смущение и, после объяснения мною причины, сказал: «от чего же ты смутился? Надобно радоваться, когда на добрые дела поносят. Это верный и лучший урок и средство от Господа, чтобы не дать войти в душу мысли горделивой о добрых делах».

Вообще нужно заметить, что если келейные высокопр. Филарета могли иметь камень преткновения и соблазна для себя и так, или иначе быть неисправными и, пожалуй, дурно поступавшими в чем-либо, то это главнейшим образом могло происходить от неразумения ими личного духовно-аскетического образа жизни самого Владыки. По обыкновенным понятиям ο личности Митрополита им представлялось многое странным, неприличным и как бы для них самих конфузливым перед другими. Предохранить их от подобных взглядов и чувств требовалось, конечно, много опытности и силы влияния. Самая даже, как бы семейно-братская, доверчивость и откровенность, хотя отнюдь не в смысле так называемой фамильярности, со стороны высокопр. Филарета, а с тем вместе нечто в роде обаяния и ублажения со стороны разных лиц, и притом весьма знатных, могли, как угодно, волей неволей поселять иногда в келейных чувства и стремления такого рода, что доводилось им прихрамывать на обе плесне... Прекрасно, чистосердечно и назидательно живописали нам из собственных опытов те самые лица, которые проходили своё служение при высокопр. Филарете – кто в звании келейника, кто расходчика, кто письмоводителя. Мы не приводим здесь всех их подлинных рассказов, так как не ручаемся воспроизвести их в собственном буквальном тексте, а записать их при самих рассказах не могли, чтобы не стеснить рассказчиков и не нарушить их скромности. Значение рассказанных ими опытов именно то, что при всем поползновении, свойственном человеческим немощам, от одного вразумительного и внушительного слова высокопр. Филарета далеко убегали недобрые мысли и направления, и место их заступали те истины и правила, которые, дай Господи, – говорили рассказчики, – сохранить в сердце и жизни навсегда. Ясно, что здесь именно оправдывалась та истина, которую мы уже заметили прежде относительно силы и значения влияния высокопр. Филарета, т. е. что всякое слово в подобных случаях было раствореносолию и что из уст его, по-видимому, в словах и предметах простых исходила благодать... Приведем некоторые примеры, записанные нами по памяти после бесед с представляемыми здесь лицами.

«Не скрою своего греха, – говорил один из собеседников, – что если тягостно, смутительно и конфузливо перед другими бывало иногда моё келейное послушание, то именно по отношению к нищим и просителям. Поверьте, что изо дня в день и в передней, и в сенях, и на крыльце столько их столплялось, что и проходу нет прочим посетителям. Естественно, что от них накоплялось довольно нечистоты и самый воздух становился тяжелым и весьма неприятным. Стыдно, бывало, встречать и провожать приезжавших знатных посетителей. Мало сего, которые из этих посетителей были познакомее, те прямо-таки укоряли и меня и самого Владыку. И вот однажды эти знакомые просили меня от лица даже их доложить Владыке под добрый час, чтобы он приказал распорядиться как-нибудь на счет нищих, дабы было поприличнее... Признаюся, я обрадовался этому случаю и доложил Владыке. Он отвечал со своею обычною простодушностью: «Ах они неразумные! Да эти-то самые, от которых они видят нечистоту и слышат неприятный запах, почище всех нас и от них-то благоухает благодатию Христовою. Если в числе их из большего множества и не все они одинаковы, зато несомненно, в лице их Сам Господь Христос. А в прочих-то приходящих посетителях-гостях есть ли это?.. Нет! Передай-ка ты им при случае, что я вовек не соглашусь с их желанием, чтобы променять присутствие нищих братий на их праздничные и подчас праздные посещения. А тебе спасибо, что ты передал мне это; ты мне напомянул этим об одном давнем моем желании, о котором и передай, чтобы было исполнено. Для того, чтобы бедным нищим-то не было холодно ожидать иногда подолгу милостыни, нужно непременно устроить внизу печь. И обогреть зябнущего ведь тоже милостыня. Получит иной, может быть мало, зато обогреется, и это для него – слава Богу». С той самой поры, признаюсь вам, меня совершенно оттолкнуло от знатных особ, тогда как прежде что-то влекло к ним и льстило самолюбию, что вот-де такие и такие мне знакомы и подают мне руку по дружески. Говорю это не потому, чтобы я охуждал их и отвращался их: из них много людей истинно добрых; но чувствуется какое-то особенное самоспокойствие, когда уклоняешься от их внимания и ласки... Ах!... говорить ли вам?! Но простите, Господа ради, за откровенность. Ведь на моём месте можно бы, как говорится, озолотиться не то чтобы от каких-либо взяток, так как этого и не было, слава Богу, и в помышлении у меня, – а просто напросто от одних подарков от лиц знатных. Любя и уважая Владыку, многие, бывало, так и суют то деньги, то материи, то какие-либо вещи... Но, бывало, как посмотришь на св. Владыку, то тут же и опомнишься. И слава Богу, что и пришло, то скоро с рук сошло. Раздавая, бывало, от Владыки милостыню и пособия, стараешься тут же понемножку сбывать и своё. Правда некоторые думают, что у меня и теперь есть запасец порядочный, – но это не беда, что так думают и говорят».

Приведём ещё записанный нами рассказ. Бывший прежде при высокопр. Филарете домашним письмоводителем (впоследствии Казначей Лавры) говорил о себе с чувством искреннейшего умиления. – «Ах, как был внимателен, или вернее сказать, как духовно прозирал Владыка в наши все состояния... Случалось, что начинаешь читать для Владыки какое-либо следственное по епархии дело – (ибо Владыка от утомление заставлял, бывало, читать ему вслух), и вдруг, по-видимому ни с того ни с сего он приказывает или совершенно прекратить чтение, и скажет: «довольно..., ты заметно устал», – или же: «погоди, об этом деле после выслушаю, а теперь возьми прочти другое». Признаюсь, это приводило меня в недоумение, а иногда щекотило мое самолюбие: верно, думал я, в этом деле есть секрет и я не заслужил доверия и т. п. Но оказалось, что он остановлял меня на чтении таких дел и таких пунктов, в которых заключались предметы скандалезные. Я же был тогда ещё довольно молод...

Из всех этих фактов делать какой-либо особый вывод излишне. Укажем, впрочем, на то, что мы из многих подобных примеров привели здесь эти, а не другие потому, что в них, как видят читатели, изображаются в лицах те самые состояния, которые в домашних прислужниках у лиц высших начальственных, более всего бывают естественны, и составляют главные их недостатки или как бы неизбежный недуг... Это склонность к знакомству с лицами знатными, когда удостоенный подачи руки последний готов бывает на угодничества для них в ущерб своих прямых обязанностей, – дал опасность увлечения тем, что называется озолотиться, или наконец, желание и притязание быть посвящённым во все секреты управления, если не в видах злоупотребления, то ради самолюбия и пр. Но все эти состояния, по свидетельству самих испытавших их, были уврачёваны в них силою и действием высокопр. Филарета, так что избавившиеся от них не только чувствуют и сознают себя чуждыми их, но, очевидно, и свидетельствуют об них с целью и желанием послужить на пользу другим. Эти лица достигли впоследствии высших степеней при двух последующих преемниках высокопр. Филарета, которые, очевидно, нашли в них достойных послушников и учеников бывшего великого своего наставника и отца, – каковым именем смиреннейше всегда чтили оба сии Иерарха своего предместника высокопр. Филарета. К сказанным примерам мы должны бы присовокупить сведение иного рода об одном бывшем письмоводителе. Но этот исключительный, впрочем, пример доказывает только то, что высокопр. Филарет не был из тех, чтобы, как говорится, махнуть рукой... Когда лицами доверенными было сообщено и самим им дознано о неодобрительных действиях сего письмоводителя, – и когда сей последний оказался ненадежным в самоисправлении, то он был уволен с надлежащим вразумлением и служил секретарем в одной из консисторий, «но умер не хорошо»259.

Говоря о таких отношениях к домашним прислужникам, как непосредственно находившимся при высокопр. Филарете, не можем пройти молчанием и о таких лицах, о коих иные, на месте его, и знать-то не хотят, как они существуют... Нам приводилось не только безнамеренно и как-нибудь случайно, а по собственному желанию этих самых лиц и по вызову их выслушивать некоторые рассказы из воспоминаний о высокопр. Филарете. Это уже одно, т. е. свободное желание и вызов их, служит ручательством их искренности и действительности фактов. Мы разумеем лиц из прислуги низшей, как то: поваров, возниц, садовников, старост над рабочими. Конечно, в рассказах подобных лиц можно встречать сведения в смысле сказаний, чуть не легендарных и более или менее с прибавками своего рода, и давать им веру небезопасно для достоинства самого жизнеописуемого лица. Но мы имеем и должны иметь в виду ту собственно характеристическую черту, какую выследили ещё с отроческих лет высокопр. Филарета. Эта-та черта, которую мы видели в отношениях его напр., к работникам в доме родителя своего, и к своему хозяину квартиры во время училищного воспитания, с которым он возил снопы с поля. Если же сам высокопр. Филарет, сделавшись уже Митрополитом, и проезжая через Орел, не только вспомнил пρο своего хозяина, но торжественно высказал свои бывшие к нему отношения и подтвердил их самым делом, посетивши дом его и проведя в беседах с ним часа два, – то нам нечего было стесняться сказанным мнениям о неуместности обращаться к таким лицам и источникам биографических сведений. В частности же здесь-то и является во всей полноте, ясности и неподдельности верность высокопр. Филарета во всю его жизнь одному из главных отличительных свойств его души, – простоте, общительности, и доступности в отношении ко всем ближним до самого низшего звания и состояния. И что всего главнее, это свойство выражалось у него не в смысле пресловутой гуманности и не в видах рассчитанной популярности, а истекало из единственного источника христианской любви и направлялось к единой цели – духовному назиданию и было всегда действенно и благоплодно по силе своего влияния.

Не приводя здесь многих фактов, сообщенных нам разными рассказчиками, мы укажем для примера, хотя на один, действительность которого засвидетельствована была нам многими из лиц начальственных в Лавре.

В празднике св. Преподобного Антония (10 Июля) высокопр. Филарет возвращался вечером поздновато из Лавры в Голосееву пустынь. Оказалось, что кучер, форейтор и самый лакей были нетрезвы, так что, выехавши за город, сбились вовсе с дороги. Владыка, естественно, сначала не заметил их плутания по полю. Когда же смерклось совсем и, судя по времени должно бы быть давно дома, он понял, что дело неладно и понял – в чем причина. Ехавшие кружили туда и сюда около леса, а наконец, и совсем остановились. Владыка всё время хранил молчание. С рассветом же, когда оказалось, что кучера и лакей заснули, он вышел из кареты и, зная местность, отправился пешком в пустынь. На пути, встретивши ехавшего крестьянина, попросил его довести себя несколько; затем поблагодаривши его деньгами, он рассказал ему место, где остановилась его карета, и просил ехать туда, разбудить спавших и сказать им, чтобы они поспешали догнать его. Легко представить, каково было состояние провинившихся. Но Владыка не показал и тени гнева, а только с простодушием сказал: «вот верна поговорка: не загадывай вперед, а как Бог приведет. Думали быть дома вчера, а приезжаем сего дня». Когда этот проступок стал известен кому следует и по тогдашнему обыкновению хотели наказать виновных, высокопр. Филарет воспретил, и велел предать вину совершенному забвению. Виновные же, не свободные прежде от слабости по части хмельного, сделались с той поры примерно воздержными и исправными.

Этот факт кроме того значения, какое он имеет сам по себе, указывает ещё на другое, ради которого, между прочим, мы и привели его из ряда прочих. Знающие житие св. Преподобного Феодосия Печерского нн могут не припомнить того повествования, когда «хотящу св. Феодосию итъити от посещённого им Христолюбивого Князя в свою обитель нощного ради успокоения, повеле Князь на колеснице отвезти его. Егда же на пути бе, видев его везый отрок в худей одежде, не мняше, яко Игумен есть, тем же глагола ему: Черноризче, ты по всядни празден еси, аз же в трудех присно, и ныне не могу на коне ехати: се убо аз да почию на колеснице, ты же могий на коне ехати, всяди на коня. Преподобный же абие со всяким смирением востав вседе на коня, и возлегшего на колеснице отрока везяще путем, радуяся и славя Бога. Таже озаряющу уже дню, Преподобный глагола отроку: се уже, чадо, день есть, востани и всяди на коня своего. Отрок же видев, яко вси на пути покланяхуся Преподобному, ужасеся сердцем и трепетен бе… Таже приспеша к монастырю: и се исшедше вся братия, поклонишася Преподобному до земли, – отрок же паче ужасеся. Но Преподобный взем его за руку, введе в трапезу и повеле дати ясти ему и пити, последи же и одарив, отпусти его». Сходство между описанным фактом и настоящим повествованием как по некоторым действиям, так, всего более и главнее, по внутреннему состоянию очевидно. Для полноты же и ясности следует только присовокупить, что высокопр. Филарет был в это время уже в схимонашестве и носил самое имя Преподобного Феодосия. Не естественнее ли всего и было здесь то, что по имени его, скажем, выражаясь словами св. церковной песни, тако было и всё состояние и образ действий его? С другой стороны как св. летописец, описатель жития св. Преподобного Феодосия, после изложенного повествования, присовокупил: «Сия исповеда брати сам той отрок, Преподобный же никому же яви, но сице во вся дни учаше братию», т. е. такими и подобными действиями не себя желал выставлять в образе смирения, но чтобы через то назидать братию свою; – так же точно остается заключить и о высокопр. Филарете. Братия, так или иначе узнавшая о поступке своего Архипастыря – Настоятеля, несомненно, должна была почерпнуть для себя великий и многознаменательный урок, и тем более, когда внушено было, кому следовало, вопреки намерению наказать виновных, простить их совершенно и поступок их предать забвению. В соответствии этому факту в том именно значении, что высокопр. Филарет в случае проступков иногда слишком резких и грубых руководился более всего духом и чувством всепрощения, или всегда боялся, чтобы не быть в подобных случаях жестоким, – мы приведём здесь, в виде как бы эпилога, следующие факты, изложенные у известного уже читателям Автора – г. Лескова. Первый из указываемых фактов озаглавлен у него: «Суд Владычний».

«Был один из грустных случаев, который устроил высокопр. Филарету, бывший парадный иеродиакон Лаврский Ан-ий. Богатырь, красавец и жуир, диакон этот пользовался большими льготами в Лавре, где дорожили его громоподобным голосом и спускали ему многое, чего может быть, не следовало бы спускать. Раз, летнею ночью в нетрезвом виде вышел он из кельи на житный двор, где на ту пору стояли волы приехавших с вечера мужиков. Ему пришла дикая мысль, сесть на вола верхом и начать разъезжать на нём по монастырю. Не привычный к верховой езде бык – начал реветь, прыгать и метаться, а богатырь-диакон сидит на нём, как клещ на жужелице и, жаря его каблуками в ребра, кричит: «врешь, не уйдешь». Сон мирной обители нарушен; спавшие по всему двору странники в переполохе мятутся, думают, что видят беса. Словом, смятение произошло ужасное. Нынешней газетной гласности, питающейся от скандалов, при тогдашней тесноте печати ещё не было; но слух, которым земля полнится, на другой же день распространился из монастыря и дошёл до мирян. После этого не должно показаться удивительным, что весть о ночном путешествии иеродиакона верхом на быке казалась занятною и многих интересовало: какие это будет иметь для него последствия? Происшествие не осталось безызвестным и Владыке: да это было и невозможно, так как разгоряченный вол занес наездника к самым митрополичьим покоям. Как инок строгой жизни, Владыка, разумеется, был сильно возмущен и разгневан произведённым беспорядком и собирался быть так строг, что даже опасался, как бы не дойти до жестокости. Его успокаивали, говоря, что виновный стоит сильного наказания. Да, стоит он дурак, стоит, но я боюсь, что я буду уже очень жесток – а? твердил Митрополит. Ничего, Ваше Высокопреосвященство, он снесёт. Снесёт-то, снесёт, но ведь это нехорошо, что я буду очень жесток. Настал час суда Владычнего, впрочем, суда келейного, происходившего только в присутствии двух-трех почетных старцев. «Жестокий судья для внушения страха принасупился, завертел в руках свои беленькие костяные чётки с голубою бисерною кисточкою и зашевелил беззвучно губами. Бог его знает, – изливал ли он в этом беззвучном шёпоте самые жестокие слова, которые намеревался сказать виновному, или молился о себе и, может быть, о нём же. Последнее первее. Но вот он примерился говорить вслух и произнес протяжно: «Ишь кавалерист?!» Диакон упал на колени. Филарет привстал с места и строго хлопнув рукой по столу, зашиб палец, долго дул как дитя на свой палец и, получив облегчение, продолжал живее: «Что кавалерист?!» Виновный упал ниц и зарыдал... Митрополит изнемог от своей жестокости, опять подул на палец, повел вокруг глазами и, опустясь на место, закончил своим добрым протяжным голоском: «пошел вон кавалерист!» Суд был кончен. Владыка находил, что он «был жесток» и когда его в этом разуверяли, то он даже тихонько сердился и отвечал: «Ну, как же я не жесток: а отчего же он, бедный плакал?! Атлет-черноризец, которого терпел и о котором так соболезновал «добрый дидуся», однако погиб. По его собственным словам он «за свои грехи пережил своего благодетеля», но не пережил своей слабости. Зато и при одном имени покойного Филарета он весь, бывало, съёжится и, стукнув себя своим могучим кулачищем в самое темя, закричит: подлец я, подлец! я огорчал его, моего батьку! и с этим так ужасно зарыдает... но здесь плакала в нём уже не одна водка»...260

Другой факт читаем у этого же Автора следующий: «Раз, – говорил Гудовский261, – мы работали летом, внизу под митрополичьими покоями и там после обеда и отдыхали. Отец Иринарх262, бывало, пообедавши, остается уснуть в своей келье», а мы – ребятишки – находили, что нам лучше тут, потому здесь было прохладнее, да и присмотра за нами не было; а самое главное, – что отсюда из окон можно было лазить в митрополичий сад, где нас соблазняли большие, сочные груши, называемые в Киеве «принц-мадамы», которые мы имели сильное желание отрясти».

«После долгих между собою советов и обсуждения всех сторон, задуманного нами, предприятия полакомиться митрополичьими принц-мадамами, мы пришли к убеждению, что это сладкое дело хотя и трудно, но не невозможно. Надежно огороженный сад никто не караулил, а единственный посетитель его был сам Митрополит, который в жаркие часы туда не выходил. Стало быть, надо было только обеспечить себя от зоркого глаза отца Иринарха. И вот мы спустились потихоньку в угольное окно, выходящее в темное, тенистое место у стены и как хищные хорьки поползли за кустами к самым лучшим деревьям».

«Все шло хорошо: работа кипела и пазухи наших блуз нависали. Но вдруг кто-то крикнул: Отец Иринарх идет! мы ударились бежать, рассыпая по дороге значительную долю наворованных принц-мадам. И столпившись кучею у окна, через которое спускались, смялись. Каждому хотелось спастись поскорее, чтобы не попасться отцу Иринарxy. А где-то, сверху над нами, кто-то весело смеялся спокойным и добрым старческим смехом. Это мы все заметили, нο в суетах не обратили на это внимания».

Ночью, поев все накраденные груши, мы, было, решили больше не воровать; но на – завтра же снова выступили в сад. «Не успели мы, – говорит Гудовский, – приняться за работу, как приставленный караульный крикнул: Отец Иринарх идет! Все мы, услыхав это, как пули попадали сверху на земле и... не поднимались с неё... Но мы опять услыхали голос, которого уже не могли не узнать. – Этот голос был тот самый, который нас вчера предупреждал на счет приближения Иринарха, но нынче он не пугал нас, а успокаивал. Слова, услышанные всеми, были: «Не правда, рвите себе, Иринарх ещё не идет!» Это был голос Митрополита Филарета, которого дети узнали и, приподняв из травы свои испуганные головёнки, оцепенели... И как иначе?! они увидели самого его, Владыку Киевского и Галицкого, стоявшего для них на страже у косячка своего окошечка и весело любовавшегося, как они обворовывают его сад"…

И что же? Как приняли эти дурно воспитанные дети такое странное и, может быть, с точки зрение всякого сухого педагога, конечно, очень неодобрительное отношение к их шалости?!

«Мы, – говорил Гудовский, – потеряли все чувства от стыда; мы все как бы окаменели и не могли двинуться, пока Митрополит снова произнёс действительно: – «Ну, теперь бегите, дурачки, – теперь Иринарх идет – Тут мы все брызнули...

Прошел день, два, три, – мы все были в страхе: не призовёт ли Митрополит о. Иринарха и не откроет ли ему, какие мы негодяи? Но ничего подобного не было, хотя, «милый дидуся», очевидно, об нас думал и, догадываясь, что мы беспокоимся, захотел нас обрадовать.

На четвертый день после происшествия, вдруг нам принесли целые ночвы разных плодов и большую деревянную чашу меду и сказали, что это нам Владыка прислал».

По какому же это случаю? допытывались мы, радостно и робко принимая щедрый подарок. Но случая никакого не было, кроме того, о котором мы одни знали и крепко о нём помалчивали».

«Посланный сообщил только, что Владыка просто сказал: «Сошлите живописцам-мальчишкам медку и всяких яблочек... Дурачки ведь они, им хочется... Пусть поточат».

«Мы эти его груши и сливы, – честное слово говорю, – со слезами ели и потом, как он первый раз после этого служил, – окружили его и не только его руки, а и ряску-то его расцеловали, пока нас дьяконы по затылкам не растолкали»...

«Так-то он наказал нас и прибавлю, – наказание его было столь памятно, что лет через пятнадцать после этого, когда Гудовский жил в доме, выходившем на Софийскую улицу, тогда уже пожилой художник, бывало, ни разу не пропустит мимо митрополичьей кареты, чтобы не крикнуть вслед с детскою радостью: «здоров будь, милый дидусю!»

«И более того: – этот человек (Гудовский), вращавшийся в своё время в различных кружках Петербурга, не сохранил всей веры и относился критически и даже враждебно к духовенству вообще, и к черному в особенности, но на предложенный ему однажды вопрос: где же, однако, в какой церкви лучшее духовенство? отвечал: – «В русской, бо из него выйшов наш старый дидуся Филарет, дуже добрый».

«И Бог весть, когда пала в эту художественную душу любовь к «дуже доброму дидусе». Но верно тогда, когда праведный старец покрывал своею превосходною добротою ребячье баловство, которое любой педагог и моралист не усумнились бы теперь назвать и не знай – чем, а какой-нибудь либеральный перевертень с прокурорского кресла потребовал бы за всё это самой строгой кары... Но, к счастью, не так смотрит на вещи истинная добродетель, одним из прекрасных представителей которой может быть назван Митрополит Филарет (Амфитеатров), так что и всякая мелочь из воспоминаний о нём наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра, которое как будто с ним родилось, – жило с ним, и... с ним умерло... По крайней мере, для людей, знавших Филарета Киевского, долго-долго будет казаться, что органически ему присущее добро умерло с ним в том отношении, что их глаз нигде не находит другого такого человека, который был бы так подчинён кроткому добротолюбию не по теории, не в силу морали воспитания, и ещё более, не в силу сухой и не стоющей морали направления, а именно подчинялся этому требованию самым сильным и полным образоморганически. Он так и родился со своею добротою, как фиалка со своим запахом, и она была его природою»263.

Заканчивая здесь повествование о бывших начальственных и вообще служебных действиях и отношениях высокопреосв. Филарета ко всем братиям и всем живущим в Св. Лавре, не исключая даже и низшей прислуги и малых, естественно склонных к баловству, ребят, и о силе и значении всего влияния, простиравшегося на всех и каждого, – мы обратимся к последнему предмету нашего изложения – к собственной свято-подвижнической жизни высокопр. Филарета.

«Мы не можем изобразить здесь все труды и подвиги духовные в Бозе почившего; внутренняя жизнь его, подобно жизни истинных великих ревнителей благочестия, замечательна глубокой сокровенностью. Знаем и скажем только, что рвение к духовным подвигам, однажды возжёгшись в душе его, во всё время его жизни не угасало никогда, а по временам разгоралось таким ярким светоносным пламенем, который не мог быть не приметен и для других при всём его смирении и сокровенности его святоподвижнической жизни»264.

«Плачьте иноки Господни, восприявшие на себя благое иго Христово! Нет более с нами духовно-мудрого руководителя в подвижническом течении нашем; – не узрим мы более в святой жизни его светозарного зерцала ангелоподобного жития иноческого»265.

При изложении повествования о собственной святоподвижнической жизни в Бозе почившего Первосвятителя-Схимника, мы должны прежде всего напомнить себе и читающим об особенной и неизбежной трудности, заключающейся в самом существе, значении и свойстве истинного духовно-христианского аскетизма. Святоподвижническая жизнь есть жизнь в Боге сокровенная и как духовная, только духови востязуется. Коренное и отличительное свойство её есть смирение в сокровенности, по коему живущий сею жизнью всячески утаевает её не только от взора других, но и от своего собственного. На эту-то черту, несомненно, указывал и Святитель Воронежский, когда именовал высокопр. Филарета «великим Архипастырем, отличающимся, сверх прочих Духа Святого даров, боголюбезным смирением». И, действительно, черта эта в лице и жизни высокопр Филарета очевидна для всякого, ознакомившегося уже достаточно с его биографиею. Потому скажем словами из надгробного слова, – «мы не можем изобразить здесь все труды и подвиги духовные в Бозе почившего: внутренняя жизнь его, подобно жизни всех ревнителей благочестия, запечатлена глубокою сокровенностью. Знаем и скажем только, что рвение к духовным подвигам, однажды возжегшись в душе его, во всё время его жизни не угасало никогда, а по временам разгоралось таким ярким светоносным пламенем, который не мог не быть приметен и для других при всем его смирении и сокровенности святоподвижнической его жизни». Впрочем, мы не станем здесь излагать во всей полноте и подробности и то, что хотя относилось бы к настоящему месту и предмету речи, – но отчасти уже вошло в состав прежнего повествования в разных местах и по разным сходственным обстоятельствам.

В основание настоящего повествования мы возьмем то, что более всего известно и частью уже засвидетельствовано печатно о духовно-подвижнической жизни в Бозе почившего Иерарха, явившего в лице и жизни своей один из редчайших примеров ревности по Бозе, – именно – принятый им втайне за 17-ть лет до кончины своей великий ангельский образ – схиму. Вот что было засвидетельствовано тотчас же по кончине его. «При точном и ревностном исполнении обязанностей, возлагаемых званием и долгом общественного служения, высокопр. Филарет с истинною высоко подвижническою строгостью исполнял все уставы и правила иноческого жития, по примеру и заповеди св. подвижников Афонских и Печерских, пребывая всегда в воздержании и трудах, содержа свой ум в богомыслии и устремляясь всем сердцем к сладчайшей любви Распявшегося за нас. Знавшие близко Архипастыря давно уже примечали в нем напряженное усиление молитвенного подвига, стремление и ненасытную жажду теснейшего общения со Христом Спасителем, которое он возгревал и укреплял частым, а в последнее время ежедневным принятием Тела и Крови Его; но только по блаженной кончине, избегавшего славы мирской, Святителя-подвижника открылась заветная тайна души его, обручившей себя Христу сугубым обетом иночества»266. Таким образом, в этом свидетельстве, хотя кратко, но точно и полно выражаются и истина и предмет предлежащего нам повествования.

В сейчас приведенном свидетельстве сказано, что высокопр. Филарет с истинно-подвижническою строгостью исполнял уставы и правила иноческого жития, по примеру и заповеди св. подвижников Афонских и Печерских. По суду и взгляду людей мира вообще и, в частности нашего времени, подобное состояние и действия в лице и жизни человека, поставленного на высоком общественно-служебном степени покажутся, пожалуй, или неестественными в смысле неудобоисполнимости, или неуместными: одно из двух, – или быть строгим примерным монахом-подвижником, или хорошим исправным общественным деятелем, – вот их почти аксиомы. Но к истиннейшему христианскому утешению не так бывает на деле. Св. Православная Церковьпредставляет благочестивому чувству и взору чад своих целый сонм великих Иерархов, которых чтит и величает яко монахов украшение, яко мудрых наставников иноков, так что, как бы в ответ и обличение сказанным мирским суждениям, выражается об их состоянии следующими напр. словами: «Витии многовещанные яко рыбы безгласные видим о Тебе, Святителю: не доумевают бо, еже како и отшельником денно-нощною молитвою пример подаваеши и паству Твою примерно управляеши267. Заметим, что св. Церковь ублажает так Святителей не из древнейших только времен, когда звание святительское преимущественно было характера аскетического, и когда их служение не было связано столь многообразными обязанностями и административно-формальными условиями и отношениями к пастве своей и обществу, – но представляет таковыми Святителей позднейших, почти наших времен, каковы например Богопрославленные Святители – св. Димитрий Ростовский, св. Митрофан Воронежский, св. Тихон Задонский. Таким образом, из одного ревностного подражания сим Святителям, каждый и в наше время поставленный на степени сего звания и служения, естественно и преимущественно перед другими, может возгревать в себе как собственное желание сердца и как особенный дар Божий, чтобы жительствовать по примеру и образу жизни Богопрославленных уже Святителей, а с тем вместе являет и свой особый вид и образ святоподвижничества.

Мы уже знаем, что высокопр. Филарет имел пламенное и примерное усердие к Богослужению вообще, так что с раннего детства своего старался всячески бывать неопустительно при церковных службах. В частности же эта сторона его духовного состояния отразилась напр. в том, что он со времени посвящения своего в сан святительский поставил сам себе обетом или заветом, чтобы во всю Св. Четыредесятницу неопустительно совершать Литургии Преждеосвященных даров. Этот последний подвиг, очевидно, составляет особенную черту и плод его духовного развития и настроения. Ещё же частнее и особеннее открывается это святоподвижничество его в том, что в течение сорока слишком месяцев, последних в его жизни, он ежедневно неопустительно сподоблялся приобщаться Св. Таин Тела и Крови Христовых. Положим, что побуждением к сему последнему подвигу, как сам он объяснял, была ревность его любви к отечеству, именно – он желал усилить свои молитвы об отечестве своём – России среди бывших тяжких для нас военных обстоятельств (в Крымскую войну); но во 1-х это самое свидетельствует о новой, высшей и примерной черте святоподвижничества, – а во 2-х, как он сам же объяснял, это обратилось в его необходимую духовную потребность, а с тем вместе поддерживало и укрепляло его нравственные и физические силы. «Когда Архипастырь наш, – говорил один из проповедников при его гробе, – был в преклонных уже летах и когда физические силы его заметно уже слабели, а особенно в последние годы его жизни, мы сами были свидетелями, как среди крайнего изнеможения и истощения сил он вдруг обновлялся, яко орля, юностью... Мы недоумевали, где источник такой крепости и бодрости. Перед отшествием же своим он сам поведал, что тайна сей крепости заключается в молитвенных трудах, что только в молитве он и находит себе успокоение, и что за ней и время идёт для него, не видно как, и усталости он не ощущает, и при бессоннице ему не тяжело». «Встанешь поутру, – говорил он сам, – и через силу движешься, но возьмешься за молитву, и оживеешь, станешь бодрее и сильнее. Прежде вставал я в четыре часа, потом в три, потом в два, а теперь встаю уже в час и ранее. Шесть часов моего утра (т. е. часы, проводимые в молитве келейной и потом на Литургии) так отрадны мне, что я не променяю их ни на какое царство»268. Все эти святоподвижнические действия и, тем более, объяснительные на них рассуждения не оставались безведомыми, кому надлежало. Тем более это несомненно, что он или в личных беседах со старцами, или в заочных об них братски попечительных воспоминаниях говаривал так: «Не понимаю, как старики вообще, а особенно монахи, проводят жизнь свою, если не приобрели навыка и вкуса к молитве. Это должно быть для них ужасно тяжело и скучно, ибо занятий каких-нибудь у них нет, да и невозможны и прискучат. Поэтому, ах как нужно и необходимо заранее всем, желающим в старости проводить жизнь не безотрадную, привыкать к молитве»269. А наконец, не оставалось безызвестным и его домашнее постоянное молитвенное правило. Вот правило, которое, как значится в записках270, совершал в Бозе почивший ежедневно с давних пор его жизни:

Вечернее правило: 1) Повечерие и, вслед за ним, 2) Поклонение Св. Троице, 3) Поклонение Иисусу Христу (из творений Св. Димитрия Ростовского) и 4)молитва Преподоб. Евстратия из полунощницы субботней; потом 5) Акафист Иисусу Сладчайшему (одни икосы и кондаки), 7) Поклонение Пресвятой Богородице. (Св. Димитрия Ростовского и 8) Акафист Пресвятой Богородице (Благовещенской); затем 9) Благодарственные страстей Христовых воспоминания (из Св. Димитрия Ростовского); 10) его же богомысленное размышление; далее 11) молитвы на сон грядущим и 12) в заключение всего целование ран Господа нашего Иисуса Христа.

Утреннее правило: 1) Молитвы утренние, вслед за тем 2) Поклонение Св. Троице и 3) Поклонение Иисусу Христу. Потом 4) Акафист Сладчайшему Иисусу, 5) Поклонение Пресвятой Богородице и 6) Акафист Ей же; далее благодарственные страстей Христовых воспоминание; 7) Канон ко Св. Причащению. Затем 8) Акафист ко Св. Причащению, 9) молитвы ко Св. Причащению. После того 10) Богомысленное размышление и 11) в заключение целование ран Христовых и наконец 12) слушание Литургии, которой никогда не опускал, и на которой в последние три слишком года, как сказано выше, приобщался ежедневно Св. Таин271.

Смотря на один только перечень молитвословий, понятно, сколько потребно было времени на их благоговейное прочтение. В записках напр. значится, что вечернее правило продолжалось около трех часов. Само собою не менее требовалось и для правила утреннего. Таким образом, пять-шесть часов ночи проходили в молитве. Если же присовокупим сюда ещё всенощную, которая постоянно отправлялась в его домовой церкви в последнее время с вечера, а прежде утром в четыре часа, вечером же отправлялась вечерня, то спрашивается, – каков был весь подвиг молитвенный, судя по одному количеству времени? О таковых подвигах можно читать только в житиях великих подвижников Печерских и Афонских... А каково было состояние молившегося? Упоминаемый прежде, келейный Иеромонах Сергий передал нам следующее. «Стал замечать я, что Владыка видимо слабеет ногами. Оказалось, что ноги его по временам опухали, а на коленах часто образовывались наросты, как бы на ранах. Я догадался, что это верно от долгого на молитве коленопреклонения. Потому осмелился, не ведомо для него, класть небольшую тоненькую подушечку на его коврик, на котором он бывало молился. Оказалось, что Владыка не отвергал употребление подушечки; когда же подушечка окажется, бывало, истершеюся, я заменял её другою. Таких подушечек у меня накопилось довольно. Я их раздавал желавшим и особенно, после его кончины». (Об одной из этих подушечек мы будем иметь случай сказать в своем месте). Этот же келейный, и ещё в особенности другой, тоже Иеромонах N, говорил нам: «Когда Владыка жил летом в Голосеевой пустыне, то келейное своё правило совершал обыкновенно в самом алтаре домовой церкви, – совершенно смежном с его моленною. И вот когда бывало, встанешь утром рано, или с вечера бываешь в проходке довольно долго, и проходишь мимо окон алтаря, – то невольно заглянешь и увидишь Владыку молящегося непременно в сильных слезах; иногда же мимо идя, слышишь его плач и рыдание истинно как безутешного ребенка». Последнее свидетельство, более чем несомненно, если принять во внимание только то, что в алтаре сей домовой церкви потаённо хранился, как увидим в своём месте, гроб и в нем погребальное схимническое облачение. Понятно, что самое непосредственное перед очами молившегося нахождение этих предметов, естественнее всего возбуждало и неудержимо вызывало слезы и рыдания; здесь самым делом совершалось то, что выражается в одной из священных молитвенных песней церковных: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть»... или: «Зряще мя безгласна и бездыханна во гробе предлежаща, восплачите о мне и проч.»272.

Но этими келейными правилами не ограничивался молитвенный подвиг в Бозе почившего. Любя в свободное время прогуливаться пешком или в экипаже по лесу, окружающему Голосеевскую пустынь, высокопр. Филарет и здесь продолжал свой молитвенный подвиг. Так при всей сокровенности его подобных действий, было известно, что он становился в лесу на молитву. Одним из обычных, между прочим, мест его моления был пригорок на окраине Голосеевского леса, откуда открывается взору посетителя весь город Киев, и в частности Св. Киево-Печерская Лавра. Здесь-то часто видели его стоящим на коленах и молящимся. Впрочем достаточно только вспомнить, как совершались в Бозе почившем подобные же потаённые моления с одной стороны ещё в детские годы то в опушке леса во время полевых работ, то в огороде или в конопляннике, а с другой стороны в бытность его Ректором Московской Академии в лесу на Корбухе, на месте нынешнего Гефсиманского Скита.

Кроме этих молитвенных подвигов, или вернее сказать, в состав сих подвигов входило ещё, как правило, или потребность духовная, возможно постоянное чтение Слова Божия. Читателям уже известно, что ещё с издавна высокопр. Филарет знал наизусть часть св. Евангелия и всю Псалтирь; равно как известно, что чтение последней он употреблял и в прогулках со старцами. Это же чтение не отходило от уст его и во всякое время уединения. Так в записках о. Наместника читаем, и многие из свидетелей сообщали нам, что в Бозе почивший, прогуливаясь пешком или проезжая в экипаже по Голосеевскому лесу и другим монастырским дачам, имел в руках Святое Евангелие. А наконец, что читать Св. Евангелие и Апостол было ежедневным его правилом между обычными дневными занятиями, об этом сам он не скрывал, хотя самые-то упражнения в чтении старался совершать возможно потаённо. О первом напр. читаем следующие слова в самых последних днях его жизни: «Я обыкновенно ежедневно читаю Евангелие, говорил он, – потому и во сне даже часто вижу перед собою Евангелие, – читаю будто и, окончив чтение, хочу поцеловать самые слова Св. Евангелия, где Имя Иисуса Христа, или другое из имен Божественных; но только что стану наклонятся, – тотчас просыпаюсь и смотрю – Евангелия нет. Так-то: что душа любит наяву, тем занята бывает и во сне»273. Относительно же потаённости подобных занятий келейный его Иеромонах Сергий говорил, что «иногда, бывало, Владыка прикажет мне притворить дверь в его кабинет, или спальню и скажет, что он хочет прилечь и отдохнуть немножко. Когда же по прошествии назначенного времени станешь отворять двери, то его самого застанешь перед столиком с раскрытым Евангелием, а на постели и признаков нет, чтобы он ложился отдыхать. Кому не понятно, – каково должно было быть вообще его душевное настроение, а отсюда, каков образ жизни и всё преуспеяние его в благочестии и добродетели. Первое состояние на языке святоподвижническом называется умным деланием, обыкновенно же известно под именем Богомыслия. Что действительно высокопр. Филарет обладал этим духовным достоянием, припомним только то, что засвидетельствовано было о нём ещё во дни оны, когда он был ещё Архиепископом в Казани. Приведём здесь подлинные слова сего свидетельства: «Достаточно было только посмотреть на него, чтобы вынести глубокопоучительный урок на всю жизнь. Евангельская кротость, смирение, простота обрисовывали его лицо, просветленное чистотою души; взор поникнутый, чело, полное глубокой думы, ясно свидетельствовали, что ум его постоянно был занят иным – невидимым; пребывая видимо с людьми, он постоянно внутренно пребывал с Богом. Только имеющие понятие об умном делании могли видеть, что он постоянно совершает молитву в уме и сердце». Да, этого типически верного изображения не подтвердит ли и всякий, кто хотя раз видел лицом к лицу в Бозе почившего. Даже, прибавим, достаточно для этого и теперь взглянуть на его портретные изображения, где обыкновенно представляется он с книгою в руках. Не приводя здесь многих более или менее обидных отзывов и воспоминаний, как при жизни, так и по кончине, о высокопр. Филарете, в рассматриваемом отношении, укажем для примера на один, значущийся между прочим в записках о. Наместника под заглавием: «Заметка 83-х летнего схимника из-за границы – из Молдавских монастырей, бывшего на поклонении в Киево-Печерской Лавре: «я знаю пять митрополитов, – говорил старец, – но такого не видал... Он святой и великий молитвенник за мир. Это рассказано мне в соборе от старцев»274.

Если таково было постоянное молитвенное правило в Бозе почившего, что на выполнение сего правила требовалось по нескольку часов с вечера до поздней ночи, и с самого раннего утра – почти с полуночи до известного времени, то что же сказать о других сторонах святоподвижнической его жизни, – о бдении и пощении?.. Первое неочевидно ли уже из самой долговременности молитвенного правила совершавшегося притом в такую пору, когда обыкновенно и естественно спят. Так же точно, чтобы неослабно совершать такой молитвенно бденный подвиг, возможно ли допустить, по простому понятию и представлению, чтобы этот подвиг мог быть без нераздельного с ним подвига пощения, хотя бы то в смысле строгой умеренности и воздержания? Действительно, если мы не можем сказать, чтобы высокопр. Филарет был постником в строжайшем отшельническом смысле, – напр. в постоянном сухоядении или в долговременном неядении, – зато несомненно, что во первых он проводил дни первой и последней седмицы Великого Поста так, что вкушал пищу не более, как через два дня; во вторых в самом роде пищи, разумеем по отношению вообще к уставу церковному о постах и, в частности, по отношению к уставу иноческому, соблюдал примерную строгость. В этом случае он не позволял себе разрешать на что-нибудь даже и во время болезней. Впрочем, заметим опять, что всё это – имолитва, и бдение, и пощение было у него не временно, но простиралось на всю его жизнь с самого детства. Не он ли, бывши ещё отроком в доме родителя нередко оставлял обычную пищу, удаляясь на молитву, так что нужно было и отыскивать его ко времени обеда; и не он ли в то время, когда ночью спали все домашние, тихонько вставал на молитву?! Но что тогда было как бы по одному влечению сердечному, это самое в последующее время образовалось и перешло у него в духовную потребу.

Если же потребны были в этом отношении примеры для подражания и для возгревания в себе духа святоподвижнического, то, само собою, в них не было недостатка. Высокопр. Филарет, действительно, питал постоянное и пламенное усердие к почивающим в Лавре Св. Угодникам. У него было постоянным правилом каждонедельно неопустительно бывать в пещерах на поклонении Угодникам. В последнее же время он удалялся в пещеры нередко на целые дни и ночи; даже делал это в такие дни, когда бы требовалось, по принятому обычаю и по искреннейшему желанию и усердию всех, провести время среди близких и знаемых. Мы разумеем дни его именин. Об этом напр. в записках о. Наместника значится следующее: «Святый Владыка 60-й раз празднует своему Ангелу-соименнику в монашестве – Филарету. Как день был воскресный, то все желали, чтобы он служил в Лавре и потом дозволил желающим явиться и принять его благословение в его покоях. Но Владыка решил: нет, я всегда проводил этот день в молитвенном уединении, не для чего переменять старого обычая и теперь. С преподобным преподобен будеши; так празднуйте одни вы, а я по старому, останусь на весь день у преподобных. Так и сделал. Служил обедню в Пещерной церкви Св. Преподобного Антония, а после обедни ходил по обеим пещерам и поклонялся Св. Угодникам. Возвратился в Лавру уже ко всенощной и был совершенно доволен своим уединением. Радость духа видна была на лице его и на всём»275.

После всех этих внутренних святоподвижнических качеств и действий что сказать о прочем состоянии в Бозе почившего и о делах его благочестия, – напр. о его нестяжательности, щедродательности в пользу неимущих и вообще о сострадательности и сердоболии к бедным и несчастным? В этом отношении имя в Бозе почившего во всеобщем признании и памяти останется, кажется, образцом сих добродетелей. Свидетельства и доказательств на это мы уже видели великое множество в разные времена и в разных местах его служения. Здесь же мы укажем только на особенные образы и свойства сих добродетелей. То правда, что раздача милостыни нищим или выдача пособий нуждающимся, когда те и другие сами являются, и как бы требуют удовлетворения себе, есть как бы дело обычного порядка. Кому, как не подобным лицам – митрополитам и вообще архиереям свойственнее всего раздавать милостыню; этого требует самоё их звание и долг, чтобы этим самым подавать пример и другим. Впрочем, не безызвестно, что это бывает так, что самоё лицо, от которого идёт подаяние, остаётся некоторым образом как бы безучастно собственным личным сочувствием к нуждающимся. Иногда раздача милостыни поручается известному человеку, для чего наперёд назначается определённое количество денег на известное время. Но не так совершалось это со стороны высокопр. Филарета; он не имел никогда и ключей от денег... «Подавай, подавай, более подавай, твердил, бывало, Владыка своему келейному; не забывай этого так же, как подливать масло в лампадки и даже более. Вообще же, по словам свидетельствующих, нужно было видеть Владыку, в каком он был особенном весёлом расположении духа, когда видел, что много приходило нищих и просящих, и наоборот, заметно печалился, когда почему-либо было их мало». «За стол, бывало, отнюдь не сядет прежде, как приказав удовлетворить всех, приходивших за подаянием». «Нередко за столом спрашивал: а что? не пришёл ещё кто? Иногда не доверял даже и сам выходил посмотреть, нет ли кого… Но этого мало. Как нам самим приводилось слышать за достоверное, так и в воспоминаниях, напечатанных уже в недавних годах в разных периодических изданиях, значится следующее.

«Нам из рассказов наставников наших известно было, – пишет Автор сейчас помянутых воспоминаний276, – что наш Владыка Филарет ночью выезжал с келейным своим монахом очень часто, чтобы в окна тех домов, где, – как узнавал он, – водворялась нищета и неразлучные с ними страдания, – класть нескудные милостыни. Еще свидетельствуют многочисленные письменные данные, что он никогда не отказывал даже и тем, о коих совершенно не знал и не слышал ни от кого. Замечательны, в самом деле, в высшей степени эти факты. – К высокопр. Филарету очень часто присылались письма или прошения из разных мест и сторон такого рода и содержания, что как будто он был поставлен опекуном над ними или заведовал кассою какого-нибудь Попечительства. При подобных письмах или прошениях прилагались свидетельства о состоянии нуждающихся и нередко обозначалась сумма, потребная на вспомоществование. И то несомненно, что высокопр. Филарет никогда не оставлял подобных прошений без удовлетворения, что видно из пометок, деланных отсылателями денег, на самых бумагах. По нескольким же из оставшихся писем и прошений, – как нам за подлинное известно, – сделано было удовлетворение даже и после его кончины. Спрашивается: что же служило основанием к этому со стороны обращавшихся с такими просьбами, и почему сам в Бозе почивший не отрицал их? Ответ на последний вопрос находим, между прочим, в последних днях жизни в Бозе почившего. Когда высокопр. Филарет повторял, бывало, частовременно обычные свои возгласы: «Ах! Не удерживайте меня, отпустите меня... Храмина тела моего разрушается... Возьмите себе землю, а дайте мне небо... На что я вам? Кому нужен? и т. п., и когда заметили ему однажды, что жизнь его ещё нужна и драгоценна для многих, особенно для бедных, вдов, сирот, – он отвечал: «Да, да, правда, – многие кричат за меня, особенно бедные. Заболею, они начинают молиться. Видно, вопль этот доступен к Богу и имеет силу. Видно Господь слышит этот вопль. Когда я выхожу и они видят, что я едва двигаюсь, то начинают кричать: Поддержи тебя Господи! Продли твою жизнь Господи!» Видно было, что душа его чувствовала живейшую отраду в творимой им ежедневно милостыне и ещё здесь предвкушала то блаженство, которое обещано в Евангелии милостивым»277.

Кроме этих чувств и дел милосердия, являемых лично, или письменно обращавшимся к Бозе почившему и никогда им не оставляемым без живейшего участия и удовлетворения, нам сообщили факты и такого рода, в которых явны были знамения благодатного дара от Господа, какие видим и исповедуем мы в лице избранных Угодников и при жизни их, и по кончине. Фактов в этом роде и значении мы имели утешение слышать довольно много, но приведем здесь только некоторые, именно те, достоверность которых засвидетельствована несомненно.

«Одна, дотоле совершенно безызвестная высокопр. Филарету, вдова жена капитана П., обременённая многочисленным малолетним семейством – пятью сыновьями и одною дочерью, находилась в самом крайнем положении по части средств к жизни вообще, и в частности, чтобы куда-нибудь пристроить детей своих. Не имея и не видя никаких надежд, она поставила себе за правило читать ежедневно акафист Божией Матери, прося Ее чтобы Она указала и послала ей человека, который бы помог ей в её деле. Акафист она выучила даже наизусть от усердного и постоянного чтения. И вот однажды – в субботу великую на Светлое Христово Воскресение, прочитавши акафист, она прилегла на несколько времени до заутрени. Видит во сне, что Пресвятая Богородица говорит ей: «Иди в Лавру, – Митрополит тебе поможет и всё твое положение устроит». Она вскоре в один из дней Пасхи отправилась со всеми своими детьми в Лаврскую церковь. После обедни, при выходе из церкви, Владыка, сопровождаемый множеством людей, вдруг остановил внимание на вдове и сказал, указывая на детей: «это – все твои! Погоди же несколько времени». Проводивши посетителей, Владыка сказал келейному Иеромонаху C., – сообщившему нам буквально этот рассказ»278, – «пойди-ка, позови ко мне стоящую вон там вдову с детьми!» Келейный с трудом отыскал её в толпе нищих и ввел вместе с детьми в покои. Владыка, расспросивши вдову об её положении и подавши тут же потребную денежную помощь, сказал: «Ну! утешься: даст Господь, все устроится хорошо». И действительно, высокопреосвященный Филарет принял такое живое и решительное участие в положении этой вдовы и её детей, что при некоторых встретившихся препятствиях к определению детей в Кадетский Корпус, он имел дерзновение обратиться со всеподданнейшим ходатайством к самому Государю; вследствие чего и было Высочайшее повеление принять детей немедленно, даже сверх штатных вакансий. Когда главный виновник сказанных препятствий, не оставшийся без надлежащего внушения за его действие, извинялся перед Владыкою, – он отвечал: «Я ничего не сделал, а только то, что мне надлежало сделать». «Дети же вполне оправдали своими успехами такое о них благопопечение высокопр. Филарета, или что тоже, указанную и ниспосланную им в лице его от самого Господа милость. Несомненна истина, что милосердие и благотворение ближним являлись в лице и действиях в Бозе почившего, не как только долг и добродетель, но как стяженный ими дар от Господа, который исповедует и чтит в избранных Угодниках Божиих, и по преимуществу в Святителях, сама Св. Церковь, величая их – нищих питателями, сирых кормителями, вдов заступниками, несчастных утешителями – и вообще скорыми помощниками в скорбех и болезнех. Да не смутится, впрочем, кто-либо из читающих, что здесь восписуется такая честь в Бозе почившему, что он ставится в ряду святых. Все святые не на небе делаются святыми; они там только уже прославляются за святость, стяженную ими здесь на земле. Быв в настоящей жизни в малом верны, они в будущей – над многими поставляются.

Приведем ещё следующие факты. «Был высокопр. Филарет в одном доме, где принимавшие его жили в верхнем этаже, а в нижнем почти подвальном жилье квартировало другое бедное семейство, в котором была, страдавшая долговременною тяжкою болезнью, хозяйка квартиры – мать большего семейства. Между прочими разговорами зашла речь и об этой больной. По окончании этой речи, Владыка вдруг неожиданно стал собираться домой. Но выходя из дома, он остановился на лестнице и спросил: а где же у вас живет больная-то? Ему отвечали, что вон – там..., но туда трудно будет пройти Вам, Владыка, да и ход довольно нечистый... Он сказал: ну, как-нибудь проберемся, а замараемся – не беда и просил провести себя туда. Вошедши к больной, он благословил её и в нескольких словах утешивши больную и присутствовавших, сказал: «ну, именем Господним приходи в здравие!» Выходя же, успел подать, что с ним случилось из денег. Оказалось, что с той самой минуты больная, вовсе дотоле безнадежная, почувствовала себя лучше и весьма скоро выздоровела, не употребляя решительно никаких медицинских пособий, для которых не имела к тому же и средств279.

Был так же высокопр. Филарет в одном доме и к нему подвели, между прочим, на благословение одну девочку, немую от рождения. Не зная сего и не быв предупрежден от подводивших о её немоте, он благословив её и положив благословляющую руку на её голову, с обычною ласкою спросил её: «а как тебя зовут, доброе дитя?» К изумлению всех девочка вдруг твердым и ясным говором ответила: Машей! и с той минуты стала говорить навсегда280.

В этих фактах на взгляд и суд людей нынешнего времени, пожалуй, покажется не более, как некая случайность; но само собою не для таковых они и приводятся здесь, а для тех, кои скорее воспримут то убеждение, что заводившие речь о больной и подводившие немотствующую девочку делали это, скорее и вернее всего, с тем намерением и чувством веры, чтобы получить желаемое. А что такие убеждения, а равно и самые обращения к высокопр. Филарету бывали действительно, об этом свидетельствуют тоже несомненные факты. Там напр. пишется в записках о. Наместника281: «Прибыл к Владыке болящий чиновник С...в за благословением, или прямо, как оказалось из его слов и действий, за исцелением от своей болезни. Случилось, что за отсутствием келейного, доложил об этом болящем чиновнике Владыке о. Инспектор Академии... Пришедший немедленно был принят Владыкою, и вдруг пал перед Владыкою на коленах и обливался слезами и начал выражать свои чувства... Владыка сказал: «веруй в Господа, и получишь исцеление, а я что могу... и благословив больного иконою, отпустил его с миром»282.

Наконец обращались к в Бозе почившему и заочно и именно в чувстве молитвенном и с верою в его благодатную помощь. Так напр. в Июле 1867 г. за несколько дней перед приездом моим в Киев для собирания биографических материалов был следующий факт, сообщенный мне многими и, главнее всего, самым очевидцем и участником его, – чередовым иеромонахом П. «Одна женщина купеческого звания из г. Казани попросила чередового на ближних пещерах, (сейчас названного иеромонаха), – отслужить панихиду на могиле высокопр. Филарета. Во всё время панихиды она стояла на коленах и слезно молилась. Видя это, о. иеромонах П. полюбопытствовал узнать и спросил молившуюся: не родственница ли она в Бозе почившему Владыке, что пожелала отслужить панихиду по нём и, главное, так слезно молилась? «Ах, батюшка! отвечала спрошенная, если бы вы знали, как мы чтили и чтим этого святителя Божия с тех пор, когда он был ещё у нас в Казани Архиепископом. Ведь ещё при жизни его у нас многие считали его прямо святым и прибегали к нему за молитвами и помощью в разных случаях – в болезнях, в несчастиях и получали просимое. В самом нашем семействе были такие случаи, которые с тех пор я твердо всегда помнила. И вот в прошлую зиму я сама сделалась сильно больна; надежды не оставалось почти никакой. Но раз вижу я во сне Владыку и тут же припомнила живо все прежние случаи. Увидела его я в церкви за какой-то службой и стала просить его, что бы он помолился за меня, дабы Господь даровал мне исцеление. Он мне так ласково ответил: «ну, ладно! только молись хорошенько Богу и побывай в Киеве у меня». Проснувшись, я тотчас же почувствовала облегчение в болезни, а вскоре и совершенно выздоровела. Стараясь исполнить его волю – побывать в Киеве, я вознамерилась, по особенному обещанию, отправиться туда пешком. И вот почему я просила отслужить панихиду по Святом Владыке на его могиле. Я верую, что истинно по его молитвам Господь даровал мне исцеление от болезни; иначе, может быть, мне давно уже быть бы в могиле. При сих словах она снова залилась слезами и пала на колена и ниц на могилу в Бозе почившего».

Весь этот рассказ повторял нам ещё один из клирошан послушников М..., певший панихиду. Вообще этот факт скоро стал известен в Лавре многим старцам и лицам начальственным, о котором они рассказывали и нам в большей или меньшей подробности, а главное с присовокуплением: да! Всеконечно это так. Ибо кто же и мог бы сомневаться, что Владыка Филарет угодник Божий283.

Приведем еще один из фактов, значащийся в дневнике о. Наместника. «Нежинский Протоиерей и Законоучитель Лицея Иван Феодорович Мерцалов был некогда в Московской Академии учеником покойного Владыки. При воспоминании о Св. Владыке вот что рассказал: Одиннадцать лет тому назад я был смертельно болен; ревматизм, которым за несколько прежде страдал, возобновясь с силою, перешёл на грудь, меня душил жесточайший кашель, доктора искусные видели неизлечимую и быструю чахотку и приговорили умереть... и меня уже напутствовали Елеосвящением и Св. Тайнами. Но 4-го Января вечером, часов в 11-ть, я как будто был в дремоте. Домашние в другой комнате, я один. Слышу как-будто шум шагов и постукивание палкой, как хаживал обыкновенно Владыка, быв Ректором Академии. Растворилась дверь, – вижу, ко мне приблизился сам Владыка, в черной рясе и митрополичьем клобуке. Положив руки на голову мою, потом перекрестив до трех раз, сказал: «ты тяжело болен и ещё постраждешь..., но потерпи, не бойся, Бог пошлёт тебе свою милость и ты будешь здоров. Сказав это, Владыка еще благословил меня, я поцеловал его обе руки и он пошёл назад... Дверь стукнула и я никого уже не видел и стал звать своих. На зов пришла жена. Я стал говорить, что меня не берегут, оставляют одного, дверь в комнате не запирают и все ко мне идут... Жена уверяла, что никто ко мне не приходил... Я рассказал, кто был и что говорил... Жена не вполне верила, думая, что я в бреду... Когда же я опомнился и снова повторил, жена сказала, чтобы я непременно писал к Владыке и просил молитв его. Писать я не мог. Позвали сына, я диктовал, он писал. Не знаю, дошло ли письмо до Владыки; но слова, слышанные мною от него в полусонии, сбылись... Страдания мои продлились ещё несколько недель, а потом я выздоровел. Было нечто подобное и четыре года назад тому. Я тяжело был болен. Тоже вечером входил ко мне будто Владыка. Не говоря ни слова, возложил на мою голову руки свои, и потом несколько раз благословил и удалился. И это явление Святителя было для меня тоже предвестием милости Божией; я скоро же тогда выздоровел284.

Можно бы привести и другие подобные факты, которые мы, впрочем, не все записывали по однородности их с другими, или по неопределенности сведений, а наконец и потому, что самые лица, их видевшие, желали сохранить их более в сердце и в тайне и сообщали об них только намеками, или теми чувствованиями благоговейного почитания к в Бозе почившему, которые видны были в глубоких и иногда слёзных воздыханиях при одном имени его. Одним из очевиднейших и живых доказательств на это напр. может служить то, – в скольких церковных синодиках и в частных помянниках можно встретить имя Митрополита Киевского Филарета, как прежде о здравии, так теперь об упокоении его, – и сколько чтущих и молитвенно вспоминающих день его Ангела и день кончины... Спрашивается: какой смысл и значение имеют эти молитвенные поминовения и какими чувствованиями они возбуждаются и сопровождаются? Молитвы ли это о помиловании грешника или иные? Сказать ли, что это только по силе и значению авторитета его – как первостепенного Святителя и его иерархических заслуг и т. п.? Но вместо всяких своеобразных наших разрешений этого вопроса, послушаем лучше, как рассуждал об этом сам в Бозе почивший. В записках о. Наместника помещён рассказ под заглавием: «Рассказ Владыкою притчи». Сказана была эта притча вслед за тем, когда Владыка однажды выслушал для поверки чтение своего собственного формулярного списка. «А что? пропустят с таким аттестатом в Царствие-то Небесное? – спросил Владыка по окончании сказанного чтения. Затем сказав – да! здесь для людей это довольно, а как там-то пред Богом?! – начал следующий рассказ. «К Апостолу Петру в одно время пришло много простых незнатных и бедных, но богоугодных и молили они его отворить им дверь Царствия. Но Св. Апостол повелевает им подождать. Просьба по некотором времени повторяется, но от Апостола опять отказ. Через несколько времени убогие опять умоляют пустить их. Но Апостол тоже заповедует ждать. Но вот вдруг послышался говор: Архиерей идёт. Тогда Апостол встретил его и спешил отворить двери Царствия, а простецам снова сказал – отступить в сторону и ещё ждать. Тогда простецы сказали: вот мы думали, что только на земле так, и надеялись, что, по крайней мере, на небе будут к нам справедливее и милостивее. Но видим и тут тоже. Тогда Св. Апостол, успокаивая их, сказал: «как неправильно вы судите. Ведь вас каждый день мне приходится принимать и провожать к Царю небесному во множестве; а архиерея-то когда-когда придется встретить из всего их множества». «Это, конечно, притча, – замечено в записках о. Наместника, – но под ней скрывается много истины»285.

Какую именно истину разумел под этой притчей собственно Автор записок, он не выразил; но эта притча должна служить подтверждением того, что мы выразили о личной святоподвижнической жизни высокопр. Филарета, а именно, – «что коренное и отличительное свойство её, каковым и отличался в Бозе почивший, есть глубокое смирение и сокровенность, по коим живущие сею жизнью всячески уменьшают её достоинства и намеренно скрывают от взоров других. Это-то самое, как нельзя более, яркими и высокими до неподражаемости чертами открылось, наконец, в том сокровенном состоянии в Бозе почившего, о котором впервые возвещено было в проповеди при гробе его. «Только в последнее время, когда наступало уже время отшествия его, несколько приподнялась завеса сей сокровенности, а по отшествии его это открылось во всем свете, а именно: – за 17-ть ещё лет до кончины своей в Бозе почивший Архипастырь наш, не довольствуясь общими иноческими обетами, дал пред лицом Всевышнего Бога, (по сокровенному и неизглаголанному влечению сердца своего, – как буквально выражено самим в Бозе почившим в его духовном завещании) сугубые обеты благоугождать Ему высокими подвигами благочестия, воспринявши на себя великий иноческий образ – схиму. Новое имя Св. Преподобного Феодосия, принятое им в схимничестве, возбудило его и к новым подвигам смирения и самоуничижения. Дивились видевшие Архипастыря-старца носившим собственными руками кирпич при созидании церкви в пустыне Голосеевской и недоумевали, что это значит... Это было живое проявление всецелого подражания его новому своему тезоименитому Св. Преподобному Феодосию, который «ношаше иногда воду, иногда дрова из лесу, иногда же братиям почивающим взем разделенное жито, коегождо их часть измеливавше»286.

Сказав сейчас о новом – великоподвижническом звании высокопр. Филарета, – в схимонашестве Феодосия, мы хотя должны были бы остановится на нем с особенным вниманием и исследованием, но так как это составляет предмет замечательнейшей важности не в личном и биографическом только отношении, а вообще в каноническо-историческом, то мы имеем в виду другое для сего место, – именно пред самым временем его блаженной кончины, когда собственно и открылось это сокровенное его звание. С настоящего же места, по самой связи речи по поводу построения храма в Голосеевской Пустыне, мы начнём новый отдел нашего изложения, именно о попечениях и трудах в Бозе почившего по части храмоздательства в св. Лавре и вообще в Киеве.

«Все это стоило больших трудов, а паче скорби»287.

В своём месте мы видели рассуждения высокопр Филарета о значении строения храмов в обителях, выраженные им в одном письме к Архиепископу Рязанскому Гавриилу. «Хорошо строить, – писано было в письме, – и великолепные храмы в обителях, но ещё нужнее устроять внутренние храмы в обителях попечением настоятелей об иноческой по Бозе жизни, в которой ощущается великое оскудение в наше время». И что же? Из всех, изложенных нами, сведений и фактов кто не видит, что высокопр. Филарет имел, по слову Апостола, добру совесть, чтобы выразить сказанную истину так, чтобыпроповедуя другим, не быть самому в этом отношении, по выражению того же Апостола, – неключимым... По званию и долгу Настоятеля Лавры не он ли всеми своими и официальными распоряжениями, и дивными действиями, и отношениями к братии, и словом, и примером, и всею своею истинно подвижническою жизнью являл примерно-ревностное святоотеческое попечение, первее и паче всего именно об устроении внутренних храмов в духе истинной иноческой по Бозе жизни в среде всех собратий от высших до низших и последнейших? Не это ли попечение его было, несомненно, влиятельно и благотворно так, что и сами преемники его, один за другим, с полною готовностью до послушания засвидетельствовали свою ревность, чтобы, по выражению одного из них, «поучаться сим его добродетелям и ходить по светлым стезям его, дабы стяжать тот великий дух, с которым так благоуспешно и благоплодно действовал он во всём его домостроительстве в Великой святой обители», Ея же Настоятельница есть, по благоговейному выражению в Бозе почившего, Сама Преблагословенная Пречистая Богородица.

Ещё при самом первоначальном устройстве первых двух домовых храмов было замечено, что это дело не было чем-то в роде затейливости или желания оставить память о своём строительстве, но совершалось соответственно духовным потребностям, живущих в Лавре, братий и всех приходящих в нее богомольцев; тоже должно наперед сказать и обо всех других действиях его в этом роде. О последних следует ещё присовокупить то, о чём, при всем своём смирении, терпении и благодушии, сам в Бозе почивший по поводу некоторых построек засвидетельствовал: «Это стоило больших трудов, а паче скорби»288, вследствие разнообразных препятствий и интриг со стороны некоторых сильных и влиятельных лиц, что увидим подробно в своём месте.

Почти одновременно с домовыми церквами, значит на первых же порах по прибытии своём в Киев, высокопр. Филарет обратил внимание и сознал необходимость построить церковь на ближних пещерах во имя всех Св. Преподобных Печерских Угодников. Там сыздавна – с 1700 г., существовала одна церковь во имя Воздвижения Честного Животворящего Креста Господня. Но эта церковь была холодная. Ясно, что это как для богомольцев, так и для братий, совершающих чередовое Богослужение и приходящих на молитву, составляло одно из нелегких неудобств в зимнюю пору. Сделать же Воздвиженскую церковь теплою не оказывалось возможности по самому её устройству и местоположению. Между тем отсутствие церкви во имя и честь всех Угодников Печерских на самом месте покоища их св. мощей, очевидно, составляло ощутительный недостаток. Этот недостаток, действительно, сознавался и прежде; но, как сообщил нам один из участников в проектировании, описываемого теперь, храма (о. Архимандрит В.), дело не предпринималось, между прочим, за крайнею неудобностью самой местности. Значит, только пламенная любовь и благочестивая ревность высокопр. Филарета сильны были преодолеть все препятствия и трудности. Описываемая церковь, оконченная постройкою в 1839 г., находится в конце галереи, ведущей к ближним пещерам289.

Одновременно же с этим начато было, хотя и продолжилось на слишком значительное время, следующее великое, – как назвал его сам высокопр. Филарет в одной из своих резолюций, – дело. Это возобновление и росписание в Великой,небеси подобной, соборной Церкви стенною иконописью. Дело это, как значится в архивных документах, началось с рапорта о. Екклесиарха, представленного им по приказанию самого же высокопр. Филарета, что в 4-х куполах на хорах настоит надобность поправить штукатурку и побелить, и окрасить заново. Высокопр. Филарет на докладном журнале Духовного Собора написал: «Рассмотреть Духовному Собору с особенным вниманием и тщанием, не лучше ли росписать на масле для прочности и благолепия, приличного Великой церкви290. Как резолюция эта значится данною 3 Августа 1837 г., стало быть, через какой-нибудь месяц по прибытии высокопр. Филарета на Митрополию, то очевидно, она была прямым следствием тех впечатлений и чувствований, какие естественно было вывести при самых первых посещениях Великой церкви. Порча штукатурки и мрачность закоптелых и запылившихся стен, само собою, слишком дисгармонировали с душевным настроением такого любителя храмов и ревнителя о их благолепии, каков был высокопреосв. Филарет. Старцы – члены Собора вполне разделяли это благочестивое чувство своего Настоятеля. Действительно, вскоре составлен был в Соборе, проект относительно работ согласно данной резолюции, а именно, чтобы росписать на масле все стены и своды в Великой Церкви, а также на хорах и в куполах изображениями святых, чего прежде не имелось, а где таковые изображения находились, их подновить, не изменяя отнюдь ничего. Чтобы работы эти произвести возможно приличным образом, положено было отнестись в Москву к известным мастерам и художникам. Но как высокопр. Филарет, в первые годы своего служения в Киеве, каждогодно отправлялся в Петербург, а к тому же и цены Московскими мастерами были запрашиваемы слишком высокие, так напр., являвшийся, по рекомендации известного московского почетного гражданина А.И. Лобкова, Московский иконописец Н. Щепетов запросил сто тысяч асс., то проектированное дело не начиналось долго. Так даже в 1840 г. 27-го Июня высокопр Филарет писал, между прочим, в своей резолюции: «Сто тысяч – сумма огромная. Подождать, не откроется ли иных способов к совершению сего великого дела»291. Способы эти, однако, скоро открылись. Прибыл в Лавру из Свенского монастыря, по предварительному с ним сношению, иеродиакон Иринарх, известный своим искусством по иконописанию, и изъявил готовность и усердие производить проектированные работы с тем, чтобы определены были в его распоряжении лица, находящиеся в Лавре, из знающих иконописное малярное искусство292. Узнав о сём, высокопр Филарет писал Духовному Собору: «Именем Господним благословляю допустить к производству стенного росписания в Великой церкви Успения Божией Матери иеродиакона Иринарха, как человека искусного в сём деле, с поручением в его распоряжение, находящихся в Лавре, иконописцев. Все материалы, для сего потребные, покупая на не окладную сумму, отпускать в его же распоряжение. Работу сию производить под непосредственным надзором о. Наместника Лавры и Екклесиарха»293. О. Иринарх, совершенно принятый в число братии Лаврской и в поощрение его усердия вскоре посвященный в иеромонахи, был посылаем по распоряжению Собора в Москву для закупки материалов, золота, красок, кистей и пр. Наконец начато было уже производство работ, оставалось желать и надеяться только хорошего успеха. Но тут-то и воспоследовало то, о чем привели мы выше заметку из записок самого высокопр. Филарета, т. е., что ему привелось здесь перенести большие труды и скорби... Заметка эта, как сейчас увидим, не случайная, но имевшая такое значение, что по поводу настоящих трудов и скорбей высокопр. Филарет едва было не исполнил, и без того являвшегося по временам в душе его, своего намерения – просить себе увольнения на покой. Только духовно-аскетическая твердость его духа в вере и уповании и ревности о благе св. Церкви Христовой дали ему силу и крепость стать лицом к лицу и устоять против всех неприязней и козней, угрожавших ему даже личною опасностью подвергнуться немилости самого Государя Императора. Мы не уклонимся от предмета нашего повествования, если изложим по возможности подробно все обстоятельства этого дела, в которых заключается не личный биографический только интерес, но и исторический по отношению к тогдашнему духу времени и характеру, к образу действования в делах подобного рода.

Нужно заметить, что действительно, отчасти была ошибка, и даже как бы вина со стороны самого высокопр. Филарета, что он, предположив произвести означенные работы в такой достопримечательнейшей по своей святыне и древности церкви, какова Лаврская, не довел о сём до сведения Св. Синода. Хотя само собою понятно, что, находясь почти постоянно в то время в С.-Петербурге, он не скрывал ни от кого своих предприятий. Впрочем, так или иначе, было это, только дело возникло уже тогда, когда высокопр. Филарет навсегда уволился от личного присутствования в Св. Синоде. Значит, со стороны желавших нанести скорби высокопр. Филарету было намеренное выжидание времени выезда его из столицы навсегда. С чьей же именно стороны? В ответ на это довольно только припомнить, в каких отношениях к известным лицам находился высокопр. Филарет, когда оставлял С.-Петербург. А с другой стороны нужно знать, каковы были отношения к нему лиц, составлявших высшую администрацию в самом Киеве, и действовавших к тому же, не без влияния на них оттуда же с берегов Невы. Потребность ясности и полноты дела в долг беспристрастной истины и правды заставляют нас невольно приподнять несколько ту личинную завесу, под которою действовать во дни оны было как-то особенно свободно и удобно, чтобы не сказать, было делом обычной системы. Говоря это, мы разумеем не тех лиц, силою и властью коих ведено было описываемое дело, а собственно подручных заправителей, у которых сказанная система была совершенно в духе и в крови, как вышедших из школы, по крайней мере, полулойоловской, из коих один был Правителем Канцелярии Киевского Генерал-Губернатора, а другой чиновником за Обер-Прокурорским столом в Синоде. А что заставляло сих лиц действовать так, а не иначе и собственно против высокопр. Филарета, то довольно только знать, каковым деятелем был высокопр. Филарет по воссоединении униатов, и как затем он продолжал действовать в этом отношении в своей Епархии, где доселе известно, как велик элемент и, с тем вместе, пропаганда католицизма и униатизма, к которым по крови и по духу принадлежали и упомянутые лица. К тому же несомненно известно и то, что один из этих питал личные неудовольствия к высокопр. Филарету за то, что последний не удовлетворил его желаниям, само собою наперёд рассчитанным в успехе на основании своего влияния, по одному епархиальному делу в одном приходском селе, составлявшем его родовое имение. Эти-то, выражаясь словами Св. Бытописания, господие стреляний (Быт. 49:23) тем усерднее и смелее действовали, что ясно понимали и видели все натянутости отношений к высокопр. Филарету в лице главных своих начальников, и через это конечно старались, сколько выслужиться перед ними своим угодничеством, столько же усилить эти личные неприязненные отношения. В этом разе, по преимуществу, нужно указать на лица местной администрации. Впоследствии мы увидим, что Главный Начальник края и города Киева и своим характером, и образом своей жизни нередко вызывал высокопр. Филарета действовать на него в духе ревности Архипастырской. А, наконец, привзошло сюда и ещё одно обстоятельство, поставившее высокопр. Филарета и Главного Начальника во взаимные столкновения: это – дело о построении памятника Св. Великому Князю Владимиру в Киеве. К утешению, все это миновалось впоследствии и умиротворилось; но пока действовали страсти и интриги со стороны упомянутых лиц, дело о начатых работах в Великой Соборной Лаврской Церкви находилось в следующем положении.

Вдруг совершенно нежданно для высокопр. Филарета, последовал на имя его указ из Св. Синода, в котором заключалось, – «что, по уведомлению Г. Министра Императорского Двора, Государь Император Высочайше повелеть соизволил: для осмотра стенной иконописи в Соборной Церкви Киево-Печерской Лавры и составления предположения об исправлении этой иконописи или же о совершенно новом росписании той Церкви командировать Академика Солнцева»294. Не нужно было, конечно, особенной проницательности, чтобы уразуметь, откуда произошла инициатива этого дела и как она состоялась. Трудно только решить, какая сторона тамошняя ли в Петербурге или местная в Киеве, прежде и более всего, приняла такое участие в этом деле. Впрочем, в подобных явлениях всегда бывает так, что, как говорится, не отыщешь ни начала ни конца; главное всё в том, чтобы достигнуть только цели. Цель же эта была рассчитана и направлена слишком далеко, именно, чтобы представить высокопр. Филарета в глазах Самого Государя Императора в невыгодном для него свете, и тем как бы подтвердить всё то, вследствие чего как высокопр. Филарет Киевский, так и Московский получили одновременное навсегда увольнение от личного присутствования в Св. Синоде. Цель эта и была достигнута. Знавшим это дело295, насколько возможно близко, было известно, что Император Николай Павлович приведен был в сильное смущение и личное неудовольствие на высокопр. Филарета за его будто бы самоуправство и непозволительное нарушение памятников древности. Это, впрочем, совершено доказывается тем, что сверх вышеупомянутого указа, в тоже время последовал циркулярный указ из Св. Синода такого содержания: «Государь Император, по дошедшему до Его Величества сведению, что в некоторых древних Соборах древняя живопись на стенах заменяется новою, и вообще не сохраняется, как следует, – высочайше повелеть соизволил, принять надлежащие меры, чтобы вообще древний, как наружный, так внутренний, вид церквей был сохраняем тщательно, и не было дозволяемо никаких произвольных поправок и перемен без ведома Высшей духовной Власти»296. Из одного того, что этот указ последовал так поспешно, т. е. прежде чем получены были сведения от командированного Академика Солнцева, – а из этих сведений могло оказаться, как и оказалось действительно, дело не в том виде, как представлено было со стороны доносивших об нём, из одного этого говорим, очевидно, что Государь Император принял глубоко и горячо, доведённый до Него, поступок высокопр. Филарета, и что этим настроением Государя всячески постарались и поспешили воспользоваться, чтобы нанести удар прямо в лицо и сердце высокопр. Филарета. Правда, в циркулярном указе не упомянуто прямо лицо высокопр. Филарета и не указало на место, – но слухом земля полнится; а что касается собственно епархии и в частности самой Лавры, то само собою было понятно всякому от первого до последнего, в чём дело... Но этим ударом, нанесённым лицу и чести маститого Первосвятителя, не ограничились заправлявшие делом. Да этот удар и не был бы столь чувствителен для высокопр. Филарета, если бы не присоединён был к этому другой удар, направленный прямо в его царёволюбивое сердце. Сколь ни удачно была достигнута цель привести Государя Императора в заочное неудовольствие против высокопр. Филарета; но оставалось ещё впереди опасение, дабы при личном свидании или даже при посредстве других беспристрастных и благонамеренных лиц, дело не раскрылось во всей истине и не возвратилось прежнее благоволение Государя к Митрополиту. Отсюда-то и произошел следующий факт.

В промежуток описываемого дела Государь Император Николай Павлович с Великим Князем Михаилом Павловичем отправился в путешествие. Путь лежал на Киев, так что Государь был уже в Нежине (в 140 верстах от Киева). В Киеве ожидали все Высочайших Путешественников; но вдруг изволил прибыть один только Великий Князь. Государь же Император изволил переменить маршрут и отправился прямо из Нежина на Черниговский тракт. Если кому, то высокопр. Филарету слишком было понятно, что причиною к этому послужило личное неблаговоление к нему Государя Императора. «Вот – говорил он в кругу близких, – судил Господь мне под старость лет понести и этот крест: подпасть под немилость Помазанника Господня. Что же? По грехам моим я этого достоин. Но мне тяжело, слёзно-тяжело не за себя самого, а за святой град Киев – говорил он. Чем виноват град, чтобы из-за меня недостойного лишаться утехи зреть возлюбленнейшего Монарха. О Господи, не оставь вины тем, кто так не страшиться вводить в обман Государя Императора!» Высокопр. Филарет утешался однако тем, что удостоится, по крайней мере, видеть Великого Князя Михаила Павловича, в надежде объяснить ему всё дело. Но и этой надежды едва было он не лишился. Великий Князь, видно было по всему, не имел намерения посетить высокопр. Филарета. Только когда адъютант его N., по поручению родительницы своей, глубоко почитавшей и почти обожавшей высокопр. Филарета, посетил последнего и здесь при разговоре услышал вполне откровенное, правдивейшее изложение всего дела и понял самоё состояние высокопр. Филарета, и доложил об этом Великому Князю, тогда уже Его Высочество соизволил на посещение покоев Митрополита. И здесь-то, наедине, высокопр. Филарет успел сообщить Великому Князю, что надлежало. «Теперь я спокоен, – говорил впоследствии высокопр. Филарет: – что сказано мною Брату Цареву, то не отрекусь повторить и на страшном суде Христовом»... Действительно, это свидание и беседа высокопр. Филарета с Великим Князем возымела свою силу и успех, вопреки расчетам, устранивших личное свидание его с самим Государем Императором.

Вообще же, что всячески употреблялось старание не дать возможности высокопр. Филарету войти в личное объяснение с кем либо из имевших влияние на ход дела, доказательство очевиднейшее напр. в следующем. Когда, согласно прежде помянутому указу Св. Синода, командированный по Высочайшему повелению Академик г. Солнцев должен был прибыть в Киев и приступить к исполнению возложенного на него поручения, то ему был сделав наказ словесный, чтобы не иметь личных отношений к высокопр. Филарету. Но как вообще, в подобных случаях сбывается слово истины: солга неправди себе, так в частности здесь сбылись слова самого высокопр. Филарета, которые он как постоянное правило приводил себе и повторял другим: «Часто случалось быть мне в большой тесноте: и сверху давят, и снизу не благоприятствуют, и со сторон теснят, а я всегда держался прямого пути и так рассуждал: Как люди ни хитрят и ни усиливаются, а Бог всех перемудрит и пересилит».

Да, нужно было непременно слышать из собственных уст Ф.Г. Солнцева весь, насколько было возможно, подробный и искренний рассказ, чтобы понять вполне всё происходившее по настоящему делу. По общеизвестным при подобных случаях причинам мы, само собою, не можем привести здесь этого рассказа во всей подлинности, как заключавшего отчасти такие откровенности, каковые не выдаются, а слагаются лишь в сердце...297. Скажем только, что личный авторитет, непосредственное участие в деле и, выше всякого сомнения, беспристрастная правдивость рассказчика послужили для нас окончательною опорою и утверждением всего, что было уже нам достаточно известно из других источников. Скажем и то, что кто бы ни был на месте Феодора Григорьевича, явно должен был чувствовать себя, как говорится, между двух огней. Всего более смущал его и стеснял данный ему наказ не входить в личные сношения с высокопр. Филаретом. «Не скрываюсь, – говорил он, – что меня сначала страшила мысль, что я найду на самом деле произведённым то, в чём возводилось обвинение на высокопр. Филарета. Потому-то как я обрадовался и возблагодарил Господа, когда при самом первом взгляде на работы, я видел совсем иное. Это первое мое обозрение работ, – говорил Ф.Г., – я имел, действительно, прежде всякого свидания с высокопр. Филаретом и явился в Лавру совершенно инкогнито. К тому же, вопреки расчётам недоброжелателей, случилось так, что в самый приезд мой все они, как нарочно, были в отсутствии, так что мне и явиться было не к кому, тогда как в наказе велено было непременно предварительно быть у них. Неизвестно, что и как было бы в последнем случае, но ободрённый уже тем, что показало сразу самоё дело, я уже нисколько не стеснялся и личных отношений к высокопр. Филарету. Случай как раз и открылся к этому. Только что я успел инкогнито осмотреть хорошенько работы, высокопр. Филарет сам явился по обыкновению на работы и совершенно недуманно, негаданно встретил меня тут. После краткой беседы я тогда же отправился посетить Владыку в его покоях.

И что же, чем кончилось всё поручение, возложенное на Г. Солнцева? Как знаменитый художник Академик, он само собою, усмотрел некоторые недостатки в самой работе по части искусства, но не более. Вο всяком же разе, он не мог открыть ничего такого, в чем обвинялся высокопр. Филарет как истребитель и нарушитель будто бы, драгоценных достопамятностей древности. Да этих древних достопамятностей собственно и не было. Известно, что вообще соборный храм Успения Божией Матери после многократных бедствий, в течение разных времён тяготевших над ним, не раз изменялся в своем наружном и внешнем виде; в частности же после пожара в 1718 г. он был тоже отделан заново и освящён в 1722 г.298. Следовательно, всё что было древнего, восходило по времени за какие-нибудь 110 лет. К тому же, что оставалось в достаточной целости, всё это не уничтожилось, а сохранилось с необходимою только очисткою и поновлением. Ясно, что желавшими нанести неприятности высокопр. Филарету имелось в виду не самое дело, не интерес его, а лишь бы достичь своей злонамеренной цели. Что же касается самых недостатков, усмотренных Ф.Г. Солнцевым, они состояли в следующем, как значится в указе Св. Синода, от 21 Июля 1843 г. 1) Всю новую живопись сделать темнее; на всех образах золотые украшения исполнить тщательнее; перспективу и пейзажи сделать легче и не так резкими, равно и фигуры в дальних планах облегчить. 2) Орнаменты, вместо белых, написать желтыми, букеты цветов между ними совершенно уничтожить. 3) Оставшуюся старую живопись, портреты Царей, великих Князей и архимандритов осторожно вымыть и заправить и 4) Раку с мощами святых на аршин отодвинуть от стены или перенести в один из боковых приделов, через что откроется надгробный монумент Князя Константина Острожского, уцелевший от пожара 1718 г. и самый памятник очистить от пыли – Генерал Адъютант Министр Императорского Двора Князь Волконский, сказано в указе, присовокупил в сообщении своём Обер-Прокурору Св. Синода, что Государь Император Высочайше соизволил на приведение в исполнение предположений Г. Солнцева по трем первым пунктам; на счет же четвертого пункта Высочайше повелел сообщить Г. Обер-Прокурору Св. Синода для предложения на рассуждение Св. Синода: можно ли будет означенную раку передвинуть с настоящего места или перенести в один из боковых приделов? Вследствие сего Св. Синод предписал указом высокопр. Филарету: – «немедленно распорядится об исполнении предположения Г. Солнцева по трем первым пунктам и об исполнении донести в своё время; – а относительно предположения Г. Солнцева по пункту четвертому представить немедленно Св. Синоду местные сведения с мнением: можно ли будет раку с мощами передвинуть с настоящего места на другое, и давно ли она находятся на настоящем месте и кем поставлена?»

На этот указ высокопр. Филарет донёс Св. Синоду, от 7 Августа 1843 г., что «распоряжение об исполнении предписанного им сделано, но что раку со св. мощами, сделанную в 1824 г. и поставленную на настоящем месте в 1825 г., он находит неудобным перенести в какой-либо из боковых приделов, ибо народ привык видеть здесь сию святыню и чествовать; да и в боковых приделах нет для неё приличного места. Можно разве отодвинуть раку на один аршин от стены, где надгробный памятник Константина Острожского, чем откроется удобный проход для желающих видеть оный». А затем наконец, от 19 Октября того же года, высокопр. Филарет донёс св. Синоду, что стенная живопись, по высочайше одобренным предположениям Г. Солнцева, под личным руководством его исправлена. Правда, Государь Император не ограничился вышепрописанным повелением. Имевши в виду быть в том же 1843 г. в Киеве, Он повелел отправиться туда и Г. Солнцеву и явиться к Нему там лично; но особенных последствий отсюда никаких не было, кроме разве того, что Г. Солнцев должен был лично надзирать за работами и руководить производивших. На этом-то основании и было присовокуплено в донесении высокопр. Филарета Св. Синоду, что все работы исполнены под личным руководством Г. Солнцева, а это, само собою, послужило лучшим ограждением в случае каких-либо последствий.

После таких личных неприятностей и душевных смущений, у многих, если не у всякого, едва ли достало бы желания и решимости предпринимать что-либо из дел подобного же рода. Скорее можно полагать, что всякий, руководясь принятым правилом житейской мудрости, почёл бы за лучшее уклоняться на будущее время и от менее опасных случаев, лишь бы сохранить своё спокойствие и, тем более, не войти в какое-либо столкновение с лицами влиятельными, коль скоро раздражают их и благие дела и действия. Но не таким правилом руководился высокопр. Филарет; он рассуждал и действовал, твёрдо ведая и свято исполняя слово св. Апостола: аще бых человеком угождал, не бых убо был раб Христов. И если когда, то в описываемую пору его жизни, в которую он уже воспринял на себя сугубые обеты служения Господу, когда уже все почести и все виды на почести временного земного служения были сокрыты им на себе под кровом смиренной схимы, в это, говорим, время тем более невозможно было, чтобы он вступил в какие-либо человекоугоднические для других, и ради своего благополучия, сделки и уступки. Эту истину и самоё значение, по отношению к ней, схимнического звания, воспринятого высокопр. Филаретом, мы увидим ещё в своём месте. Теперь же продолжим изложение самых фактов, из коих откроется, что действительно самому Промыслу Божественному угодно было избрать в особенное орудие такое состояние Святителя – схимника, чтобы ревность и попечение его обращены были на все святыни, как находящиеся в Св. Чудотворной Киево-Печерский Лавре, так и в самом городе Киеве, и чтобы от сугубо преподобных рук его эти святыни восприяли подобающее им возобновление и благолепие. Все это так и совершилось, как увидим подробно и обстоятельно в предлежащем сейчас повествовании. Начнём с устройства нового иконостаса в великой Лаврской Соборной церкви.

Дело началось, – как значится по документам архива, – с того, что известная своею беспримерною благотворительностью в пользу св. храмов и обителей, покойная Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская отнеслась к высокопр. Филарету письмом такого содержания: Высокопресвященнейший Владыко! Милостивый Архипастырь! По чувству благоговения моего к Святому Соборному храму Успения Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы в Киево-Печерской Лавре, положила я в сердце своём священный обет и непременное намерение построить собственным моим иждивением бронзовый иконостас вместо теперешнего деревянного, от времени приходящего в ветхость. Желание моё есть устроить иконостас совершенно в том же виде, в каком он теперь состоит, без всякого отступления от плана, фасада и рисунка оного, с тем притом, чтобы все Св. Иконы оставались прежние без всякой перемены. Построение иконостаса собственным моим иждивением поручаю я Вашему Высокопреосвященству с Духовным Собором Киево-Печерские Лавры, с тем чтобы для устроения оного из бронзы с позолотою через огонь вызваны были лучшие мастера. Испрашивая на сие моё намерение Архипастырского благословения Вашего и святых молитв, с глубочайшим почитанием и преданностью имею честь быть и пр. – Графиня A.А. назначила на устройство иконостаса миллион рублей ассигн.

Но такое начало дела было только в смысле формально-официального заявления. Внутреннее же начинание его было иное. Вопрос: кто возбудил такое чувство и усердие в сердце жертвовательницы и благословил её обет? Ответ на это может быть тот, – что влияние на Графиню в этом деле принадлежало или о. иеросхимонаху Парфению, как духовному отцу её, или же самому высокопр. Филарету. Действительно к первому Графиня так благоговела и усердствовала, что «однажды, – как пишется в жизнеописании о. Парфения, – растроганная его глубоко назидательною беседою, преклонив пред ним колена, говорила ему? Отец мой, скажи мне, чем я могу тебя утешить? Я не пожалею для тебя и миллиона»...299 Могло быть, что действительно этот-то миллион и получил то назначение, о котором идет речь. Это тем естественнее, если принять во внимание ответ, данный о. Парфением на сделанное ему предложение. «Вот нашла, чем утешить, – отвечал он, – на что мне этот навоз?! Единое мне утешение: не мешай мне никто пребывать с Богом и со Всеутехою моею – Пресвятою Богородицею»300. Естественно, говорим, что в этом ответе благочестивая жертвовательница как бы прочитала указание на то, куда ей употребить предложенное – было в личное утешение старцу; вместо сего утешения она и принесла обещанную сумму в жертву во имя и славу Той, Которую он именовал Всеутехою. Что же касается личных отношений Графини к высокопр. Филарету то, сколько известно, отношения эти были не менее глубоки и благоговейны, как и к о. Парфению, столько же, вернее сказать, едва ли и можно было отделять и различать в чем-нибудь эти отношения к тому и другому, когда у них, не обинуясь, можно сказать, бе сердце и душа едина. Во всяком разе желание Графини не могло не быть предварительно известно высокопр. Филарету, как Архипастырю и Настоятелю Лавры. Мало сего, – в вышеприведённом письме своём Графиня прямо выразила, что «построение иконостаса собственным её иждивением поручала лично Его Высокопреосвященству с Духовным Собором Лавры», следовательно, уполномочивала его во всем.

Впрочем, говоря всё это, мы вовсе не имеем в виду выставлять собственное личное участие и влияние того или другого лица, и тем восписывать им особенную честь и заслугу. Напротив, признавая с одной стороны всю действительность и уместность сего участия и влияния, в то же время мы хотим представить в этом факте живое свидетельство против того, немало распространённого в своё время мнения, что будто бы блаженной памяти Графиня, со всем её огромнейшим богатством, была именно жертвою чрезмерных на неё влияний подобного рода. Как о. иеросхимонах Парфений отвергнул предлагаемый ему миллион с личным даже укорением предлагавшей, так и высокопр. Филарет, несомненно, поступил бы не иначе, если бы дело относилось к нему собственно, ибо как первый назвал деньги навозом, так и последний назвал их червями..., о чем увидим в собственноручной его записке, оставленной в его шкатулке. Наконец увидим ниже и то, как он отвергнул предложение огромной суммы той же Графини A.А. на устройство водопровода из Днепра в Лавру. Если же в Бозе почивший принял теперь, жертвуемую Графинею, сумму, то во первых потому, что она жертвовала по священному обету и на такой предмет, в котором он сознавал благопотребность, а во вторых отнюдь не приписывая здесь ничего ни своему, ни чьему-либо человеческому влиянию, а относя прямо к действию Самого Божественного Промысла, как и выразился он буквально в своём донесении Св. Синоду. Здесь он видел и исповедовал не что иное, как тоже самое, что совершалось во дни оны, когда на первоначальное устроение и украшение сего небеси подобного и Чудотворного храма явились все материальные средства не силою и действием человеческими, а изволением и дивным устроением Самой Той, во имя и честь Коей храм сей должен был воздвигнуться и быть так благолепно украшенным. В донесении своём Св. Синоду высокопр. Филарет выразился, между прочим, буквально так: «Святая Киево-Печерская Лавра приемлет сие богоугодное намерение благочестивой жертвовательницы залогом благословения Божией Матери к Её святому Дому и пр.» «В другом же случае, когда та же самая Графиня, – как сказано выше, – предлагала было свои услуги и средства на то, чтобы сделать водопровод из Днепра в Лавру и устроить фонтаны в разных местах для облегчения добывания воды для братии, – то высокопр. Филарет, тогда же отклонив Графиню от её намерения и усердия, сказал, что Св. Преподобный Феодосий Сам носил на своих плечах и не для себя только, а и для других воду, – а потому и нам не нужны ни водопроводы, ни никакие фонтаны... Ведь фонтаны-то орошают, освежают и услаждают плоть, а нам потребны для души такие же фонтаны слёзные и потовые от трудов во изнурение плоти, дабы последняя не была госпожой над нами, а рабыней покорной на служение душевному спасению».

Приняв предложенную жертву от Графини Анны Алексеевны, высокопр. Филарет дал на подлинном письме её такую резолюцию (от 4 Сентября 1845 г.). «Изготовить в Св. Синод доношение с приложением копии с сего письма, а подлинное хранить Духовному Собору Лавры в ризнице». Доношение это301, изготовленное им самим, было следующего содержания: «Устроенный в 1720 г. после пожара иконостас Соборной Божия Матери церкви в Киево-Печерской Лавре, в течение свыше ста двадцати лет от времени, приходит в ветхость, как составленный из дерева. Позолота и резьба оного хотя и возобновлены были в 1810 и 1811 годах, но очень потемнели от великого стечения народа и от множества горящих свеч. Для возобновления иконостаса позолотою и резьбою потребовалась бы значительная сумма, но за всем тем, как деревянный, он не обещает долговременной прочности, а притом и опять может подвергнуться разрушительному действию огня».

«Двора Его Императорского Величества Камер-Фрейлина, Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, движимая благочестивым усердием к Дому Божией Матери, изъявила мне письменно непременное желание своё, собственным своим иждивением построить вместо деревянного бронзовый иконостас с позолотою через огонь, совершенно в том же великолепном виде без всякого изменения, в каком теперь состоит, с тем притом, чтобы и святые иконы оставались в прежнем виде без всякой перемены».

«Святая Киево-Печерские Лавра, хранительница отечественной святыни, приемля сие богоугодное намерение благочестивой Графини Орловой-Чесменской залогом благословения Божией Матери Ея Святому Дому, молит Господа Бога, да совершит Он Промыслом Своим сие богоугодное дело. Построение из бронзы с позолотою через огонь иконостаса упрочит существование оного в прежнем великолепном виде на многие столетия».

«Донося о сём Святейшему Правительствующему Синоду, с приложением копии с отношения ко мне Графини Орловой-Чесменской, смиреннейше прошу на сие богоугодное дело испросить Высочайшее Его Императорского Величества соизволение».

Казалось бы, судя по такому началу и ходу дела, ничего не оставалось ожидать, как благоприятного разрешения и скорого начинания работ и беспрепятственного их совершения. Но всякому легко может представиться противное из одного напр. уже того факта, что ответный указ на доношение высокопр. Филарета (от 8 Сентября 1845 г.) последовал из Св. Синода не ранее, как от 2 Октября 1846 г. следовательно более, чем через год, а к самым работам приступлено было лишь в Мае 1848 г... Что же было причиною такой медлительности? В содержании самого указа трудно прямо указать на что-нибудь такое, что требовало бы столь продолжительного времени для рассуждения и каких-либо многосложных соображений. Св. Синод сказанным указом дал знать высокопр. Филарету только следующее, «что, вследствие всеподданнейшего доклада Г. Обер-Прокурора Государю Императору, Его Величеству благоугодно было отозваться, что как нынешний иконостас устроен не в древности и не соответствует стилю храма, то если Графиня Анна Алексеевна непременно желает устроить иконостас, для сего необходимо будет поручить Архитектору Тону сочинение проекта, который бы вполне согласен был с византийским зодчеством сей древней Церкви». Но, если трудно указать на причину медлительности в самом существе дела, то без труда открывается она из обстоятельств другого дела, о котором мы уже предупомянули отчасти, и которое как раз совпало по времени и по сходству в содержании с настоящим, и от которого произошли столкновения между Главным Начальником края и высокопр. Филаретом. Мы разумеем здесь дело о сооружении памятника Св. Равноапостольному Князю Владимиру. Будем же иметь эти обстоятельства пока только в виду и продолжим повествование о начатом деле.

Не станем останавливаться на том, что всякому из читателей может представиться очевидным, а именно. Не оказывается ли в сказанном указе, что, в чём прежде обвиняем был высокопр. Филарет, то самое теперь принимается в обратном виде и значении. Когда начато было направление и возобновление прежней иконописи на стенах, написанной после пожара 1718 г., тогда восстали за нарушение и уничтожение древности; а когда теперь положено устроить иконостас в том же самом не изменённом виде, в каком он устроен был после того же пожара 1718 г., то иконостас этот признан не соответствующим, так что из-за этого остановлено дело и могло быть даже и вовсе оставлено без исполнения в том случае, если бы жертвовательница почему-либо могла принять, предложенное ей, распоряжение на ограничение её желания и усердия. В тоже время заметим, что когда составленный Г. Топом проект, хотя уже и одобренный Государем Императором, оказался не исполнимым на деле, то разрешено было построить в том же виде, в каком был прежний иконостас, следовательно, этот последний опять оказался уже соответствующим византийскому стилю. Всё это, говорим, очевидно для всякого. Но главное дело в том, что благоговейное чувство и священный обет жертвовательницы устроить не иной иконостас, как бронзовый, и самоё ходатайство высокопр. Филарета, вполне признававшего необходимость и полезность устройства иконостаса именно бронзового, остались не удовлетворёнными. Сейчас увидим, что разрешено было устроить по прежнему деревянный. Дело было так:

Когда, составленный Г. Тоном, план Государь Император удостоил своим одобрением, с тем вместе повелеть соизволил, чтобы план сей предварительно был препровождён на рассмотрение Св. Синода в том отношении: «согласен ли он с правилами и существующим порядком?» Св. Синод определил: «препроводив, составленный Г. Тоном, план к преосвященному Митрополиту Киевскому Филарету, предписать: сообразив сей план с местностью церкви и размерами существующего иконостаса, представить затем Св. Синоду соображение относительно приведения того плана в исполнение, приложив, снятый с натуры, рисунок существующего иконостаса, и возвратив препровождаемый план». Высокопр. Филарет на сём указе дал резолюцию: «Духовный Собор Лавры имеет поручить епархиальному архитектору Г. Спарро сообразить прилагаемый при сём, план иконостаса с местностью Великой Церкви и размерами существующего иконостаса, и, сняв с натуры рисунок, представить мне обстоятельное по сему донесение».

Архитектор Спарро нашел неудобства к приведению в исполнение плана, составленного Г. Тоном в разным отношениях, а главное то, что 1-е – фундамент для нового бронзового иконостаса будет весьма малым и следует сделать новый гораздо глубже, а позади иконостаса нужно будет выгнать новую каменную стену до половины арки; при устройстве же нового иконостаса, будут препятствовать гробницы древних архимандритов и братии, открытые им при испытании фундамента, которые нужно будет тронуть с места. 2-е– боковые верхние части иконостаса, по размеру, показанному на чертеже, не могут в прямом положении быть поставлены в Соборе, потому что свод, находящийся между подкупольными столбами и хорами, тому препятствует, а придётся их наклонить сильно вперед, что может обезобразить общую форму иконостаса, и пр.

Высокопр. Филарет, независимо от сего сказанного поручения Архитектору, и сам лично со всем искреннейшим участием и вниманием исследовавши дело, и главное, совершенно понимая, к чему клонится исход его, сколь ни тяжело было для его сердца и для благочестивого усердия и обета жертвовательницы, – предрешил произвести всё дело иначе, на что предрасположил, конечно, и самую жертвовательницу, имея в виду, по крайней мере, то, что прекратится проволочка времени и великая Соборная Церковь благоукрасится если не бронзовым, то соответствующим её благолепию новым деревянным иконостасом. Потому, в следствие указа, препровождая всё требованное от него и прилагая донесение местного епархиального Архитектора, он писал Св. Синоду, между прочим, следующее. (Донесение это составлено было им собственноручно) «Рассмотрев с должным вниманием донесение епархиального Архитектора, я нахожу со своей стороны важное препятствие к приведению в исполнение, составленного Г. Тоном, плана иконостаса в том, что для сделания нового фундамента под иконостасом и устроения каменной стены и для надлежащей высушки оной необходимо будет прекратить на долгое время Богослужение в Соборной Церкви Успения Божией Матери, в которую беспрерывно стекается множество богомольцев из всех стран России. Сие может подать повод к охлаждению их благочестивого усердия к особенной святыне сей Церкви, в которой никогда Богослужение не прекращается. Затем, сказав о прочем, в согласность с донесением архитекторским, он в заключение своего представления Св. Синоду опять выразил ту же мысль и просьбу, дабы возобновить иконостас в теперешнем его виде, к которому издавна многочисленные богомольцы привыкли благоговеть, как к святыне».

Св. Синод утвердил во всем представление высокопр. Филарета и, по воспоследовавшем на сие Высочайшим соизволении, предписал указом приступить к устройству нового деревянного иконостаса в существующем виде по благочестивому усердию Графини A.А. Орловой. Высокопр. Филарет, отвечая на это, рапортовал Св. Синоду, что дело имеет быть начато в своё время, и с тем вместе донес, что Графиня Анна Алексеевна, несмотря на то, что её благочестивое усердие не осуществилось, пожертвовала навсегда в неотъемлемую собственность Киево-Печерской Лавры, внесённый ею ещё прежде (от 10-го Декабря 1845 г.) в Государственный банк, капитал в количестве миллиона руб. асс. (285,715 р. сер.) с учинённым ею распределением процентов с оного на разные церковные потребности. При сём донесении препровождена была и копия с самого отношения жертвовательницы по этому предмету. Затем, на накопившуюся уже в достаточном количестве со сказанного капитала процентную сумму, высокопр. Филарет распорядился приготовлять всё потребное к работам и приступить к сооружению их. В этом последнем распоряжении, выраженном в предложении Духовному Собору, замечательно, между прочим, то, что работы должны были производиться по возможности лицами, служащими в Лавре, послушниками и испытанными в честности жизни служителями. Само собою, здесь могло иметься в виду и сокращение излишних расходов; но главнейшим образом, как буквально выражено в предложении, это распоряжение сделано было «для соблюдения благочиния в святой Великой Чудотворной церкви», так что, если придётся и нанимать,– сказано в предложении – посторонних мастеров, то не иначе, как по избранию и представлению главного распорядителя работ, начальника лаврских иконописцев иеромонаха Иринарха, (того самого, который прежде производил работы по части стенной иконописи в сей же церкви). Наконец в этом же распоряжении сказано, чтобы производство работ было устроено и ведено так, чтобы Богослужение в Великой Церкви совершаемо было ежедневно без препятствия. Что здесь замечательно, понятно всякому, это неизменная верность высокопр. Филарета одному и единственному духовно-религиозному началу и духу святоотечественности даже в таких действиях, где, по видимому, менее всего это возможно. В самом деле, при вникании в сказанное распоряжение, в самые даже выражения его, кто не видит и не чувствует, как живо отражается здесь как бы вся история первоначального сооружения сей Великой Чудотворной небеси подобной Церкви?! Довольно представить, кто и каковы были первоначальные строители её, и каковы были, значит, чувствования и всё настроение их!... А в то же время достаточно принять во внимание, – как, между прочим, и кем совершаются ныне подобные сооружения, чтобы вполне понять и оценить всю силу и значение рассматриваемых распоряжений, как проявления духа ревности, – да не коснется к сему Чудотворному храму, как древнему Кивоту святыни, рука не подобающих делателей и да не огласятся своды и стены его каким-либо неприличным гласом или гнилым словом. Потому-то, когда воспоследовало от Св. Синода разрешение в совершенную согласность распоряжением высокопр. Филарета, последний умирился духом, по крайней мере, по отношению к этому делу, тогда как наоборот новые скорби в тоже самое время были для него по другому делу – по сооружению памятника Св. Благоверному Равноапостольному Князю Владимиру, а наконец, вскоре затем, и по проекту о сооружении храма сему Просветителю России христианскою Верою.

«Аще же и возмогл еси (достигнуть известной благой цели), обаче явив крепость духа в бестрепетном возвращении дела и истины, оставил еси веком пример святой ревности, с яковою глаголал еси истину пред Царем»302.

Мысль о сооружении в Киеве памятника Св. Равноапостольному Великому Князю Владимиру, как значится в деле303, зародилась ещё давно, именно в 1832 г., и хотя была одобряема и Самим Государем Императором, но осталась почему-то в одном только предположении. В бытность же свою в С.-Петербурге в половине 1842 г., – когда, заметим, только что выбыл из Петербурга навсегда высокопр. Филарет, – тогдашний Киевский Генерал-Губернатор г. Бибиков вдруг отнёсся к Министру Императорского Двора Светлейшему Князю Волконскому письмом такого содержания: «Ныне, когда уничтожение Унии и католического преобладания, введение Русских законов, Русского языка, преобразование учебных заведений обратили Западный край к Святому Православию и Русской жизни, казалось бы весьма приличным ознаменовать эту замечательную эпоху царствования Его Императорского Величества сооружением монумента Великому Просветителю России». При этом, присовокупил г. Бибиков, что Государь Император, одобряя такое предположение, Высочайшее повелеть соизволил представить о сём Вашей Светлости для открытия в Академии художеств конкуренции на составление проекта сказанного монумента. Дело получило ход; проект был составлен г. Тоном и Государем Императором был одобрен. Но, предварительно Государь Император Высочайше повелел сообразить: не слишком ли дорого будет стоить отделка горы, на которой предположено поставить памятник?

Пока дело так шло в течение трех лет, вдруг Г. Обер-Прокурор Святейшего Синода Граф Протасов сообщил конфиденциальным письмом на имя Димитрия Гавриловича Бибикова, от 21 Сентября 1845 г., следующее. «Генерал-Адъютант Граф Орлов препроводил ко мне по Высочайшей воле, для внесения в Св. Синод на рассмотрение, полученное им от Митрополита Киевского, (при сём конфиденциально сообщаемое в выписке), письмо. (Письмо это приведем мы ниже в подлиннике). При этом Граф Протасов просил доставить ему рисунок памятника и сообщить ему по этому предмету соображения.

Г. Генерал-Губернатор Бибиков не замедлил ответом на это. От 16-го Октября он писал: «Памятник в ознаменование великого события крещения Русского народа над местом, прославленным сим действием Благодати Божией, предположено устроить в виде часовни с изваянием наверху оной изображения Св. Равноапостольного Князя Владимира. Блистательную эпоху просвещения России светом Христианства, мне кажется, весьма прилично и достойно ознаменовать памятником виновнику сего события, давшему России новую жизнь и силу. Сооружение сего монумента никогда не было приличнее, как в настоящее благословенное царствование, когда по воле Всемилостивейшего Государя Императора уничтожение унии и католического преобладания, введение в крае Русских законов, Русского языка, Русского просвещения осветили (так в подлиннике) вновь Западный край светом Православия и Русской жизни. Собственно же на счет изваяния честь имею присовокупить, что если можно было изваяниями Апостолов, Ангелов и Воскресения Спасителя украсить Казанский и Исакиевский соборы, то нет, кажется, препятствия украсить подобным же изваянием, сооружаемую в память крещения Русского народа, часовню. К тому же проект сего сооружения Высочайше утвержден».

Посмотрим теперь на самоё письмо, писанное высокопр. Филаретом, против которого отвечал такою автоапологиею Г. Генерал-Губернатор Бибиков. Вот подлинное содержание этого письма, посланного на имя Генерал-Адъютанта Графа Орлова от 18 Августа 1845 г.

«Недавно случилось мне видеть рисунок памятника, сооружаемого в Киеве Св. Равноапостольному Князю Владимиру. По рисунку предполагается наверху памятника поставить во весь рост статую Св. Владимира с Крестом в руках».

«Православною Церковью нашею, с самых древних времён доселе, не принято воздвигать таковые памятники Святым вне храмов Божиих, без сомнения, по весьма важным причинам. Посему и нет в Уставе церковном чиноположения на заложение и освящение оных».

«По духу Веры Православной и по древнему благочестивому обычаю в память Святых сооружаются храмы, посвящаемые их имени, в которых верующие испрашивают их ходатайства пред Богом».

«Так блаженной памяти Императрицею Елизаветою Петровною сооружен в Киеве храм во имя Св. Апостола Андрея Первозванного на том месте, где им водружён был св. крест. Во имя св. Великой Княгини Ольги недавно освящён мною каменного здания храм, сооружённый усердием доброхотных дателей. Св. Равноапостольному Князю Владимиру доселе нет в Киеве приличного храма. Построенная же давно во имя его, деревянная церковь клонится к разрушению.

«По долгу звания моего сообщая о сём Вашему Сиятельству, покорнейше прошу доложить Государю Императору, не благоугодно ли будет Его Императорскому Величеству, в память достославного царствования Его, ознаменованного благословенными успехами Православия, повелеть соорудить в Киеве соборный храм во имя Св. Владимира, как монумент достойный Равноапостольного Просветителя России Православною Верою».

Чтобы понять сразу всю силу и значение настоящего дела, послужившего, между прочим, и весьма много, причиною и поводам к разным неприятностям и препятствиям в предприятиях высокопр. Филарета по части возобновление сначала стенной иконописи, а потом иконостаса в Лаврской Соборной церкви, достаточно только принять во внимание самые цифры времени. Совпадение дел по времени особенно очевидно в последнем случае. Высокопр. Филарет сделал самое первое представление о постройке бронзового иконостаса, как мы видели, от 8 Сентября 1845 г., а сейчас изложенное письмо относительно памятника Св. Владимиру послано им от 18 Августа того же года. Нетрудно понять, кому угодно, с первого же раза, чего следовало ожидать для хода дела, представленного после только что посланного письма, заключавшего явный своего рода протест против такого дела, в котором очевидно принято было такое сочувственное участие со стороны самого напр. Г. Обер-Прокурора Св. Синода, и проект которого был уже одобрен Самим Государем Императором. Сверх сего нужно не забывать и того, что и прежде бывшие отношения и действия со стороны тех же лиц, теперь снова затронутых, едва, или – вернее – едва ли ещё изменились вполне на благоприятные для высокопр. Филарета. Потому-то невольно является здесь мысль, которую нам и приводилось слышать от некоторых, принимавших серьёзное участие в рассуждении этого дела, – мысль такая: «не было ли здесь доли неосторожности со стороны высокопр. Филарета. Зачем было, не в пору и не в меру, растравлять прежние болячки и порождать новые? С другой стороны не проявилось ли в нём самом здесь нечто в роде, так называемом, ревности не по разуму, когда он вступился в дело, по видимому как бы стороннее, или во всяком разе ведённое помимо его, и притом вступился тогда, когда видимо было уже поздно?!. Если же он хотел исполнить здесь свой долг, то само собою, должен был бы заявить свой протест в своё время при первом начинании дела, заявленном, как мы видели, ещё в Июне 1842 г.».

Правда, что своим заявлением против сооружения памятника и, особливо, вышеприведённым письмом высокопр. Филарет, естественно, как говорится, задел личности и, судя по самому времени, с одной стороны возбудил против себя ещё не совсем умирившиеся прежние отношения, а с другой вызвал препятствия к только что начинаемому им самим делу о возобновлении иконостаса. Но понятно, что всё зависело здесь не от случайных причин и условий, а заключалось в сущности самого дела, в предмете его, а также и в духе и образе его ведения. А в этом отношении все данные, и de jure и de facto и по самому личному состоянию высокопр. Филарета, несомненно, были на его стороне, так что он тогда бы подлежал обвинению, когда бы остался безмолвным. Так, никто не станет отрицать, что со стороны виновника этого дела начато и ведено было оно несогласно с законными правилами и установленным порядком, не говоря уже о том, что здесь скрывались и другие стороны и условия, какими начавший дело успел воспользоваться. Мы разумеем то, о чем заметили уже прежде, т. е. Генерал-Губернатор Бибиков начал дело именно тогда, когда только что высокопр. Филарет уволился навсегда от личного присутствования в Св. Синоде и выбыл из столицы под влиянием известных, неблагоприятных для него, обстоятельств и отношений. Незаконность эта очевидна уже из того, что в течении целых трех лет высокопр. Филарет, как местный епархиальный Начальник, оставался в совершенном неведении, в смысле формального сообщения о совершившемся деле, предмет которого по прямому значению своему, очевидно, относился к его ведомству и власти. Самые начальные слова в письме высокопр. Филарета «Недавно случилось мне видеть рисунок памятника, сооружаемого в Киеве Св. Равноапостольному Князю Владимиру» слишком выразительны, чтобы не уразуметь и не восчувствовать в них всей силы голоса правды и истины и святительской ревности, само собою, вопиявших против нарушения долга и прав, принадлежавших ему, как местному епархиальному Начальнику. Допустить здесь, как исключение, то, что дело-де началось и совершилось в сфере высших лиц, более чем не позволительно. В высших сферах тем более потребна и уместна всякая верность и точность в рассматриваемом отношении, чтобы служить образцом для низших. При виде же такого произвольного нарушения законного порядка, высокопреосвящ. Филарету приводилось бы стать лишь на степень невольного нарушителя, и притом, в смысле раболепства и человекоугодничества, так явных на взгляд всех его подчинённых.

Впрочем, из самого письма очевидно, что высокопр. Филарет делал заявление собственно против рисунка памятника, как не согласного с духом и преданием Православной Церкви. А что на его стороне была и всегда останется истина, это излишне и объяснять... Иначе ужели должно согласиться, что изложенное в письме Г. Генерал-Губернатора в ответ на письмо Г. Обер-Прокурора Св. Синода, объяснение, где он указывает на изваяние Св. Апостолов и пр. в Соборах Казанском и Исаакиевском, в конец опровергло голос истины, заявленный маститым Первосвятителем Русской Церкви и Членом Св. Синода? Всякий видит, что это объяснение слишком обличает само себя в своей несостоятельности даже в простом логическом смысле и в обыкновенном понимании дела. Более чем несомненно, что высокопр. Филарет знал про эти изваяния и имел их в виду, а потому выразился в письме так, а не иначе, т. е. «Православною Церковью нашею с самых древних времен доселе не принято воздвигать таковые памятники Святым вне храмов Божиих, почему и нет в Уставе церковном чиноположения на заложение и освящение оных». Ясно, что изваяние в Соборах Казанском и Исаакиевском не вне храмов, не отдельно от них, (как например памятники, стоящие при Казанском Соборе, Кутузову и Барклаю), а относятся к ним как части к целому, как украшения храмов священными изображениями; а сооружение памятника Св. Князю Владимиру совершенно на отдельном одиноком, вдали от храмов, месте дело со всем иное. Наконец хотя Г. Генерал-Губернатор старался подвести дело под характер и значение религиозно-церковное, а потому в объяснительном письме своем вместо прежнего термина «монумент» употребил теперь название «часовни»; но как по рисунку так и в натуре видит всякий, что здесь часовенного ничего не бывало; нижняя часть памятника, на которой стоит изваяние, в огромный рост Св. Князя Владимира с крестом в руках, есть ни более, ни менее как пьедестал. А потому высокопреосв. Филарет совершенно справедливо в письме своем назвал это изваяние статуею. Мало сего, как несомненно известно, высокопр. Филарет, прежде чем увидел при упомянутом им случае самый рисунок, а слышал только о нем стороною по рассказам, он не обинуясь выражался такими словами: «Св. Равноапостольный Князь Владимир разрушал идолов и воздвигал св. храмы, а в честь его хотят воздвигнуть статую – почти что-то идолообразное же... Кто же будет освящать такое сооружение?!. По крайней мере, я не соглашусь вовеки»... Заметим, что он сдержал это своё, исполненное правды и ревности, слово, так что памятник, строго говоря, остался навсегда без освящения. Можно почесть за освящение его разве только то, что со времени учреждения торжественного крестного хода 15 Июля (с 1860 г.) церковная процессия, между прочим, совершает своё шествие около этого памятника с отправлением на этом месте краткой литии.

Наконец, при рассуждении об этом деле, нужно не забывать и того, что если памятник воздвигался в ознаменование особенной эпохи, предмет и значение которой главнейшим образом составляло воссоединение Униатов и уничтожение католического преобладания, как выразился сам виновник этого начинания, то здесь-то и требовалась особенная осторожность, чтобы памятником такого рода и характера, каков был проектированный, не показать противного. Памятник своею статуеобразною формою, очевидно, подходил более под характер и дух католицизма, чем Православия... При одной же этой мысли, кто не согласится, кому более близко и дорого было значение и ознаменование достойным памятником такой эпохи высокопр. Филарету, бывшему главному участнику воссоединения Униатов, или Г. Генерал-Губернатору?! Последний, не вернее ли и скорее, был здесь уловлен и увлечён в искусно расставленные сети другими деятелями, питавшими известные чувства и отношения как к совершившемуся воссоединению и уничтожению католического преобладания в Киевском крае, так в отдельности и к лицу высокопр. Филарета, – о чем мы уже знаем из прежних фактов. Димитрий Гаврилович Бибиков, может быть, и не замечал и даже вовсе не подозревал этого, а уверен был, что действует с истинно-благими намерениями; – но со стороны было виднее и понятнее, и тем более высокопр. Филарету. Потому-то последний и решился употребить, как последнюю, зависящую от него, меру написать сказанное письмо в чаянии, не воспоследует ли замена памятника другим достойнейшим памятником – сооружением Соборного храма во имя Св. Князя Владимира. Действуя в этих именно чувствах и видах, высокопр. Филарет, само собою, не наносил никаких личных неприятностей Г. Бибикову, а пользуясь его чувствами ревности на пользу Церкви и Отечества, желал дать им осуществление более благое и истинное. К тому же призывало его всё – и долг, и звание, и чувство, свойственной ему святительской ревности, о которой достойно и праведно засвидетельствовать словами из священноцерковной службы в честь одного из Богопрославленных наших Русских же Святителей, ревнителей по правде: «Аще и не возмогл еси(достигнуть известной благой цели) обаче явив крепость духа в бестрепетном возвещении дела и истины, оставил еси веком пример святой ревности, с каковою глаголал еси истину пред Царём»...304.

Впрочем, нужно сказать, что эта ревность высокопреосв. Филарета не увенчалась успехом лишь только на время. Когда миновались первые впечатления и когда удовлетворилось самолюбие желавших во чтобы ни стало, исполнить начатое сооружение памятника, тогда же признана была вполне достойною осуществления мысль и о сооружении храма во имя Св. Князя Владимира. Сам Государь Император, – как увидим сейчас, – вполне соизволил на это дело с открытием подписки на пожертвование по всей Империи. И Димитрий Гаврилович Бибиков, впоследствии сделавшийся Министром Внутренних Дел, и во всем примирившийся лично с высокопр. Филаретом, оказал полное, зависящее от него, содействие по предмету сооружения храма, несмотря на то, что высокопр. Филарет остался непоколебимо верным в своём слове, – не освящал Памятника ни при закладке его, ни по постановке на месте. Эта, достойнейшая истинного святительства, черта в лице высокопр Филарета тем светлее и доблественнее является здесь, что казалось бы по человечески, можно было сделать некое снисхождение, потому собственно, что он видел себя удовлетворенным в своем деле. Ибо памятник окончен был тогда, когда дело о сооружении храма было вполне разрешено и было уже в ходу. Сведение о ходе сего дела весьма отчётливо можно увидеть всякому из следующего донесения высокопр. Филарета Св. Синоду от 25 Сентября 1851 года, следовательно, ровно через шесть лет после самого первого почина его. «В Богоспасаемом граде Киеве – Святой колыбели Православныя Веры и Равноапостольного Князя Владимира – Просвятителя России доселе нет храма Божия, приличного имени сего Святого. Хотя и существует с некоторого времени приходская церковь во имя Св. Владимира, но она деревянного здания и притом ветхая, стоит в низменном месте близь оврага, которого берег ежегодно обваливается и держится только слабым укреплением. Между тем настоит необходимость в теплом Соборе для архиерейского служения и парадного собрания в зимнее время в праздничные высокоторжественные дни. По сим уважительным причинам по долгу звания моего я просил Г. Генерал-Адъютанта Графа Адлерберга, во время Высочайшего посещения Государем Императором города Киева в сём месяце, доложить Его Величеству, не благоугодно ли будет повелеть на приличном месте соорудить теплый Собор во имя Св. Равноапостольного Князя Владимира древним Византийском зодчеством, который был бы достойным памятником Просветителя России Христианскою Верою и благословенного царствования Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича, а для собрания потребной на сие Богоугодное дело суммы открыть по всему государству подписку в Киево-Печерской Лавре. Генерал-Адъютант Граф Адлерберг объявил мне Высочайшее повеление войти о сём представлением в Св. Синод. О чем Святейшему Синоду и имею честь представить»305.

Вследствие сего представления и сделанного затем всеподданнейшего доклада 1852 г. 12 Июля, (как значится в хронологической перечени достопамятнейших церковных событий в г. Киеве), последовало Высочайшее соизволение на сооружение в Киеве теплого соборного храма во имя Просветителя России Св. Верою, Равноапостольного Великого Князя Владимира и на приглашение благочестивых ревнителей Св. Православныя Веры к Христолюбивым приношениям для сего храма306. Замечательно, что поэтому случаю тогда же совершено было особенное торжественное молебствие в Киево-Печерской Лавре самим высокопр. Филаретом, и тогда же последовало открытие в Лавре Комитета, учреждённого для сооружения означенного храма при личном присутствии Его Высокопреосвященства, и в ознаменование важности этого дела всё это внесено в сказанную хронологическую перечень достопамятнейших церковных событий, из коей и взято нами сейчас изложенное сведение307. Замечательно это особенно в том отношении, что придана такая знаменательность и торжественность настоящему делу в совершенную противоположность совершившемуся делу о сооружении памятника. Сооружение памятника, таким образом, как бы обречено было и навеки в какую-то безвестность, тогда как напр. по случаю заложения даже цепного моста через Днепр в 1848 г. был тоже совершён торжественный крестный ход из Киево-Печерской Лавры и затем молебствие самим же высокопр. Филаретом в присутствии всего Градоначальства и знатнейших чинов и при многочисленном стечении Киевских жителей и богомольцев. Потом тоже было совершено при открытии моста в присутствии Великого Князя Николая Николаевича308. Во всяком разе здесь очевидно, как высокопр. Филарет всегда и во всем готов был сочувствовать и соревновать всему истинно благому на пользу и славу Церкви и Отечества и всему давать высшее и священное значение, тогда как он же оставался непреклонным, коль скоро видел что-либо противное.

После открытия помянутого Комитета на сооружение Владимирского Собора, хотя протекло пять лет, пока оставался в живых высокопр. Филарет, но он не имел утешения увидеть даже и заложения сего храма. Дело, конечно, прежде всего зависело он того, что не скоро могли быть собраны достаточные денежные средства; а с другой стороны возник довольно спорный вопрос относительно избрания места для сооружаемого храма. Для него назначались разные места, которые все были не по мысли высокопр. Филарета, чем едва были не вызваны новые, подобные прежним, столкновения. Его первая и желанная мысль была – построить сей храм не в другом месте, как на площади, находящейся между крепостью и Александровским садом309. Мысль эта, действительно, была весьма резонна и справедлива. На этом месте храм был бы на самом главном пути для богомольцев, постоянно и в многочисленности вращающихся между главными пунктами святынь Киевских – между Св. Лаврою и между Софийским Собором и Михайловским Монастырём. От этих-то постоянных посещений храм вскоре сделался бы предметом, достойного по его значению, почитания и обогащался бы от приношений для своего благолепия, да и имел бы самое видное место и украшал бы собою эту часть города, иначе кажущуюся какою-то пустырью, не безопасною даже иногда для странников богомольцев, в позднюю пору возвращающихся от всенощной из Лавры. Местность эта, как нам сообщали люди сведущие, будто и по плану города, утвержденному Императрицею Екатериною II, назначена, между прочим, для храма; но в отмену сего представлены были, между прочим, те причины, что близко к крепости невозможно строить каменных большего размера зданий и в том числе храмов из опасения, чтобы в случае стрельбы из Крепости не потрясти и не разрушить их. Таким образом, всё, что успел сделать при своей жизни высокопр. Филарет по настоящему предмету, можно выразить словами, значущимися в записках, писанных с его слов: «Последним делом, если не совершённым, то предпринятым по его мысли, было построение Владимирского Собора; для сего испрошено Высочайшее разрешение и план составлен и утверждён и денег собрано до восьмидесяти тысяч»310. Само собою, здесь нельзя не дать веры в те слова, которые передавали нам за подлинные, и не раз и не без скорби повторяемые, будто бы высокопр. Филаретом, когда речь заходила о собираемых на Владимирский храм деньгах. «Вот сколько употребили казенных денег на памятник собственно, да и не на памятник, а целую половину на обделку одной лишь горы... а если бы эти деньги ассигновать на храм, тогда с собранными уже теперь можно бы пожалуй и всю постройку его покончить». В деле о сооружении памятника значится, что Главноуправляющий путями сообщений и публичными зданиями Граф Клейнмихель (от 10-го Февраля 1850 г. за № 685) сообщил Г. Генерал-Губернатору Бибикову, что Государь Император Высочайше повелеть соизволил, – потребную на сооружение памятника, сумму шестьдесят четыре тысячи руб. сер. отпустить из Государственного Казначейства в течение четырёх лет. Из этой же суммы по смете назначалось на отделку только горы 32,576 р. 07 к. сер. При этих цифровых данных, в самом деле, трудно не дать веры в передаваемые от лица высокопр. Филарета слова, и в верность его вычислений по отношению к сумме, могшей покрыть достаточно дефицит в денежных средствах для сооружения храма.

Но если высокопр. Филарет не имел утешения увидеть создание нового Собора в г. Киеве, зато не лишён он был другого утешения в этом роде. Мы имеем сказать о возобновлении Киево-Софийского Собора, – древнейшего из всех кафедральных соборов в России, и составлявшего во все времена предмет святыни, а равно и главнейший памятник древности. Это событие внесено уже в летописи современной истории, а с ним увековечено и имя высокопр. Филарета, как главнодеятеля в нём. Вот что читаем об этом в печатных современных известиях.

«Промыслу Божию угодно было подать случай и побуждение к обновлению древнейшего Собора Киевского в то время, когда весь Киев, некогда славная столица Великих Князей наших, по Высочайшей воле, начал обновляться в величии, достойном своей древней славы. Издавна были приметны в одном из боковых отделений Собора на стороне южной, на своде, древние изображения Ангелов, Серафимов и Херувимов, и можно было, присмотревшись пристально, прочитать здесь греческие надписи, но никто до 1843 г. не подозревал, что эта часть только 8-ми вековых фресок, которых должно искать на всех стенах Собора. Уже в этом году, когда в Алтаре придела Преподобных Антония и Феодосия, после случайного отпадения штукатурки, оказались следы фресковых изображений, бывший, по поводу обновления иконописи Лаврской Церкви в Киеве311, Академик Солнцев возымел мысль о существовании подобных изображений по всему Ярославову храму. Мысль эта и подтвердилась, когда пробовали в разных местах очищать побелку и покраску позднейшую. Таким образом дело это представилось заслуживающим внимание Высочайшего, доложено было Государю, и Его Величество изволил указать Св. Синоду изыскать средства, как для открытия, так и возобновления древних фресок на всех стенах и столбах Киево-Софийского Собора. Вследствие того составлен был Комитет о возобновлении сего Собора по всем частям его; причем, согласно с Высочайшею волею, часть живописная вся поручена главному надзору Академика Солнцева.

«Возобновление фресок, после разных приготовлений, начавшееся собственно в 1848 г. поручено было первоначально иконописцу Пешехонову, но оказалось не прочным; потом поручено (1850 года) Соборному старцу Киево-Печерской Лавры Иринарху, а по увольнении его по болезни (1852 года), Священнику Иосифу Желтоножскому, которые под руководством Академика Солнцева (каждый год в летнее время посещавшего Киев), возобновили все открытые фрески, а также написали новые изображения, где было нужно. Таким образом там, где были в древности фрески, но изгладились совершенно, написаны новые по примеру древних, и в немногих только местах, где нужны были целые картины многоличныя, употреблено искусство новейшее. При этом, так как наибольшая часть фресковых образов найдена без означения имен святых, по соображению с так называемым подлинником, написано по отвесной черте, по примеру древнему, каждому из лиц приличное имя. Где же совсем не было фресок, или они исчезли с древними стенами и сводами, там обновлена большею частью прежняя живопись, украшавшая Собор до открытия фресок; и только изображения четырех Соборов 4, 5, 6 и 7, так как на месте их найдены фрески, перенесены на свод в западной галерее при самых дверях. Обновлены и частью вновь написаны лики Апостолов, Святителей и Преподобных на сводах, а также Пророки со знамениями, указывающими на Богоматерь – на хорах. Возобновление всех священных изображений, как и всего Собора, производилось под непосредственным смотрением и по главному распоряжению Высокопреосвященнейшего Филарета Митрополита Киевского».

«В 1851 году, когда весь почти Собор облёкся в новое благолепие, по мысли того же Архипастыря Киевского, вся колокольня была не только обновлена, но и возвышена четвертым ярусом и новым большим куполом до 35 сажен. Впрочем, при обновлении, удержаны все прежние украшения на ней, и орлы её вызолочены. Таким образом, эта триумфальная колокольня, и прежде имевшая значение не только органа славы Господней, но и провозвестницы славы Отечества нашего, теперь, с увеличением высоты и благолепия своего, ещё более соответствует этому назначению и весьма прилична периоду славного царствования Николая I.

«На возобновление фресок и всех частей Собора, а вместе на достройку колокольни употреблено всего 114,734 руб. 29 ½ коп. сер. В том числе 27,000 р. из сумм Св. Синода, 8,128 р. от Собора, 7,225 руб. 57 коп, пожертвованных самим Высокопреосвященным Митрополитом Киевским Филаретом, 50,000 р. от Графини A.A. Орловой-Чесменской; прочие деньги пожертвованы были от разных лиц, и более 9,000 руб. приобретено и употреблено процентов, накопившихся на собранные суммы в Коммерческом Банке».

Из этого описания очевидно для всякого, каково было участие высокопр. Филарета в этих делах. Но как описание это было составлено ещё при жизни его, то, само собою, не всё могло быть включено в него, сколько по общеизвестной в этих случаях скромности, столько же по неизвестности в то время некоторых сведений, по крайней мере, таких, в коих заключались большие подробности и нужные объяснения. Так в описании напр. сказано: «бывший по некоторому делу в Киеве, Академик Солнцев возымел мысль об осуществлении и пр.» Но дело, по поводу которого был Солнцев, было именно то самое, когда производилось возобновление стенной иконописи в Лаврской Соборной Церкви, начатое по мысли высокопр. Филарета. Такую же мысль о реставрировании фресок и в Софийском Соборе высказал и настаивал на её осуществлении опять сам же высокопр. Филарет, так как эта мысль не сразу была признана, но встречена была весьма не малыми возражениями. Далее же, когда было уже разрешено производить работы в Софийском Соборе, то едва ли кто отнёсся к этому делу с таким жаром усердия и рвения, как высокопр. Филарет. В беседах своих со мною Феодор Григорьевич Солнцев истинно не находил слов выразить то, что видел он своими глазами в действиях высокопр. Филарета. Говорил это, как святую истину от лица его. «Нужно было, – говорил он, – не только удивляться, но изумляться, в полном смысле этого слова, и потому даже нередко предостерегать и прямо удерживать за руку высокопр. Филарета, когда он, при всей его старости, взбирался по лесам на самый верх и там пробирался часто по самым узким доскам...312 В то же время надобно было видеть, как относился он ко всем работавшим. Поощряя их всячески к усердию и аккуратности, он каждый раз выдавал им из собственного кошелька по нескольку рублей, не менее десяти; а сверх того, как только возвращался в Лавру, то первыми приказаниями было отправить рабочим то хлебов, то лаврского пива, или меду, и всё это отправлялось буквально возами». Так же точно, если не доставало чего-либо из материалов строительных и т. п., высокопр. Филарет всячески изыскивал средства удовлетворить нужды. Сверх рабочих наемных были назначаемы и послушники, чтобы послужить святому делу в тех же видах, как мы видели в распоряжениях его по устройству иконостаса в Великой Соборной Лаврской Церкви, т. е. для соблюдения благочиния, подобающего месту и делу святыни. На этом же основании, между прочим, и по прямой мысли высокопр. Филарета, был заменён прежний заправитель дела – иконописец Пешехонов313 Соборным старцем Иеромонахом Иринархом. Наконец, когда о. Иеромонах Иринарх не мог продолжать работ по болезни, тогда, – как сказано в приведенном нами описании, – поручено было продолжать дело Священнику Иосифу Желтоножскому. Но нужно знать, как это всё произошло и произошло собственно по мысли и действию высокопр. Филарета. Желтоножский прежде, чем избран был на настоящее дело, был из мещан и находился прежде в числе учеников о. Иринарха. И вот, когда высокопр. Филарет узнал о его способностях и искусстве по части иконописи в том характере, какой требовался в настоящем деле, он предложил ему поступить в духовное звание, и вскоре за тем произвёл его в сан священнослужительский, собственно в тех благочестивых видах, каких требовало значение дела. Для обеспечения же и поощрения его и, с тем вместе, для распространения его столь полезного искусства в среде духовного сословия, он назначил его впоследствии учителем иконописания в Киевской Духовной Семинарии с оставлением священником при приходской церкви. И о. Иосиф вполне оправдал все благие ожидания высокопр. Филарета, даже превзошёл их, потому что имя его сделалось известным, как имя знаменитого художника-реставратора.

Итак, если сказано в выше приведенном описании, что всё возобновление Софийского Собора производилось под непосредственным смотрением и по главному распоряжению высокопр. Филарета, то очевидно это смотрение и распоряжение принадлежало ему не номинально только по его званию и власти его, а осуществилось во всех действиях и отношениях так, что возобновление Собора было почти буквально делом рук его, не исключая даже и самых денежных средств, из коих целая половина доставлена им. Ибо, не говоря уже о 7,225 р. 57 коп. сер, пожертвованных, как выше сказано, высокопр. Филаретом, и 50,000 руб. сер., пожертвованы были Графинею Анною Алексеевною собственно по его влиянию, или точнее сказать просьбе, так как он ясно видел, что без этой суммы невозможно было и помышлять совершить дело вполне достойным образом. А что оно совершено вполне достойно величия и славы этого истинно знаменитейшего памятника благочестия и древности, в этом отдана уже и будет всегда отдаваема достойная честь всеми, как истинными знатоками и ценителями искусств и древностей, так и благочестивыми почитателями святынь, с нераздельным благоговейным воспоминанием имени того, кто так ревностно трудился в сём деле.

Доскажем, наконец, ещё об одном священноцерковном памятнике, новосооружённом в смысле некоторого воссоздания, – храме Св. Владимира, именуемом Десятинною церковью. Начало сооружения этого храма относится ещё к 1824 г., когда высокопр. Митрополит Киевский Евгений внушил благочестивую мысль об этом одному из Курских помещиков Г. Анненкову, и, по воспоследовавшему на то Высочайшему соизволению, начали разрывать его обширные развалины. В 1828 г. развалины эти, вместе с построенною Митрополитом Петром Могилою церковью, были разобраны до основания, и на их-то месте, в меньшем однако виде, заложена была нынешняя Десятиннаяцерковь во имя Рождества Пресвятыя Богородицы. Но по обстоятельствам, дело затянулось так, что можно было опасаться за неосуществимость его со стороны строителя. Высокопр. Филарет, с поступлением на митрополию, обратил тщательное внимание на это, и только его старанием и употреблёнными при сём особенными мерами, сколько побудительными в отношении к самому строителю, столько и содейственными по части изыскания строительных средств, храм сей наконец приведён был к окончанию. Ко дню освящения храма (19 Июля 1842 г.) Государем Императором Николаем Павловичем присланы были богатые священные облачения, как для священнослужителей, так и на престол, жертвенник и аналогии, – все из одной материи, украшенные бордюрами из Владимирской орденской ленты. А высокопр. Филарет внес сюда частицы св. мощей Преподобных угодников Печерских, кои сохраняются в особом ковчеге314. Вообще, если говорить о предметах и событиях, с которых, по выражению описания святынь и достопримечательностей, «начал весь Киев, – иногда Славная первостолица Российских Князей, обновляться в величии, достойном своей древней славы», то справедливо сказать, что все главные из них ознаменованы именем и памятью высокопр. Филарета. Вот какие именно встречаем мы в хронологическом перечне в самом описании.

I. Сейчас сказанное сооружение и освящение Десятинной Церкви. II. Торжественное переложение св. мощей великомученицы Варвары в новую великолепную раку, устроенную Графинею A.А. Орловою-Чесменскою. III. Освящение церкви во имя Св. Великой Княгини Ольги. IV. Совершённое высокопр. Филаретом, торжественное, по церковному чиноположению, заложение Киевского Университета Св. Владимира. V. Освящение храма в Кадетском корпусе и всего здания: затем присоединим сюда прежде упоминаемые события, а именно: VI. крестный ход для заложения цепного моста, VII. торжественное освящение Софийского Собора; VIII. освящение места для сооружения храма Св. Владимира и IX. наконец, возобновление Великой церкви в самой Лавре.

Во всех этих действиях участие и значение этого участия со стороны высокопр. Филарета, само собою, было не одинаковое по самой их разнообразности. Но здесь нельзя не видеть, с особенным значением, ту характеристическую черту нашей истории, или вернее, церковно-народной жизни, что все церковные и общественные, освящаемые Церковью, события и предметы всегда вносились в летописи, как особенно знаменательные, и в описании их всегда восписывалась особенная честь, во главе управления стоявшим, лицам, как-то: Князьям, Царям и Святителям, и имена их доставляли особенное достоинство самым предметам и событиям, равно как и обратно, эти события оставались навсегда памятниками благочестивой жизни и деяний виновников их во славу Божию и во благо потомства. Одна только, навеваемая духом нашего времени, холодность ко всем подобным явлениям, совершающимся в наши дни, может изобретать какие-нибудь сомнения и возражения против этой исторической столь поучительной истины!

Но обратимся опять к Св. Лавре и продолжим речь о строительных действиях высокопр. Филарета, относящихся к самой Лавре и другим местам.

«Твердыни ли, устроенные теперь, будут охранять собою здешние Святыни, или от этих Святынь будет зависеть самая крепость твердынь»315.

Настоящее повествование начнем с устройства каменной стены вокруг Св. Пещер, которое начал высокопр. Филарет в самый первый год по вступлении своём на паству Киевскую – именно в Октябре 1837 г.316 Вот что писал он (собственноручно вчерне) Строителю Киевской Крепости Генерал-Майору Фреймону. «Для сохранения благочиния, приличного Святости места, занимаемого Св. Пещерами здешней Лавры, нужным нахожу я устроить каменную ограду по прилагаемому у сего плану, составленному Командиром Киевской инженерной команды. О таковом предположении сообщая Вашему Превосходительству, покорнейше прошу Вас, Μ.Г., почтить меня уведомлением, не откроется ли со стороны Вашей к приведению оного в исполнение какого-либо препятствия»317.

Но какая-то особенная судьба тяготела над всеми подобными начинаниями высокопр. Филарета. Как мы видели уже прежде не однократно, что лишь начнётся переписка по делу, то и пойдёт неминуемая проволочка с разными возражениями, препятствиями и пр.; так точно и теперь. Прежде, чем получен был ответ на вышепрописанное отношение высокопр. Филарета к Г. Фрейману, протекло времени едва не полтора года. А приступить к самой постройке оказалось возможным не ранее 1843 г., следовательно, почти через шесть лет. Положим, что вообще таков отличительный характер нашей административной процедуры дел, и особливо, когда начинается от низших или средних инстанций и должно восходить в высшие, и тем более, когда войдут в соприкосновение по начавшемуся делу разные ведомства и, едва ли не более всего, когда одно из этих ведомств духовное, и наконец, ещё сказать частнее, когда дело касается денежных интересов. Зато нельзя не признать в подобных случаях особенного свойства духа и характера в лице и действиях высокопр. Филарета. Он обыкновенно не терял энергии, оставался верным и стойким в своих начинаниях и отстаивал интерес дела.

Дело с самого начала затянулось почти на полтора года потому, что Строитель Киевской крепости Г. Фрейман препроводил план предположенной стены на рассмотрение в Инженерный Департамент. Разрешение последовало лишь в начале 1839 г., и состояло в том, что Департамент сообщил, – «чтобы стена была построена в виде военной оборонительной, и чтобы поэтому работы производились не иначе, как под наблюдением инженерного офицера». Понятно, чем отзывалось такое решение. Прежде всего, само собою являлся вопрос: на какой же счет произвести постройку такой стены, когда она получила назначение вне потребностей Лавры, и само собою требовала несравненно больших издержек; а затем при таком назначении её и самая местность, занимаемая ею, могла отойти от Лавры, бывших доселе её собственностью. Потому-то высокопр. Филарет немедленно же отписал тому же Г. Фрейману следующее: «Я предполагал устроить ограду не более двух кирпичей в ширину и не более четырех аршин в вышину; но сверх чаяния моего, Инженерный Департамент положил устроить ограду в оборонительном виде. Для приведения в исполнение такого предположения, как дела Государственного, одна только казна может покрывать и потребные расходы. Почему долгом моим поставляю просить Ваше Превосходительство, не благоугодно ли будет Вам отнестись предварительно в Инженерный Департамент и испросить его согласие на устройство означенной ограды на счет казны, с таким притом условием, чтобы места, имеющие остаться вне предполагаемой ограды, с давних веков принадлежащие Лавре, где находится фруктовый сад и разные вековые деревья, и где имеются странноприимницы и гостиницы для необходимого пристанища усердствующих богомольцев, оставались навсегда неотъемлемою собственностью Лавры, по древности своей в глазах народа сделавшиеся как бы святынными и составляющие украшения Св. Пещерам»318.

Ответ на это отношение последовал почти ровно через четыре года. Ясно, что дело должно было переиспытать много мытарств, и чем же наконец кончилось? Инженерный Департамент, от 29 Мая 1843 г., сообщил высокопр. Филарету, что Государь Император повелеть соизволил: «В счет общей суммы, потребной на возведение ограды в оборонительном виде, отнести на суммы Киево-Печерской Лавры 29,937 руб. сер, т. е. то количество её, какое по первоначально одобренному Вашим Высокопреосвященством чертежу понадобилось бы на устройство той же ограды в необоронительном виде; а остальные за сим 27,999 руб. сер. внести в смету Инженерного Департамента, по экстренным постройкам, на 1844 г.» В последствии, впрочем, оказалось, что назначенного из Лаврских сумм, количества денег недостало на покрытие расходов; потребовалось дополнительной суммы 2,078 руб. 26 коп. Таким образом, устройство ограды для Лавры собственно стоило – 32,015 р. 26 коп. сер. Само собою, предположение высокопреосв. Филарета увенчалось, так или иначе, самым делом, но сохранилось, сообщенное нам за достоверное, одно изречение высокопр. Филарета, касательно этого дела, по следующему поводу. Когда после устройства всех крепостных стен и укреплений, Государь Император Николай Павлович изволил прибыть в Киев и, удостоил своим посещением высокопр. Филарета, сказал ему между прочим: «Вот, Преосвященный, какие для охранения Вашей Лавры устроены теперь укрепления!.. – высокопр. Филарет с обычным смиренномудрием отвечал: «Так точно, Ваше Величество, – но дерзаю высказать перед Вашим Величеством, что и как чувствую: эти ли, устроенные теперь, твердыни будут охранять собою здешние Святыни, или от этих Святынь будет зависеть самая крепость твердынь?!»

Этим и кончились все подобные дела, т. е. по поводу коих, волей-неволей, приводилось высокопр. Филарету входить в те или иные столкновения, а отсюда неизбежно, как выражено в его записках, приходилось ему переносить большие труды и скорби. Обратимся теперь к таким его деяниям, где он мог утешаться и, так сказать, отдыхать духом, видя во всем беспрепятственный и благой успех. Отметим, впрочем, здесь ещё одну, отличительную и вполне достойную действующего лица, черту, которая, вероятно, уже усмотрена и каждым из внимательных читателей. Это – строгая, при всей одновременности и разнообразности начинаний, разграниченность и последовательность в них, соединённая с глубоким и самым верным определением важности и потребности предметов и с соблюдением внутренней взаимной между ними связи и с прямым направлением к одной цели главной и единственной, чтобы внешнее служило на пользу внутреннего, и чтобы то и другое не выходило из пределов, установленных Св. Отцами Печерскими. Так напр. при виде устроявшейся ограды там, где её прежде не было, можно бы подумать, что высокопр. Филарет хотел этим, как говорится, совершенно изолировать или ещё более привести всю Лавру в решительно замкнутое со всех сторон положение, не бесстеснительное для свободного прихода усердствующих богомольцев. Но если это и так в известной степени, то с первого же раза ясно, что это сделано ради сохранения благочиния, приличного святости места, занимаемого Св. Пещерами; следовательно была опасность и, может быть, бывали и действительные факты нарушения благочиния и святости места. Таким образом, здесь не было стеснения для истинно усердствующих богомольцев, а разве для праздно-странствующих, свободным и неуместным хождением коих могли наоборот стесняться первые, видя от них нарушение своего благочестивого настроения, и нередко молитвенного излияния чувств где-либо на утесе, или под наклоном горы, или под каким-либо вековым деревом, и вообще в закрытом от взора и движения людского, как бы в подражание безмолвию, спасавшихся здесь, Св. Угодников Печерских. Это-то и разумел и так прекрасно выразил высокопр. Филарет, когда писал второе вышепрописанное отношение, чтобы места, имеющие остаться вне предполагаемой ограды, навсегда остались собственностью Лавры, так как по древности своей они сделались в глазах народа как бы святынными и составляют украшение Св. Пещерам. Одно, в чем действительно заключалось некоторого рода несоответствие устроенной ограды взору, или, более всего, внутреннему настроению усердствующих богомольцев, это самый вид и высота стен ограды. Здесь, само собою, с первого же раза представлялось взору и чувствовалось что-то необычайное, так как вместо мирной благоотишной обители и вместо слёзно-поклонного настроения невольно западало в душу грозно-воинственное, громобойное319, и т. п. и главное там, где ничего подобного никогда не было. С другой стороны высота стен скрывала много из тех живописностей, какими так богата местность Св. Лавры, и которых всегда как бы инстинктивно жаждет и ищет взор и чувство всякого приходящего в Лавру. Но всё это не только не зависело от высокопр. Филарета, а напротив, совершилось вопреки его желанию и настоянию. И в этом то разе особенно понятным становиться смысл его изречения, равно как несомненно верится в истинность факта, по поводу коего оно сказано так правдиво и дерзновенно пред лицом Самого Государя Императора, разумеем изречение о сопоставлении Святынь и твердынь...

Теперь наша речь будет об устройстве при Лавре гостиницы, странноприимницы и странно-приимной лечебницы. Кто не знает нынешних пустовелеречивых глашатаев пресловутого прогресса, которые во имя гуманных начал и тенденций как бы требуют Правительственных распоряжений, чтобы наши иноческие обители непременным условием своего существования имели те или другие благотворительные учреждения на пользу народно-общественную... Но что же? Не всё ли это было по слову Премудрого, еще во днех онех и велось с искони времен именно в наших отечественных обителях... Разность только в том существенном отношении, что тогда всё это, само собою, истекало из духа и начал Свято-Евангельских, из чувств истинно христианской любви и в частности из характера и значения самых обителей и отношений к ним народа и общества, – а их к тому и другому; а теперь выходит это, как бы по заказу, едва не в смысле какой-то общественной повинности; потому то и обители, обязанные заводить подобные учреждения, получают через это как бы выкупное свидетельство на право своего существования, а с тем вместе и самых учреждений. С другой стороны совершенно несправедливо стал бы кто-нибудь указывать, что в прежние и в нынешние времена обители устрояли благотворительные заведения от того только, что чересчур изобиловали средствами от приношений. Если бы даже и не отрицать совершенно возможности и действительности этого, то и в этом нет, собственно говоря, ничего укоризненного. Сейчас предлежащее нам повествование покажет, – в чем дело и истина.

Самое место, на котором устроены теперешние гостиницы и пр., освящено было уже подобным же благочестивым учреждением ещё самим Св. Преподобным Феодосием. Вместо собственных наших слов приведём здесь описание этих учреждений, как значится оно уже в печатных известиях. Вот что напечатано было, между прочим, по случаю освящения храма, устроенного при больнице странноприимного дома Киево-Печерской Лавры320. «Тихое торжество это может служить живым напоминанием, что старейшая обитель Русская и доселе остается верною священному завету своих основателей – Св. Преподобных Отец Печерских, с подвигами иночества соединявших и подвиги человеколюбия христианского, – которые являлись как потребность и плод первых, а не как что-либо со вне, условное и обязательное. На том месте, где находится странноприимница Лавры, построен был двор для бедных Св. Преп. Феодосием, разрушенный во время татарского погрома. Но место свято не бывает пусто. По некотором успокоении края, Обитель стала устраиваться и наполняться иноками. Архимандрит Елисей Плетенецкий (1599–1624 г.), не ограничиваясь обычными подаяниями от Лавры нищим – хлебом и варевом, устроил особую трапезу на старом месте благодетельного дома Феодосиева. Позже построена была здесь, деревянная гостиница для пристанища приходящим, особенно бедным богомольцам. С 1839 года, в новом виде и больших размерах, устроена здесь при высокопреосв. Митрополите Филарете странноприимная трапеза для бедных, а после постройки нового громадного корпуса для гостиницы, прежний в 1842 г. обращён, главнейшим образом, в странноприимную больницу с отделениями мужским и женским. Как ни значительными могут казаться средства Лавры, наследованные ею по завещаниям от прежних жертвователей на дела странноприимства и благотворительности, и дополненные текущими доброхотными приношениями странноприимнице, однако общая сумма этих средств далеко ниже суммы, жертвуемой самою Лаврою на дела странноприимства и благотворительности.

Так в течение каждого года призревается до 80-ти тысяч и более разных богомольцев. Каждый из богомольцев проживает не менее 4-х дней, но большая часть и долее.

Доброхотных пожертвований в течение года поступает в странноприимницы около 4,000 р.; да процентов с пожертвованных в разное время благотворителями капиталов в кредитных учреждениях 3,174 руб. 84 коп. Итого 7,174 р. 84 к.

Лавра отпускает на содержание богомольцев в течение года:

1. Разной провизии на 8,234 р. 54 к. и более.

2. Наличными деньгами до 3,000 р. и более (в том числе собственно для больницы более 1,200 р.)

3. На ремонт странноприимницы с больницею разными материалами, до 3,500 р.

4. При странноприимнице и больнице находится прислуги до 60 человек послушников. Содержание каждого стоит Лавре не менее 45 р., следовательно, в год на всех 2,700 р.

Таким образом, всего расходует Лавра на странноприимство в год 17,534 руб. сер. и более. Вычтя же из них годовой с процентный приход 7,174 р. 84 г. составит жертву Лавры по странноприимнице с больницею, в год до 10,359 руб. сер. Да на устройство странноприимницы употреблено капитала, по оценке самой раскладочной комиссии 64,000 р. сер.

Итак, цифры эти, основанные на самом подробном и документальном показании всех статей дохода и расхода странноприимницы, говорят сами за себя. Но здесь не может быть, конечно, показано цифрами то, что не считается и не мерится. Это напр. даровой приют бедным странным на время пребывания их на богомолье, нередко затягивающегося надолго, по обстоятельствам нужды и болезни; а при этом даровая врачебная помощь и все услуги, оказываемые больным учёными врачами, находящимися в среде Лаврского иночества, также фельдшерами, сидельцами, сиделками, живущими здесь на послушании, или по обету служить страждущим ближним; а, наконец, проявления нравственного, личного участия к нуждающимся и страждущим со стороны заведывающих домом странноприимства и призрения в Лавре, – проявления знакомые, конечно, тем которые их испытывали»321.

Так из этих сведений ясно, что всё, что и как существует теперь из числа сказанных учреждений, устроено было ещё при высокопр. Филарете, исключая храма, сооруженного при больнице странноприимного дома, по поводу освящения которого (храма) 18 Декабря 1866 г. и вышло в печати вышеизложенное известие. Отсюда же очевидно и то, что первое начало устройства сих учреждений было положено ещё с 1839 года, значит вскоре после предположения о постройке преждеописанной ограды, а приведено в исполнение ещё прежде, чем явилась последняя. Такова была истинно неусыпная попечительность в Бозе почившего и всегда неизменная твердость и верность своим благим начинаниям, и благоуспешность в приведении их в исполнение, – коль скоро не встречалось внешних препятствий. Что же касается прочих не беззатруднительных условий, каковы напр. денежные средства, то высокопр. Филарет перед ними никогда не останавливался; причём отнюдь, впрочем, он не доводил лаврские средства до истощания и тем не вводил Лавру в долги. Так, если сказано в приведённом известии, что цифры – шестьдесят четыре тысячи руб. сер., употреблённых на устройство странноприимницы и пр., говорят сами за себя, – то нужно принять во внимание, была ли и могла ли быть наготове такая сумма, и где было её взять, и притом тогда, когда имелось в виду проектированное уже дело о постройке ограды, стоимость которой, по предварительной смете простиралось до тридцати тысяч руб. сер.?! Ответ на это указан в том же известии, т. е. всё делалось на пожертвования благотворителей и вообще доброхотные приношения. Но дело опять в том: пожертвования не хранятся в готовой сокровищнице, как в собственной кладовой. И в этом-то разе самое непосредственное участие принадлежит преимущественно высокопр. Филарету. О лицах, сделавших весьма значительные пожертвования, действительно, значится в описании учреждений; но, во первых сколько известно, эти лица подвиглись принести сии жертвы не без личного влияние на них самого же высокопр. Филарета; а во вторых в том же описании читаем, что «есть многие другие благотворители, которые принесли и теперь приносят, (нужно знать, что это относится ко времени до 1853 г.), значительные пожертвования в пользу Лаврской странноприимницы с лечебницею, но по христианской скромности утаивают имена свои от света»322. Кто же эти благотворители? Составитель описания, быть может, в ту пору и сам не знал их заподлинно, или при самой жизни их не мог открыть имена их; но несомненно, что в числе этих-то жертвователей находился сам высокопр. Филарет, или лично от себя делавший приношения, или от других принимавший жертвуемое собственно на его имя; а также и о. Иеромонах Парфений, так как у них, по слову Писания, бе сердце и душа едина... Так в жизнеописании последнего сказано, что «завещанные ему по духовной Графини A.А. Орловой, пятнадцать тысяч руб. сер, он отдал для пропитания странных в гостинице»323. Что же касается до пожертвований самого высокопр. Филарета на настоящий предмет, то кто позволил бы себе и подумать сомневаться в этом. Потому, не представляя здесь ни фактов, ни свидетельств на это, мы не можем не указать, однако на следующее. От 7-го Сентября 1843 года324 высокопр. Филарет писал Духовному Собору Лавры: «Пожертвованные на имя моё от одной благочестивой особы, скрывшей своё имя по христианской скромности, 24,410 р. 67 коп. ассигн. на богоугодные заведения при Киево-Печерской Лавре, препровождаются при сём для хранения в Лаврском казнохранилище впредь до особого о сей сумме распоряжения». Богоугодные заведения разумелись здесь именно те, о коих идет речь. Не скрываем, хотя и не выдаём за решительное, переданное нам сведение, что будто эта сумма была пожертвована самим высокопр. Филаретом, но представлена только под именем одной особы. Далее значится в записках, писанных со слов высокопр. Филарета, что им завещаны в пользу сих заведений алмазные знаки Ордена Св. Андрея Первозванного325. Эти знаки Всемилостивейше пожалованы были ему в день Священного Коронования Их Императорских Величеств (в 1856 г.) Они были отосланы высокопр. Филаретом, вскоре по получении, в Кабинет Его Величества с тем, чтобы вместо их доставлена была сумма по их стоимости, простиравшаяся до 9,000 руб. сер. Эта-то сумма и поступила в пользу странноприимницы и лечебницы по завещанию высокопр. Филарета ещё при жизни его.

Но, радея с такою попечительностью о чужих странных пришельцах, мог ли высокопр. Филарет оставить без отеческого попечения присных своих братий, недугующих и требующих врачебной помощи. Хотя и до и него существовал в Лавре, так называемый «больничный» монастырь, основание которому положено было ещё Князем Св. Николою Святошею, при котором он и сам провёл последние тридцать лет своей жизни, возделывая малый сад, им же разведённый и прислуживая болящим, – но «с 1842 г. попечением высокопр. Митрополита Филарета построена здесь двухэтажная каменная больница и при ней заведена своя домашняя монастырская аптека»326.

Далее если бы в подробности исчислять все подобные действия высокопр. Филарета, то наверное не осталось бы почти ни одного места и предмета, на которые не было бы обращено его благопопечительное внимание. Одно было исправлено, другое обновлено, иное вновь устроено, или дополнено, улучшено и т. п., хотя, само собою, разумеется, что всё это не так было увековечено, чтобы не требовало ещё новых исправлений и улучшений, кои действительно и бывали уже в последующее время.

Укажем ещё на некоторые из действий высокопр. Филарета, которые значатся и в самых его записках. Так, – при нём надстроен второй этаж в одном лаврском братском корпусе, а также на ближних пещерах. Увеличены помещения в Типографии и сделаны многие улучшения по части шрифта и самого производства печатания. Умножено число изданий разных молитвенников и назидательных книжек. При этом замечательно строгое воспрещение его печатать молитвенники гражданскими буквами. Улучшено устройство помещений для печения просфор и для самой их продажи. Далее – умножена ризница. Здесь нужно указать, что некоторые вещи пожертвованы были в ризницу самим высокопр. Филаретом, как напр. две панагии, украшенные драгоценными камнями, два саккоса с полным прочим облачением архиерейским; алмазный и бриллиантовый кресты, носимые на клобуке, Высочайше ему пожалованные; золотая медаль в память совершившегося воссоединения Униатов и другие вещи, как напр. два креста с клобуков с обыкновенными камнями, и разные матери парчовые и шелковые и бархатные для употребления на ближних и дальних пещерах при святых мощах327. Наконец в пещерах для всех св. мощей устроены были кипарисные раки328. При этом невольно чувствуется и верится, что не тогда ли из остатков от сего кипариса устроил и себе высокопр. Филарет гроб, который секретно, в течение многих лет сохранялся им в алтаре Голосеевской домовой церкви, где он, по преимуществу среди безмолвия, совершал свои обычные молитвенные правила во время летнего пребывания своего в Голосеевой пустыне!.. Об этой-то Пустыне мы и скажем теперь подробно, в заключение всего настоящего повествования о жизни и деятельности Высокопр. Филарета, как Священно-Архимандрита и, в частности, как строителя.

Кто бывал на поклонении святыням Киевским, тот, вероятнее всего, непременно побывал и в Голосеевской пустыне, (отстоящей от Лавры верст на семь) и, тем более, если кто желал, (а кто этого не желал??), принять благословение Первосвятителя Киевского. В летнюю пору высокопр. Филарет каждый год перемещался на житьё в эту пустынь, приезжая из неё лишь для богослужения в праздники и некоторые воскресные дни в Лавре, или же в других церквах. В противном случае могло сбываться над всяким известное изречение: «быть в Риме и не видать папы»...

Голосеева пустынь, сама по себе, не представляет ни местностью своею по части каких-либо живописных видов, ни внешним устройством своим чего-либо особенного; напротив она именно пустынь, устроенная на тесной поляне между двух оврагов, закрытая наглухо со всех сторон, как окружающим её лесом, так и самою низменностью местоположения. С одной только северной стороны на окраине леса со значительно возвышенного пригорка открывается, действительно, прекрасный вид на г. Киев, в частности, на Лавру, где как мы замечали, любил обыкновенно высокопр. Филарет предаваться своим молитвенным подвигам, но это, очевидно, не придает живописности самой пустыне. С самых древних времен был на этом месте хозяйственный хутор Лавры; по блаженной памяти бывший Митрополит Киевский, Петр Могила, соорудил здесь деревянную церковь во имя одного из св. мучеников родственной ему Молдавии, Иоанна Сочавского, и построил для себя здесь небольшой дом, развёл сад, и учредил монашеское общежитие. Впоследствии это монашеское общежитие было упразднено, и пустынь Голосеевская обращена была опять в своё первобытное экономическое заведение329, остатки которого и теперь находятся, по крайней мере, в том, что и доселе существуют два-три крестьянских дома, в коих жили лаврские служители, назначаемые для хозяйственных работ в бывшем заведении. Из этого последнего назначения обратил её опять в монашеское общежитие только высокопр. Филарет; потому всё, что видит теперь в ней всякий посетитель, исключая одной лишь древней, но обновлённой деревянной церкви во имя Живоносного Источника, сделано им. Таким образом, если прежняя Пустынь могла именоваться Могилянскою, то теперь она достойно и праведно должна носить название Филаретовской, или совместно Филарето-Парфениевской, каковою она и начинает уже слыть в памяти и предании Киевлян и богомольцев. И сам высокопр. Филарет обыкновенно говаривал: «я здесь в Голосеевой-то и есть собственно Настоятель, а там, в св. Лавре, я – послушник, ибо Настоятельница – Игумения Лавры есть Сама Пресвятая Богородица».

Что же побудило и расположило высокопр. Филарета к избранию и устроению этой пустыни для своего жительства, когда она, судя по вышесказанному описанию, не представляла ни местностью, ни чем-либо иным замечательного и привлекательного? В ответ на это, кажется, не требуется и слов... Скит Оптинский, Раифская пустынь сильнее слов свидетельствуют, каких желал и искал в Бозе почивший удобств, когда предполагал устроить и действительно устроял помещение не для временного, но всегдашнего жительства. А что он и, сделавшись Митрополитом, не изменился в этом отношении, доказательство опять налицо. Собственно для себя, для так называемого комфорта, и в постоянном местожительстве в Лавре он буквально не устроил ничего, кроме только домовой церкви и через это уменьшил просторность своих же покоев. Что касается и до расхода денег лаврских на устройство Голосеевской пустыни, то и здесь высокопр. Филарет явил в себе пример, достойный его имени. В записках читаем: «всё устройство Голосеевой состояло в том, что построен был для приезда и жития собственно Владыки дом с домовою церковью во имя Иоанна Многострадального, и несколько отдельных келлий. Потом устроена каменнаяцерковь во имя Покрова Пресвятыя Богородицы с двумя приделами, и всё это почти на собственный счёт Владыки в воспоминание рождения его при церкви Покрова. Сам Владыка носил кирпич для кладки её. Далее на сумму, пожертвованною Графинею A.А. Орловою, построена каменная ограда вокруг всей пустыни, так что вышел совершенный монастырёк. Здесь Владыка и проводил большую часть лета с о. Парфением, который имел там для себя особенный домик, и там же погребён в прежней деревянной церкви, перед тем возобновлённой»330. Самая же местность, закрытая со всех сторон, и даже самое неудобство сообщения с пустынею, как нельзя более, соответствовали и благоприятствовали желанию и цели, обитавших там, пустынолюбцев. В этом отношении в записках о. Наместника значится такая, между прочим, заметка. «Была особенная озабоченность Владыки, как бы, по кончине его, Лавра не настроила при Голосеевской пустыни чего-либо, вроде гостиничных дворов или дач... Конечно, говаривал он, быть может – прибыль-то будет от жильцов, да для пустыни-то будет опустение ...331 Действительно это опасение, едва было, не стало осуществляться, хотя не со стороны Лавры, а частных людей, которые начали, было, по кончине высокопреосв. Филарета устроять невдалеке от пустыни в пролесках простенькие домики и отдавать их в наём на летнее житие для желающих из горожан. Но, по распоряжению высокопр. Арсения, всё это прекращено и уничтожено до последнего остатка, так как действительно для Пустыни оказывалась опасность опустения, разумеется, не вещественного экономического, а духовно-нравственного.

Сказанная озабоченность высокопр. Филарета простиралась до того, что нигде даже, около Пустыни, не было никакой и временной торговли съестными припасами и другими вещами и, тем более, не позволялось оставаться на ночлег где-либо и вблизи ограды. Всех приходящих вы начинаете видеть с раннего летнего утра, и после вечерни почти не встретите никого; даже и до этой поры остается разве несколько человек; прочие же все, отслушавши обедню и получивши благословение у Владыки, а нуждающиеся – подаяния – (для чего преимущественно бывало, и приходят сюда), возвращаются или в город или поспешают зайти в недалеке находящуюся пустынь Китаевскую. Таким образом, вся братия могла здесь располагаться свободно, так сказать, по патриархальному,кийждо находясь, если не под смоковницею своею, то в своём спокойном уголке, в полисадничке перед келлиями, или же в саду, кто с псалтырью, кто с Евангелием в руках, а кто и без них с изустным повторением их. Если же приходилось кому выходить и за ограду, то в непосредственно окружающем густом лесу так же не было опасения за нарушение их богомысленного занятия. Впрочем, говоря так о братиях, мы прежде всех и преимущественно разумеем здесь самого высокопр. Филарета, который, действительно, и по внешнему своему одеянию не отличался здесь почти ничем от прочих своих собратий. При виде его в обычной его шапочке, в простой рясе, со старческим костыльком в одной руке, а в другой с Евангелием или Апостолом, скорее и легче всего было всякому, не знавшему твердо его в лицо, почесть его за обыкновенного скитского старца... За это он, едва было, не поплатился однажды большою неприятностью и даже серьёзною опасностью. Это был следующий случай.

Когда высокопр. Филарет, однажды, совершая свою обычную проходку, забрел один далеконько по тропинкам в лесу Голосеевой пустыни, его вдруг остановил, вышедший из-за кустов, человек. Владыка сначала осенил его благословием, но тот прямо к своей цели: «давай, что у тебя есть!...» Влад. Филарет преспокойно вынул кошелёк и, отдавая, сказал: «ну, брат, жалко мне тебя, что тут должно быть мало». Но когда, вынимая кошелёк, Влад. Филарет распахнул полу, незнакомец увидел на нём часы с цепочкою, и потому тут же, принимая кошелёк, сказал: «ну, если тут больно мало, так давай-ка вдобавок и часы твои». Владыка преспокойно исполнил требование. Взглянув на часы и цепочку, незнакомец сказал: «да они, кажется, золотые». «Да, отвечал Владыка: так что же? тебе же, брат, выгоднее». «Эге! сказал тот: – «ты монах, а у тебя как же это часы-то такие?..., или ты не из простых?.. может быть, ты – Казначей, или кто-нибудь?..» «Нет, я не Казначей». «Да кто же?» «Меня-то, коли хочешь знать правду, зовут здесь Митрополитом»... Тот остолбенел... «Ну, что же ты, любезный, так переполошился?!.. Господь с тобой!» Тот в ноги... «Ну, брат встань-ка, да проводи меня и не бойся, пожалуйста, ничего». Когда подошли уже оба они к Пустыне, Владыка Филарет обратился к несчастному: – «вот что брат, ты отдай-ка мне часы-то назад; это для тебя же лучше; иначе попадешься ты, пожалуй, с ними в беду, коли станешь продавать ... А здесь постой немножко, я тебя позову сию же минуту к себе, как странника, да и дам тебе, сколько и на что тебе нужно». Тот отдал часы. Владыка на крыльце же приказал келейному о. Сергию идти скорее к воротам и позвать странника, который такой добрый, что проводил его. Келейный пошел, но уже и след простыл незнакомца. «Экой недобрый! ... Ну Господь с ним!»

Мы сказали, что в Голосеевской пустыне образ жизни отзывался патриархальностью в духе иноческо-преподобническом. Чтобы определить значение этого выражения точнее и полнее, употребим лучше слова одного из братий, неразлучного спутника высокопр. Филарета. Он, любя более других удаляться в лес, и там, – как прекрасно выразился жизнеописатель его, –пребывая един с Единым, и совершая в проходке своё молитвенное правило и пр., так свидетельствовал о своем состоянии, в которое приходил преимущественно, когда проводил время в Голосеевской пустыне: «Здесь носится дух преподобных Отец наших Печерских; и если есть на земле утешение и радость, то это в пустынном безмолвии. Люди отлучают нас от Бога, а пустыня приближает к Нему»332. Это слова Иеросхимонаха Парфения, а следовательно, можно сказать и слова самого высокопр. Филарета по известной их духовной единомысленности. Но вот впрочем, свидетельство подобное же и со стороны самого высокопр. Филарета. Настоятель Раифской пустыни, что близ Казани, как-то в письме своём к высокопр. Филарету, напомянул ему об устроенном им в той пустыне помещении, где он желал поселиться, по выходе на покой. Напоминание это, очевидно, основывалось на том, что высокопр. Филарет многократно, как известно, намеревался и совершенно было решился, проситься на покой и об этом не скрывал в своей переписке с помянутым о. Настоятелем. В письме этом о. Настоятель, как видно, от всей души свидетельствовал о всех удобствах помещения, с устроенною при нём особенною церковью; но высокопр. Филарет, благодаря искренно за всё, отвечал: «нет, из Святой Лавры и в частности разумея – из Голосеевской пустыни, если можно пожелать переместиться куда на жилище, то только разве в Царствие Небесное». Сюда же можно отнести и следующий факт. Когда высокопр. Филарет получил назначение и приглашение быть в Москве на Священном Короновании Их Императорских Величеств в 1856 году, то он, при всей своей готовности по беспримерно царелюбивому своему чувству, не мог, однако, решиться предпринять столь дальнее путешествие по старости лет и чувствуемой в это время особенной слабости сил, как значится в официальной переписке по этому предмету, и о чём мы приведём подробные сведения в своём месте. Но, сверх этой действительной причины в физическом отношении, была и другая сторона её – внутренняя. В записках о. Наместника значиться по этому предмету две следующие заметки, – одна перед временем Коронации, а другая после совершения её. В первой, под 15-м числом Июля 1856 г., читаем: «Владыка в Голосееве: куда мне на Коронацию? Лучше я здесь помолюсь; да я и теперь о Них молюсь, крепко молюсь». А там когда и молится-то?!»333 Во второй, под 9-м Сентября: «За столом у Владыки, (где находился о. Наместник, только что прибывший из путешествия на Коронацию): «Ну, как мне было ехать на Коронацию? Ты сколько раз служил в Москве? Однажды – был ответ о. Наместника. Ну вот! ведь это без смерти смерть»334.

При таких данных, свидетельствующих об истинно преподобническом состоянии избранных пустынолюбцев Голосеевцев, и во главе их самого жизнеописуемого, что оставалось бы сознавать и чувствовать, как не одно отраднейшее явление, доказывающее, что слава и благодарение Господу, – несмотря на то, что в наши дни, по выражению Св. Царепророка, оскуде преподобный, и оскуде потому, что умалишася истины от сынов человеческих, – дух истинного преподобничества живет и действует в избранных, так что они обретают и осязают его там, где дух мира и образ века сего, если не успевают водворять свою обычную суетность, зато мнят успевать в своих суждениях и толках относительно и самого устройства подобных обиталищ и состояния обитающих.

Да, мы не можем скрыть здесь, ходивших в самое время устройства Голосеевской пустыни, мнений и даже открытых толков такого рода, «что-де высокопр. Филарет Киевский, равно как в тоже время и Московский, оба разом взялись устроять себе скиты с целью удалиться в них навсегда, и это-де вследствие известных, постигших их, невзгод в С.-Петербурге, откуда они одновременно были уволены в 1842 г. – навсегда…». Смысл этих мнений и толкований разнообразный: одни разумели здесь не более, как действие оскорбленного самолюбия и униженного авторитета; другие приписывали это как бы разочарованию своим положением..., иные же, наконец, рассуждали так, как и что находили правдоподобным по своим соображениям на основании тех или иных личных отношений к Первосвятителям... Касательно Московского Митрополита Филарета читатели припомнят подобные суждения бывшего Наместника Лавры о. Антония по поводу устроения Гефсиманского скита. В настоящем же месте мы встречаемся с подобным суждением такого лица, ο котором, говоря по истине и по чувству глубокого почитания к нему, мы и не поверили бы, если бы не слышали из собственных его уст указываемого суждения. Мы разумеем о. Протоиерея Ивана Михайлова Скворцова. Впрочем, подобное же суждение, хотя выраженное в кратких словах и как бы в намёках, находится и в одном из его писем к высокопр. Иннокентию, Архиеп. Херсонскому, где Иван Михайлович высказался в этом смысле об обоих Первосвятителях Филаретах и Киевском, и Московском...335

Но что сказать на всё это?!. Если даже и допустить здесь, в силу авторитета высказавших свои суждения, какую-либо долю правды, то и это последнее должно носить иной характер. Действительно, высокопр. Филарет неоднократно собирался просить себе совершенного увольнения, и могло быть, что в этих, между прочим, видах он и начал устроять Голосеевскую пустынь. Но он не исполнил этого своего намерения, а почему именно? Вот здесь-то и должны умолкнуть все вышеизложенные и подобные им мнения и толкования, которые быть может доходили и до слуха высокопр. Филарета. Послушаем же, как он сам рассуждал об этом. «Тяжело, – говаривал он, – до крайности носить мне бремя службы. Так мне всё наскучило. Отрадного так мало во всем, как бы хорошо совсем удалиться в Голосеево и посвятить себя Единому Христу Спасителю. Вкусив сладости общения с Ним, крайне горько отрываться от него какими бы то ни было житейскими делами. Я вступил уже на этот путь; сходить с него не могу, да и не захочу ни за какие блага»... «Нет, – говорил он в другие разы, – видно уже до конца висеть мне на кресте. И Христу Спасителю говорили: сниди со креста, но Он не сошёл... Так и я часто слышу эти слова: сниди со креста – вопиют иногда дела, а иногда собственное нетерпение... Но я положил уже висеть дотоле, пока снят буду...336 Итак, вот в чём было единственное побуждение и всецелое стремление у в Бозе почившего и устроить Голосееву пустынь и по временам водворятся в ней. Хотя он и ссылается на бремя самой службы по званию и обязанностям Митрополита, но в этом самом зрит прямое призвание к тому игу и бремени, которое состоит во внутреннем крестоношении, под которым человек, чем более чувствует видимую его тягость, тем большую вкушает сладость, и эту последнюю почерпает от Десницы Того, Кто Един посылает и налагает и самые кресты на своих достойных избранных. Что это за сладость в ношении креста и в чем она ощущается, и как ниспосылается, – это для самих Св. подвижников, по свидетельству их же, нередко остается надолго недоведомым, доколе Самому Господу благоугодно открыть им в видениях или знамениях. Так действительно и было с высокопр. Филаретом. В календаре за 1844 год на 16-е число Ноября собственноручно записано им на Латинском языке, представляемое вам в переводе на русский, следующее: «Вижу во сне голубя белого, сходящего на грешную главу мою. Радуюсь и хочу поймать его. Голубь сел на главе моей и произнёс сии слова: «изливаю на тебя дары мои. Отпущаются грехи твои». С радостным сердцем проснулся я и встал на молитву». Далее в записках значится: «возьми себе – говорил высокопр. Филарет бывшему тогда Ректору Киевской Академии, покойному высокопр. Архиепископу Казанскому Антонию – икону Нерукотворённого Образа Христа Спасителя, что на стене в кабинете. Я давно уже пред нею молюсь, и не раз зрел её сияющею таким чудным светом»337.

Смотря на эти только два факта, (а были и другие) и при всем незнакомстве с подобными духовно-благодатными явлениями, возможно ли не признать, и даже как бы ощутить и всякому, хотя в некоей доле, то состояние, достигшие которого не желают променять его ни на какие блага в жизни, хотя оно и достигается тяжкими крестоносными испытаниями. Для нас же, теперь ознакомившихся почти уже со всем поприщем жизни в Бозе почившего, значение вышесказанных явлений не может не быть особенно знаменательным. Сравнивая эти явления с тем первоначальным, где было возвещено: «не бойся, судьбы Архимандрита Филарета в руках Божиих», кто не видит, что в этом последнем ниспосылалось благодатное ободрение и укрепление только ещё на предстоявшие испытательные подвиги, а теперь здесь возвещается и даруется как бы плод и венец этих подвигов. Припомним, как сам высокопр. Филарет свидетельствовал о себе, что после известного, особенного тяжкого, испытания, среди которого он и сподобился первого видения, он много-много созрел в жизни духовной; теперь же ясно открывалось ему, что созревание его достигло такой вожделеннейшей меры и степени, какой достигнуть значит приходить по слову св. Апостола, в меру возраста исполнения Христова. Так было выражено об этом и в надгробном слове: – «Вместе с преуспеянием телесного возраста в Бозе почивший преуспевал и в подвигах духовных; восходя по степеням Иерархическим выше и выше, он в тоже время слагал в сердце своём и духовные восхождения к Богу, пока из сих степеней не составилась полная лествица, возведшая его от земли к небеси»338. И всё это, и по человеческим соображениям, естественнее всего могло довершиться именно на настоящем месте служения и под конец его маститой жизни. Потому-то ни Площанской обители, ни Оптинскому скиту и Раифской пустыне не суждено было принять на всегдашнее жительство к себе того, кто сам между тем так пламенно и усердно желал водвориться в них; а жребий этот выпал для пустыни Голосеевской, нераздельно со св. Киево-Печерскою Лаврою, а с тем вместе и для самой первопрестольной Киевской паствы, на древнейшей кафедре которой восседало столько великих богоугодными подвигами Святителей не под белыми клобуками с сиянием драгоценных крестов, а под смиренными древними куколями – в образ чего и в Бозе почивший, хотя и в тайне неведомой другим, воспринял на себя такой же куколь схимнический. А так как обеты святоиноческие, по значению своему, составляют повторение данных при св. Крещении, то можно ли почитать одним только случайным совпадением, что как в Бозе почивший восприял святое Крещение при церкви во имя Покрова Пресвятыя Богородицы, так и теперь совершал все свои подвиги в силу сугубых обетов схимнических под кровом Той же Покрово-Богородицкой Церкви. Продолжим теперь нашу речь в частности об устройстве этой Голосеевской Покровской Церкви.

В предложении своем Духовному Собору339 вот что писал высокопр. Филарет: «По усердию моему положил я в душе моей твердое намерение построить в Голосеевой пустыне каменным зданием храм во Имя Покрова Пресвятыя Богородицы по утверждённому мною плану и фасаду, при сём приложенному,собственным моим иждивением. Поручаю Духовному Собору изготовить для сего особую книгу для записи расхода из принадлежащей мне суммы, хранящейся в казнохранилище Лавры, и поручить кому следует, приготовить в теперешнее удобное время материалы, дабы при открытии следующей весны приступить к построению храма». Такое усердие и попечительное распоряжение о заблаговременном приготовлении нужных материалов увенчалось желанным скорым успехом. Церковь довольно значительных размеров о трех престолах окончена была совершенно постройкой с малым чем в год. Начатая с весны 1845 г., в Июле 1846 г. была уже освящена со всеми приделами. Такая скорость, само собою, зависела и от того, что работы происходили не только на глазах самого высокопр. Филарета, но и при его даже собственноручном сотрудничестве. Мы уже упоминали, что он сам носил кирпич при постройке этой Покровской церкви. Не говоря о внутреннем духовном значении сего труда, как подвига и образа смирения в подражание своему новотезоименнику Св. Преподобному Феодосию Печерскому, именем коего он наречен был при приятии схимы, этот пример, конечно, служил одним из сильнейших побуждений к усердию со стороны и всех работавших. Главный престол был освящён 28 Июля 1846 г. самим высокопр. Филаретом, а в правом приделе во имя трех Святителей о. Наместником Лавры Архимандр. Лаврентием, в левом же во имя св. мученика Иоанна Сочавского бывшим тогда о. Ректором Киевской Дух. Семинарии Архим. Антонием (покойным Архиеп. Казанским). Имя последнего Угодника Иоанна Сочавского удержано собственно потому, что самый первый храм, при самом начальном основании пустыни Митрополитом Петром Могилою, был посвящён имени его, как родственного Митрополиту Могиле покровителя по земле Молдавской. В этот же придел перенесена и часть св. мощей сего мученика, которая находилась прежде в старой деревянной церкви во имя Живоносного Источника. Эта часть мощей принесена была из Молдавии в Киев тем же Митрополитом Петром Могилою340.

Стоимость всего храма в постройке и со всеми расходами при освящении его составила сумму в 36,307 р. 94 коп. асс. В итоге этой суммы значится, что Архитектору заплачено за труды 500 р. асс., певчим при освящении дано 200 р., Протодиакону 100 р. и на все расходы по случаю празднества освящения употреблено 350 р. Таким образом, высокопр. Филарет поступил здесь в полном смысле как хозяин-храмоздатель; иначе, очевидно, дело могло бы обойтись без этих последних расходов, не исключая даже и платы Архитектору, так как он был епархиального ведомства. Впрочем, в состав вышесказанной суммы вошли некоторые деньги, пожертвованные от доброхотных дателей. И замечательно, от каких?! Из среды же своих иночествующих собратий. Так, тогдашний начальник Голосеевской пустыни о. Игумен Григорий вошел к высокопр. Филарету, от 20 Января 1845 г., прошением такого содержания: «Господь Бог, вся творяй и претворяй во благо, вложил сердце Ваше к славе Пресвятого Имени Своего построить в Голосеевской пустыне вновь каменный храм на собственную сумму Вашу. Я, ревнуя и сорадуясь богоугодному Вашего Высокопреосвященства желанию и начинанию, прошу на оный храм и от меня, – яко от убогой вдовицы Христос Господь принял две лепты, – принять ассигнациями двесте руб.»341. Так точно иеромонах Китаевской, невдалеке от Голосеевской пустыни, о. Иоанн писал от 5 Февраля того же 1845 г., в Духовный Собор: «Услышал я, что в имеющую выстроиться в Голосеевой пустыне каменную Церковь во имя Покрова Преблагословенныя Владычицы нашея, собственным нашего Высокопреосвященнейшего Владыки иждивением, приемлются и малые посильные пожертвования от братии; и я сему случаю весьма рад. Ибо в сей день изволением Божиим я сподобился получить монашество; а по сему самому на сей же предмет жертвую и от себя двадцать Российских полуимпериалов, которые при сём и представляю, и молю Бога и Пречистейшую Его Матерь о нашем Высокопреосвященнейшем Архипастыре, да не будет отвергнуто сие моё усердное малое по своему значению приношение»342.

Эти последние факты, кроме обыкновенного значения, как вещественного пожертвования по личному усердию к благолепию храма вообще, ясно свидетельствует и о другом их значении собственно по отношению к Голосеевской пустыне. Это значение определил, между прочим, один из братий-старцев, к которому, после извлечения сказанных фактов из дел архива, обратился я с такими, между прочим, вопросами: «живы ли эти лица жертвователи, и кроме их были ли и кто другие, и кто именно?» После ответа на эти вопросы, старец продолжал: «Да! вот сами судите о тех толках, какие приводилось, бывало, слышать со стороны иных на счет устроения Пустыни в Бозе почившим Владыкою нашим. Нечего сказать, досталось ему от этих толков, а из-за него и другим кое-кому... Судили и рядили, конечно, как кому думалось и хотелось думать. Уж таков суд мирской... Говорили, что устройство-де Голосеевой пустыни есть только исполнение прихоти и настояния о. иеросхимонаха Парфения, которому Владыка ни в чём не отказывал; (так напр. позволил ему устроить даже в собственных его келлиях домовую церковь)343, другие присовокупляли к этому, что-де и Сам Владыка сделал это, чтобы ознаменовать своё имя и время служения чем-либо и пр. ... Но да простит их всех Господь за такие праздные и легкомысленные их разглагольствия, да и меня грешного, вызывающего в памяти и вам передающего всё это!.. Судите же сами, продолжал собеседник, и пусть посудят будущие читатели благовнимательные: так ли происходило и таково ли было всё дело... Пожалуй, можно соблазнится, некоторым образом, и пожертвованиями Голосеевского о. Игумена Григория и Китаевского, о. иеромонаха Иоанна, т. е. будто бы они из пристрастия или из желания выставится перед Владыкою принесли свои пожертвования..., но Господи спаси и помилуй! да где же после этого место чувству веры, чтоГосподь есть действуяй в нас, еже хотети и деяти во благоволении? Где место каким-нибудь нашим добрым делам, да и где мера в нас самих, в наши благие чувствования, состояния!? А вот ещё пример, который вы верно уже знаете по делам; я разумею о. Галактиона, монаха Голосеевской же пустыни. Что сказать об нём? Ведь он заявил своё усердие не по отношению к церкви, собственно строившейся Владыкою, а при самом ещё начале устройства Пустыни!» Действительно, сейчас упомянутый факт имелся уже в моих выписках из дел архивных, а именно, – «Ещё в 1838 г. (от 4 Августа за № 1365) Духовный Собор Лавры доносил в докладе своём высокопр. Филарету, что «монах Голосеевской пустыни Галактион словесно просил о. Екклесиарха о выдаче из Лаврской ризницы в Голосеевскую (домовую) церковь серебрянного потира с дискосом и звездицею единственно для удовлетворения его желания, заключающегося в том, чтобы оных церковных сосудов в сей церкви находилось две пары, и можно было употреблять для священнослужения одни в праздничные и воскресные, а другие в простые дни, за что он, монах Галактион, жертвует в Лаврскую церковную сумму серебряными целковыми сто рублей, по ассигнационному курсу 360 р.»344 Высокопр. Филарет написал на докладе: «Намерение монаха Галактиона благословляю». Из этого последнего факта о пожертвовании монахом Галактионом священных сосудов открывается и то, как не затейливо, значит, было самое первоначальное устройство Голосеевой Пустыни, и следовательно как отнюдь не истощалась здесь сокровищница Лавры, когда из её же ризницы, известной по богатству хранящейся в ней разного рода церковной утвари, не было взято даже и того, что казалось нужно и так удобно было взять... Был один предмет, по видимому, составлявший собою некоторый вид излишества: это часы на колокольне, устроенные в 1853 г. не только с часовым и четвертным, но даже ежеминутным боем. Эти часы устроены были одним из Лаврских же типографских послушников Феодором Сетухою, по особенному личному его желанию и усердию. Иначе, говорили нам старцы, Владыка не согласился бы устроять их, – как вещь в своём роде затейливую. Впрочем, какой смысл придавал этим часам с ежеминутным боем сам высокопреосвящ. Филарет, мы увидим вскоре в своём месте. Здесь же докончим речь об образе жизни и вообще о состоянии в Бозе почившего во время его пребываний в Голосеевой Пустыне.

Он сам говаривал: «я здесь – в Голосеевой – не Митрополит, а Настоятель; ну, а если этого я не стою, то могу сказать, что я всё-таки здесь как глава в родной семье, или как хозяин в среде соживущих."… Когда же, наконец, устроена была Покровская церковь, то он приговаривал: «Вот, я теперь всё равно, что батюшка мой незабвенный в селе Высоком... Недаром и он, покойник, дай Бог царство ему небесное, ещё в бытность у меня в Калуге незадолго до своей кончины345, когда я всячески просил было его остаться при мне навсегда, отвечал мне: «нет, нет, родимый – Владыка, не могу; как мне расстаться-то со своим родным селом Высоким и со своею Церковью Покровскою, и со всем нашим домохозяйством, где я всё-таки, как говорится, хоть где гвоздь нужный вколочу, или зачем-нибудь в работах присмотрю, с которыми я так свыкся с детства…» Из сообщённых нам сведений, действительно, оказывается, что как высказывал высокопр. Филарет о состоянии своего родного отца, так же точно чувствовал и проявлял и сам себя, живя в Голосеевой пустыне. Видимо было для всех в его состоянии и действиях домашне-житейских полное отображение бывшего детского и юношеского состояния так, что в его маститой старости, по слову Псалмопевца, обновляласьяко орля юность его... Вся обстановка в его здешней жизни представляла ему во всём наглядно и осязательно родинное его село Высокое, начиная с Покровской Церкви и продолжая тем, что на каждом шагу мог находить он для себя с избытком всё то, чем и для чего служили ему во дни детства и коноплянник, и пасека, и сарай сеновальный, и прилесок смежный с полевыми работами, на которых он находился со своими родными и наёмными работниками, или же впоследствии возил снопы со своим добрым хозяином на квартире училищной, которому, как не грамотному, передавал он свои посильные сведения, паче же всего Богоспасительные истины. Относительно последнего рода действий высокопреосв. Филарета значится, между прочим, особая заметка в известных записках о нём: «Проживая летом в Голосееве, высокопр. Филарет любил посещать близ лежащий хутор Софийский и наблюдать за хозяйством и сельскими работами. Приезжая туда, каждый раз наделял он собиравшихся к нему детей служительских серебряными пятачками, и спрашивал их о молитвах и, объезжая кругом засеянные поля, радовался хорошему их состоянию»346. Нужно сказать, что эти посещения полей и работ и самое утешение от их хорошего состояния были не в роде только праздных прогулок и, к слову только выражаемых, одобрений при виде чужих потовых трудов; но те и другие происходили с полезным наблюдением и, можно сказать, со специальным знанием дела. Мы встречали в делах архива доклады эконома Софийского дома о хозяйственных разных предметах и работах, а на этих докладах видели собственноручные надписи высокопр. Филарета, из которых и приводим здесь некоторые, касающиеся именно полевых работ. «Хлеб сжатый не пора ли перевозить?!» «Сделать бы пробный умолот, чтобы видеть, каково зерно на вид и на вес, да и смолоть бы на пробу же, чтобы определить качество муки». «Сено в рядах, кажется, долго продерживается; сено может быть чересчур пересохшим и мало питательным». «О лошадях рабочих на полях нужно заботится, чтобы в пойле они не нуждались, особливо в слишком жаркие дни», – и пр.

Но что встречали мы в бумагах, тоже самое имели случай видеть и на опыте по части наблюдательности высокопр. Филарета за хозяйственными предметами и действиями в садах и огородах, находящихся при самой Голосеевой пустыни. В одно из посещений моих Пустыни (в Августе 1857 г.) я прогостил там более суток почти неотлучно при Владыке Филарете, так как он со мною – земляком по Уфе – особенно оживлённо высказывал свои воспоминания о своём тамошнем житие-бытие... И вот, между прочим, он взял меня с собой в обычную свою проходку, хотя и вёл меня нарочито по разным местам, начиная со своего сада. «Видишь, земляк, какая у нас благодать и в самых-то растениях и в плодах разных. Ведь этого в Уфе-то и во сне не увидать... Правда и там есть много особенно ягод, хотя больше лесных и полевых. Помню особенно много клубники, смородины, черной ежевики, а в лесах малины, калины и рябины. Я разводил там и в монастыре много этих сортов; насадил много и яблоней, хотя там не могут расти хорошие породы... Из сада прошел Владыка особыми дверями к огородам, где уже были зрелые овощи. Вот и этого-то в Уфе нет. Видишь, какие здесь у нас и кавуны и дыни разных сортов, а там, бывало, привозили их как редкость из Оренбурга или из Бузулука и почти из под самой Самары. А вон тут у нас прекрасная пасека; да теперь идти-то туда опасно; не давно делали первые подрезы сотов, так пожалуй, пчелки-то теперь не больно ласковы. Проходя далее, он указывал то туда, то сюда: вон там-то у нас конный дворик, а там коровушки, там сеновалы, а здесь дровяники... Видишь, мы не плохие хозяева-то, хоть хозяйство и не в больших размерах, и устройство тоже незатейливое, не панское. Впрочем, я это-то и люблю..., и наблюдать за хозяйством охотник с детства и, не в похвальбу сказать, разумею дело не хуже других... Да вот теперь-то уже не могу, видишь, как я ковыляю, а не кувалаю347, как татары говорят... Ну однакоайда теперь дальше... я поведу тебя, куда обыкновенно я люблю делать свою обычную проходку.

Настала небольшая пауза… прерванная затем какими-то тихими, про себя сказанными Архистарцем, молитвенными воздыхательными словами... После некоторых разговоров об Уфе же и о Казани348 мы дошли до окраины Голосеевского леса, к самой ограде из частокола, где в стороне находилась простая скамейка, и с тем вместе тут же открылся самый великолепный вид на Киев и в особенности на Св. Лавру. Я сообразил было, что вот-вот Архистарец присядет тотчас, чтобы перевздохнуть от естественной для него усталости... и я хотел было только что воспользоваться чудною панорамою... Но вместо всего этого, мой взор моментально вперился и приковался всецело к тому, что было передо мною… в лице и во всём положении предстоящего предвожатая. Я узрел его тут как бы преобразившимся... Безмолвно протянув ко мне свою клюшку для принятия от него, он возвел очи горе и слегка воздел молитвенно свои руки... Затем постепенно склоняя главу свою и опуская обе руки и весь преклоняясь долу, не сгибая однако колен, был в этом состоянии, доколе руками не докоснулся до земли349, пока потом, опять восклонился так же тихо-постепенно, оградив себя крестным знамением, а наконец осенил архиерейским благословением – обеими руками – и Св. Лавру и весь город, виденные перед нами как на ладони. При этих осенениях поклонился и я молитвенно до земли по направлению к Св. Чудотворной Лавре, – и при обращении ко мне Архисвятителя, преклонился под его благословение, для которого он сам же заносил уже свою благословляющую десницу... Тут-то взглянув, я увидел, что из очей его изливавшиеся благодатные слезы орошали его даже и браду и капельки скатились и на грудь его – на рясу..., именно, как бы по словам Псалмопевца…яко роса Аермонская, сходящае на горы Сионския – или даже яко миро на главе сходящее на браду – браду Аароню и на ометы одежды его. Но в лице и взоре его и в самых звуках голоса, когда он тут же сказал, чтобы подать ему его клюшку, отобразилась вся обычная его простодушность и какая-то особенная веселость духовная... «Ну, так вот что, земляк, здесь нам хорошо и посидеть, а для тебя думаю, особенно приятно и полюбоваться отсюда видами, действительно прекрасными, и на город весь и на Св. Чудотворную Лавру Богоматернюю Успенскую, которая воистину яко Гефсимания как и воспевается в стихирах на Успение: »Гефсимание радуйся, Богородичен Доме!« Слова эти Архистарец как бы полупропел по Лаврскому напеву. «Правда по части видов-то и Уфа, можно сказать, редко замечательна особливо своими горами с их страшными обрывами, так что, бывало, и голова закружится, если смотреть пристально до самого низу... А это ведь как раз у самого Монастыря и особенно у называемого чертова городбища, хотя и наши-то Киевские горы тоже славятся высотою для не видавших, конечно, других гор – больших. А я-то проехал сквозь весь и Уральский хребет, проездом в Тобольск и обратно». После моих вполне подтвердительных слов и об Уфимских горах и видах, и о Киевских с присовокуплением, что последние производят особенное впечатление и вызывают какие-то иные чувствования... Владыка, в каком-то опять полураздумье, сказал: «да, земляк, и скажи – слава Богу, что чувствуется так. А подумай-ка, отчего бы это?...» Давши мне высказаться только несколько, он сам заговорил: «всё это правда и прекрасно, но эти мысли и чувствования только наши одноличные, – а у меня вот опять мысли зароились о том же, о чем мы, идучи сюда толковали..., и зароились-то, как говорится, по ассоциации. Киевские-то горы и виды, правда, как ты сказал, производят особенное впечатление на душу святынностью всего, что на них явилось с первых дней Св. Крещения Руси, – и это возвестил ещё Св. Апостол Андрей своим сопутникам-ученикам: «видите ли горы сия... яко на них воссияет благодать Божия и имать Господь воздвигнути церкви многи, вместо бывших перуновских и других поганоязыческих капищ и идолов... Вот мысли-то, говорю, вдруг и зароились у меня такие: – «О когда же воссияет та же благодать Божия и имать Господу всюду возднигнути церкви многи и на горах Уральских и Уфимских и Жигулевских, Симбирских, да и Казанских Услонских и во всех котловинах Казанских же...350 После некоторых ещё разговоров Владыка сказал: «ну теперь пора и до двора и до хаты...» И пошел другою тропинкою, которая как оказалось, скоро провела нас к самым стенам Пустыни на таком расстоянии, что слышен стал минутный бой на часах, что на колокольне... «Вот слышишь, земляк, заговорил Архипастырь обычно спокойным задушевным говором, – как я давеча тебе правду сказал, что время моё к исходу близь есть...» Сразу не поняв этих слов, я промолчал... Он же продолжал: «да вот этот-то минутный бой часов теперь мне и потребен... пора-пора мне исчислять остаток351 дней моих, не по дням и часам, а именно по минутам... О! когда бы Господь, по неизреченному милосердию Своему, даровал мне и при этом минутном счете не продремать, подобно юродивым девам, оного вожделеннейшего Гласа: «Сё Жених грядет!!»

Вошли мы уже и в ограду... Встретил Владыку, ожидавший тут, его келейный. Он к нему: «ну, рабе Божий, отче Сергие..., вот так находился я сегодня с земляком-то Уфимским... зато, вместо Уфимского татарского кувала едва-едва ядоковылял обратно-то... Айда-ко веди меня и я немножко отдохну до обеда, а ты, земляк, зайди-ка пока вот в ту келлию к одному старцу-Иеросхимонаху M.; скажи, что я тебя послал к нему, – он примет – а беседовать-то он больно любит... как и я...352 Только ты не смущайся, что он в речах-то своих суроват... К обеду-то приходи».

Среди беседы о. Иеросхимонах М. показал мне, между прочим, гроб, находившийся у него в отдельной маленькой комнатке, что тогда меня, естественно, поразило..., а он мне проговорил: «так знай же, вот где вся ученость и мудрость, коли мы научимся во всю свою жизнь пройти сквозь эти тесные врата в широту блаженной вечности... Возвратившись от старца, я услышал от келейного о. Сергия первые слова: «Владыка приказал вам идти прямо к нему». Владыка встретил меня словами: «вот что, земляк, хотя ты, быть может, и не устал при молодости твоей, а всё-таки тебе хорошо пооблегчиться, поди-ка ты вот с Сергием-то и там переоденься, он даст тебе свой подрясник; по росту его он придется и к твоему, так и будем обедать...» Во время обеда я между разговором высказал, что у о. Иеросхимонаха видел гроб... «Да, – сказал Владыка, – спасибо ему: он и нас поучает этим примером. При виде гроба-то невольно запоешь сам для себя и о себе: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смертьи вижду брата, предлежаща во гробе… и также: зряще мя безгласна и бездыханна предлежаща, восплачите о мне братие и друзи"…353 А кому-кому, как не мне больно-больно это потребно... Вон чуешь, как и бой минутный на часах колокольных твердит мне об этом же... А, ведь, иные, пожалуй, самое устройство таких часов готовы почитать за причудливость только...

После обеда Владыка сказал мне: «вот что земляк... подрясник-то больно к тебе идет... Тебе, – говорил ты, – уже скоро двадцать восемь годов, да ещё поучишься в Академии два года, значит, возраст твой будет, как раз такой, когда и Сам Господь Спаситель наш благоизволил воспринять Святое Крещение. Да ты и учиться-то будешь только Богословским наукам, а не прочим философским и вообще мирским, которые преподаются в Академическом первом курсе и без которых можно обойтись... Пусть-ка этот подрясник и будет предзнаменованием, что ты и впрямь переменишь, даст Господь, твою-ту куцую одежду со светлыми пуговицами на нашинскую... Молись-ка усердно Богу и проси Угодников Печерских об этом... Тогда-то ты будешь сугубым истинным земляком и мне... Недаром Господь привёл тебя из дальней Уфы не в другую какую Академию, а именно в нашу Киевскую... Да и Ректор-то Антоний тебе чистый земляк, и он хороший вышел монах, и тебя не оставит в руководстве. Я сам скоро перемещусь в Лавру, там близко и тебе бывать у меня, пока ещё поживу, хотя и недолго. Сие глаголю тебе ныне, а егда будет, помяни моё слово и поминай меня в молитвах». Что чувствовалось и что отвечено мною, об этом удобее любити молчание... Ровно через два года, по окончании курса в Академии, я впервые открыл бывшему тогда Викарием Киевским преосв. Антонию о своём желании принять монашество, которое и сподобился принять от руки его же 28-го Сентября 1859 г. в пещерной церкви Св. Преподобного Антония.

Когда я собирался ехать из Голосеевой, то при разговоре с келейным о. Иеромонахом Сергием я сообщил ему, что видел у старца Иеросхимонаха М. гроб и что Владыка сказал об этом так и так... Выслушавши меня, о. Сергий умиленно вздохнул и промолвил: «да, господин, хорошо нам всем, что есть с кого брать примеры..., а ведь сам-то о. Иеросхимонах М, действительно сделал это по примеру не кого иного, как самого же нашего Владыки, у которого хотя, Бога ради, между нами, вот уже семнадцатый год храниться в потаённом месте в алтаре нашей здешней моленной церкви гроб… и ещё то... о чем я не могу вам теперь поведать, хотя эта сущая святая правда...

Что скрывалось здесь под завесою тайны, об этом было уже нами отчасти высказано прежде. Мы разумеем принятое в Бозе почившим схимничество, – о чем и будет речь в сейчас следующей главе.

«Не вси вмещают словесе сего, но им же дано есть. Могий вместити, да вместит». (Мф. 19:11–12).

В

двух собственноручных приложениях к завещанию в Бозе почившего высокопр. Филарета читаем следующее. В первом: «Прошу и смиренно молю Епархиальное и Лаврское начальство, по кончине моей совершить погребение в Соборной Киево-Печерской Лаврской церкви Успения Божией Матери и предать земле бренное и грешное тело моё на ближних Св. Пещерах в Крестовоздвиженской Церкви, на правой стороне у стены против Чудотворной Казанской иконы Божией Матери. Тело моё прошу положить в приготовленном мною гробе, который храниться в домовой Церкви св. преподобного Иоанна многострадального в Голосеевой Пустыне. Во втором приложении: «По сокровенному и не изглаголанному желанию и влечению моего сердца, дан мною пред Господом Богом обет воспринять на себя великий ангельский образ – святую схиму. Обет сей исполнен мною пред Всевидящими Очами Господа Бога и Спасителя моего Иисуса Христа, с наречением имени (так в подлиннике) Св. Преподобного Отца нашего Феодосия Печерского. Посему прошу и молю Духовный Собор святыя Киево-Печерския Лавры, по кончине моей, облечь грешное моё тело в святую схиму, хранящуюся в келлии моей в особом ящике354, которую и возложить сверх одежды новой, (разумеется архиерейское облачение), приготовленной на погребение моё. Паки и паки прошу и молю и завещаю именем (так в подлиннике) Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа исполнить сие смиренное желание сердца моего неизменно». В завещаниях этих не сказано прямо, когда именно устроен был гроб и когда исполнено сокровенное и вожделенное желание – принятие схимы, но это открылось пред самою его кончиною. «За семнадцать лет пред сим, – возвещено было в надгробном слове355, – в Бозе почивший наш Архипастырь, не довольствуясь общими иноческими обетами, принял пред лицом всевидящего Бога сугубые обеты благоугождать Ему высшими подвигами благочестия, воспринявши на себя велий ангельский образ – святую схиму – с принятием полного имени св. Преподобного Феодосия Печерского, в живое неизменное подражание сему Тезоименнику в свято-иноческом житии». Отсюда-то вполне может быть понятно то, отчего высокопр. Филарет во всех своих, по званию Настоятеля Лавры, предложениях Собору и в других распоряжениях начинал первые свои строки и слова не иначе, как такими выражениями: Первоначальницы святыя и Чудотворныя Киево-печерские Лавры, Духом Святым просвещённые установили и заповедали, а с тем вместе и себя самого почитал и именовал в ряду служек и пр. Быть может самим тем, которые читали предложения, эти выражения представлялись в своё время чем-нибудь в роде лишь обычной его формулы; зато впоследствии, несомненно, стал очевиден и осязателен и для них подлинный смысл истины и дела. Ясно стало, что по имени того, чьё восприял он, – было тако и житие его во всех проявлениях действий и отношений как начальственных, так и частных, личных. Отсюда же и для всех нас, читающих, становится окончательно яснее дня вся неосновательность тех суждений и толков, что будто высокопр. Филарет предпринял самое устройство Голосеевской пустыни в силу тех причин и побуждений, какие мы видели прежде. Не самое ли время свидетельствует, в чём заключались все эти причины и побуждения?.. Очевидно, что принятие в Бозе почившим схимы – за 17 лет до его кончины, – падает на 1840-й год356; следовательно, оно совершилось до той ещё поры, когда он, в бытность в С.-Петербурге, мог испытать те или другие неблагоприятные обстоятельства, вследствие которых в 1842 г., наконец, он уволился навсегда от личного присутствования в Св. Синоде. Так, несть тайна, яже не открыется и несть неправда, яже не обличится…, как сплетение суетных помышлений, досужих гаданий и праздных разглагольствий... Остается помыслить, – что было бы, если бы принятие схимы высокопр. Филаретом не было сохранено в такой сокровенной тайне, в какой оставалось оно в течение стольких лет?! Сколько бы могло породиться подобных и больших даже помышлений, гаданий и разглагольствий в смысле тех же сплетений (по общепринятому выражению – сплетней)?!. Но оставляя в стороне эту суетную область явлений, мы не можем обойти настоящего вопроса с другой серьёзной стороны, так как вопрос этот, – о чем и было уже нами замечено прежде, имеет характер и значение особенной и великой важности не в биографическом только, но в историческом и каноническом отношении. В сущности дела этот вопрос может быть выражен так: – «как это, – высокопр. Филарет принял схиму, а с тем вместе всё-таки не переставал быть, до самой кончины его, при всех правах и должностях по его святительскому званию и служению?!»

В самом деле, как смотреть на это явление, которое справедливо назвать если не беспримерным, то одним из самых редчайших в Истории Церковной? Установить верный взгляд на этот факт, во всяком случае, требуется в отношении значения схимничества. Шло ли оно к официально-служебному положению высокопр. Филарета, к его высокому Иерархическому званию и сану Митрополичьему? Не было ли первое в ущерб последнему? Не показывал ли это, или иначе, не это ли и показывал сам высокопр. Филарет, когда часто временно выражался, как мы видели, такими напр. словами: «тяжело до крайности носить мне бремя службы... Так мне всё наскучило... Как бы хорошо совсем удалиться в Голосеево и пр.»... И не от того ли он нередко приходил к мысли просить себе увольнения на покой? Не лучше ли, не справедливее ли было бы исполнить последнее? Наконец и главнее всего, законно ли это было даже по правилам канонически церковным, и не сознавал ли этого как бы и сам высокопр. Филарет эту незаконность, когда принял схиму не иначе, как тайно, и сохранил эту тайну до гроба? На все эти вопросы, само собою, не место здесь отвечать во всей подробности, но и обойти их совершенно мы не можем по самой задаче нашей, как биографа. В частности же ответ на это вызывается и тем, что в недавнее же время, – а по кончине в Бозе почившего через какие-нибудь 4–5 лет, был поднят весьма крупный в обществе и литературе вопрос: о монашестве или немонашестве Епископов…357 Желающих и требующих самого полного исследования о настоящем предмете мы и отсылаем к сему сочинению. В настоящем же месте, сколько для полноты и цельности нашего повествования, столько же и потому, что из раскрытия некоторых сторон рассматриваемого предмета только и могут быть надлежащим образом уяснены и поняты многие действия высокопр. Филарета, как в местном епархиальном, так и в общеиерархическом его служении, мы представим хотя краткие ответы на вышесказанные вопросы.

Самый главный вопрос: «законно ли или не законно поступил высокопр. Филарет, что, приняв схиму, как сугубый обет и подвиг иночества, продолжал оставаться на кафедре святительской», на основании историческо-канонических данных разрешается и за и – против, но преимущественно за. В вышеуказанном сочинении «о монашестве Епископов» он раскрыт и уяснён самым отчетливым и ясным образом, и вывод из всего остается тот, что незаконности здесь нет, а разве только то, что принятие на себя, (будем говорит собственно о схимничестве) сугубых обетов и великих подвигов иночества, каковых требуетсхимничество, как напр. безмолвие, самоуничижение, затворничество в своей мере и проч., представляется неудобоисполнимым и, с тем как бы вместе, несообразным с величием, властью и общественною деятельностью Архиерейства; значит здесь отрицается собственно не внутренняя, существенная сторона схимнического звания и состояния, а только внешняя, формальная... Но речено в слове Божием: «не вси вмещают словесе сего и самого исполнения его,но им же дано есть. Могий же вместити да вместит». Схимничество, во всяком разе, не унижает и не посрамляет самого Архиерейства; благодать, свойственная сей высшей степени священства не только не умаляется, ниже воспящается, – по слову Апостола, – но ещё возгревается. Со своей стороны заметим, если канонически установлено, чтобы посвящаемый во Епископа, хотя бы напр. даже из Протоиереев, принимал предварительно монашество вообще, то возвышение сей степени монашества в высшую степень схимничества оказывается настолько естественным и законным, насколько должно быть признано таковым всякое преуспеяние в нравственно-духовной жизни. Равно заметим и то, что самоё существующее теперь различие между степенью и званием обыкновенного монашества и схимничества произошло более от времени и условий, а не заключается в самом понятии о существе дела. Великие древние Аввы-подвижники, пустынники и наши св. Киево-Печерские подвижники, затворники – кто были? Обыкновенные ли только монахи или схимники? Судя по их святоподвижнической жизни и по настоящим понятиям нашим, они должны быть признаны схимниками, а не простыми только монахами358. Но на чем основать это различение названий и степеней? Утверждать это, по нашему мнению, возможно на том, что на Афоне всегда и доднесь схимничество признавалось безотличным от нашего монашества. Что же касается собственно того, совместимо ли это звание с саном епископским, то видим именно такой пример из Истории нашей отечественной Церкви: Тобольский Митрополит Филофей (Лещинский 1702–1721 г.), известный просветитель Сибирских инородцев, по отречении от кафедры, принял схиму; но потом, через несколько лет, был опять призван на ту же Митрополию»359. Ясно, что схимническое звание не воспрепятствовало Митрополиту Филофею быть на кафедре и управлять Епархиею. Сюда же можно отнести и пример из жизни святителя, богопрославленного Архиепископа Воронежского Митрофана, в схимонашествеМакария. Положим, он возжелал облечься в схиму перед самою св. кончиною своею; но если бы Господь благоволил восставить его от одра смертного, то остался ли бы он местным архипастырем, или нет? Несомненно, остался бы, если бы только сам добровольно не возжелал оставить сего служения.

Наконец мы позволяем себе обосновывать мысль о свойственности и, в своей мере, законности схимнического звания и состояния собственно в отношении к высокопр. Филарету на следующем. Если наши Первосвятители-Митрополиты носят, присвоенное им канонически-церковным и Правительственным статутом, наименование – Священно-Архимандритов Лавр Киево-Печерской, Александро-Невской, Троице-Сергиевой, и при том так, что эти наименования употребляются и при священно-служениях, – то это Священно-архимандритство не вводит ли их, так сказать в положение, особенно сближающее их, при всей высокости их Первосвятительского сана, со сферою иночества и именно в высшей степени? А это всё если где, то естественнее и соответственнее всего именно в Киево-Печерской Лавре. Последнее мы хотим указать в том, что в Киево-Печерской Лавре существует доднесь уставный церковно-обительский порядок такого рода, что Митрополит является в храме более как Архимандрит, или по древнему Игумен, нежели как Первосвятитель. Это бывает в особенные великие праздники – собственно Лаврские, напр. в праздник Успения Пресвятой Богородицы во время всенощного бдения. Митрополит после встречи при входе в храм не входит в Олтарь, а отходит на место своё Настоятельское, которое и существует искони под этим названием и находится не посреди храма, как обыкновенно архиерейская кафедра, – а при стене с правой стороны360. Здесь он и находится во всё время Богослужения; тут от него принимают и благословение все служащие и начальники (головщики) певцов на обоих клиросах, и чтецы чередовые. Сюда же выносят ему и всё облачение на литию и на полиелейное величание. Все же это совершается именно по чинопоследованию, какое было установлено и исполняемо первоначальниками Лавры – Игуменами Феодосием, Никоном и всеми преемниками. Не значит ли одно это, что Митрополит здесь перестает как бы быть им, а является истым представителем Игуменства, и следовательно и всего того состояния, какое подобает быть в этом последнем звании и служении. Для всецелой полноты соответствия оставалось бы лишь одно – вместо белого клобука с драгоценным крестом надеть ему клобук или, точнее, черный куколь и вместо мантии – архиерейской цветной с вышитыми золотом скрижалями ярко-красного бархата и с цветными же лентообразными, так называемыми, струями, или источниками, облечься во власяничную мантию... И что же? Если это последнее невозможно осуществить самым делом, то не почивший ли в Бозе сам лично и открыто рассуждал, что значит черный клобук монашеский, который он сам просил и принял с обетами, а белый с блистающим крестом ему пожаловали и носить повелели, и что на будущем Суде Христовом белый-то клобук в той мере будет чистым, в какой черный окажется не замаранным, не издырявленным... А, наконец, не он ли засвидетельствовал это самое в своем духовном завещании, в котором просил и молил Духовный Собор Лавры «исполнить его смиренное желание, чтобы по кончине его облечь его грешное тело в Святую схиму, которую и возложить на него сверх всего прочего архиерейского облачения?!» И действительно, нужно было быть только личным очевидцем в Бозе почившего, предлежащего во гробе, (а я – пишущий имел это, незабвенное для меня на всю жизнь и преисполненное благоговения, утешение, предстоявши во время отпевания в самом ближайшем расстоянии от гроба), чтобы взирая на предлежавшего во гробе, видеть воистину только священно-схимника, и почти забывать о его Митрополитстве, которое со всеми своими отличиями сокрывалось под схимническим облачением... Такое впечатление и чувство тем более было естественно, конечно, и для всякого, что это звание и состояние в Бозе почившего открылось только тут впервые, равно как впервые же было услышано всеми и самоё его имя – в схимонасех Феодосия, которое произносилось во всех ектениях и молитвах церковных вместе с именем Митрополита Филарета. Напоследок всего нужно досказать, что самое это явление сколько, положим, поражало своею необычайностью, столько и паче всего отзывалось в самой глубине души необычайным чувством умиления и благоговейной отрады для сердца, в той всецелой уверенности, что воистину по обоим именам в Бозе почившего было тако и житие его и как Иерарха великого, и как великого подвижника-схимника... Всё это, несомненно, чувствуется и веруется и теперь при самом месте его покоища, над которым находится, прикрепленная к стене, бронзовая доска, на которой вылиты рельефно изображения, вверху надписи такие: посреди митра, а по сторонам её клобук митрополичий с крестом и смиренный куколь схимнический.

Но отчего же высокопр. Филарет принял схиму тайно, если это новое состояние и звание его не противоречили и не препятствовали быть ему и Митрополитом? Ответ на это: во 1-х виден в самых начальных словах того приложения к завещанию, где он открыл свою тайну. Он выразился так: «посокровенному и неизглаголанному желанию и влечению сердца моего дан мною обет и пр.» Понятно, что по силе самого такого душевного настроения, он не мог даже поступить иначе, так как и назвал он это настроение сокровенным и неизглаголанным... Во 2-х в этом самом акте и условии сокровенности заключалась особенная высокая сторона подвига. В самом деле, чего стоило, судя по человечески, сохранить так строго, неизменно самую эту тайну?... Сколько здесь требовалось, мудрой осторожности, уменья выдерживать себя в смысле прикровения своего состояния и своих действий, и это в течение семнадцати лет?! Наконец в 3-х отнюдь излишне скрывать и другие, собственно человеческие, причины и побуждения. Так, напр., если бы он заявил открыто о принятии схимничества, то нет сомнения, это подняло бы во всяком разе вопрос в церковной высшеправительственной сфере. А с другой стороны, этот вопрос сделался бы тем крупнее и шумнее потому, что высокопр. Филарет, – как видели читающие, – не раз находился в неблагоприятных для него отношениях со стороны лиц высшеправительственных. По рассуждении об этом вопросе, вероятно, результатом было бы увольнение его от кафедры. Но он, очевидно, не желал этого; он желал служить до гроба, хотя и называл это служение не иначе как висением на кресте, – так как, собственно для укрепления себя в этом крестном подвиге и возродилось в нём это желание облечь себя в схиму. Поставив себя на эту высшую степень сугубого подвижничества, он как бы под двойною бронёю смирения и терпения не чувствовал уже трудов, ни слабости старческих сил, ни каких-либо даже неприятностей, до какой бы меры последние не доходили. Если же он и по принятии схимы выражался так: – «ах как бы хорошо совсем удалиться в Голосееву Пустынь и пр.,» – то что ж? И св. Царь Пророк Давид взывал: «кто даст ми криле, яко голубине и полещу и почию», – и ещё: «се удалихся бегая и водворихся в пустыне, чаях Бога спасающего мя от малодушия и от бури»... но оставался и пребыл до гроба на царственном престоле. Здесь очевидно только-то состояние, по силе которого всегда естественны именно такие порывы и парения духа; умерить же их в себе, пожертвовать ими и есть самый высший подвиг, в полном смысле Христоподражательный, как действительно и выражал это сам же высокопр. Филарет. Вслед за сказанными порывами желаний удалиться на покой, он непосредственно говорил: «Нет! И Христу Спасителю говорили: сниди со креста, но Он не сошёл, а оставался на нем... так и я... и пр.»

Впрочем, разрешая рассматриваемый вопрос таким образом, т. е. из личного только состояния и характера высокопр. Филарета, мы ограничивались бы только одною стороною дела. Сущность же дела хотя условливается этою стороною, но главное коренное основание должно лежать далеко глубже. В этом, кажется, совершенно убедится всякий, если только вникнет, какой дух, какая идея вообще выражается в том, что Церковь приняла вместе с саном Епископства соединять звание и состояние монашества на обыкновенной ли степени, или степени схимничества. А можно утвердительно, хотя приблизительно, сказать, что этот-то дух, эта идея и осуществились в посильной полноте в лице и состоянии высокопр. Филарета, как схимника, но не перестававшего быть и Святителем, действующим на поприще иерархического служения. Соответственно, в полном смысле достойнейшему раскрытию и уяснению сей истины в помянутом выше сочинении «о монашестве Епископов», мы позволяем себе не обинуясь выразить по этому предмету такое со своей стороны положение, – «что если с саном Епископства необходимо, по самому духу и идее сего звания, соединение монашества, то это последнее в лице всякого Епископа должно быть непременноне иное, как на степени схимничества. Положим, этого не бывает на практике, но по самому догматическому понятию о Епископстве должно бы быть так. Скажем далее более: Епископство в этом случае самою силою и действием благодати, даруемой лицу, приемлющему сею высшую степень Священства, как бы независимо от обрядовой стороны принятия схимничества, освящает и возводит обыкновенное монашество на сию высшую степень в соответствие высоте и значению Епископского звания и состояния. При этом можно указать даже и на то, что как само Слово Божие именует Епископов Ангелами Церквей (Апокал.), так и схимничество по преимуществу, или даже только оно в строгом смысле, имеет значение великого образа ангельского. В этом более чем убедится всякий и скорее, чем думал бы, если только устранить всякое представление о Епископии как лишь администраторе и вообще о том, как мы привыкли теперь смотреть на звание и служение Епископское и на все условия и отношения его житейские, начиная с цветного одеяния и каретного выезда и оканчивая разною парадною обстановкою и пр. т.п., – а взглянет на Епископа так, как представляет его и определяет его лично духовно-нравственное состояние сама Св. Церковь. Так, кто не видел в четьи-минеях и святцах, что Епископы именуются нераздельно и св. преподобными отцами; печатается обыкновенно так: »житие или память св. Преподобного отца нашего Парфения, Епископа Лампсакийского, Преподобного отца Льва, Епископа Катанского, Преподобного отца Спиридона, ЕпископаТримифийского и мн. др. Что же это значит?! Значит, Церковь состояния иноческого не только не исключает из Епископского, но даже предпоставляет первое последнему. Проследите и службы в память и честь этих святых лиц, вы так же увидите, что святоиноческие подвиги полагаются в первооснову служения святительского, и это последнее во всем его прохождении проникается и благопоспешается первыми. Раскройте самые жития Святителей и вы так же во всех их прочтёте одни и те же свидетельства и выражения об их св. преподобничестве в роде напр. следующих: За премногую свою добродетель и преподобническое житие поставлен бысть (такой-то) Епископ Граду (такому-то)... И прием (он) то великое Церкве правление, нача более подвизатися, труды к трудом прилагая... (здесь тоже разумеются подвиги и труды в смысле иноческом)... И вси радовахуся и прославляху Бога, даровавшего такого светильника и мудрого строителя и правителя Церкве«. А в службах церковных так выражается эта истина: »От младенчества возложил еси cебе самого всех Владыце, и умерщлением сластей живая Сего был еси жертва, закалая себе без крове преподобне»?.. И ещё: «возшед на высоту добродетелей, преподобне, помазание святительства приял еси».

Нам скажут, что так определялись личные достоинства Епископов в древние времена, когда образ и все условия Епископского служения были другие, чем теперь, когда требуется многое иное, как напр.: известная степень образования, большая или меньшая практичность и способность к административной деятельности и т. п. Но прочтите любую из тех речей, которые обыкновенно произносятся избранными и утверждёнными кандидатами на Епископство при совершении наречения их в сей сан, – что вы встретите в них?! При большей или меньшей разности в некоторых частностях не все ли эти речи сходятся до тожества к одной и той же главной существенной истине, составляющей их тему, – а именно: не все ли эти лица вменяют как бы в ничто все прочие свои достоинства, начиная со своего образования, а сосредоточиваются на одном, чего всего менее находят в себе, и по сознании сего недостатка, свидетельствуют торжественно о недостоинстве своём принять сан святительства?!. А что же это такое недостающее, как не подвиги и добродетели, которые потребны к вступлению на сие служение и которые должны быть усугубляемы постоянно впоследствии?!... А как произносящие такие речи в большинстве из лиц, прежде уже иночествовавших и, во всяком разе, вступающих перед Епископством в иночество, то очевидно эти подвиги и добродетели суть иноческие; а если говорящие речи сознают в себе недостаток именно в указываемых подвигах и выражают ревность о непременном усугублении их, – то ясно, что в этом они не желают и не предполагают видеть ущерб для благоуспешного прохождения служения Епископского, хотя бы то и в нынешние времена при всей разнообразности и многосложности административных положений, условий и всяких отношений...

Итак, чем более рассматривать вопрос о схимническом звании высокопр. Филарета, приняв которое, он не переставал быть и на кафедре Первосвятительской, тем очевиднее и несомненнее становится, что это состояние, как нельзя более, соответствовало известному духу и идее, какие заключаются в истинном строжайшем понятии о Епископстве. И теперь, по кончине его, достойно и праведно возглашать, как и возглашают при молитвенных церковных поминовениях имя его так: «о упокоении Митрополита Филарета – в схимонасех Феодосия». Это совершенно соответствует тому, как сама св. Церковь именует святых прославленных Святителей двойственным титлом – Преподобного отца – Епископа (имя рек). Соответствие здесь не по имени только и титлу, а по самому духу и образу того святоподвижничества, о котором свидетельствуют все биографические данные, а именно: высокопр. Филарет, действительно, еще от младенчества, – по выражению Церкви, – возложил себе самого всех Владыце Господу и пр., и прияв помазание святительства, и прием Церкви Божией правление, пача паче подвизатися, труды к трудом прилагая, и возведя, таким образом, общее иноческое звание на высшую степень – схимничества, восприяв которое тайно, он тем самым явил в себе новый подвиг или иначе – новое свидетельство высшего подвижничества. В самом сохранении тайны этого нового своего звания он явил истинный образец смиренномудрия, дабы этим самым предустранить всякую молву, сколько в смысле обыкновенной славы человеческой, столько же в смысле тех мнений и толкований, по поводу которых мы и сочли необходимым остановить внимание читателей для уяснения истины и дела. А для тех, которые склонны и досужи до сказанных мнений и толкований, мы ответим самыми характерными, идущими к их состоянию, словами св. Церкви, которая именует подобных лиц витиями многовещанными на словах, но по отношению к сущности и значению дела яко рыбами безгласными: недоумевают бо глаголаши и разумети, – еже како и отшельникам деннонощною молитвою и разными подвигами возможно и должно Епископу примере подавати, и с тем вместе, и паству свою примерно управляти361.

Это-то богомудренное свидетельство самой св. Церкви и дерзаем приложить к лицу в Бозе почившего, и как схимника и как Святителя, с упованием и уверенностью, что насколько достойно и праведно должно быть признано на основании всех изложенных данных, его истинное святоподвижническое состояние, настолько достойно примерно было и всё святительское служение его на всех бывших преемственно в его управлении паствах – Калужской, Рязанской, Казанской и Киевской, – а равно и служение его, как Члена Св. Синода, – в котором он занимал одно из первостарейших мест в ряду современных ему Первосвятителей Русской Церкви. Впрочем, это не наше только выражение упования и уверенности; – свидетельство об этом было возвещено открыто перед лицом всех при самом гробе в Бозе почившего.

«Плачьте, – говорил проповедник, – иноки Господни, восприявшие на себя благое иго Христово! Нет более с нами опытного руководителя в подвижническом течении нашем, не услышим мы более благодатного слова из уст его о том, как нести незазорно благое иго и лёгкое бремя, восприятое нами и как тещи, не яко безвестно, и подвизатися, не яко воздух бия (1Кор. 9:26); не узрим мы более в св. жизни его светозарного зерцала ангелоподобного жития иноческого».

«Плачьте, иереи Господни и все служащие алтарю Господню! Нет более с нами Архипастыря нашего; не услышим более из уст его вдохновенного слова о высоком значении св. служения нашего и о том, како подобает в дому Божию жити и право правити слово истины, чтобы в своё время явится непостыдно на нелицеприятном суде Божием».

«Плачь, и вся осиротившая паства Киевская! Нет более с тобою кроткого и благосердого и Богомудрого Архипастыря твоего».

«Да отзовется скорбь наша и по всем градам и весям Православного отечества нашего, от севера до юга и от востока до запада. Восплачет вместе с нами, когда услышит о нашей неоцененной потере, и вся Церковь Православная: ибо кто и где не знал или не слышал, и не чтил имени почившего в Бозе Архипастыря нашего,двадцать лет стоявшего на высоком свещнике святительского служения на старейшей кафедре Православной Церкви Российской, и как мужа совета, почтённого правом участия в высшем управлении делами Церкви Всероссийской, и примерно ревновавшего о благе Её и принимавшего во многие годы личное самое живое и деятельное участие в Её преспеянии»362.

От настоящего места нашего повествования, из тихой уединенной Пустыни Голосеевской мы переносим нашу речь, а с нею и читателей в Царственную Столицу, в которую в Бозе почивший совершал, по особому Высочайшему призванию, не однократные поездки для непосредственного участия в делах Св. Синода по званию своему, как Член Синода.

«Долгом считаю при сём случае изъявить прискорбие мое, что состояние здоровья Вашего заставляет Вас, Милостивый Архипастырь, отказаться от прибытия нынешней зимою в Столицу, где, при опытности и усердии Вашем ко Святой Православной Церкви, присутствие Ваше в Святейшем Синоде принесло бы особенную пользу подобно тому, как и бывшее доселе непосредственное участие Ваше в делах его уже приносит желаемые плоды; чему Ваше Высокопреосвященство не перестаёте и ныне содействовать»363.

Личное участие высокопр. Филарета в делах Св. Синода началось ещё с 1836 г., когда он был вызван, в бытность его Архиепископом Казанским, и тогда же был высочайше пожалован Членом Св. Синода. Через год, возведённый в сан Митрополита Киевского (17 Апреля 1837 г.), он с этой поры, ежегодно был вызываем по Высочайшему изволению для личного присутствования в Св. Синоде до 1842 года, когда как известно, он по прошению его, уволен был от этого навсегда. Подобные вызовы Членов Св. Синода, в особенности же старейших после Первенствующего Члена, каковы Митрополиты Киевский и Московский, бывали и бывают доднесь вообще по заведённому порядку. Но мы видим живые примеры в лице этих же самых Первосвятителей Киевского и Московского Филаретов, что первый из них не был вызываем для личного участия в делах Св. Синода в течении пятнадцати лет до самой его кончины, т. е. с 1842 года по 1857 г., а второй в течении двадцати пяти лет, с этого же 1842 г. по 1867 г., в котором он скончался. Впрочем, причины и обстоятельства этого последнего явления были особенные, известные уже читающим. Обращаясь же к указываемому теперь времени с 1836 г. по 1842-й, мы встречаем совершенно иное. Так, в приведённых нами в эпиграфе словах из письма Обер-Прокурора Св. Синода Графа Протасова очевидно для всякого, что когда высокопр. Филарет (Киевский) просил освободить его по состоянию его здоровья от прибытия в Св. Синод на зимнее время в 1840 г., сам Обер-Прокурор выразил душевное своё прискорбие об этом, хотя и сообщил ему, – как читаем в самом начале этого же письма, – что, по всеподданнейшему докладу его, воспоследовало Высочайшее разрешение на отсрочку приезда высокопр. Филарета в С.-Петербург; в конце же письма присовокупил: «Остаюсь впрочем, в надежде, что милость Божия предстательством святых Угодников Киевских подкрепит силы Ваши и доставит возможность возобновить Ваше личное участие в делах Святейшего Синода». А что эти выражения душевного прискорбия и надежды не были в роде выражений лишь вежливости и т. п., это свидетельствуется словами самого же писавшего, а именно, «что личное присутствие Вашего Высокопреосвященства в Св. Синоде, при Вашей опытности и усердию к Св. Православной Церкви принесло бы особенную пользу, подобно тому, как и бывшее доселе (разумеется с 1836 г. по 1840 г.) непосредственное участие Ваше в делах Св. Синода уже приносит желаемые плоды, чему Ваше Высокопреосвященство не перестаёте и ныне содействовать, – как напр. по случаю настоящего преобразования учебной части в духовных Семинариях»364.

Из содержания одного этого письма, без сомнения, всякому понятно и ясно, что высокопр. Филарет был Членом Св. Синода не по одному только пожалованному ему титулу, когда и случайное одновременное его отсутствие принималось в очевидный ущерб общей пользе и успеху в делах Синодального Управления. Нужно принять, конечно, здесь во внимание, что свидетельство о таком значении личного участия высокопр. Филарета в делах Св. Синода, какое видим в письме Обер-Прокурора, было не его только одноличное, но разделялось и всеми лицами в составе Св. Синода. Сказать возможно и больше: такое свидетельство выражалось даже и со стороны лиц, хотя не участвовавших в делах Синода, но имевших к ним отношения и даже, можно сказать, влияние на них.... Мы разумеем здесь напр. известного о. Архимандрита Фотия Юрьевского, который вот что писал преосв. Иннокентию (Херсонскому), который был ещё тогда Викарием Киевским, когда высокопр. Филарет только что был назначен Митрополитом Киевским, и находился уже в Синоде целый год (1836–1837). «О радости Киева и твоей, Владыко Святый, я поздно уже тебе пишу: за две недели я видел видение во сне, что Филарет тот, сделан в Киев, который уже и сделан; не хотел веровать и жалел даже на время малое в Киеве ему числится. Ибо мню, что не будет он до конца в Киеве. Но уже теперь за верное, он в Киеве... Но вот что тебе скажу по секрету: не мани его к себе под разными видами: Епархия всегда имела своего Владыку налицо. Ему надо быть в Синоде и будет: а посему пиши ему, что всё Бог устрояет и устроит. И более пиши умненько, дабы он не спешил посещать свою паству новую, так как нужды более в нём на том месте, где он светит»365.

Впрочем, не станем придавать, по крайней мере заранее, особенного важного значения приведённым свидетельствам двух лиц, хотя бы и авторитетных, в особенности Обер-Прокурора. Обратимся к самым делам, в которых «личное непосредственное участие высокопр. Филарета, по отзыву Обер-Прокурора, принесло и приносит особенную пользу и желаемые плоды». Прежде всего вопрос о том: – какие это были дела и какой важности именно в описываемую пору? Разумея под этою порою не 1840-й год только, к которому относится письмо Обер-Прокурора, а весь шестилетний период с 1836 по 1842 г., в течение которого высокопр. Филарет действительно принимал личное деятельное участие в делах Св. Синода, – мы должны сказать, что всё это время было, говоря старинно литературною фразою, чревато такими и столькими задачами и деяниями в области Высшего Церковного Управления, что нельзя указать подобного периода ни в прежнее время, ни в последующее, особливо, если принять здесь во внимание, что всё это совершилось в течение не более шести лет...

Представим предварительную перечень:

I Великое, в полном смысле слова, в Истории нашей Православной Церкви событие – Воссоединения Униатов.

II. Радикальная перемена в управлении учебною и хозяйственною частью при Св. Синоде, – именно упразднение Комиссии Духовных Училищ и учреждение вместо неё двух отдельных управлений – Духовно-Учебного и Хозяйственного;

III. Преобразование Канцелярии Святейшего Синода;

IV. Преобразование учебной части в Семинариях;

V. Начинавшаяся – было перемена самых уставов и Академического и Семинарского и Училищного;

VI. Открытие новой Духовной Академии в г. Казани.

VII. Дело о переводе Библии на Русский язык, наделавшее, как известно уже читающим, столько беспокойств Св. Синоду или в частности Членам Св. Синода, и

VIII. самая перемена Обер-Прокурора Св. Синода – именно увольнение бывшего прежде до начала 1836 г., Обер-Прокурора Нечаева, и избрание и определение на место его – Графа Николая Александровича Протасова, при котором и начались и совершились все, указанные в перечени, действия в самых первых годах его обер-прокурорства, именно с 1836 г. по 1842-й год.

Из представленной перечени мы поставим на первом месте дело об избрании и назначении нового Обер-Прокурора Графа Протасова как по хронологическому порядку, так и потому, что, как сказано, все действия исходили по его инициативе и, во всяким случае, совершались при его прямом влиятельном участии, или, по крайней мере, всё это в своё время приписывалось ему… И действительно все сведения, которые увидят сейчас читатели, представляют и характеризуют Обер-Прокурора Графа Протасова именно с этой стороны, т. е. как главного инициатора и как всевластного действователя, так что «Святейший Синод, – говоря буквальными словами статьи366, из которой мы берем настоящие сведения, – оказывался только пассивным участником и выполнителем». Такая характеристика Обер-Прокурорства Графа Протасова представлена в цитируемой нами статье в возможной полноте и рельефности; и хотя всё содержание её относится к лицу того, именем кого она озаглавлена, т. е. высокопр. Филарета (Дроздова) Митрополита Московского, но, почти нисколько не менее это содержание идет и к лицу высокопр. Филарета Киевского, и собственно по отношению к описываемому нами времени, когда оба эти Первосвятителя неразлучно заседали, как старейшие Члены, в Св. Синоде, так что и разлучены были при одновременном увольнении их из Св. Синода навсегда. Вот что читаем в этой статье о поставленном нами на первом месте деле избрания и определения Графа H.А. Протасова Обер-Прокурором Св. Синода вместо, бывшего перед этим, Обер-Прокурора Нечаева.

«Члены Св. Синода, все без исключения, крайне тяготились деспотизмом Обер-Прокурора Нечаева, который, кроме деспотизма, по словам H.С. Лескова, имел еще слабость – попросту был любителем крепких слов. Нужен был только удобный случай и Члены Синода готовы были взяться за дело свержения с себя ига Нечаева. Случай представился в начале 1836 г. С.Д. Нечаев должен был взять продолжительный отпуск для поездки в Крым. Во время отсутствия Нечаева, должность Обер-Прокурора исправлял Товарищ Министра Народного Просвещения Граф H.А. Протасов. Члены Синода и воспользовались продолжительным отсутствием Обер-Прокурора для его удаления; но зато страшно ошиблись в выборе ему преемника. Члены Синода упросили Первенствующего Митрополита Серафима съездить к Государю с докладом о замене Обер-Прокурора, и при этом, по совету одного Синодского чиновника, известного духовного писателя, A.Н. Муравьёва, Государю указано было, как на самое подходящее лицо для занятия Обер-Прокурорской должности, на Гусарского Полковника Графа Н.А. Протасова. Государь уважил ходатайство Митрополита Серафима и назначил Протасова Синодальным Обер-Прокурором. Протасову много помогло выиграть во мнении Синодальных Владык его иезуитское воспитание, благодаря которому он, например, отлично умел притворяться, когда угодно и чем угодно, лишь бы только достигалась заранее поставленная цель. При нередких официальных обедах в покоях Петербургского Митрополита он казался простым, добрым, внимательным, даже предупредительным человеком. Вот подобного рода иезуитский образ действий Гусарского Полковника и ввёл в заблуждение доверчивых Членов Синода.

«Как по характеру воспитания, так и по характеру общественной деятельности новый Обер-Прокурор положительно не отвечал своему высокому назначению. Протасов принадлежал к знатной фамилии с большим значением при Дворе по своей матери и тёще, бывших Статс-дамами при Государе Александре I; он был лично любим Императрицей, как отличный танцор. Главный недостаток нового Обер-Прокурора скрывался в характере полученного им воспитания. Известно, что воспитанием Графа Протасова заведовал иезуит. Влияние хитрого иезуита отразилось на всём его характере и на характере его деятельности как Синодального Обер-Прокурора. Назначение Протасова, известного светского человека и танцора, человека без всякой научной подготовки и образовательного ценза Обер-Прокурором изумило всю Столицу. До того времени решительно не допускали, чтобы он когда-нибудь мог сделаться Обер-Прокурором Синода. Но, к удивлению, дело это совершилось. Граф Протасов с восторгом принял известие о своём назначении на высокий пост Синодального Обер-Прокурора. Рассказывают, что вскоре после своего назначения в Обер-Прокуроры, он приехал к одному своему близко знакомому, Генерал-Адъютанту Чичерину и, с восторгом сообщая ему о своём назначении, говорил ему: «поздравь меня, я министр, я Архиерей, я ч…т знает что». «Одно последнее справедливо» заметил печально Киевский Митрополит Филарет, когда переданные слова Графа Протасова распространились по городу и дошли до престарелого Киевского Владыки.

«Как воспитанник иезуита, Протасов, по тому уже самому, не мог быть хорошим радетелем интересов Православной Русской Церкви. Но его положение в данном случае было такого рода, которое в силу необходимости заставляло его, хотя бы то во имя приличия, казаться верным сыном Православной Церкви. И он, действительно, казался таким и постарался обставить себя как можно рельефнее и виднее, декорациею православно верующего. В этих целях он устроил у себя домовую церковь. Само собою понятно, если бы устройство церкви исходило из одних только религиозных побуждений, то она могла явиться у него гораздо ранее его Обер-Прокурорства, однако не явилась, просто потому, что тогда эта декорация представлялась не нужною. Обставив себя с внешней стороны, как подобает истинному ревнителю Православной Церкви, Протасов тем самым обезопасил себя от крайне щекотливого для него в его положении обвинения в нерасположении к Православию и в симпатиях к католичеству, которые всё-таки проскальзывали во всей его деятельности. Граф Протасов не столько обладал большим умом, сколько твердым и решительным характером, но ещё более он отличался аристократическою заносчивостью и крайним высокомерием. Против него, как избранника самого Синода, Члены Синода не могли ничего сделать. Жалоба на него Государю не могла иметь места, да и сам Государь, конечно, не обратил бы на неё внимания. Одним словом, Синод сам запер для себя последний выход из своего стеснённого положения»367.

При этом-то положении, которое, естественно, почувствовалось и сознавалось сразу всеми, высокопр. Филарет Киевский и сказал те слова, которые мы уже приводили в своём месте: «Вот не чаяли мы, как сбыть Нечаева, но теперь выходит Протасов-то нас протасует по своему... и, как шаркун со шпорами, пожалуй, и шаркнет нас, когда кого захочет»... Эти слова, как бы пророчественные, и не замедлили оправдаться самим делом. Тο, что Граф Протасов шаркнул, кого было ему нужно, сбылось, как известно читателям, над самим же предсказавшим – высокопр. Филаретом и нераздельно над Митрополитом Московским в 1842 г.; а о протасовке читаем в цитуемой нами статье следующее.

«Граф Протасов тотчас же по вступлении своём в должность Обер-Прокурора Св. Синода предпринял широкую реформу прежде всего во всём Синодальном управлении. Цель всей реформы была одна – это возвышение Обер-Прокурора на один уровень его с постом Министра с одной стороны, и лишение Синода всякой самостоятельности – с другой. Прежде всего, Протасов добился уничтожения Комиссии духовных училищ, где заседали Члены Синода. Вместо неё создано было Духовно-Учебное Управление, наподобие министерского Департамента. Директором Духовно-Учебного Управления назначили светского человека, A.И. Карасевского. Для финансовой части учредили отдельное Хозяйственное Управление, тоже с особым Директором; самый Синод являлся как бы третьим Департаментом. Но этого показалось мало. Так как при министре полагается Канцелярия, то и Протасов, в погоне за министерскими прерогативами, в Канцелярию Обер-Прокурора переименовал отделение духовных дел Православного Исповедания и Директором этой своей Канцелярии назначил своего любимца К.С. Сербиновича. При Синоде существовала до графа Протасова своя Канцелярия, находившаяся под его непосредственным распоряжением и составляла с ним одно нераздельное целое. Чтобы изолировать Синод от его же Канцелярии, учреждена была должность Директора Синодальной Канцелярии, находившегося в полном распоряжении Обер-Прокурора. Таким образом, самый Синод остался изолированным отовсюду. Единственное лицо, через которое он сносился с внешним миром, был Обер-Прокурор, который далеко не всегда действовал в интересах Синода и Православной Церкви. Наконец, что ещё более возвысило положение Графа Протасова, как Обер-Прокурора, так это, достигнутое им, право личного доклада дел у Государя. Затем Обер-Прокурор стал действовать, как полный властелин Церкви. Созданная Протасовым армия Синодских чиновников представляла из себя послушное орудие для всех деспотических планов и затей. Отсюда, помимо Обер-Прокурора, самое чиновничество получило громадное влияние на ход и решение Синодальных дел. Директора разных, подведомственных Обер-Прокурору учреждений, держали себя гордо даже перед Членами Синода, не говоря об остальных епархиальных Архиереях. Граф Протасов, в видах усилия собственного, а не со стороны Синода, надзора над епархиальными Архиереями, возвысил значение должности Секретарей Консисторий и предоставил им право доносить прямо Обер-Прокурору о всем, что ни делается в Епархии. Епархиальные Архиереи, таким образом, оказывались в положении поднадзорных лиц368.

После всей такой реформы, или, по меткому выражению высокопр. Филарета,протасовки во всем составе Синодального Управления, произведённой, как говорится, как бы магическим жезлом нового Обер-Прокурора, не удивительно, что, как выше сказано, он явился всюду инициатором и всевластным действователем и во всех прочих делах и действиях Св. Синода, и что даже то, в чем не могло и быть его участия по самому времени, приписывалось его же имени... В этом именно последнем отношении мы разумеем, великое в Истории нашей Церкви и Отечества, событие – «Воссоединение Униатов». Об этом мы читаем такое изложение в цитированной нами статье «Русской Старины».

«В великую заслугу Графу Протасову ставят «Воссоединение Униатов с Православною Церковью», совершившееся в Марте 1839-го года. Действительно, судя по официальным документам, какие сочинялись в Канцелярии Обер-Прокурора под диктовку хитрого её директора К.С. Сербиновича, можно подумать, что Обер-Прокурор и его этот наперсник всею душою преданы были делу воссоединения Униатов; но этого на самом деле не было. В данном случае злой рок жестоко посмеялся над симпатиями Протасова и Сербиновича к римско-католической церкви и заставил их работать как раз во вред и сильный ущерб той церкви, к которой тяготели их сердца. Почти всё униатское дело вынес на своих плечах Министр Внутренних Дел Д.Н. Блудов. Только в Январе 1837 года явился Высочайший Указ о заведовании всеми делали Греко-унитского исповедания Обер-Прокурору Св. Синода, тогда как до этого времени оно находилось в ведении Министра Внутренних Дел. Благодаря этому распоряжению, Блудов теперь сходил со сцены, а на его место выступал граф Протасов. «Мы достоверно знаем, говорит известный историк и специалист униатского дела покойный ο. М.Я. Морошкин, что Блудов с грустью и даже скорбью передавал дело Униатское в руки Протасова: он почитал себя организатором этого дела, счастливым вождём его, ему хотелось бы быть и вершителем его судеб: но вот теперь, когда оно уже так счастливо приближалось к концу, другому счастливцу, не сеявшему и не жавшему, предоставляется собирать плоды, возращённые и взлелеянные постороннею рукою. Блудов, в откровенной беседе с одним из доверенных ему лиц, сравнивал себя по этому случаю с Кутузовым после Смоленского сражения: «Со мною поступили, любезнейший А. C., – говорил он, – так, как если бы у Кутузова отобрали и отняли звание главнокомандующего Русскими войсками после Смоленского сражения и, как бы в наказание за ту победу, которую он одержал над французскими войсками в этом сражении». Действительно, ему тяжело было быть зрителем конца того дела, которое совершалось, двигалось и пришло к концу его усилиями. Он думал, что останется деятелем и главою этого дела до самого конца его, будет принимать главное участие в нём и после введения его в круг совещаний духовных лиц; но с 1837 года роль Блудова в униатском деле делается второстепенною; всё значение переходит к Протасову, хотя последний входил в чужой труд, был простым механическим работником в этом деле. Значение Протасова в Униатском деле создалось помимо его намерений, само собою, самым постом Протасова и церковным характером Униатского дела»369.

«Граф Протасов, поднося Государю доклад Св. Синода о принятии Греко-унитской церкви в недра Православия, предпослал ему свой (сочинённый К.С. Сербиновичем) всеподданнейший доклад».

«За особенное счастье поставляю, – писал он здесь от своего имени, хотя и выражался буквально словами творения Сербиновича, – представить при сём Вашему Императорскому Величеству доклад Св. Синода и Синодальное постановление о принятии Греко-униатской церкви под сень Православия. Уния в России существовала в продолжение 243 лет: началась в 1596 г. соборным актом Брестским и кончилась в 1839 г. актом Полоцким.

Таким образом милосердый Бог, благодеющий России и вложивший в сердце Вашего Величества великую мысль о возвращении на лоно истинной Церкви и отечества детей их, некогда отторженных насилием, венчает ныне полным успехом сие исполинское предприятие, столь же важное в политическом, сколько и в религиозном смысле, которое займёт блестящую страницу в летописях истории и в истории славного и поистине Русского царствования Вашего Императорского Величества.

Примите, Всемилостивейший Государь, со свойственною Вам милостью, в избытке радости, излившиеся из сердца строки сии, как изъявление верноподданнического чувства, которое при сём событии должно одушевлять каждого сына отечества и которое при имени Вашего Величества отзовется громким отголоском в благословениях позднейшего потомства»370.

Восхваляя в таких высокопарных выражениях, совершившееся без его действительного участия, дело воссоединения, Граф Протасов, конечно, действовал здесь не без задней цели: по случаю уничтожения Унии он получил орден св. Анны 1-й степени.

«В деле воссоединения униатов наравне с другими Членами Синода принимал деятельное участие и Московский Митрополит Филарет. Начало этой деятельности Митрополита Московского по Униатскому делу восходит к довольно раннему времени, когда был учреждён Секретный Комитет, имевший специальною целью обращение Униатов в Православие. По случаю же совершившегося «воссоединения Униатов» Митрополит Филарет Московскийполучил Орден Св. Владимира первой степени»371.

Вслед за этими сведениями, обнародованными в печати Редакциею Русской Старины на основании, как гласит самое заглавие статьи, – «материалов, собранных самою Редакциею», – нам предлежит речь о том, – «каковы были участие и деятельность в этом же деле «воссоединения Униатов» со стороны высокопр. Филарета Киевского…». Прежде всего, мы обращаемся к только что сказанным выше свидетельствам Редакции Русской Старины о высокопр.Филарете Московском, а именно, что он в деле «воссоединения Униатов»наравне c другими Членами Синода принимал деятельное участие, – второе, что начало этой его деятельности восходит к довольно раннему времени; – и третье что он, Митрополит Московский, по случаю совершившегося «воссоединения Униатов», получил Орден св. Владимира первой степени. Но мы отнюдь не умалим значения этого свидетельства о высокопр. Филарете Московском, если скажем, что это же самое свидетельство совершенно тожественно и почти даже буквально по всему праву, фактически идёт именно и к лицу высокопреосв. Филарета Киевского. Мало этого: такое именно свидетельство об участии и деятельности высокопр. Филарета по воссоединению Униатов нами было уже представлено ещё прежде372, когда была речь о присутствовании его в Синоде в 1836–1837 г. Мы уверены, что читатели не посетуют, если мы, не по недоверию к их памяти, a для облегчения припоминания, приведем здесь вкоротке сказанное прежде, и притом в прямое соответствие с приведённым выше свидетельством о высокопр. Филарете Московском. «Личное деятельное участие высокопр. Филарета (Киевского, бывшего тогда ещё Архиепископа Казанского) настолько было несомненно, насколько несомненны его собственные слова, буквально выраженные в его записках, – именно в деле воссоединение Униатов принимал самое деятельное участие»373. Следовательно это участие отнюдь не менее того, какое принимал, как сказано выше, наравне с Членами Св. Синода, высокопр Митрополит Московский.

Второе, – нами были приведены, прежде же, сведения, что высокопр. Филарет (Киевский) ещё в бытность его Архиепископом Рязанским и присутствующим в Св. Синоде в 1826–1828 г. принимал уже участие в деле воссоединения Униатов, тогда только ещё начинавшегося, и затем в 1836–1837 г., когда это дело подвигалось уже к близкому окончанию, и что при этом, как было нами замечено, он пользовался особенно близкими и расположительными личными отношениями к нему, бывшего самого главного виновника воссоединения Униатов, Грекоунитского Митрополита Иоасафа Булгака, которого он и застал ещё в живых в 1836–1837 г., и который был по прежнему Президентом Грекоунитской Коллегии в С.-Петербурге. Значит, начало деятельности высокопр. Филарета (Киевского) восходило тоже к довольно давнему времени, как и Митрополита Филарета Московского, о чем засвидетельствовала Редакция Русской Старины.

Третье, если по свидетельству же последней, по случаю совершившегося воссоединения Униатов, Митрополит Московский получил Орден Св. Владимира первой степени, то и Митрополит Киевский был пожалован Орденом св. Апостола Андрея Первозванного.

Далее если мы обратимся и к тем сведениям, приведённым нами выше из Русской Старины, где сказано, что Граф Протасов, известным путем и образом восхитил и приписал себе честь всего совершившегося воссоединения Униатов, по всему праву принадлежавшую Д.Н. Блудову и пр., то и эти сведения были предуказаны нами прежде же. Мы приводили слова Андрея Ник. Муравьёва – следующие: «Надобно было именно видеть и знать всё лично в своё время, что и как происходило в деле воссоединения Униатов, именно перед самым его завершением со стороны наших374, действовавших по званию своему яко бы во главе, а в сущности ухватившихся только за хвост..., но тем не менее, восписывавших и, к удивлению, действительно успевших восписать себе чуть не всю честь.., и ни Бога не убоявшихся, ни людей не устыдившихся, чтобы свидетельствовать при этом о своих личных и чувствах, и действиях, и успехах пред лицом Самого Государя... и пр. И что же? В этих словах A.Н. Муравьёва кто не узнает именно тех самых лиц, о которых Редакция Русской Старины засвидетельствовала так: «судя по официальным документам, какие сочинялись в канцелярии Обер-Прокурора под диктовку хитрого её Директора К.С. Сербиновича, можно подумать, что Обер-Прокурор и его наперсник всею душою преданы были делу воссоединения Униатов...., но этого на самом деле не было…»

Наконец, что касается до того сведения в Редакции Русской Старины, что «почти всё дело Униатское вынес на своих плечах бывший Министр Внутренних Дел Д.И. Блудов, который, между тем, при самом завершении и увенчании этого дела успехом, был сведен со сцены…», то нужно знать, что едва ли между кем, как между высокопр. Филаретом и Д.Н. Блудовым были такие всеискреннейшие, в христианском духе и значении, взаимные чувствования и отношения, как в описываемое время, так и во всё последующее, так что, по рассказам покойного высокопр. Антония, когда тот же Д.И. Блудов, а с ним и Я.И. Ростовцев были одними из главнейших деятелей по крестьянскому вопросу, то высокопр. Филарет не находил слов, как и выразиться об них по силе того всеглубочайшего сочувствия и пламенного молитвенного желания, чтобы это великое из великих дел совершилось и увенчалось вожделеннейшим и Богу угодным успехом…» Об этом, впрочем, мы уже отчасти говорили и скажем ещё в своём месте.

В заключение своей, самой оживленной от полноты сочувствия к воспоминаемому делу о воссоединении Униатов, беседы со мною A.Н. Муравьёв выразился даже так: «на вашем месте я не обинуясь бы сказал в Биографии в Бозе почившего Владыки Филарета, что он настолько принимал самое живое деятельное участие, что он олицетворял здесь собою известного доблестнейшего поборника Православия Архиепископа Георгия Конисского375. Но мы не берем на себя этого, не имея столько достаточных и уполномочивающих нас данных. Зато мы должны по всему праву сказать, что в ряду всех современных участников-деятелей по воссоединению Униатов из среды высших лиц Церковного Управления, выпал высокий жребий самого совершения торжества воссоединения Униатов на месте самого пребывания воссоединенных никому иному, как высокопр. Филарету (Киевскому). На это было особое Высочайшее изволение Самого Блаженной Памяти Императора Николая Павловича. Затем, когда высокопр. Филарет сообщил (от 16-го Мая 1839 г. за № 1001) Обер-Прокурору Графу Протасову подробное описание всего, совершённого им, торжества в древнеправославном Витебском Соборе и в одной из тамошних воссоединённых церквей с духовенством и Православным и воссоединенным, то Обер-Прокурор в отношении своём, (от 1-го Июня 1839 г. за № 1272) принося высокопр. Филарету искреннейшую от себя благодарность, присовокупил: Я имел счастье Ваше, сообщённое мне, описание с прочими документами в подлиннике докладывать Государю Императору, и Его Величество Высочайше изволил отозваться, что «Ему утешительно было читать их».

Прежде всего торжественный акт «воссоединения Униатов» был в Св. Синоде. «25-го Марта (1839 г.) в день Спасительного через Ангела Благовещения Пресвятой Деве Богоматери и на кануне величайшего из празднеств и торжеств Церкви – Воскресения Господа нашего Иисуса Христа, на подлинном докладе Св. Синода Собственною Его Императорского Величества рукою написано было тако: «Благодарю Бога и приемлю»376. Это Высочайшее соизволение слушано 30-го Марта в полном Собрании Св. Синода, куда, по особо сделанному тогда же постановлению, введён был для заседания и Преосвященный Литовский Иосиф (Семашко), возведённый уже Высочайшею волею в сан Архиепископа, которому тут же Первенствующим Членом Св. Синода Митрополитом Серафимом вручена была Синодальная Грамота к воссоединённым Епископам и всему духовенству. Преосвященный Иосиф принёс со своей стороны Святейшему Синоду благодарение от лица всех воссоединённых: и затем по взаимном целовании, все совокупно отправились в Синодальную церковь, где немедленно было совершено всеми благодарственное Господу Богу молебствие с провозглашением многолетия Боговенчанному Защитнику Всероссийской Православной Церкви Государю Императору, Её Соборному Правительству и Православным Вселенским Патриархам».

«После этого было постановлено, чтобы было совершено особое торжество воссоединения Униатов в среде самого пребывания нововоссоединённых из разных епархий Полоцкой, и Могилевской и частью Минской и др. именно в г. Витебске, – что и было поручено высокопр. Филарету, Митрополиту Киевскому».

Мы приведем здесь описание этого торжества и тем с большим для нас отрадным чувством, что во время службы в г. Витебске в 1862–1865 г., когда исполнилось в 1864 г. двадцатипятилетие этого события – «воссоединения Униатов», нами была напечатана особенная статья377. При составлении этой статьи мы воспользовались как первоначальным описанием торжества воссоединения в 1839 г., так и другими позднейшими, и равно и живыми рассказами некоторых достоверных сторожилов-очевидцев, и во главе всех самого, бывшего тогда, Архиепископа Полоцкого и Витебского Василия (Лужинского).

«Высокопреосвященный Митрополит Киевский Филарет прибыл в Витебск 12-го Мая перед праздником Св. Троицы. Квартиру он имел не в городе, а в Марковом монастыре378, отстоящем от города на три с небольшим версты. Это обстоятельство, сколько, по видимому, и случайно, но в то же время нельзя не видеть в нём особого значения. Марков монастырь был издревле и всегда неизменно оставался Православным и составлял собою в местном крае едва ли не единственное прибежище и оплот для преследуемых со стороны господствовавшего иноверия и чуждой народности. И вот, когда надлежало восторжествовать Православию, то Маркову монастырю вполне принадлежала и честь, и право, чтобы, прибывший для совершения торжества Православия, Первосвятитель Киевский явился, первее всего, под кров сей обители и отсюда исшёл возвестить о совершившемся деле «воссоединения» жителям города – и во храмах, и на стогнах... 14 Мая, в самый день праздника Св. Троицы, в 10 часов утра, Митрополит прибыл из Маркова монастыря при колокольном звоне и среди многочисленного собрания народа в Православный Витебско-Успенский собор379, где был встречен духовенством двух епархий (Полоцкой и Могилевской), а также Генерал-Губернатором и всеми военными и гражданскими чинами в парадных мундирах. Божественную литургию совершал Митрополит в сослужении двух Епископов: Исидора Полоцкого (нынешнего высокопр. Митрополита С.-Петербургского) и Василия Оршанского (в последствии Архиепископа Полоцкого и Витебского), и с восемью священниками обеих епархий, (из каждой по четыре). Народа в храме находилось, по словам одного писателя-очевидца, до 1,500 человек, и все, стекшиеся на сие духовное празднество, – замечает другой современный писатель, – молились с усердием и великим вниманием к невиданному ими священнодействию. Во время великого входа дискос принимал Митрополит, а потир Епископ Оршанский; причем были поминаемы вслед за Св. Синодом Всероссийским и Православные Вселенские Патриархи: Константинопольский, Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский, чтобы доказать неразрывное наше общение и единение с первенствующею Восточною Церковью и опροвергнуть тем лжетолкования римского духовенства, будто бы Российская Церковь отделилась от Восточной и составила из себя раскол. По окончании литургии и после известных коленопреклонных молитв, положенных по уставу Св. Церкви, на бывающей, непосредственно после литургии, в день Св. Троицы вечерне, был прочтен с амвона Соборным Протоиереем указ Св. Синода о воссоединении заключённый, прежде упомянутыми нами, достойными самого умилительного благоговения, словами Помазанника Божия, Монарха Николая I: «Благодарю Бога и принимаю». В сие время, Митрополит, стоя на амвоне между Архиереев обеих епархий, возгласил велегласно к Богу: «Слава Тебе, показавшему нам свет и под сводами храма надолго раздавалась хвалебная песнь: «Слава в вышних Богу и на земли мир в человецех благоволение». В заключение всего было возглашено многолетие Государю Императору и всей Августейшей Фамилии, Святейшему Синоду, Восточным вселенским православным Патриархам, всему освященному клиру, Правительствующему Синклиту, христолюбивому воинству и пр. После литургии Митрополит и оба Епископа изволили отправиться, по предварительному приглашению Г. Губернского Предводителя Дворянства, в дворянский дом, куда прибыло и всё бывшее в городе духовенство. Тут представлялись Митрополиту все чиновники, без различия исповеданий, а градское общество по русскому обычаю поднесло хлеб и соль. Вообще успех сего служения в Успенском соборе и польза, которую оно принесло, превзошли всякое ожидание. Митрополит ещё долго оставался в соборе для благословения народа. Этот истинно-отрадный отзыв мы готовы разделять от всей души, тем более что он взят из слов современного писателя-очевидца. Но в то же время мы не можем не быть на стороне тех лиц, которые сообщили нам подлинные и настолько беспристрастные сведения, что не отдать им должной и самой естественной справедливости было бы в ущерб правде и истине. По крайней мере, если оправдался результат, согласно вышепредставленному отзыву, то это было на следующий день. Митрополит, скажем словами самого достовернейшего в этом деле свидетеля-очевидца, участника и главнейшего виновника описываемого торжества380, был почти смущен, что из многочисленного собрания народа мало нашлось подходивших к его благословению. Это самое обстоятельство и послужило к тому, что на завтрашний день, в который Св. Православная Церковьсовершает празднество в честь сошествия Св. Духа, Митрополит, по предварительному предложению Епископа Оршанского Василия и единодушному желанию граждан, принадлежащих к воссоединённой епархии, был приглашён служить литургию в церкви Св. Первоверховных Апостолов Петра и Павла, как обширнейшей из всех местных приходских.

«В этот день вторичного служения Митрополита, с теми же Епископами, не только храм был полон, но и вокруг него находилось до 3,000 человек, частью пришедших по слухам, из сел и деревень. Генерал-Губернатор и чиновники опять все в мундирах прибыли в церковь, по собственному желанию. Приехавший к литургии, Митрополит едва вышел из кареты, как народ бросился к нему за благословением. У крыльца встретили его, – говорит писатель-очевидец, – по какому-то старинному обычаю, почетные граждане с горящими свечами381, а потом и духовенство. Литургия и молебен совершились в этот день таким же порядком, как и накануне в Успенском соборе, только к молебну собралось более против прежнего священников, как городских, так и прибывших из ближайших окрестных селений Белорусской епархии. По окончании всего, Городской Голова, прихожанин и староста Петро-Павловской церкви, Е.П. Катков, просил Митрополита, Епископов и прочее духовенство, равно как и гражданских начальственных лиц к себе в дом. Дом этот существует и доселе, он отстоит от церкви в расстоянии менее 150 сажень и находится на самом берегу Двины, на углу переулка, по которому идет теперь телеграфная линия. Почтенный хозяин дома скончался уже года три. Сколько по недальности перехода, а ещё более по многочисленному стечению народа, с неимоверным усердием подходившего под благословение, все три Святителя в мантиях и с архипастырскими жезлами, шествовали в дом приглашённого их Градского Головы. Картина была истинно торжественная и умилительная, вполне соответствовавшая значению совершившегося события, при котором невольно изливаются из глубины души пишущего и всякого благосочувствующего слова священной песни в честь сошествия Св. Духа: «Егда снишед языки слия, разделяше языки Вышний; егда же огненные языки раздаяше, в соединение вся призва, и согласно славим всесвятаго Духа». Митрополит, лишь только вошёл в дом, благословил градское общество иконою Спасителя, что было принято всеми с такими чувствами, что многих видели в слезах... После того, как духовенство и все высшие гражданские лица разъехались, граждане, оставшись одни, просили певчих петь и с ними сами пели разные священные песни, многолетие Государю, народный гимн: Боже, Царя храни и пр., а потом возник у них жаркий спор, кто должен владеть благословенною Митрополитом иконою и кто имеет право и честь украсить её приличным окладом. Кажется, все единогласно решали поставить эту икону в Градской Думе с надлежащею надписью и украшением382. После обеда и римское духовенство, увлечённое общим стремлением, явилось к Митрополиту за благословением; были в том числе и монахини-марьявитки. По случаю же бывающей, с давних пор, маленькой ярмарки (по местному названию кирмаш), около Маркова монастыря383, народ весь вечер ликовал там с сельскими жителями.

Так совершилось первоначальное торжество «воссоединение Униатов» в городе Витебске Полоцкой Епархии. Почему же избран был главным местом для этого торжества г. Витебск, – это зависело от того, что самый «Соборный Акт, – как читаем в указе Св. Синода на имя высокопр. Филарета384, – был составлен Униатскими Епископами, во главе которых был Иосиф (Семашко), в г. Полоцке385, где он и был подписан всем прочим, подведомым этим Епископам, духовенством, и здесь же составлено было всеподданнейшее прошение о дозволении им присоединиться к их Прародительской Православной Кафолической Церкви, причем собраны были и приложены к самому Акту и прошению собственноручные объявления, в доказательство общего на присоединение согласия, 1305-ти священников и монашествующих».

Одновременно почти с этим совершившимся воссоединением Униатов, относившимся собственно к Северо-западному и, в частности, – Белорусскому краю, последовали во 1-х особый Указ Св. Синода на имя высокопр. Филарета и во 2-х особое отношение, – с надписью «по Высочайшему повелению» Обер-Прокурора Графа Протасова386, содержание которых состояло в том, – как действовать вообще и в частности высокопр. Филарету в Киевской Епархии, в которой тоже находились Грекоуниаты. В последнем отношении сказано именно так: «Его Императорскому Величеству благоугодно было Высочайше повелеть, чтобы восприсоединённому духовенству и народу оказано было снисхождение касательно, не противных сущности Православия, местных обычаев, которые от долговременной к ним привычки не могут быть в скором времени изменены без важных неудобств, – каковы: нынешнее не служебное одеяние воссоединённого духовенства, не рощение бороды, употребляемые во время постов пищи и некоторые молитвенные обыкновения, не нарушающие Догматов Православной Веры». В заключение же своего отношения Граф Протасов писал так. «Отличающие Ваше Высокопреосвященство, свойства христианской любви и кротости служат надежным ручательством, что при столь важном совершившемся торжестве Святой Православной Церкви, Вы вполне совершите ожидание Правительства, преподав вверенному Вам духовенству такие личные наставления, кои послужат к братолюбивому общению его с воссоединённым духовенством и к полному водворению между ними взаимного ненарушимого согласия духовного единства». А эти слова, как свидетельствует содержание всего отношения, были не его личные, а Того, по Высочайшему повелению Кого было сделано самоё отношение, – которое и означено было такою именно надписью.

В чем и как оправдал высокопр. Филарет, сейчас сказанные ожидания, само собою, мы не можем здесь изложить в каких-либо подробностях. Мы приведём лишь следующие свидетельства об этом, относящиеся главнейшим образом к настоящему изложению по самому времени. В письме своем к Викарию, преосв. Иннокентию, высокопр. Филарет писал: «Дело воссоединения Униатов по своему существу, естественно, должно было обделываться не вдруг, а постепенно... Может быть, причисление воссоединённых церквей к Киевскому Епархиальному Начальству не замедлит, – а дотоле следует принимать просящихся с Апостольским снисхождением. Конечно должно испытывать в чтении и в способности и умении отправлять Священнодействия по нашему, а оказавшихся не умеющими учить и советовать, а где нужно и требовать, чтобы они от своих, не сообразных с нашими, обычаев, отставали и все приводили бы в единообразие с нашими». В другом же письме его к Викарию, преосв. Иеремии, читаем: Препровождал при сём письмо присоединённого к Православию, прошу, рассмотрев оное, решать по Вашему рассуждению, заслуживает ли он просимого своею искренностью и поведением, как священнослужитель... Ежели заслуживает, то извольте получить от о. Наместника Лавры из моих денег 300 руб. и вручить ему от меня на благословение ради его нужд без возврата»387.

Обращаемся к другому из многих, указанных нами в прежней перечени дел, бывших в Св. Синоде в описываемую пору, и обязанных собственно личной иницативе Обер-Прокурора Графа Протасова. Это – дело о преобразовании учебной части в духовных Семинариях. Обратимся и здесь сначала к Редакции Русской Старины. Она говорит: «Граф Протасов задумал реформу духовно-учебных заведений. В этих целях, он вместо бывшей до него комиссии духовных училищ учредил Духовно-Учебное Управление, которое должно было находиться в исключительной зависимости от Обер-Прокурора вне подчинения самому Синоду. Однако Филарет Московский помешал вполне осуществиться планам Обер-Прокурора; он сумел отстоять право контроля Св. Синода над распоряжениями Духовно-Учебного Управления. Точно так же, благодаря противодействию Московского Митрополита, задуманная Обер-Прокурором реформа всех духовно-учебных заведений коснулась только, главным образом, одних Семинарий»388. Не говоря о том, что Редакция слишком мало сказала о настоящем деле, которое, между тем, было весьма важное и крупное и по процедуре своей весьма сложное, – всякий видит, что и всё, сказанное Редакциею, отнесено исключительно к одному лицу – высокопр. Филарету Московскому. Но не то покажет нам самое дело, которое сейчас увидим; хотя со своей стороны мы должны сказать, в сообразность со сведениями Редакции Русской Старины, что, действительно, если кого, то Митрополита Московского задуманная и происходившая реформа должна была затронуть более всего; так как он в своё время был главным деятелем в составлении и уставов и учебных программ и всего прочего во всех духовных заведениях – и в Академиях, и Семинариях, и Училищах, в которых задумано было произвести теперь реформу. В этом отношении Автор сведений, которые мы приведём, прямо говорит: «когда я сообщил Митрополиту Московскому, между прочим, что меня посадили сочинять новый Устав, – Митрополит Московский едва сдерживал гнев и досаду, почитая эту затею – сочинение нового Устава для духовно-учебных заведений личною себе обидою, потому что прежние Уставы и Академий и Семинарий и Училищ написал он».

Впрочем, не входя более ни в какие объяснения по излагаемому предмету, послушаем, что говорит сейчас помянутый, Автор, статья которого озаглавлена так: «О Филарете Митрополите Московском моя память». Все изложенное в этой статье не должно подлежать никакому сомнению во первых потому, что сам Автор был одним из главнейших, (чуть не более, чем Члены Св. Синода), деятелем в рассматриваемом деле и притом избранным лично и доверенным со стороны самого Обер-Прокурора; во вторых самое изложение у него в роде дневника, и наконец, составил он с целью издания свою статью уже в сане Епископа389. Вообще содержание этой статьи отличается примерною искренностью, откровенностью и безлицеприятностью, словом – как свойственно и подобает лицу святительскому. Составитель предисловия и примечаний к этой статье замечает, однако,– «несмотря на преданность своему благодетелю – Филарету Московскому, – Автор позволял себе изредка неосторожные отзывы о нем, под предлогом, конечно, беспристрастия и свободы в суждениях». Приведем с подлинника содержание из этой статьи, хотя по местам и в сокращении, дабы представить собственно то, что существенно относится к излагаемому теперь делу.

«Обер-Прокурор Св. Синода Граф Николай Александрович Протасов замыслил преобразовать нашу Духовную ученость. В душе его, может быть, была некоторая искра чистой ревности и желание Русскому Духовенству добра: но он не умел, а по гордости и не хотел порядочно уразуметь, что есть и чем быть должно Русское Православное Духовенство. Воспитанный Иезуитами в Католичестве, он с презрением смотрел на Православие (меня уверял совоспитанник его, что Граф в душе был Католик, а Православным объявлял себя из земных видов)».

«Преобразование наших школ Граф Протасов замыслил выполнить нашими же руками, а начал это дело издалека: он предложил Св. Синоду дать предписания всем Ректорам Семинарий, дабы они свободно изложили, как они понимают Богословие, и какие улучшения полагали бы внести в неё, против настоящего её положения. Св. Синод согласился. Даны такие предписания всем Ректорам Семинарий в Мае 1837 года. В числе прочих и я390 получил такое предписание. Нам дано сроку по 1-е Января следующего 1838 года. Написал и я свой Богословский конспект. Прокурор поручил своим чиновникам перечитать все сии конспекты и отметить из них особенные, выдающиеся из числа других. Мой конспект найден особенным от всех; он заинтересовал и Директора Дух.-Учебного Управления Александра Ивановича Карасевского, и самого Графа Протасова. Однако же, Обер-Прокурор, не доверяя своим богословским познаниям, поручил Карасевскому попросить Митрополита Московского прочитать наши конспекты и указать наилучший из них, и в особенности просили они сказать мнение Митрополита о моём конспекте. Филарет изложил мнение о моём конспекте одобрительное и поставил мой конспект выше всех прочих, и в особенности потому, что – как он выразился, – «в нем есть зерно мысли». Получивши совершенно одобрительную аттестацию о моём конспекте от Митрополита Филарета, Прокурор, не спрося у Синода испросил у Государя Николая Павловича дозволение вызвать меня в Петербург в личные его, Протасова, распоряжения.

«Я приехал в Петербург 15-го Июня 1838 г. Дня через три представлялся Обер-Прокурору Графу Николаю Александровичу Протасову. Граф заговорил: «Мы вас позвали на работу. Прошу потрудиться. Ваш конспект отличный. Он доказал, что вы с талантами: нам такие люди нужны. Прошу знать меня, и ещё никого: я ваш заступник. Храните в тайне все, что будем поручать вам. Будьте искренны. Говорите со мною смело, о чем буду вас спрашивать. Я сам буду говорить так, как сам разумею». «Ваш конспект, – продолжал Граф, – подвергся пререканиям. Его ужасно разбранил Киевский (Митрополит Филарет), Московский (Митрополит Филарет), напротив, весьма хвалит. Как бы ни было, мы вас оградим и утешим... Конспект ваш будет напечатан. Вас ожидает Докторство Богословии... Пусть приедет Московский: вы тогда с ним посоветуетесь, и кое-что исправите: надобно же потешить и Киевского! Об этом подробно расскажет вам Карасевский: спросите его. Я только говорю: не бойтесь никого, ни же ваших Архиереев: знайте меня!» В заключение Граф мне подал конспект Богословии Каменец-Подольского Ректора Нафанаила и сказал: «Прочтите этот конспект и скажите ваши о нем мысли. Правду сказать, говорят, да и я, кажется, вижу, что тут учености немного: но он для нас интересен. Послушаем, что вы скажете».

«Через несколько дней я пришёл к Графу с конспектом Нафанаила. – Граф: «Прочитали? Каков конспект?» – Я. – «Не бойкий, странный, фальшивый. Лишнего и ненужного много, а дельного мало». Граф улыбался, и давал мне простор говорить, что хочу. Я говорил много. Потом завязался разговор о нашем духовном образовании, по видимому кстати, а в самом деле он приготовлен был намеренно. Мне стали присылать разные проекты, безымянные, в коих осуждалось то или другое в наших школах. Не помню содержания их, но помню, что они бранчивы, язвительны, насмешливы, намеренно ложны и часто весьма мелочны. Грустно мне было после узнать, что некоторые тетради и статьи против наших порядков написаны предательски нашими же!

«Я позван был опять к Графу. Вот его речи: «Подумайте хорошенько, и мне скажите: что нужно изменить в Семинариях? Как упростить существующие науки? Не нужно ли ввести новые, и какие именно? Не надобно ли, иные науки сократить, а другие и вовсе выгнать? На что такая напр. огромная Богословия сельскому священнику? К чему нужна ему Философия, наука вольномыслия, вздоров, эгоизма, фанфаронства? Прочтите еще хорошенько Семинарский Устав и скажите, что вы находите в нём нужным исправить, изменить, отменить или дополнить». Подобного рода речи и декламации я выслушивал целый месяц (до 15 Июля) и от самого Обер-Прокурора и от его ассистента – Александра Ив. Карасевского. Меня и ласкали, мне и грозили, меня вызывали на диспуты. С грустью я выслушивал крайне неуважительные суждения о великом Филарете Московском, еще чаще о других Святителях. Со своей стороны я говорил много, защищал в частности почти всякую науку, существующую в Семинариях. Особенно ограждал Богословию и требовал даже расширения. Я долго препирался и защищал и Философию. С 15-го Июля меня посадили сочинять Устав. Я долго стоял на том, что нового Устава писать не нужно; что существующий Устав признаётся добрым. Меня не уважили.

«В конце Сентября 1838 года приехал Митрополит Филарет (Московский) в С.-Петербург. Я тотчас явился к нему391, и рассказал, что я здесь делал и делаю, не умолчав, что меня посадили сочинять новый Устав. Митрополит едва сдерживал гнев и досаду, почитая затею сочинения нового Устава для духовных школ личною себе обидою, потому что прежние Уставы Академий, Семинарий и Училищ написал он. Скажу, однако: Устав, мною составленный, замер в Синоде. Он, конечно, теперь в Архиве. Кто и что задержало его в Синоде, осталось для меня доселе неизвестным. Сделано значительное преобразование в учебной только части: но сие принял на себя сам Св. Синод.

«Из-за меня, т.е. из-за моего конспекта вошли было в размолвку два Митрополита, оба Филарета, Московский и Киевский. Вот случай: когда зашла речь в Св. Синоде обо мне и о моём конспекте (его хотели напечатать и разослать по Семинариям в руководство и для образца), Филарет Киевский сказал: «Я не читал конспекта Вятского Ректора: дайте мне прочитать». Ему подали мой конспект, Филарет читал его целый месяц и наделал множество примечаний, которые все составляют охуждение, опровержение, укоризну... По прочтении, он сделал на первом листе его следующую надпись: «В сочинителе заметны способности, а особенно начитанность новейших, так называемых, Германских Богословов, но не достаёт в нем зрелости и верности суждения... Конспект его ни для Духовных Семинарий, ни для Духовных Академий». «Филарет Митрополит Киевский». Затем Филарет возвратил мой конспект. Таким образом, я сделался яблоком раздора между двумя великими Филаретами. В это же время пробежала странная молва, будто мой конспект вовсе не принадлежит мне; будто он есть произведение самого Филарета Московского, а я – я только переписчик. «И кто-де такой Никодим Вятский? Семь лет назад кончивший в Академии курс и ни в Академии, ни в службе в Семинариях вовсе неизвестный ничем особенно. А Филарету-де, Московскому, очень желающему блистать Богословиею, хотелось выказать себя самого».

«Когда Филарет Киевский прибыл в Петербург в Октябре 1838 года, я вместе с другими был у него на поклоне. Он занялся мною. Старался казаться осторожным. Говорил со мною вы, а не ты. Спросил меня: «Чей я родом, где учился, давно ли кончил курс, где служил?» Потом осторожно спрашивал о том, что я делаю? Я рассказал ему, что я писал новый Устав для Семинарии и Училищ и уже сдал Обер-Прокурору. (Я мог ему не говорить сего: но я не хотел показаться ослушником пред таким Отцом). В подробностях Филарет несколько раз меня перерывал вопросами: «это вам велел Московский? т. е. Филарет. Об этом вы спрашивали у Московского?» Итак, мой конспект обещали напечатать, а мне дать Докторство и даже метили в Ректоры С.-Петербургской Академии. Но похуление моего конспекта Митрополитом Киевским испортило все дело.Филарет Московский придумал, однако же, способ, которым и меня отчасти можно было утешить и Филарета Киевского не огорчить. С согласия Графа Протасова Филарет Московский приказал мне тщательно пересмотреть мой конспект и сделать из него извлечение таким образом, чтобы выпустить все те места, над которыми сделано резкое и решительное отрицание Филарета Киевского. Владыка Московский столь был милостив и внимателен ко мне и к делу, что решился быть руководителем и цензором моим в сём деле. Дело это однако не получило желанного конца. Затерлось – и кончилось ничем. Может быть, и сам Митрополит Московский находил принятую меру небезопасною: можно было опасаться из-за меня важной размолвки Митрополита Киевского с Московским. Между тем Протасов, видимо, охладел ко мне. Должно сказать и то, что Св. Синод сам восстал против проектов Графа и ему было уже не до меня; а затем и Филарету Московскому охорашивать меня было не благовременно. Многократно же входя в рассуждения, где поминался и Филарет Киевский, Митрополит Московский никогда не дозволял себе ни же намека похуления Киевскому. Однажды же сказал: «Что делать? Надобно уважить старшего! Еще: «Мы с Киевским Владыкою учились по старым книгам: вы, молодые, стали учиться по новым».

«Дело о науках в Семинарии по новому Уставу перешло наконец в Синод. Митрополит Серафим положился на двух Филаретов, а сии вошли в соглашение и написали.

«Но, – читаем далее у Автора, – то, что написали оба Митрополита в своих проектах, каждый в отдельном своём, Директор Духовно-Учебного Управления А.И. Карасевский, по распоряжению всеконечно Обер-Прокурора, вручил мне оба эти проекта и с тем вместе и свой (т. е. Карасевского). Мне было поручено разделить все предметы по классам в неделю и назначить в каждое отделение Семинарии число наставников. (Итак, проекты Митрополитов отдают на пересмотр Архимандриту! восклицает с удивлением Автор). «Я был тотчас же у Митрополита Московского и поведал ему о данном мне поручении. При этом я не удержался высказать мою жалобу ему об исключении Философии и о наполнении, наоборот, Семинарского образования науками излишними и бесполезными, разумея – Сельское хозяйство, Естественную Историю и Медицину. Владыка сказал: «Надобно же в чем-нибудь уступить и им (светским), чтобы от нетерпеливости не перепортили всего…»

Это последнее сведение относится, впрочем, к тому времени (сведение обозначено под 24–26 числами Апреля 1840 г.), когда высокопр. Филарет Киевский не мог приехать для присутствования в Св. Синоде по известным для читателей причинам. Что было бы со стороны последнего, если бы он находился лично, само собою трудно определить. Зато мы знаем из другого живого верного источника, что высокопр. Филарет при первом известии о вводимых в Семинарии новых науках – Сельском Хозяйстве, Естественной Истории и Медицины отозвался с глубокою скорбью, и отнюдь не так, чтобы разделять мнение высокопр. Филарета Московского вышеприведённое, т. е., что «надобно в чем-нибудь и им (светским) уступить, чтобы от нетерпеливости не испортили всего». Этот живой верный источник мы разумеем, в лице в Бозе почившего высокопр. Антония, Архиепископа Казанского. Этот достойнейший последователь во всем дяде своему – высокопр. Филарету, Святитель, – насколько известно читавшим, составленную нами, Биографию его392, – в первые же годы своего служения в Смоленской Епархии выступил со своим собственным проектом по преобразованию Семинарий и духовных училищ взамен того, которое было совершено в Семинариях именно в 1840 году. В этом проекте высокопр. Антоний с особенною силою указывал на преобразование Семинарий в 1840 г. сравнительно с прежним положением, существовавшим с 1808 г.

«Если, – писал он, – не изменили этого последнего в конец, то чрезвычайно расшатали и сдвинули его с главного направления и, таким образом, лишили наше духовно-учебное образование прежнего классического характера и достоинства. В новом преобразовании (1840 года), как видно, думали сделать что-то полезное, но при этом кажущемся полезном, на деле произошло «гораздо более бесполезного и прямо вредного». В частности же относительно нововведенных в 1840 г. наук – Сельского хозяйства, Естественной истории и Медицины он писал так: «Грустное, тяжелое впечатление, помню я, производило часто во мне, в бытность мою Ректором Семинарии (Киевской), посещение высшего класса (богословского), когда бывало, – после уроков в оном о Пресвятой Троице или Таинстве воплощения Господа Спасителя, или о другом подобном предмете, – приходилось в том же классе слышать вдруг урок (по Сельскому хозяйству), о различных материалах и способах для удобрения земли, или (по Медицине) о разных отправлениях человеческого организма, или об ином чем, еще более не гармонирующем с первыми уроками, до крайности развлекающем внимание учеников и лишающем их душевного сосредоточения, в особенности требующегося для воспринятия истин спасительного вероучения и христианского нравоучения. Между тем, ради этих новых, совершенно не идущих ни к месту, ни к делу наук, составители преобразования неосновательно исключили большую часть философских наук. Далее – языки: Еврейский, Французский и Немецкий сделаны необязательными, чем совершенно ослаблено занятие ими, а языки Латинский и Греческий, знание которых так процветало в прежние годы, решительно пали и в самых училищах (преобразованных в 1852 году), эти последние языки окончательно подорваны, и потому самое занятие ими, не более, как жалкое и, первоначально приобретаемое здесь, знание их и, продолжаемое как бы только для вида, в Семинариях и потому к концу семинарского курса почти вовсе забываемое и теряемое, очевидно, не имеет никакой цены и цели. Одним словом, результаты в таком виде совершённых (в 1840 г. и 1852 г.) преобразований, естественно не могли быть иные, как весьма неблагоприятные».

В своем проекте высокопр. Антоний писал, между прочим, буквально так: «Службу мою я начал год в год со введением преобразования Семинарий в 1840 году, и, потому, я имел прямую возможность в течение двадцати пяти летвидеть своими глазами и поверить опытом и наблюдением то – какие неблагоприятные последствия имело преобразование 1840 г.» Но то несомненно, что высокопр. Антоний ещё в самоё время происходившего в 1840 г. преобразования ознакомился с характером и значением этого преобразования из рассказов и суждений своего дяди. Несомненность этого доказывалась тем, что покойный Владыка Антоний повторял, бывало, сам многое со слов высокопр. Филарета. Самоё то, какие впечатления выносил он после слушания уроков по нововведённым наукам Сельскому Хозяйству и Медицине, было наперед понято и высказывалось в этом же роде его дядею, который никак не хотел и не мог примириться с этими затеями. «Так, – по словам самого высокопр. Антония, – высокопр. Филарет рассказывал напр. о том, откуда и как возникла первая мысль о введении этих, совершенно не идущих к состоянию духовных воспитанников и будущих священников, наук. В описываемое время только что было учреждено новое Министерство Государственных Имуществ. Первый Министр-новичёк Граф Киселев, подобно, как и наш министерствующий Обер-Прокурор, и выдумал эту затею, т. е. чтобы в селениях его Ведомства иметь особо приготовленных священников, вроде агрономов, которые бы проводили и в народ свои эти познания и пр. У Министра была даже мысль, чтобы завести в своём Ведомстве особого устройства Семинарии для приготовления таких священников, которые бы научно знали и Сельское хозяйство, и Естественную Историю, и Медицину, собственно народную и еще землемерие. Сколько по короткому знакомству, столько и для того, чтобы отличиться такими небывалыми новоучреждениями, оба Графа, как говорится, и спелись в одну дудку... Я, когда лично там, в Петербурге знал все это, хотя и не выступал открыто, но, сколько возможно и нужно было, высказывался напрямки против этого нововведения; но не видел прямой поддержки ни со стороны Первенствующего, ни даже со стороны Московского... Но вот это дело вкривь и вкось ведённое, наконец, осуществилось... Я указывал, между прочим, даже и на то, что в Семинариях нет решительно лица, специально приготовленных для преподавания этих нововводимых наук, и нет учебников никаких, да и самую программу трудно было определить, чтобы втиснуть эти три-четыре науки в общий состав духовного образования без крайнего стеснения последнего. Но верна пословица: «один в поле – не воин». Высказывал я и те свои суждения, что и для будущих священников будет одна лишь тягость и, пожалуй, даже горе и опасность заниматься напр. лечением. И теперь беда для них, когда являются для напутствования больных так, что едва могут успевать иногда исполнить это Святое дело, а тогда, пожалуй, прихожане будут винить священников, что не подал в свое-де время помощи медицинской, – а если случится, что больной после поданной помощи вскоре умрёт, то прихожане станут ещё приписывать самоё ускорение смерти лекарству, данному священником, а тут как раз могут последовать прицепки полицейско-медицинские393. Само собою, все это долго не продержится, и во всяком случай не дольше, как минуется вся нынешняя тяжко-горестная система, или, прямо сказать, взбаломошная пертурбация во всех частях управления нашими делами церковно-духовными... А вот видишь, что еще придумали, как бы в опровержение моей прежней мысли, – что у нас нет налицо специальных преподавателей... Открыли какую-то Земледельческую Школу в каком-то местечке Горы-Горках, да и потянули туда наших же семинарских воспитанников, и непременно лучших, как будто в какую Академию, – и это с тою именно целью, чтобы Семинарии имели своих специальных учителей и по Сельскому хозяйству и Естественной Истории. А наконец, вздумали же и вот теперь уже решили открыть еще новую Духовную Академию в Казани, и опять-таки в новом виде со специальным отделением для изучения инородческих языков и с целью образования миссионерского... Я был мнения тоже не на сторону этого специального образования; да и открытия особой Академии для каких-нибудь трех четырех восточно-сибирских семинарий и поволжских не более двух-трех, начиная с Астрахани, я находил почти излишним, или, по крайней мере, рановременным. Но дело сделано так, что лишь только я и Московский едва убрались со двора из Питера, как и дело явилось на столе, и тотчас же получило окончательное решение и Высочайшее утверждение. Между тем бедный Казанский Преосвященный Владимир сколько писал об этом и формально и частным образом, – писал он лично мне, чтобы, по крайней мере, не спешить этим делом... Но формально-то писанное клали под сукно... а наоборот, усиливали только поспешность... Напр. когда ещё не было и похожего на решение открыть Академию, Казанскому Преосвященному было послано уже распоряжение, хотя и помимо Синода, чтобы он нашел помещение и заключил контракт на наём его... Наконец, когда произошёл страшный пожар в Казани и как раз в ту пору, в конце Августа, когда уже съехались и новоназначенные студенты и лица служащие и поместиться не было возможности нигде..., то и тут не угомонились... Преосвященный Казанский писал мне уже сюда в Киев и писал именно слезами, а не чернилами обо всём этом, и даже сам о себе сообщал, что он готов лучше уволиться на покой..., но я уже уговорил его в своем письме, чтобы он пребывал претерпевшим до конца..., как приводилось и мне самому быть таковым в Петербурге до Мая 1842 г.

Высокопр. Антоний передавал эти последние сведения из уст высокопр. Филарета открыто перед всеми, когда поступил в Казанскую Епархию, и когда в первый же год здешнего его служения (в 1867 г.) совершилось празднование двадцатипятилетия Казанской Академии (1842–1867 г.)394. Эти сведения тем более вызывались у него в памяти и выражались открыто, что в Исторической записке за 25-ти летний период Академии эти же сведения изложены почти буквально на основании документов. Приведем здесь несколько из этих сведений, какие изложены в Исторической записке.

«Кроме обширности новооткрываемого Казанского духовно-учебного Округа, в нём находится самое разнообразное народонаселение. Здесь, кроме господствующего Славянского племени, находятся а) из племени Финского: черемисы, чуваши, мордва и пр., б) из племени Татарского: кроме татар разных наименований, ногайцы, башкирцы, киргис-кайсаки и др., в) из племениМонгольского собственно монголы, буряты и калмыки. Почти все эти и другие племена или вовсе не озарены светом Евангелия или к ним проникли только слабые лучи этого света. Поэтому, для обращения их в христианство необходимо нужно предварительно, между прочим, приготовить для проповеднического между ними служения таких людей, кои бы могли передавать им истины Евангелия на их языках. А для этого нужно наперёд изучить их языки. В Московской д. Академии не совсем было удобно ввести преподавание этих языков.

«Таким образом, сколько по вниманию к неудобствам управления этим обширным Казанским духовно-учебным Округом, бывшим доселе в Московской духовной Академии, а ещё более по вниманию к особенным духовным потребностям того народонаселения, которое рассеяно по обширному пространству этого Округа, Св. Синод 25-го Мая 1842 г. поставил: 1) С началом наступающего 1842–1843 учебного года открыть Академию в г. Казани, поместив её на первый раз в наёмном доме, с назначением ежегодного отпуска потребной на сие суммы из духовно-учебных капиталов. 2) Число воспитанников в Казанской Академии ограничить на первый раз 60-ю в обоих отделениях, полагая 30 в высшем и 30 в низшем отделении. 3) Как сверх предметов, назначенных общим уставом для духовных Академий, в Казанской Академии представляется нужным учредить со временем особые кафедры для преподавания языков, употребляемых языческими народами в сибирских и других Епархиях Казанского округа: то рассмотрение сего обстоятельства поручить Правлению вновь учреждаемой Академии, с тем, чтобы оно представило подробное соображение о том, какие именно языки и в каком объёме нужно будет преподавать в Академии, сообразно с местными потребностями Семинарий подведомственного ему Округа.

«Это постановление Святейшего Синода об учреждении в Казани Академии, равно и штат её, г. Синодальный Обер-Прокурор Граф Протасов повергал на Высочайшее Его Императорского Величества благоусмотрение. Его Величество указом, в 6-й день Июня 1842-го года Святейшему Синоду данным, Высочайше повелеть соизволил: «означенные предположения привести в исполнение и следующую на содержание Академии сумму отпускать, по штату, из духовно-учебных капиталов».

«Г. Синодальный Обер-Прокурор в течение Июля со своей стороны сделал следующие распоряжения о назначении лиц на профессорские должности и, вытребовав в С.-Петербург вновь определённых Ректора и Инспектора Казанской Академии, дал им наставление касательно управления Академиею и Округом в благотворных видах Правительства395.

«Но ещё прежде, именно в последних числах Апреля, тот же г. Синодальный Обер-Прокурор, для устранения всех препятствий, кои могли бы задержать открытие Академии в Казани, конфиденциально просил Преосвященнейшего Владимира, Архиепископа Казанского, о приискании приличного и удобного помещения для предполагаемой к открытию Академии и также просил Казанского Военного Губернатора, Генерал-Адъютанта С.П. Шипова об оказании его Высокопреосвященству содействия по этому делу.

«Маститый Архипастырь после многосложной переписки, которую он вёл собственноручно с разными домохозяевами, после многих словесных объяснений с ними, после осмотра многих домов, выбрал, наконец, поместительный и удобный, находившийся вблизи Петропавловского собора, дом для будущей Академии. В тоже время, по ходатайству его Высокопреосвященства, назначено было и место под здания для Академии на площади арского поля. В начале Июля препровождены были к г. Синодальному Обер-Прокурору планы как этого места, так и приторгованного дома с главными условиями его найма.

«В Августе дело о найме дома приходило уже к концу, оставалось только заключить формальный контракт: ассигнована была и сумма в уплату за годичный наём дома, на устройство неотделанных в доме комнат, на обзаведение дома всеми принадлежностями, нужными для первоначального помещения в нём Академии, а также и на содержание Академии были уже приготовляемы и вещи, необходимые для приёма студентов, и вдруг несчастие, постигшее Казань в 24-й день Августа 1842 г., по видимому, расстроило все, готовые уже к осуществлению, планы касательно открытия Академии в Казани. В этот день лучшая часть г. Казани, в том числе и дом г. Теренина, нанятый для Академии, были истреблены пожаром.

«Преосвященный Владимир, тотчас после пожара, доносил Святейшему Синоду и сообщал г. Синодальному Обер-Прокурору, что с разрушением нанятого дома, а также почти всех лучших домов города от пожара, нет почти никакой надежды найти приличное и удобное помещение для Академии, а потому заключал, не лучше ли отложить открытие Академии года на четыре, до возведения новых для неё зданий. Но Святейший Синод, в указе от 6-го Сентября, изъяснил: «поёлику на учреждение духовной Академии в г. Казани последовала особенная Высочайшая воля, которая и должна быть непременно приведена в действие: то для безотложного исполнения оной остается лишь применить к настоящему случаю, уже сделанные вследствие сей Высочайшей Воли, распоряжения Святейшего Синода. Почему поручил его Высокопреосвященству принять, между прочим, следующие меры: Казанскую Академию со всеми принадлежащими к ней лицами – начальствующими, учащими и учащимися поместить до времени в Зилантовом или, если это окажется неудобным, в Свияжском монастыре, или в другой какой-либо обители, с употреблением на содержание Академии штатной суммы, уже ассигнованной; сумму же, назначенную на отделку неоконченных в предположенном к найму доме, комнат употребить на устройство для Академии комнат в зданиях того монастыря, в котором временно она будет помещена».

«По получении означенного указа преосв. Владимир, приняв во внимание, что в Казань прибыли уже воспитанники семинарий, назначенные в состав первого курса Академии, и Ректор, и Инспектор и некоторые из профессоров, сообщил г. Синодальному Обер-Прокурору, что ни в одном из здешних монастырей, кроме Спасского, нет ни малейшей возможности помещать Академию, даже и по частям её, и что, поместив воспитанников в Спасском монастыре, он не смеет ручаться за безопасность их здоровья и самой жизни, по причине крайней тесноты и мелкоты их спален и классов, по неимению в монастыре места, где бы они могли освежиться чистым воздухом, и по отсутствию всякой возможности найти там помещение для Академической больницы и проч.

«В ответ на означенное отношение г. Синодальный Обер-Прокурор сообщил Его Высокопреосвященству, что Главное духовно-училищное Начальство396, для верноподданнического выполнения Монаршей воли касательно открытия Академии в Казани в настоящее время, готово употребить все зависящие от него меры, чтобы доставить необходимо нужные для того, денежные способы, как бы они велики ни были..., и что Св. Синод, в отстранение затруднений, встречаемых наставниками Академии при найме квартир, назначил им отпускать из духовно-учебных капиталов квартирные деньги, каждому по 200 руб. сер. в год, в виде единовременной чрезвычайной меры».

Итак, по прочтении этих документальных сведений о ходе дела об учреждении Казанской Духовной Академии с сопоставлением их с теми, какие высказаны были высокопр. Филаретом, несомненно остаётся одно заключение: правда и истина сретостеся... А что касается того, насколько оправдалось мнение и слово высокопр. Филарета, что «из специального образования в Академии по части миссионерства не выйдет толку», об этом было говорено нами по частям довольно; в отдельности же о состоянии Казанской Духовной Академии, за первое двадцатипятилетие её существования, желающие могут видеть в Биографии высокопр. Антония Архиепископа Казанского397.

Наконец нам следовало бы, по порядку дел, означенных в прежней перечени, говорить теперь о делах, производившихся в Св. Синоде относительно переводов Ветхого Завета на Русский язык, составленных Протоиереем Г.П. Павским и Алтайским Миссионером Архимандритом Макарием (Глухаревым); но об них в полноте и в подробности сказано нами в своём месте398. Здесь же припомним только то, что было выражено нами и в самой перечени об этих переводах, а именно, – что они наделали столько беспокойств Св. Синоду и лично Членам Св. Синода, что результатом их было увольнение обоих главных, по преимуществу, деятелей – Первосвятителей Киевского и Московского от личного присутствования в Св. Синоде, хотя и по прошениям их… Как совершилось все это, читателям уже известно; но особенно интересно знать, в каких чувствах и мыслях и побуждениях писано было самое прошение высокопр. Филаретом (Киевским).

В самое время подачи прошения он писал в письме к преосв. Иеремии: «Извещаю Вас, что в день Благовещения Пресвятыя Богородицы подано было мною прошение Государю императору об увольнении меня от присутствования в Св. Синоде и об отбытии в Киев для всегдашнего пребывания в пастве и окончания в ней последних дней моей жизни. Помолитесь, Владыко Святый, да возглаголет Господь Бог в Сердце Царёвом благая о моём недостоинстве. Истинно нет сил и возможности далее продолжать разорительные и бесплодные для Св. Церкви разъездки в Столицу. В нынешний приезд почти половину времени не был в Синоде, то по болезни, то за ленью, то…; да и теперь не очень здоров». (Письмо от 31-го Марта 1842 г.) Но эти чувства и рассуждения были, как сейчас увидим, не временные только под влиянием текущих обстоятельств... Через целых пятнадцать лет и за несколько месяцев до кончины читаем в дневнике (под 11-м числом Января 1857 г.) следующее по этому же самому предмету. «Святый Владыка и среди страданий болезненных не забывал своего долга обычной ему благотворительности и благосердного попечения о ближних, – вспоминал о детских приютах Киева, о тюремных арестантах и спешил приказать изготовить отношения для отсылки денег в эти места. Боюсь, – говорил, – остаться в долгу. На тюремных я имел обычай посылать в день Благовещения, но до того долго и, быть может, не доживу. А почему на день Благовещения, об этом, пожалуй, я теперь скажу. Бывши в последний раз Петербурге, я крайне желал распроститься с ним навсегда. Я никогда не любил его: это просто тюрьма и более того... – особенно я боялся умереть в нём. Потому, дождавшись праздника Благовещения, я возжелал непременно просить себе отпуска навсегда. Так и сделал. На праздник Благовещения отслужа обедню, я подал прошение Государю. Государь изъявил милостивое соизволение, и с тех пор за освобождение меня из этой тюрьмы я каждогодно посылаю в день Благовещения на тюремный замок по сту руб. Но теперь нечего ждать, – прибавил Владыка, – и я не знаю, что ещё меня удерживает здесь с вами... А чтотам-то, откуда Господь избавил меня вот уже пятнадцать лет, творилось и творится доднесь, мне уже оставалось бы теперь и не вспоминать, – но не мог и не могу не прилагать к сердцу..., да и самый долг священный и по совести, и по званию призывает к этому. А что всё это так, а не иначе, видно, мы много согрешили... Мы правда слагали прежде вину всю на блаженной памяти Архистарца Первенствующего Серафима399, но вышло на правду не то... И при последующих двух его преемниках400 в течение целых тринадцати лет постоянно продолжалась какая-то кутерьма, которой, само собою, и ожидать следовало, пока во всё это время был всё тот же, направлявший ветрила на корабле туда, куда никогда попутного доброго ветра не было, а всё на перекосы и вообще по своему401; а сидящие-то у кормила как бы и не ведали, куда и к какому берегу их вынесет... Да, истинно сказать, мне бы следовало теперь положить, как печати, на уста мои словеса Псалмопевца: да не возглаголют уста моя дел человеческих, но я и не разумею этих дел человеческих, а яже суть Божия и нам от Бога вручённые... Вот и новый-то Первенствующий куда пошел, лишь только чуть успел присесть к кормилу…» И отселе речь, – говорит составитель дневника, – склонилась опять к переводу Св. Писания на Русский язык. Владыка с особенною озабоченностью повторял свои прежние убеждения... «Если они (Члены Св. Синода и в особенности Митрополит Московский и Петербургский Григорий), больно уже желают этого и согласились, – то для меня никак это невозможно и пр.»

Чего не мог не прилагать к своему сердцу, посвящённому долгу Святительской совести и высокослужебного своего звания по отношению к делам Высшего Управления, высокопр. Филарет, хотя и не имел личного непосредственного в них участия, а тем не менее следил за ними и, по долгу служебного призвания, участвовал в них заочно, как всегдашний, один из старейших Член Св. Синода, – к этому обратим и мы последнее наше сказание.

Сколь ни кратки сведения, приведённые нами из письма и из дневника о том, что чувствовал и как рассуждал в Бозе почивший о всём совершавшемся в Св. Синоде до последних дней его жизни, начиная от времени выбытия его из Столицы, но в сущности они с замечательною точностью обрисовывают весь status quo..., какой находим мы в позднейших, опубликованных уже, сведениях о положении Синодального Управления за всё время Обер-Прокурорства Графа Протасова. Мы будем говорить обо всём, исключительно, подлинным текстом этих сведений; хотя не можем не сказать наперед, что слишком тяжело падает на душу этот снимок с подлинного изображения всей, – по прежде сказанному выражению высокопр. Филарета (Киевского), – взбалмошной пертурбации, виновником которой был Граф Протасов, о котором как бы пророчественно выразился сам же высокопр. Филарет, «что он – Протасов протасует всё и всех».

«После удаления Митрополитов Киевского и Московского (обоих Филаретов), – говорит Редакция Русской Старины402, – из Синода, Граф Протасов стал полным распорядителем Православной Церкви в России. Митрополит Серафим, по отзыву некоторых современников, не имел ровно никакого значения. О нём прямо выражались, что он нуль для Синода, тогда как Протасова называли патриархом в солдатском мундире... Один из заседавших в то время Архиереев сделал следующий отзыв о своём положении: «Протасов нас забрал в руки по военному, сразу, и так забрал, так забрал, что просто голоса поднимать не смели; как был гусар, так и остался, и сонмом архиерейским, как эскадроном на ученье, командовал, а за глаза поносил всех перед своими чиновниками самыми кавалерскими словами. Он знал, что он избранник самого Синода и как, бывало, разозлится, то и кричит про нас заочно: «пусть-ка сунутся на меня жаловаться, я им клобуки-то намну!» Да и никто и не думал на него жаловаться, потому что нельзя: сами выбрали, да признаться духу ни у кого недоставало, крепко уж забрал…» Другой современник, известный ученыйФиларет (Гумилевский)403, бывший в сороковых годах на чреде священнослужения в Петербурге, обрисовывает хотя в более спокойном тоне, но зато ещё более мрачных чертах забитое положение Синодальных Членов в обер-прокурорство Протасова. «Вы пишете с сожалением, – так выражался Филарет в одном из своих писем другу своему A.В. Горскому, – о молчании наших генералов, т. е. Членов Синода… Ах, друг мой! Если бы вы посмотрели здесь на положение наших генералов, вы бы пролили слёзы о них, таково положение их! Дела в таком положении, что едва можно бывает по временам делать отражение натисков. Иначе приходиться встречать только пули в бок и лоб и стоять не морщась... Да, точно таковы дела! О вылазках или наступательных действиях и думать нельзя... Вам известны мои прежние мысли и чувствования; известны, как иногда терзалась душа моя нерассудительными мыслями о бездействиигенералов... Теперь вижу, что надобно молить Господа, дабы дал им твердость и решимость выдерживать осаду. Силы истощены, средства отобраны; осталось одно упование на Господа Иисуса. Когда бы Господь, благоволивший пострадать за нас, не лишил за наши грехи и той милости, чтобы сохранялась твердость оставаться в оборонительном положении, когда нападения столько жестоки и столько часты, а средств нет»404.

«Граф Протасов обращался к Синоду и намеренно указывал на его авторитет тогда, когда хотел обделать какое-нибудь незаконное дело... Он нередко свои незаконные действия прикрывал авторитетом Синода, чем ещё более ронял его в общественном мнении. Один из служащих в Синоде при Протасове чиновников в своих записках пишет: «если по какому-нибудь делу, зависящему в решении от Обер-Прокурора или его Департаментов, хотели поступить в ущерб правде, то такое дело предлагалось на разрешение Св. Синоду, на случай – не удасться ли исторгнуть у него резолюцию, согласно своему желанию, а самим стать правыми; если же не удавалось, то приготовленное по противной резолюции определение, останавливалось Директором Синодальной Канцелярии надолго, чтобы Члены Синода, данную им резолюцию забыли и тогда уже составлялся протокол вновь с резолюциею по желанию, который Члены, запамятовав прежнюю свою резолюцию, беспрекословно подписывали405. Что эта иезуитская манера была в употреблении читаем и у преосв. Никодима, бывшего Епископа Енисейского и Красноярского, следующее: «Преосв. Кирилл (Архиепископ Каменец-Подольский), возвратившись однажды из Синода, говорил: «Ну, брат, я сегодня был в Синоде и Синода не узнал». Бывало мы с Митрополитом Ионою (Грузинским) сидим в присутствии час и более даром. Дел никто никаких не подаёт, светские то войдут в присутствие, то выйдут и прогуливаются как на бульваре, изредка заводят с нами речи и почти всегда о пустяках. Митрополит Филарет сам мне сказал однажды. Светские в Синоде вольничают. Даже отменяют данные Синодом решения. Тут он рассказал какое-то дело о церкви в Нижегородской епархии. Синод его решил – да, а в журнале написано – нет406.

Но сколь ни тяжко и грустно читать начатые нами сведения, для полноты и ясности изображения продолжим их до конца.

«Созданный Обер-Прокурором новый порядок церковного управления, которым все нити Церковной администрации сходились и исходили от него Обер-Прокурора, сам по себе открывал для него полное господство над Синодальными делами. Но Обер-Прокурор для того, чтобы не встречать себе никакого противодействия со стороны Членов Синода, всегда старался выбирать из них самых слабохарактерных, тогда как Архиереев, отличавшихся стойким характером и твердою волею, он путем самых разнообразных интриг навсегда удалял из Синода, а их места предоставлял людям более покладистого характера.

«По свидетельству записок современников, Граф Протасов более или менее снисходительно относился к одному только Первенствующему Члену Синода, Петербургскому Митрополиту Серафиму, благодаря ходатайству которого он и получил обер-прокурорство. Но и тут грубый солдатский нрав Гусарского Полковника не всегда удерживался в границах умеренности! Один из заседавших в Синоде при Графе Протасове Архиереев передал следующий отзыв об отношениях его к Митрополиту Серафиму. «Владыку Серафима, – рассказывал в своё время этот Епископ, – Протасов меньше всего обижал, но однажды, не знаю, – что такое ему в голову вступило, такой оскорбительный для чести старца намек сделал, что тот только посмотрел на него... и когда ярый Протасов отвернулся, то Владыка благословил его издалека и, вздохнув, стал подписывать бумаги. Все это происходило при чиновниках, которые держались одного Протасова, а на нас совсем озверели; но тут, при этом случае, один даже из Чиновников, который подписи песком засыпал, окончив свою обязанность, припал и поцеловал у Митрополита руку, как бы со слезами».

«Вообще в обер-прокурорство Графа Протасова Митрополит Серафим, отчасти под влиянием крутых действий Обер-Прокурора, и отчасти по старости и дряхлости, не пользовался большим влиянием на решения дел в Синоде. А из других постоянных Членов Синода Филарет, Митрополит Московский, и Филарет, Митрополит Киевский, на лето обыкновенно уезжали в свои епархии и, значит, не участвовали в делах Синода; в отсутствие их Обер-Прокурор что хотел, то и делал. Однако Протасову сильно не нравилось и то, что оба Филарета, но особенно Московский, не хотели быть безгласными Членами Синода, а по возможности отстаивали свои права. Протасов повёл против обоих Филаретов, но особенно против московского, продолжительную интригу, которая, к сожалению, спустя пять лет, увенчалась успехом. Обер-Прокурор от гусар недаром воспитывался у иезуита, у которого он научился вести всевозможного рода интриги на основании известного классического правила иезуитов: цель оправдывает средства. С Членами Синода, Архиереями, вызывавшимися из епархий, Обер-Прокурор, если только они имели несчастие попасть к нему в немилость, распоряжался очень скоро и без особенных хлопот и затруднений. По интриге создавалось какое-нибудь дело, касающееся епархии этого архиерея, которое потом раздувалось до последней степени; а если не попадалось готового дела, за которое можно бы было ухватиться, то назначалась ревизия епархии, которая обыкновенно производилась через доверенного обер-прокурорского чиновника (большею частью через А.И. Войцеховича)407; и бедного Архиерея в конце концов отправляли в епархию, а там, немного спустя сдвигали на новую худшую епархию, а не то, смотря по милости Обер-Прокурорской, и совсем лишали епархии и ссылали на покой в такие монастыри, где жизнь была, по выражению H.С. Лескова, хуже настоящей ссылки.

«Более хлопот представляли для Обер-Прокурора Члены Синода из белого духовенства – это Императорский Духовник и Главный Священник армии и флотов. Несмотря на их низшую иерархическую степень, этих лиц чрезвычайно трудно было удалить из Синода, если они уже раз туда попадали. Как постоянные жители Столицы, для которых, значит, не имело никакого значения удаление в епархию «для пользы службы», и как люди более или менее близкие и известные Самому Государю, они составляли предмет постоянного беспокойства для Обер-Прокурора. Помимо того, эти лица, во время продолжительного пребывания в Столице, составляли для себя большие связи при Дворе, благодаря которым, им не страшен казался и гусарский Полковник, заседавший в Синоде. Но что более всего вооружало Протасова против Членов Синода из белого духовенства, так это то, что они, особенно, напр. Императорский Духовник, имели непосредственный доступ к Государю, которым, конечно, легко могли воспользоваться для противодействия слишком уже зазнавшегося Полковника от гусар.

«Много хлопот, и также к счастью понапрасну употребил Обер-Прокурор граф Протасов на то, чтобы не допустить в Члены Синода и недавно умершего Императорского Духовника, Протопресвитера В.Б. Бажанова». Зная благорасположение ко мне всей Императорской Фамилии, – так рассказывает об этом сам покойный Протопресвитер в своей автобиографии, – граф Протасов опасался того, что в случае смерти Духовника Государя Протопресвитера Музовского, место его будет представлено мне, а следовательно, я буду Членом Синода, вот – этого-то ему никак и не хотелось... По неограниченному властолюбию, Граф Протасов желал беспрекословно управлять Синодом и сделать его безгласным и, пользуясь болезнью и преклонными летами Первенствующего Члена, Митрополита Серафима, он достиг этой цели, выслав из Синода, происками, Киевского Филарета и Московского Филарета. Со мною Граф Протасов имел также несколько столкновений, из которых он увидел, что я безгласным Членом Синода не могу быть, и вот он, пользуясь связями с высокопоставленными и близкими к Государю лицами, старался при удобном случае распространять между ними понятие обо мне, как о человеке неуживчивом и самоуправном408.

«В Январе 1843 г. умер Митрополит Серафим. Обер-Прокурор задался целью возвести на его место такого человека, который не мог мешать его деспотизму. И он достиг своей цели вполне. Преемником Серафима назначен был Архиепископ Варшавский Антоний (Рафальский), ничем не заслуживший такой чести сравнительно со многими другими, современными ему, Иерархами Русской Церкви. Антоний происходил из вдовых священников, не имел академического образования, из наместников Почаевской Лавры в 1834 г. был хиротонисан в Епископа Варшавского, а в 1840 году получил Архиепископство. Когда Граф Протасов объявил в Синоде Высочайшее повеление о назначении Антония С.-Петербургским Митрополитом, Члены Синода крайне изумились, несмотря на то, что они при Протасове вообще были приучены ко всякого рода неожиданностям. Антоний был человек больной, что делало его совершенно безгласным Членом Синода. Под влиянием внушений Обер-Прокурора, Митрополит Антоний крайне грубо и бестактно отнесся к Московскому Митрополиту Филарету. При вступлении Антония на С.-Петербургскую Митрополию, Филарет Московскийпослал ему братское приветственное письмо, но Антоний не отвечал ему, так же, как и на все другие его письма409.

«Митрополит Антоний умер 16 Ноября 1848 г. Преемник Антония, Митрополит Никанор (Клементьевский), бывший учеником и подчинённым Митрополита Филарета, как Первенствующий Член Синода, также не обладал достаточною силою воли и твердостью голоса перед энергическом Обер-прокурором, а равным образом он не отличался и административными способностями. Митрополит Никанор был послушным орудием Протасова, под влиянием которого он поставил себя, особенно в первые годы своего Митрополитства, в натянутые отношения к Митрополиту Филарету. На приветственное письмо Филарета Никанор долгое время не отвечал, но потом одумался и написал ответ»410.

«Само собою понятно, что, при враждебно-настроенных Первенствующих Членах Синода и Обер-Прокуроре, Митрополиту Филарету трудно было не только проводить свои взгляды в Синоде, но для него нередко встречались затруднения даже по епархиальному управлению»411.

После прочтения этих, опубликованных в последнее время сведений, приведённых нами в подлинном тексте Русской Старины, несомненно всякий видит, насколько все содержание их совпадает с тем, что сказано было нами со слов высокопр. Филарета относительно положения и хода дел в Синодальном Управлении за весь последующий период Обер-Прокурорства Графа Протасова. Правда, мы не имеем документальных данных, в каких отношениях находились к высокопр. Филарету Первенствующие Члены Синода Митрополиты Антоний и Никанор; но само собою, нельзя представлять их особенно расположительными, коль скоро и тот и другой относились так, как мы видели, и к высокопр.Филарету Московскому; а главное в том, что всё это зависело от того, кто заправлял, – по выражению высокопр. Филарета, – ветрилами... Что же касается последних строк в приведённых сведениях относительно высокопр. Митрополита Московского, что «ему трудно было не только проводить свои взгляды в Синоде, (разумеется заочно письменно), но для него нередко встречались затруднения даже по епархиальному управлению», – то мы во-первых уже видели, что и высокопр. Филарету Киевскому приводилось испытывать эти же затруднения по разным предметам и даже быть в опасности подвергнутся не благоволению Государя..., что само собою происходило как со стороны местных властей, так и вышних столичных… во главе Обер-Прокурора и его клевретов. А чтобы проводить свои взгляды, подобно высокопр. Филарету Московскому, в значении каких-либо передовых Владыка Киевский был далек от этого ... Мы вполне разделяем ту характеристику в этом отношении, которую встретили у прежде цитированного нами Автора. «Покойный Митрополит Филарет Киевский являлся, по преимуществу, представителем консерватизма. Занимая высокий пост Иерарха на старейшей в ряду кафедре в Российской Церкви, он тщательно следил за всем течением Церковной жизни и управления. Бывая лично присутствующим в Св. Синоде, он принимал всегда живое, полное участие в обсуждении всех вопросов, какие поднимались в это время по разным частям церковного управления, равно как и заочно; но он в решениях своих был всегда крайне осторожен... Даже сказать более, он не выказывал особой любви к церковным нововведением и, в большинстве случаев, являлся защитником прежних порядков. Всякий раз, как только полагалось начало какой-либо церковной реформе, он как бы с некоторою долею боязни относился к ней и только тогда открыто заявлял своё сочувствие, когда сознавал очевидную её пользу; в противном же случае готов был умерять и сдерживать желающих произвести ломку установившемуся церковному строю. Особенно же недоверчиво смотрел Филарет на те мероприятия, которые считал слишком важными по своему значению для духовенства и Церкви вообще; изведывать и проверять на опыте подобные новшества он отнюдь не решался. Понятно, при таком настроении ума, он не был двигателем реформ, да и не мог быть им. Но было бы большою ошибкою признавать в Филарете крайнего консерватора, который благоговеет лишь перед стариною и робеет перед всякою новизною. Нет, он мирился и с новыми предначертаниями, если польза их была настолько очевидна, что смело можно было ручаться за благоприятный исход дела. Уважая окрепшие обычаи в сфере церковной жизни, он непрочь был и от её обновления, но только к такому делу важному приступал всегда со строгою осмотрительностью и без всякой поспешности, предварительно всесторонне обсудив его».

Действительно, насколько всякий из читающих настоящую Биографию мог достаточно и беспристрастно ознакомится с личностью в Бозе почившего, тот вполне признает, сейчас сказанную, отличительную характеристику верною и свидетельствующею о вполне опытно-мудрой тактике в его суждениях и действиях, всегда и во всем клонившихся к утверждению порядка и мирного направления в делах серьёзных и важных, каковы все, без изъятия и по преимуществу, должны быть дела по управлению Церковью. Так напр. по делу о переводе Библии на Русский язык, начавшееся при самом конце его жизни в 1856–1857 г. по инициативе Высокопр. Филарета Московского и ревностного споборника в этом начинании Высокопр. Григория, в это самое время сделавшегося Первенствующим Членом Св. Синода, мы встречаем в нескольких словах дневника, а всего более в объяснениях высокопр. Антония на эти слова такие сведения. Рассуждая об этом деле, высокопр. Филарет выражался так. «Справедлива пословица, что бывает иногда и худо не без добра». И затем объяснил, что он разумеет эту пословицу в приложении к Обер-Прокурорству Графа Протасова.

«Не умри бы он, тогда бы, небось и дело о переводе не возникнуло бы и, во всяком случае, не подняли бы его на все паруса с такою ревностью и рьяностью, как теперь... И меня-то вот, при самых дверях гроба, вызвали и заставили высказать им, конечно, очень неугодное и не в пользу их предприятия. Они могут меня и осуждать за это, но и об них, кажется, справедливо бы сказать, что сами не ведят, что творят, а узрят по сих..., если доживут... Мне жалко и Графа А.П. Толстого, что ему, на первых же самых порах, пришлось встретить такое возникшее дело... За его личные убеждения в этом деле я уверен, и он от них никогда не отречётся: о чём он и писал мне как на духу... но нужно бы здесь в своей мере и та воля и решимость, разумеется добрая и во благо, каковы были у покойного Графа Протасова... Правда, последний употреблял свою волю и не по праву, и не по долгу, и даже не по своему убеждению, а иных лукавнующих... Но да простит их всех Господь... А нам-то больно нужно твердить себе слова Св. Апостола: блюдите, како опасно ходите, не яко не мудри, но яко же премудри, искупующе время, яко дние лукави суть... А от чего и дние то лукави..., конечно от нас самих... Потому то Св. Матерь Церковь влагает нам, как детям, и во уши и в душу слова молитвенные: и в вечер, и заутра и полудне молим Тя, Владыко всех, – не уклони сердец наших в словеса, или в помышления лукавства: но избави нас от всех, ловящих души наша, яко к Тебе Господи, Господи, очи наши и на Тя уповахом, – не посрами нас, Боже наш»412. Да! Господь, всеконечно, не посрамит всех, истинно уповающих на Него, и разорит все советы лукавнующих и ловящих души наши, если мы сами не будем отдавать себя в ловитву их, а для этого не будем уклоняться в словеса и помышления лукавства собственного, хотя бы оно и представлялось нам самим и не лукавством, а чем-то в роде мудрости житейской или многоучёных воззрение... Передавая эти и другие рассуждения, высокопр. Антоний заметил, что у дяди-Владыки, вообще в последние дни его жизни, было почти постоянною темою для собеседования дело о переводе Библии, а при этом нераздельно и воспоминания о прежде бывавших делах, относящихся к разным предметам Церковным, к которым он относился, как известно, с самою строгою рассудительностью, а потому, как верно и характеризовал всегда подобные дела и самих деятелей, не поступаясь ни в чем своими воззрениями и убеждениями, которые действительно оказывались иногда, по видимому, простоватыми, но глубоко исчерпывавшими и определявшими самую сущность предмета и дела. Таким образом, было всегда чему у него поучиться и в чём назидаться!...»

Этими успокоительными свидетельствами мы и заканчиваем и, с этим вместе, закрываем всю ту мрачно-грустную панораму, в которой видели, волей не волей, всю происходившую пертурбацию во дни оны, как в бытность высокопр. Филарета лично присутствующим в Св. Синоде, так и совершавшуюся там же по разнообразным делам Синодального Управления во всё время Обер-Прокурорства Графа Протасова. В сейчас следующем изложении мы обратимся ненадолго ещё к личному пребыванию высокопр. Филарета в С.-Петербурге, чтобы сказать о его положении вне служебных дел в среде тамошнего общества и об отношениях его к Лицам Августейшим.

«Всеобщею ко мне любовью здешних (в С.-Петербурге) хотя я и утешаюсь в странничестве моём; но сердце моё всё выну в Святой Чудотворной Лавре»413.

«Quem volebam, Papam videbam»414.

«По кончине моей напишите Государю, что если обрящу там дерзновение пред Господом Богом, то первая моя молитва будет за Его Императорское Величество, за Его Августейшую Супругу, за Чад Его и Братьев и за весь Царствующий Дом и за всю Россию»415.

Об образе жизни и об отношениях высокопр. Филарета к лицам столичного общества читающие припомнят то, что было сказано нами ещё за время первого его пребывания в С.-Петербурге, куда он был вызываем ещё в 1827 г. из Рязани для временного присутствования в Св. Синоде. По свидетельству бывшего при нём тогда эконома о. Павла, впоследствии Архимандрита, «Владыка держал себя во всём и пред всеми попросту, а не по барски, как, может быть, другие Архиереи... за что его особенно уважали знатные столичные лица и целые семейства, которые любили посещать и его архиерейские служения на подворье и пр.» Всего естественнее, это так было и во все последующие пребывания высокопр. Филарета, начиная с 1836 г. и оканчивая последним в 1842 г. Слова, поставленные нами в эпиграфе: «Всеобщею ко мне любовью здешних хотя и утешаюсь, но сердце моё всё выну в святой Чудотворной Лавре», – само собою должны служить свидетельством о верности слов о. Павла. Но, с этим вместе, самоё выражение писавшего о себе к своему племяннику о любви всеобщей и его утешавшей даёт разуметь, что отношения лиц избранного столичного общества к нему были ещё в большей степени, сравнительно с прежним, а это всего естественнее, происходило как от личного его звания – Первосвятителя св. града Киева, так и от долговременности его пребывания в Столице. Я сам – пишущий, – начавши бывать в С.-Петербурге с 1857 года и бывавши там более десяти разов, имел нередкие случаи слышать, при воспоминаниях о в Бозе почившем, самые утешительные и назидательные рассказы от лиц высокопоставленных и, главное, отличающихся истинной религиозностью. Рассказы эти, как видно было, были общеизвестны и перешли как бы в предание, доселе сохраняемое вместе с высокочтимым именем в Бозе почившего. Сам покойный высокопр. Антоний передавал мне, что и он, в бытность свою в С.-Петербурге на чреде служения в сане Архимандрита (1849 г.), имел утешение не только слышать такие же рассказы, но и пользоваться особенным вниманием высоких лиц, когда только последние узнавали, что он родной племянник Владыки Киевского Филарета. При рассказах своих об этом он упоминал многих лиц, как напр. Графа Д.И. Блудова, Я.И. Ростовцева, Т.Б. Потемкину и других, которых и сам высокопр. Филарет во всю свою жизнь глубоко почитал и поминал, как самых искреннейших своих знаемых и с которыми переписывался; а некоторые бывали у него и в Киеве по чувству неизменного к нему почитания и расположения. Не приводя каких-либо частных, указываемых нами, сведений, мы ограничимся одним, уже печатным, характеристично представляющим личность высокопр. Филарета в описываемом теперь его положении в среде общества. «Был у N небольшой званый обед, на котором находился и Владыка Филарет Киевский; был и я. Митрополит в обращении со всеми был прост, добродушен, не возносителен. Все его беседы обнаруживали в нём глубокую истинную набожность в духе аскетическом. С особенным увлекательным восторгом говорил он о Киеве и о Святынях Киевских, называя его Русским Иерусалимом. За столом кушал бесцеремонно и довольно, и себя великим постником не выказывал, любит, заметно, хороший чай и даже защищал его употребление против некоторых возражавших... Был я и при его богослужении; служит довольно просто и непродолжительно, но с глубокою набожностью и в духе смирения. Одним словом я вынес от лицезрения этого Первосвятителя, о котором наслышан был и прежде много, такое впечатление, которое и отметил тогда же в моем дневнике: «Quem volebam, Papam videbam». И с той поры я глубоко чту имя и память его «в чувстве христианском».

Да, один этот, столь искренний, как несомненно чувствует и всякий, рассказ, кажется, достаточен, чтобы заменить многие... И это тем более, что и в надгробном слове мы слышали в этом отношении такое свидетельство: «Мужи именитые, почтённые величием и славою и знатные в своём общественном положении! Поучитесь из жизни в Бозе почившего Отца нашего, кто только знал и видел его, стоявшего на свещнике высокого Святительского служения, как можно и на высоких степенях знатности не забывать о своём высшем звании христианина и ходить достойно сего звания во всех путях и отношениях... А мы дерзаем сказать, кто и где не знал, или не слышал и не чтил имени почившего в Бозе Архипастыря нашего…»416.

Но как бы ни были утешительны для высокопр. Филарета, по его собственному свидетельству, чувства любви и отношения к нему лиц столичного общества, он находил преизбыточествующее утешение в том, что и сам в душе своей питал чувства, можно сказать в полном смысле, беспредельной Цареволюбивости, и имел счастье видеть выражение благоволения к нему Августейших Лиц. Свои чувства пламенной любви он выражал особенно в последние дни и даже часы перед своею кончиною и перенёс их в своей душе и в вечность. «Прошу по кончине моей написать Государю Императору, – говорил он менее чем за день до кончины Князю Васильчикову, бывшему Генерал-Губернатору Киевскому, – что если обрящу там дерзновение пред Господом Богом, то первая моя молитва будет за Его Императорское Величество, за Его Августейшую Супругу, за Чад Его и Братьев и за весь Царствующий Дом и за всю Россию. «Так точно и Государь и Государыня изволили повелеть доставлять Им ежедневно депеши о состоянии больного Архипастыря».

Указываемые выражения особенного Благоволения Их Императорских Величеств и многих Августейших Лиц к высокопр. Филарету начались со времени его пребывания в С.-Петербурге. Первое об этом сведение читаем в письме самого высокопр. Филарета к бывшему Киевскому его Викарию преосв. Иеремии, (от 31 Августа 1841 г.). «По благости Божией под Матерним покровом Пресвятыя Богородицы и по молитвам св. Преподобных Отец наших Печерских весьма благополучно совершили мы путь свой до Столицы; в два часа по полуночи 29-го числа сего Августа прибыли на место своё. В торжественный день, 30-го числа в Невской Лавре Господь помог мне совершить Божественную Литургию в присутствии Государя Наследника417 и Супруги Его и Великих Князей Константина Николаевича и Михаила Павловича при обыкновенном блистательном и многочисленном собрании всех сословий. Великий старец наш и Владыка418, хотя зело слаб от старости, однако же сретил Царственных Особ при входе в собор, а все прочие Архиереи сретили у ворот по обычаю. Простоял в алтаре всю Литургию и после шествовал в свои покои, предшествуя Августейшим Гостям, которые изволили посетить его. Все очень были довольны моим прибытием к сему дню, а Государь Наследник изъявил особенное своё удовольствие, как Имянинник. Здоровье моё, благодарение Господу, от пути не только не пострадало, но кажется ещё лучше от хорошей погоды во время благоприятного путешествия нашего».

Другое сведение встречаем в записках, написанных со слов высокопр. Филарета, такое: «Было назначено мне совершить Литургию в Придворном Соборе в зимнем Дворце»; и только. Покойный высокопр. Антоний, писавший эти записки, объяснял по припоминанию, что это было в Апреле в св. Пасху и, кажется, в день Рождения Наследника Цесаревича Александра Николаевича (17-го Апреля). К этому же высокопр. Антоний присовокупил такое ещё сведение. Государыня Императрица Александра Федоровна, удостоившая Владыку своего личного собеседования, почувствовала неудовольствие к нему, так что, обратившись в сторону к бывшим тут лицам, выразила в полголоса на немецком языке это чувство по отношению к Владыке. Выражение это в переводе на русский язык значит: «какой-де он не деликатный, или точнее угловатый, или даже мужиковатый». Вина же Владыки состояла в том, что, бывши спрошен лично Её Величеством о чём-то в видах получения от него ответа утвердительного, или, по крайней мере, полусогласительного, он отвечал напрямки по своему убеждению, и притом, употребивши оборот в своей ответной речи, не статный. Он начал ответ, как говорится, ab rupto... «Нет, Ваше Величество... и проч.»

Надолго ли оставалось в душе Государыни такое понятие о высокопр. Филарете неизвестно; только с самых же первых дней по кончине Государя Николая Павловича, Ее Величество соизволила удостаивать принятие писем к Ней высокопр. Филарета и Своих ответов ему. Мы приводим три Рескрипта Её Величества, из подлинного содержания которых ясны самые обстоятельства и предметы дела.

Вот самый первый Высочайший Рескрипт Её Величества:

Преосвященный Митрополит Филарет!

В глубокой неизъяснимой скорби о потере незабвенного Супруга Моего, по неисповедимым Судьбам Всевышнего преждевременно, среди неустанных попечений о благе любезной Ему России воззванного к жизни вечной, ваше Пастырское послание послужило мне истинным сердечным утешением. С христианским смирением покоряясь воле Божией, Я с особенною признательностью приняла, доставленное Мне вами из Киево-Печерской Лавры, святое Евангелие, Которое одно может даровать растерзанному горестью сердцу духовное врачевание и небесную отраду.

Изъявляя вам за сие приношение искреннюю Мою благодарность и поручая Себя Пастырским молитвам вашим и вверенной вам Богохранимой обители, пребываю к вам неизменно благосклонною

«Александра».

В С.-Петербурге.

Марта 18-го дня 1855 г.

Второй рескрипт Её Величества.

Преосвященный Митрополит Киевский Филарет!

Сопутствуя Моей радости по случаю предстоящего бракосочетания Любезнейшего Сына Моего Великого Князя Николая Николаевича с обручённою Невестою Его Великою Княгинею Александрою Петровною, Вы, при утешительном послании вашем, доставили Мне Крест и два золотых кольца от мощей св. Великомученицы Варвары. Приняв сей священный дар, как залог благословения Свыше, с чувством особенного сердечного утешения, Я приятным для Себя долгом поставляю изъявить Вам искреннюю Мою признательность за усердное ваше приношение и за ваши благожелания.

Уповая, что Всевышний осенит юную Чету небесным Своим покровом, поручаю Себя и Детей моих вашим Пастырским молитвам.

Пребываю к вам навсегда неизменно благосклонною.

«Александра».

В С.-Петербурге 19-го

Января 1856 г.

Третий Рескрипт Её Величества Императрицы АЛЕКСАНДРЫ ФЕДОРОВНЫ.

Преосвященный Митрополит Киевский Филарет!

Получив при письме вашего Преосвященства два кольца от святых мощей великомученицы Варвары для любезнейшего Сына Моего Государя Князя Михаила Николаевича и Невесты Его, вменяю себе в приятный долг изъявить вам искреннюю Мою благодарность.

Препровождая ко Мне дар сей вы, вместе с тем, призываете на Их Высочества благословение свыше: да услышит Бог молитву вашу; и Я верую, зная святость подвижнической жизни вашей, что Он её услышит, что Он осенит союз Их Своею благодатию к утешению Материнского Моего сердца.

Напутствуйте и Меня, Архипастырь достойно чтимый, молитвами вашими в предстоящем Мне путешествии для восстановления здоровья. Я же, постоянно сохраняя к вам душевное уважение, пребуду навсегда благосклонною

«АЛЕКСАНДРА».

В Москве 10-го Сентября 1856 г.

Вслед за этими Рескриптами Государыни Императрицы Александры Феодоровны обращаемся к Рескриптам Государыни Императрицы Марии Александровны, начиная с Рескрипта в бытность Её ещё Цесаревною. Из подлинного содержания этих Рескриптов ясны самые обстоятельства и предметы, по коим они написаны.

I

Преосвященнейший Митрополит Филарет!

Наталья Петровна Кочубей доставила ко Мне от имени вашего Преосвященства следующие книги: Беседы на Евангелие, Собрание поучений на дни воскресные, праздничные и Святыя Четыредесятницы и Указатель священным достопамятностям Киева. Принося вашему Преосвященству живейшую мою благодарность за присылку этих книг, чтение которых будет для меня столь поучительно, Я поручаю Себя, Любезнейшего Супруга и детей Моих Архипастырским вашим молитвам и пребываю навсегда искренно вам доброжелательная

«МАРИЯ».

В С.-Петербурге.

7-го Марта 1854 год419.

II

Преосвященнейший Митрополит Филарет!

Благоговейно веруя в силу ходатайства Святых пред Престолом Всевышнего, Я желала бы, для душевной пользы Себе и Детям Моим, части Святых Мощей Угодников Божиих, почивающих в Киеве. Если вы найдёте это желание удобоисполнимым, прошу сделать распоряжение о доставлении Мне Святых мощей Великомученицы Варвары, Святителя Макария и других, по усмотрению вашему.

При сём пользуюсь случаем выразить Мое искреннее прискорбие о болезни, постигшей вас и усердное желание, чтобы Господь укрепил ваши силы для дальнейшего благотворного служения Церкви и Отечеству. Для России всегда, а особенно в настоящее время многоценно влияние Пастырей, которые, подобно вам, с личным благочестием соединяют ревностную заботливость о благочестии других и всегдашнею правотою слова и дела внушают к себе общее и полное доверие.

Поручая себя святительским молитвам вашим и испрашивая Архипастырского благословения, пребываю навсегда искренно вам доброжелательная –

«МАРИЯ».

С.-Петербург.

4-го Декабря, 1855 года.

III

Преосвященнейший Митрополит Филарет!

С чувством благоговения к Святыне приняв частицы Святых Мощей Киево-Печерских Угодников, присланные вашим Преосвященством с крестиками для Государя Императора, Меня и Детей Наших, приношу вам душевную признательность за таковое удовлетворение давнего желания Моего приблизиться к нетленным останкам, почивающим в Лаврских Пещерах. Получив этот священный дар накануне обновления года, Я приемлю оный, как небесное предзнаменование грядущих утешений, как отрадный залог времен лучших, после тяжкой утраты и испытаний. Усердные Архипастырские ваши молитвы да соединятся с Моими о здравии и благоденствии Августейшего Моего Супруга, о счастии любезной Нам России. Да пошлет Господь и вам, Преосвященный Архипастырь, исцеление от посетившего вас недуга и укрепит ваши силы ещё на многие годы на полезное служение Церкви и Отечеству.

С сердечным этим упованием пребываю к вам навсегда искренно доброжелательная

«МАРИЯ».

В С-Петербурге.

Января 3 дня, 1856 года.

IV

Преосвященнейший Митрополит Филарет!

Приношу сердечную благодарность вашему Преосвященству за Икону Пресвятой Богородицы, полученную мною при письме вашем от 18-го числа. Этот верный список с Чудотворного Лика, составляющего одну из древнейших святынь Киева, послужит Мне живым воспоминанием краткого пребывания Моего в древнем граде, и посещение которого столь обильное глубокими ощущениями, доставило Мне так много душевной отрады.

С прискорбием узнала Я о болезни, постигшей вас вскоре после Нашего отъезда. Надеюсь, что кратковременный недуг не будет иметь последствий и молю Бога, да сохранит Он дни ваши, украшенные столь многолетними заслугами.

Поручая всех Нас усердным вашим молитвам, пребываю навсегда искренно вам доброжелательная

«МАРИЯ».

Октября 30 дня. 1857 года.

В Царском Селе.

Обращаемся, наконец, к Высочайшим Рескриптам Государя Императора АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА, которые относятся ко времени восшествия Его Величества на Прародительский Царственный Престол и к Торжеству Священного Коронования и потом к посещению Государем Императором вместе с Государынею Императрицею г. Киева и, в частности, Киево-Печерской Лавры.

Представляем эти Высочайшие Рескрипты в подлинном полном их содержании по порядку времени и самых событий, с изложением, относящихся к последним, надлежащих сведений.

Первый Высочайший Рескрипт был такого содержания:

Преосвященный Митрополит Киевский Филарет!

Присланное мне вами от Богоспасаемой Киево-Печерской Лавры, изображение Святой Иконы Честного Успения Божией Матери принял Я с умилением сердца, твёрдо уповающего на покровительство Небесной Заступницы. Святыня древнего Киева драгоценна памятью первого озарения земли Русской спасительною Верою Христовою, питая в сердцах благочестие. Да пребудет она всегда залогом милости и всесильной помощи Божией Православному нашему отечеству.

Вменяю Себе в особенное удовольствие изъявить вам искреннюю Мою благодарность за духовное приношение ваше, сопровождённое выражениями верноподданнических ваших чувств ко Мне.

Поручая Себя молитвам вашим, пребываю всегда вам благосклонный

«АЛЕКСАНДР».

В С.-Петербурге 23 го Марта 1855 года.

Этот Высочайший Рескрипт воспоследовал потому, что, в первые же дни по восшествии Государя Императора на Престол (19-го Февраля 1855 г.) высокопр. Филарет представил Его Величеству всеподданническое письмо следующего содержания:

Благочестивейший Государь!

Богоспасаемый град Киев – колыбель Веры Православной в Царстве Русском и Святая обитель Киевопечерская, сокровищница древнейшей и драгоценнейшей в отечестве нашем Святыни приветствуют Ваше Императорское Величество с восшествием на Прародительский Престол Империи Всероссийской. Пресвятая Матерь Божия, издревле избравшая Чудотворную Лавру Киевопечерскую особенно любимым местом селения Своего, святой Равноапостольный Князь Владимир, великий Просветитель России Верою Православною, сонм преподобных Угодников Божиих, подвизавшихся здесь и нетленно почивающих в святых пещерах, свыше благословляют, Благочестивейший Государь, вступление Ваше в великое служение Царское в настоящих, столь важных и трудных, обстоятельствах Отечества нашего и молят Царя царствующих и Господа господствующих даровать Вашему Императорскому Величеству, вместе с Царскою порфирою Незабвенного Вашего Родителя, яко с милотию Илииною, сугубый дух благодати на одоление и побеждение восставших на нас злобных врагов, водворение вожделенного мира в пределах наших и возведение России на высшую степень славы и могущества, да тако Россия, лишившаяся возлюбленного, великого Монарха своего, Незабвенного Родителя Вашего, вполне утешена будет Вашим Императорским Величеством.

Вознося вместе с миллионами верноподданных сынов России пламенные молитвы о здравии и благоденствии Вашем, с глубочайшим благоговением представляю Вашему Императорскому Величеству от Киевопечерской Лавры, в залог благословения её, святую Икону – список с чудотворного образа Успения Пресвятыя Богородицы, и с беспредельною верноподданническою преданностью повергая себя к священным стопам Вашим, имею счастье быть

Вашего Императорского Величества.

По отношению к Торжеству Священного Коронования читаем следующие сведения.

Ещё в Апреле месяце 1856 г. исправлявший должность Синодального Обер-Прокурора А.Н. Карасевский, в отношении своём писал к высокопр. Филарету.

Государю Императору благоугодно, чтобы по случаю предстоящего Коронования Его Величества, Ваше Высокопреосвященство прибыли к сему Священному Торжеству в Москву, если состояние здоровья Вашего позволит.

Сообщая о таковой Высочайшей воле Вам, Милостивый Государь и Архипастырь, долгом почитаю присовокупить, что о времени, к которому должно прибыть в Москву, Ваше Высокопреосвященство изволите получить уведомление особо. Между тем обращаюсь к Вам, Милостивый Государь и Архипастырь, с покорнейшею просьбою почтить меня в непродолжительном времени уведомлением, изволите Вы найти возможным предпринять сей путь по состоянию Вашего здоровья.

На это отношение высокопр. Филарет отвечал (от 11-го Мая). Вследствие отношения ко мне Вашего Превосходительства, от 28-го Апреля сего года за № 2713 покорнейше прошу Вас, Милостивый Государь, повергнуть Его Императорскому Величеству мою глубочайшую Верноподданническую благодарность за Всемилостивейшее соизволение, дабы я прибыл в Москву к Священному Торжеству предстоящего Коронования Его Величества, и вместе доложить, что при всём моём желании и верноподданнической покорности исполнить сию священную для меня Высочайшую волю, я, к крайнему сожалению моему по глубокой старости и болезненному состоянию, нахожу невозможным предпринять сей трудный и далёкий путь. Лишаясь счастья присутствовать при сём светлом Торжестве Отечества, остаётся мне утешение, что и здесь в древнем Престольном граде Великих Князей Российских, в святой колыбели Православной Веры нашей, в Чудотворном храме Пресвятыя Богородицы, при честных мощах Преподобных Отец Печерских, небесных молитвенников о России – земном отечестве их, буду возносить денно и нощно и мои тёплые молитвы ко Всевышнему Царю царствующих, да излиет Он преизобильно благодать Всесвятого Духа Своего на Их Величества в день Священнейшего Миропомазания.

После этого высокопр. Филарет, назначив к присутствованию на Торжестве Священного Коронования двух представителей от Киевопечерской Лавры – Наместника Архимандрита и от Киевской Епархии Кафедрального Протоиерея, представил от себя верноподданнейшее письмо на имя Государя Императора.

Благочестивейший Государь!

«Всерадостное для отечества Торжество Священнейшего Миропомазания и Венчания на Царство Вашего Императорского Величества и Супруги Вашей, Благочестивейшей Государыни Императрицы Марии Александровны обращает ныне мысли и сердца миллионов верных сынов России, со всех концов её, к сердцу царства Русского, к древнему Престольному граду Царей наших с верноподданнейшими чувствованиями живейшей радости, всеусерднейшего приветствия Вашему Императорскому Величеству и с пламенными молитвами о Вас к Царю царствующих.

«И древнейший град Владимира Равноапостольного, колыбель Святой Веры в Отечестве нашем – Богоспасаемый Киев, святая Киевопечерская Лавра и вся паства Киевская, и я, смиренный пастырь оной, преисполнены сих самых верноподданнических чувствований. В чудотворном храме Пресвятыя Богородицы, при святых Мощах Преподобных Отец наших Печерских мы возносим пламенные молитвы к Престолу Всевышняго, да излиет Он свыше на Царственную Главу Вашу в Священнейшем Миропомазании все дары благодати Своея, и да будет, при помощи Ея, благополучно, долгоденственно и достославно Царствование Ваше.

«Верую несомненно, что Пресвятая Матерь Божия, св. Владимир Равноапостольный и все Святые Угодники Божии, здесь нетленно почивающие, споспешествуют нашим общим молитвам своими мощными молениями о Вашем Императорском Величестве и, призирая свыше на Священное Торжество Венчания Вашего, осеняют Вас своими благословениями.

«При сём я дерзаю всеподданнейше поднести Вашему Императорскому Величеству от Святыни Киевской Св. Евангелие, как Завет Господа нашего Иисуса Христа. Им же Царие царствуют и сильнии пишут правду, и также поднести святые Иконы».

С беспредельною верноподданническою преданностью повергая себя к священным столам Вашим, имею счастье быть

Вашего Императорского Величества420.

На это верноподданническое письмо воспоследовал следующий Высочайший Рескрипт Государя Императора.

Преосвященный Митрополит Киевский Филарет!

Письмо вашего Преосвященства, от 19-го Июля, с препровождением Евангелия и святых Икон, Я имел удовольствие получить.

Первое, как выражение чувств и благих желаний, одушевляющих вас и вверенную вам Киевскую паству, при мысли о приближении дня Моего Коронования, принял Я с искреннею признательностью, вторые – с благоговением, подобающим Святыне.

В самом непродолжительном времени, вместе с Любезнейшею Супругою Моею, Государынею Императрицею МАРИЕЮ АЛЕКСАНДРОВНОЮ, Я надеюсь посетить древний Богоспасаемый Киев – Иерусалим земли Русской, поклониться святым Угодникам Печерским и лично принять ваше Архипастырское благословение.

Да продлит Господь Бог ещё надолго тихий вечер благочестивой, назидательной и полезной Отечеству вашей жизни.

Поручая Себя молитвам вашим, пребываю навсегда к вам благосклонным

«АЛЕКСАНДР»

В селе Останкине близ Москвы

21-го Августа 1856 г.

По получении этого Высочайшего Рескрипта надобно было видеть, – говорил покойный преосв Антоний, – что происходило с Владыкой-дядей в те самые минуты, когда он читал и ещё снова перечитывал про себя этот Рескрипт Государя Императора. Я сначала было подумал, – нет ли чего вроде какого-либо несчастия..., так как у Владыки заструились слёзы, как у дитяти... Потом он, вдруг просиявши как дитя необычайною улыбкою радости и перекрестившись молитвенно перед св. Иконами, восторженно сказал: «ну а что»?! не правду ли я сказал, что не умру ни за что… пока не узрю Царственных Помазанников здесь в Киеве ... Ha-ко прочитай мне ещё вслух хорошенько... я, право же, и глазам моим не верю в такой моей радости»... После прочтения мною Рескрипта, он присовокупил. «Ну, хоть и не в самом продолжительном времени Они пожалуют сюда, потому что скоро осень, да и неизвестно ещё, какова-то будет погода, а я теперь ещё скажу, что и год прожду и не умру"…

Слова высокопр. Филарета, что Их Величества, может быть, и не пожалуют в Киев в самом непродолжительном времени, действительно сбылись. Граф Адлерберг отношением от 13-го Сентября известил высокопреосв. Филарета: «По Высочайшему Государя Императора повелению, имею честь уведомить Ваше Высокопреосвященство, что предполагавшееся путешествие Их Императорских Величеств в Киев, по случаю утомления Государыни Императрицы Марии Александровны по причине дурной погоды, отменяется». Одновременно же с этим получено было высокопр. Филаретом отношение, от 14-го Сентября, Графа Олсуфьева, который по личному повелению Государыни Императрицы уведомил, что Их Императорское Величество, к крайнему сожалению Их, не могут в настоящее время посетить город Киев.

Вследствие этого последнего сообщения Графа Олсуфьева высокопр. Филарет немедленно же писал графу: «Сиятельнейший Граф! Отношением Вашим, от 14-го Сентября, Ваше Сиятельство сообщили мне по повелению Государыни Императрицы Марии Александровны, что Их Императорские Величества, к крайнему сожалению Их, не могут в настоящее время посетить город Киев».

«Долгом почитая ответствовать на сие прямо Ея Императорскому Величеству я имею честь препроводить при сём к Вашему Сиятельству моё письмо на Имя Государыни Императрицы и покорнейше прошу Вас, Милостивый Государь, представить сие письмо Её Императорскому Величеству».

Подлинный текст письма высокопр. Филарета следующий.

Благочестивейшая Государыня!

«Состоящий при Особе Вашего Императорского Величества, Граф Олсуфьев, по повелению Вашему, сообщил мне, что Государь Император и Ваше Императорское Величество, к крайнему сожалению Вашему, не можете в настоящее время посетить Киева.

Посещение Богоспасаемого града Киева Государем Императором и Вашим Императорским Величеством, в столь важное и знаменательное время – после Священнейшего Миропомазания и Коронования, было бы, конечно, самым светлым и радостным торжеством не только для Киева и для святых мест его, но и для всей России, и в особенности, для святой Православной Церкви Русской, как свидетельство Высокого благочестия и пламенной любви и благоговения к отечественной святыне Государя Императора и Вашего императорского Величества.

Но, вместе с тем, я утешаю себя мыслию, что, верно, так Господу угодно было, дабы преднамеренное Ваше путешествие отложено было до времени более благоприятного для Вас, ибо здоровье Государя Императора и Вашего Величества бесценно для отечества, а путешествие в столь позднее осеннее время могло бы быть неблагоприятно для него.

Между тем я уверен, что Пресвятая Матерь Божия и Святые Угодники Киевские приемлют с любовью и одно благоговейное желание Ваше поклониться им в Киеве, как прияли бы самое исполнение оного, и не сомневаюсь, что они молитвами своими благопоспешат Вам в будущем году, в наиболее благоприятное время, совершить благочестивый обет Боголюбивого сердца Вашего, о чём и я буду молить пламенно Господа Бога, желая от всего сердца, чтобы и мои дни, уже склоняющиеся к западу, продлились, пока буду иметь счастье узреть Благочестивейшего Государя Императора и Ваше Императорское Величество».

Вашего Императорского Величества.

Но вскоре же после этого именно, 2-го Октября, прибыл в Киев Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Николаевич. Побуждение и цель посещения Его Высочеством Киева, а в частности и главнее всего Киевопечерской Лавры заключалось в следующем, – как читаем в имеющемся в Лавре особом по этому делу документе.

«Прибыв в Киев 2-го Октября в 10-м часу утра, Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Николаевич, в тот же день после отдыха, изволил посетить Св. Лавру в час по полудни и, встреченный у св. врат Лавры Высокопреосвященным Митрополитом Киевским Филаретом, шествовал в Великую Лаврскую Церковь Успения Пресвятыя Богородицы. Как известно уже было Высокопреосвященному Митрополиту, что благоверный Князь имел поручение от Государя Императора и Государыни Императрицы Марии Александровны доставить Царственный дар Их Величеств ко гробу Св. Равноапостольного Князя Владимира, то, по входе в церковь, начато было молебное пение Св. Равноапостольному Князю Владимиру и, по совершении оного, провозглашено многолетие Государю Императору и Государыне Императрице и всему Августейшему Дому. Вслед затем Великий Князь с глубоким благоговением покланялся и лобызал Св. Чудотворную Икону Успения Пресвятыя Богородицы и, в предшествии Архипастыря, приблизился к раке Св. Равноапостольного Князя Владимира. Здесь представлен был Великим Князем Архипастырю дар Их Величеств золотая лампада с таковою же цепочкою и драгоценною бриллиантовою кистью. Лампада сделана в древнем вкусе и кругом её изображена вязью славянскими буквами надпись». «Сия лампада устроена усердием Его Императорского Величества Государя Императора АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА и Супруги Его Государыни Императрицы МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ ко гробу Равноапостольного Князя Владимира в лето 1856 г.» Архипастырь окропил лампаду св. водою, а Великий Князь возложил её на гроб Равноапостольного и облобызав Св. Главу его, хранящуюся в раке, и обошёл с поклонением Св. Мощи, находящиеся в Великой Церкви. Между тем, по приказанию Архипастыря, Высочайше дарованная лампада тогда же была повешена перед ракою Равноапостольного и возжена. Напуствуя Великого Князя при выходе Его из Церкви, Высокопреосвященнейший Митрополит поднёс Ему икону Богоматери, выразив при том благожелание, да Пресвятая Дева Богородица благословит вступление Его в предстоящий брак с избранною Им Августейшею Невестою; потом, подведши В. Князя к раке Равноапостольного, указал на горящую уже Высочайше дарованную лампаду и просил всеподданнейше донести Их Императорским Величествам, что она всегда неугасимо будет гореть здесь, как свидетельство пламенного усердия и глубокого благоговения к святым Государя Императора и Августейшей Супруги Его.

5-го числа Его Императорское Высочество пожелал вторично посетить Лавру, быть в Св. Пещерах и слушать там Божественную Литургию. По желанию Великого Князя на Литургии после малого входа хор пел: «Со святыми упокой», возглашена в своё время и заупокойная ектения, а по заамвонной молитве совершена и обычная лития с провозглашением вечной памяти в Бозе почившему Государю Императору Николаю Павловичу. По окончании Литургии Благоверный Государь, в предшествии Высокопреосвященного Митрополита, изволил обойти все ближние пещеры и благоговейно поклонялся святым мощам всех Преподобных Отцов, там почивающих. Из пещер Августейший Богомолец отправился в Лавру, и здесь, встреченный в великой Церкви Архипастырем, отслушав краткое молебствие с ектениею и молитвою на путь шествующим, опять обошел с поклонением Святыне и, напутствованный честным крестом и благословением Архипастыря, вышел вместе с ним из Церкви и удостоил своим посещением его кельи.

Вслед за посещением Великого Князя Михаила Николаевича высокопр. Филарет обратился к Государю Императору письмом следующего содержания.

Благочестивейший Государь!

Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Николаевич, прибыв в Богоспасаемый Киев и посетив Киевопечерскую Лавру, доставил от Вашего Императорского Величества и Августейшей Супруги Вашей, Благочестивейшей Государыни Императрицы МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ, драгоценную лампаду на гроб Св. Равноапостольного Князя Владимира.

Священнейшим долгом поставляю изъяснить Вашему Императорскому Величеству, что сей дар благочестия и благоговения Вашего к Святыне Киевской принят святою обителью Киевопечерскою с живейшей радостью, и верую, что он вполне благоприятен Тому, Кому принесен – Равноапостольному заступнику земли Русской и благочестивейших Царей её и, конечно, он не престаёт и не престанет выну вопиять ко Господу о здравии и благоденствии Вашего Императорского Величества, Благочестивейшей Супруги Вашей и всего Августейшего Дома, и своими молитвами споспешествовать Вам к мирному и вместе славному долголетнему царствованию.

Ваше Императорское Величество имели сердечное желание вместе с Благочестивейшею Государынею Императрицею Мариею Александровною посетить в нынешнюю осень Киев, дабы поклонится Святыне Киевской. Хотя обстоятельства не дозволили исполнить сие: но не сомневаюсь, что Пресвятая Матерь Божия и Святые Угодники Киевские приемлют с любовью и один обет сей боголюбивого сердца Вашего, как бы самоё дело, и если Господу угодно, молитвами своими благопоспешат Вам в будущем году, в наиболее благоприятное время, совершить сей обет, о чем и я буду молить от всей души Господа Бога. Дни мои уже видимо склоняются к западу, но я желал бы, чтобы они продлились, пока буду иметь счастье узреть в Киеве Ваше Императорское Величество и Августейшую Супругу Вашу Благочестивейшую Государыню Императрицу Марию Александровну.

Вашего Императорского Величества.

По объяснению покойного высокопр. Антония, это письмо было отправлено с Киевским Генерал-Губернатором Князем Илар. Илар. Васильчиковым, отправлявшимся в С.-Петербург. С ним же препроводил Владыка ещё для поднесения Государю Императору Святое Евангелие с назначением последнего собственно для Августейших Детей Государя Императора.

За это приношение Государь Император изволил удостоить высокопр. Филарета следующим своим Высочайшим Рескриптом, в котором изволил также высказать и относительно посещения Киева.

Преосвященный Митрополит Киевский Филарет!

Присланное вашим Преосвященством от имени Лавры для Детей Моих, Святое Евангелие Я имел удовольствие получить. Вы, конечно, не могли сделать Им лучшего приношения. Да озаряет и согревает юные сердца Их благотворный свет Евангельский и слово Божие да руководствует Их во всех путях жизни.

Крайне сожалею, что позднее время года и состояние здоровья Любезнейшей Супруги Моей, Государыни Императрицы МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ воспрепятствовали Нам исполнить сердечное желание Наше посетить Киев, для поклонения святым его Угодникам; но Мы приняли твёрдое намерение, если Господу Богу угодно будет благословить оное, совершить путешествие это в будущем году.

Поручая Себя молитвам вашим, пребываю навсегда к вам благосклонный

«АЛЕКСАНДР».

В Гатчине.

19-го Октября, 1856 года.

По получении этого Высочайшего Рескрипта высокопр. Филарет, – по рассказам покойного преосв. Антония, – опять проговорил прежние слова, т. е. что «не умрёт прежде, чем узрит Государя и Государыню в Киеве; дай только Господи Им-то Самим и всем Их Чадам здравия и благополучия во всем и душевного спасения». И тут же высказал ещё: «А уж больно мне хочется повидеть-то Их: ведь я видел Их назад тому четырнадцать лет, когда Они были ещё молоденькие. Теперь же, вот, у Них, слава Богу, и деток пятеро, – значит Государь-то Сам-семь, а это – называется »красная – благословенная семья».

Далее, – говорил преосв. Антоний, – надобно было видеть, какова была у Владыки радость до восторга и умиления, когда совершенно неожиданно присланы были ему при письме графа Олсуфьева, по личному повелению Государыни Императрицы, портреты Государя, Государыни и всех Их пятерых Детей421. Владыка-дядя был в эту пору нездоров даже очень, но при этой радости он как бы стряхнул с себя большую половину болезни. Об этом факте читаем и в записках о. Наместника. «Как много утешен и умилен был Владыка вниманием Государыни Императрицы, получив от Неё портреты. По болезни своей, поручая приготовить по сему случаю отношение к графу Олсуфьеву, Владыка сказал о. Антонию – бывшему тогда Ректору Академии – «непременно вырази вот эту главную мысль от глубины всей души моей и всегда молился и молюсь о здравии и спасении Благочестивейшего Государя Императора и Государыни Императрицы и Их Чад, а теперь, когда буду видеть Их портреты, я ещё усугублю мои молитвы о всех Их при всех, постигающих меня, недугах до самых последних минут моего жития. А когда сподоблюсь предстать Лицу Божию в Царствии Небесном, то и там первая моя молитва будет об Их Величествах, Их Чадах и о всем Царствующем Роде».

Наконец в ряду Высочайших Рескриптов Государя Императора, относящихся собственно к Коронации, именно к самому дню этого Священного Торжества, был тот, в котором Государь Император изволил выразить Своё Царское внимание к заслугам высокопр. Филарета с пожалованием ему алмазных знаков св. Апостола Андрея Первозванного422.

Подлинный текст этого Высочайшего Рескрипта следующий.

Преосвященный Митрополит Киевский Филарет!

Ваше многолетнее архипастырское служение всегда отличалось неуклонною приверженностью к древним уставам Вселенской Церкви, живым усердием к Престолу и Отечеству и назидательным примером христианского благочестия. И ныне, в маститой старости, одушевляясь теми же священнейшими чувствами, которыми руководились в продолжение всего вашего духовного поприща, вы приобрели право на особенное Моё к вам уважение. В ознаменование оного Всемилостивейше жалую вам, препровождаемые при сём, алмазные знаки Ордена Св. Апостола Андрея Первозванного с усердным желанием, да приобретаете свыше новые силы в духовных подвигах вашей неугасимой ревности по Бозе.

Поручая Себя молитвам вашим, пребываю всегда к вам благосклонный

«АЛЕКСАНДР».

В Москве

26 Августа 1856 г.

Прежде, чем получен был этот Высочайший Рескрипт, командированные в Москву на Священном Короновании, о. Наместник Лавры Архимандрит Иоанн и Кафедральный Протоиерей Иван Михайлович Скворцов прислали высокопр. Филарету поздравительное письмо, в смысле, так называемого, адреса, следующего содержания.

Высокопреосвященнейший Владыко, Благостнейший Отец и Архипастырь!

Узнав достоверно, что Благочестивейший Государь Император, по случаю Священнейшего Венчания Своего Царского, увеличивает и пастырские добродетели Вашего Высокопреосвященства, украшая Вас бриллиантовыми знаками Ордена Св. Апостола Андрея Первозванного, мы спешим принести усерднейшее поздравление Вашему Высокопреосвященству с сею Высочайшею Монаршею Милостью. Знаем великий Архипастырь, что дух Твой, живущий небесным, в высоте смирения своего превыше всех наград земных; но уверены и в том, что эту Милость Царскую к Тебе вся духовная паства Твоя и все, благоговейно чтущие Тебя, почтут милостью к ним самим и возрадуются, и награда, излиянная на Тебя, будет избыточествовать в них многими благодарениями Господу, – что конечно, возвеселит и Твое Архипастырское сердце.

Молим Отца Светов, от Него же исходит всякое благо и всяк дар совершенный, да с новою Милостью Помазанника Его, излиет Он на дух и тело Твоё новые силы благодати Своей во благо Св. Церкви, на вящую радость Боговенчанному Монарху и во утешение всей паствы Твоей.

Москва.

27-го Августа 1856 г.

По прочтении этого письма, – рассказывал покойный высокопр. Антоний, – Владыка сказал: «Спасибо им, что так разумно рассуждают; дай Бог и им самим, да и всякому, – (при этом дядя зорко взглянул на меня), прилагать к себе такие мысли, а не вдаваться в суетные помышления о наградах. Награды-то, конечно, имеют своё, можно сказать, великое значение для действующих на поприще общественного и государственного служения423, но получающие то их придают им ненадлежащий смысл. Довольно сказать, что мало ли таких, которые даже домогаются наград и, получивши их, мнят, что они через это становятся выше в своём достоинстве; тогда как наоборот..., и со стороны то стыдно за таковых. Ты знаешь ли пословицу латинскую: simia est simia, etiamsi gestet avrea insignia. Эта пословица есть, впрочем, и у Премудрого Сираха, хотя она приложена у него к лицам женского пола – злонравным. Она выражена так: якоже усерязь (серьги) в ноздрех свинии, тако и жени злонравней лепота. А латинская-то рифмованная пословица прекрасно переводится на наш язык тоже рифмованною пословицею: »пень – все будет пень, хоть золоты украшенья (на него) надень». А эти-то пнитак и лезут, если ни вверх, потому что не могут, то вширь и тут-то запинают на пути общественного служения истинно достойных деятелей, да ещё принижают, придавляют их... Охма, охма! Навидался я, грешный, многого подобного. Конечно, Дарующий награды и таковым, невиновен ни пред Богом, ни пред людьми; зато подставляющие таковых сугубый ответ имут отдать, и тем паче, что в большинстве это делается ими в своих собственных видах, чтобы в этих лицах иметь для себя всяческие орудия на всё по духу и образу чисто Лойоловскому...424. Но sapienti sat..! Ты же затверди себе чадо на всю жизнь тот, мною тебе и прежде высказываемый мой совет, или точнее завет: «Иди всегда прямым путём... Это было моим всегдашним неизменным правилом и было хорошо. Ох! часто и больно приводилось мне в жизни быть в больших и тяжких теснотах среди разных обстоятельств служебных, а также происходивших и от личных неблагоприятных отношений со стороны сейчас сказанных мною Лойоловцев и вообще именуемых в Писании, господий стреляний... И сверху-то, бывало, давят, и со сторон теснят, да и снизу-то не благоприятствуют... А я всё держался одного своего прямого пути и всегда так рассуждал: как люди ни хитрят и сколько ни усиливаются, а Бог всех перемудрит и всё пересилит»425.

Когда же были получены Высочайший Рескрипт и самый Орден, украшенный алмазами, и Владыка совершил Божественную Литургию, с возложением на себя этого новопожалованного Ордена, и когда после служения собрались к нему в покои все начальственные лица для принесения поздравления, то Владыка, – говорил преосв. Антоний, – велел предупредить, чтобы отнюдь не было говорено никаких рацей… Между тем всё-таки некоторые, естественно, стали высказывать свои чувствования в смысле поздравлений, благожеланий и т. п. Владыка, слушая не слушая, сказал: «а вот Иван Михайлыч (Скворцов)426 и о. Наместник не так рассуждают ... Спасибо им,  – они своими рассуждениями в письме и мне изрекли своего рода поучение... или, во всяком случае, как бы прочитали в моей душе, что я мыслю и чувствую... Этим и были кончены все поздравительные и благожелательные выражения, и, тем более, что нужно было всем отправиться в трапезу на приготовленный в этот день праздничный нарочитый обед427.

Вскоре после этого, – рассказывал высокопр. Антоний428, – именно после посещения Великого Князя Михаила Николаевича, Владыка стал жаловаться на нездоровье. Мы приписывали это, главным образом, естественной его усталости от того напряжения, с каким он совершал приём Августейшего Гостя, которого он сопровождал всюду, дважды в великой Церкви и дважды в Св. Пещерах, где была с тем вместе и Литургия, и наконец, принимал Великого Князя в своих покоях. Но была, как нами замечалось, и внутренняя причина этого нездоровья. «Рад то, я рад, – говорил Владыка, – посещению Великого Гостя и принесению священного дара (драгоценной лампады к раке св. Князя Владимира) Их Величествами, – но душа скорбит, что Они Сами не пожаловали». Поэтому-то Владыка и благословился написать всеподданнейшее письмо Государю и Государыне, молитвенно желая, чтобы Господь благословил совершить Им Свой обет хотя в будущем году. Но как ответа довольно долго не было, то дядя даже поговаривал с грустью, что ладно ли он сделал, что он желает зреть Их Величества как бы собственно для себя429. Одним словом, Владыка чувствовал довольно неспокойное душевное состояние. Но когда получен был Высочайший Рескрипт Государя с обещанием посетить Киев непременно в будущем году, – Владыка как бы позабыл про свою болезнь и в нём возобновились самые живые чувствования утешения, как будто обещанное через год было для него впереди через несколько дней... Под влиянием такого оживляющего и воодушевляющего настроения, он даже пожелал сделать нарочитый домашний обед, чтобы разделить свои чувствования в искренних беседах с близкими избранными. Содержание этих бесед было чрезвычайно интересно и по предметам, и по взглядам, и по рассуждениям собственно Владыки. A особенно замечательно в этих беседах то, что Владыка высказывался обо всем в виде и смысле личных его соображений и предположений, осуществление которых, действительно, было бы весьма желательно. Я сам был тогда сильно заинтересован рассуждениями дяди и доселе вполне разделяю их. Предметы и явления, о которых рассуждал он, по-видимому, самые простые; но в них раскрывались такие стороны и в таком значении, что в нынешнее время всё это, пожалуй, не замедлило бы сделаться предметом литературных и даже административных суждений. Все это высказывалось Владыкою в этот именно раз только впервые; но нельзя было не примечать и в тоне, и в последовательности его разговоров, что он и прежде размышлял об этих предметах. Суждение Владыки были: о наградах духовных лиц орденами, о чинах гражданских, о звании Протопресвитеров, о митрах архимандричьих, Епископских, Архиепископских и Митрополичьих сравнительно с Киевскими, о преимуществах Митрополитов Киевских при Богослужениях и о некоторых ещё предметах, в ряду которых, ближайшим образом, было рассуждение дяди о пожалованных ему алмазных знаках Ордена св. Апостола Андрея Первозванного.

Все эти суждения сам покойный Владыка Антоний высказывал с замечательною подробностью, свидетельствовавшею, что он действительно сам вполне разделял их. Впрочем, немало таких же суждений мы встречали и в дневнике о. Наместника, а о некоторых слышали от других достоверных лиц. Но чтобы не распространять здесь нашей речи и этим не прерывать нити текущего повествования, изложение указываемых сведений мы отлагаем к другому месту. Теперь же приведём только рассуждение высокопр. Филарета относительно пожалованных ему алмазных орденских знаков и, вообще, об образе ношения и времени надевания Орденов. Рассуждение это было высказано, – по словам высокопр. Антония, – в самом конце всех разговоров Владыки, потому-то он и сам тогда же заметил: «Ну вот, как мы нынче запроектировались и зарапортовались430... так что, как говорится, «не слушай матушка-хоромина». А в итоге-то чуть ли не выходит по пословице: «чужие дела, как пальцы на руках, легко развожу, а для своего иного дела ума не нахожу».

«На обеде были только Лаврские начальствующие лица, так как Владыка желал этим обедом своим отплатить за обед, данный в честь его прежде Лаврой. Кроме своих Владыка пожелал пригласить только Ивана Михайловича Скворцова и собственно потому, что он был вместе с Наместником представителем от лица Киевской Паствы на Коронации. Владыка так и приветствовал их обоих: ну вот вы для нас всё ещё бывшие Московские Царские гости, просим же нашего хлеба-соли покушати, а вы нам ещё хорошенько поведайте всё, что видали, что слыхали там, у кого побывали, а главнее всего – где молились и сколько раз вы служили в бытность в Москве»?... – «Однажды всего», был ответ. – «Ну, судите же, как мне было ехать туда на Коронацию!... Ведь это без смерти смерть»431. Владыка тут же ещё вспомнил, что высокопр. Филарет Московский поручил Ивану Михайловичу передать Владыке поклон во всей точности – земной. «Вседушевно благодарил и благодарю Владыку Московского». Но улыбаясь сказал, – «я пред тобою-то, брат, не буду отвечать таким же поклоном; когда бы Московский Владыка прислал своего Московского Успенского протопресвитера, пред ним бы я поклонился»432… При слове о Протопресвитере Московском, когда сели уже за обед, Владыка и начал первый разговор о Протопресвитерстве, высказавши свою мысль, что достойно и праведно было бы присвоить именование Протопресвитера и Кафедральным Протоиереям Киевского Софийского Собора. Потом, после уже всех выше указанных предметов разговоров, именно вслед за сказанною Владыкою пословицею: «для своего иного дела ума не нахожу», – была начата им следующая продолжительная речь433.

«Вот я, получивши от Батюшки Государя драгоценные знаки, подумываю, что сделать бы мне из них... Ему-то, (было указание на отца Иоанна-Наместника), я уже высказывал эту свою думу...434. И теперь я думаю и желаю поступить так, надевавши вот уже три раза пожалованные мне драгоценные знаки, надену еще, может быть, разок другой, да и спрячу их навсегда, навеки в сокровищницу, – ту самую, идеже ни тля тлит, и идеже татие не подкапывают, ни крадут(Мф. 6:20). Как я говорил уже тебе, о. Наместник, так и сделаем. Нужно будет отправить новопожалованные знаки обратно в Кабинет Его Величества, чтобы вместо их была доставлена денежная сумма по их стоимости и эту-то сумму я и передам немедленно же в пользу странноприимницы и лечебницы для простых нуждающихся богомольцев435. Да, – продолжал Владыка-дядя, – бриллианты больно красиво и приятно блестят и в этих драгоценных камнях, говорят, блеск происходит от так называемой воды в них, если они не поддельные, хотя я по части минералогии и химии нисколько не смыслю. Но то несомненнее всего, что слёзы благодарения и умиления бедных нуждающихся ещё ярче заблестят пред Очами Божиими, и в слезах-то, действительно, уже вода, истекающая из глубины души и струящаяся из благодатных чувствований436. Кто плакивал такими слезами437, несомненно, скажет ещё больше моего... И замечательно, что слёзы, особливо глубокие, душевные, истекают из глаз каплями, которые и скатываются по лицу каплями, и как бы сыплются вроде именно блестящих зёрнышков, как есть будто бы бриллиантовых камешков... И я не знаю, кто найдется такой, кто и не плакавши так сам, но видевши такие слёзы, мог бы не восчувствовать всей неизъяснимой сладости сердечных чувствований... И вот с Царскими-то бриллиантами я и желаю поступить именно так, чтобы вместо их, возлагаемых на перси, вложить внутрь сердца своего оные духовные благодатные бриллианты... Да и вы – было обращение к Ивану Михайловичу и Наместнику, – как нельзя более статно выразили в письме вашем ко мне: «с новою милостью Помазанника Божия да излиет Господь на дух и тело мои новые силы благодати Своей во благо св. Церкви и на вящую радость Боговенчанному Монарху». И я верую, что во истину этим-то и сотворю Государю Батюшке радость вящую духовную, благодатную, когда вещественные драгоценные знаки, Им мне пожалованные, я обращу в духовные, и таким образом, дар от Него – Царя земного перенесу и представлю Царю Небесному, Господу нашему Иисусу Христу по реченному Им Самим: «Странен бых, и введосте Мене; взалкахся, и дасте Ми ясти; возжадахся, и напоисте Мя; болен бых, и посетисте Мене» (Мф. 25:35–36). А у нас по милости Божией есть именно странноприимница, в которую странные вводятся и в ней они: яко алчущие питаются, яко жаждущие напаяются, а в лечебнице при ней заболевающие посещаются и врачуются... Иначе, я истинно не знаю, куда и девать драгоценные знаки... Отдать, конечно, нужно бы в ризницу Лаврскую, да что пользы: будут там смотреть на них посетители, любоваться блеском камней, и только... Нет, этого я не желаю. В ризнице и без того438 весьма много разных драгоценностей; да и вообще хранению подобных вещей трудно придать безусловное верное значение... А что касается того, что иные Архиереи и Митрополиты передают вместе с имуществом подобные драгоценности родственникам439, то следовало бы, кажется, указом запретить это... Да куда и девают их наследники?! Само собою, продают же их ювелирам и иногда за полуценок, – а деньги нередко проживут, не знать как... По моему это даже оскорбительно по самому понятию о Высочайших пожалованиях и о том, что эти предметы панагии, кресты, орденские знаки были уже освящены при их ношении при священнослужениях; а они, между тем, могут попасть в руки ювелиров-жидов и т. п., и быть употреблены затем на какие-либо женские украшения, в которых они и будут щеголять на бальных плясаниях ... Нужно, по моему, поставить бы законом, чтобы все подобные вещи причислять, как собственность, к кафедрам и давать им употребление по обращении в деньги, собственно на специальные потребности, напр. в пользу богаделен епархиальных, или неисцельно больных духовных, или до крайности пострадавших от пожаров, или сие в пользу девиц-невест в бедных сиротствующих семействах духовных...

«Итак, ты отец Наместник, пожалуйста, не давай мне ни отдыху, ни сроку, чтобы нам с тобою исполнить поскорее то, что я теперь окончательно сказал на счет употребления пожалованных мне алмазных знаков. Впрочем, ты мне говорил недавно, – обратился Владыка ко мне (т. е. Антонию), – что лучше бы сделать это после того, когда изволит посетить Киев Государь и Государыня; иначе как бы не представилось Государю что-нибудь, когда Он не увидит на мне пожалованных алмазных знаков... На твои эти слова я тогда промолчал: а теперь скажу вот что: «Если Господу угодно, – в чём я крепко накрепко уповаю и о чём столько же молюсь, чтобы я дожил до этого, чаемого мною, последнего утешения для меня на земле, – то я не менее твёрдо уверен, что Государь-Батюшка не прогневается и не осудит меня за отсутствие на мне, пожалованных Им, знаков. А если бы и случилось, что Он обратил бы на это Своё внимание и почувствовал что-либо, то не беда и провиниться в подобном деле пред Самим Государем. Да этого и быть не может... Сердце Царёво в Руце Божией..., а потому и милости Его Царские суть милости Божии. Речено: »воздадите Кесарева Кесареви и Божия Богови»; но это ведь не значит, что междуКесаревым и Божиим должна находиться «пропасть велика», не дающая и самой возможности совмещения и даже мысли о последнем... Напротив – и служение, и воздаяние Кесареви должны быть приносимы в жертву служения и воздаянияБогови... Недаром же самые награды Царские – ордена, введены у нас не в виде только медалей или каких-либо других фигурных знаков, хотя бы и разукрашенных драгоценными камнями, а все сии суть кресты и с изображениями Святых, именами коих они и называются... Эти наши Русские Православные орденские кресты и надевать-то следует не иначе, как перекрестившись и поцеловавши, как святой крест и святую икону. Ведь эти-то кресты орденские, когда иподиаконы облачают нас – Архиереев среди церкви, они вместе с панагиею и наперсным крестом, как всякий видит, подают нам каждый орден отдельно для целования с крестным знамением и потом уже надевают440. Другое дело – кресты иностранные, из которых иные и названия-то имеют какие-то крайне нелепые, ни с чем несуразные, напр. орден «подвязки» и даже, если не ошибаюсь, орден «бани»... Орден-то подвязки я и не знаю, как носят, на шее ли, или пониже коленки..., да и вообще ни от кого не слыхал, какой формы оба эти ордена и что на них изображено. Сказать-то по правде, я не понимаю и того, когда и отчего наши Русские Православные первостепенные орденские кресты лица военные и светские носят на ленте через плечо, а самый-то крест спускают ниже пояса к самому бедру. Истинно говорю, – решительно я не могу объяснить себе этого обычая и даже, как очевидно, узаконенного установления. При этих словах начал было Аскоченский что-то высказывать в роде своего обычного красного словца, но Владыка тут же самым серьёзным образом остановил его… и продолжал: «мне кажется, да и всякому думаю так представляется, что подобало бы носить первостепенные орденские кресты так, чтобы самый бант на конце ленты, надетой через плечо, и на этом банте прикреплённый орденский крест приходились прямо к середине груди... Тогда было бы самое подобающее место для св. креста с иконным изображением, и самый бант и вся лента получили бы лучший вид, и всякий первостепенный орденский крест соединялся бы на груди со всеми другими меньшестепенными. Да и эти кресты (последние), я твёрдо помню, носили прежде не так, чтобы подтягивать их на шее под самое горло к самому галстуку..., а спускали ленту от шеи не менее на четверть, да и духовные лица носили ордена также, а не по нынешнему, опуская их уже слишком низко. Да ты Иван Михайлыч я думаю тоже помнишь это»...

«А ещё: заговорил Владыка, я не знаю хорошенько и того, с какой именно поры и на каком основании сперва некоторые Архиереи, а ныне уже все вообще стали носить ордена, и собственно высшестепенные Анны 1-й степени, Владимира 2-й степени и др. при Богослужении не иначе, как надевая их сверх омофора, а панагию и крест архиерейские надевают на шею под омофором; тогда как последние должны надеваться после орденов, т. е. поверх их... Если же орден высший, а иногда и два, надеваются сверх омофора, то тем паче, следовало бы надевать сверх омофора и сверх орденов и панагию и крест, у которых недаром и цепочки всегда делаются весьма длинные. А как последнее не делается, то значит, нет никакого основания и навешивать ленты орденские сверх омофора, который собственно и составляет самую существенную принадлежность и выражает всё значение высшего сана Святительского. К тому же, что особенно бросается в глаза всякому, когда перед чтением Апостола снимается с Архиерея омофор, тогда и бывши распущенная на нём во всю длину орденская лента подтягивается на шее же в уровень с панагиею и крестом. Да, что ни говорить, а это представляется просто напросто вычурою и больно-больно нестатною... Справедливее допустить то, что вы – было указание на меня и Наместника – Архимандриты и ты Иван Михайлыч, имеющие ордена Анны 2-й ст. и Владимира 3-й ст., имеете право надевать их, равно как и кресты наперсные, распуская ленты и цепочки поверх ризы, так как и Архиереи надевают поверх саккоса, который есть тоже самое по значению своему, как и риза священническая, называемая по церковному – фелонь; все древние Архиереи, как и наши Русские облачались в фелони же, что и видит всякий на св. Иконах. Да и ныне всякий Архиерей не сделал бы никакого преступления ни против канонических правил, ни против государственного законоположения, если бы он облачился в фелонь, вместо саккоса, и на фелонь же возложил омофор. О Митрополите Платоне Московском есть верное сказание, что он служивал иногда Литургию в домовой церкви именно в фелони с омофором441, а также достоверно и то, что он служивал даже один просто по священнически в фелони, но только не надевал уже при этом омофора. А наконец, уж если говорить, так лучше договаривать всё, – а именно. Некоторые из нашей братии – Святителей уж больно чересчур любят носить ордена, так что не совершают без них ни одного Богослужения, не исключая даже и великих последних дней страстной седмицы – как напр. и в великий четверток, некоторые и на совершение даже »умование ног«», выходят в орденах же, которые при словах Протодиакона из св. Евангелия – «Восстав (Иисус) от вечери и положи ризы Своя», снимают и кладут ордена вместе с прочими облачениями… Здесь то уже, решительно, верх всякой нестатности, так как Архиерей представляет здесь Господа Спасителя, приемшего зрак и самое дело раба. Мне всегда думалось так, что должно бы сделать положительное законное церковное и государственное постановление, когда именно подобает совершать Богослужение Архиереям и прочим священнослужителям с возложением орденских крестов. И, по моему, постановить бы так: возлагать их: 1) во все великие, так называемые, двунадесятые праздники и во все местно совершаемые церковные празднества, а всего непременнее, в день Св. Пасхи и день Рождества Христова, так как в эти последние дни и все светские гражданские и военные тоже обязательно являются в полной форме и во всех орденах. 2) Bo все высокоторжественные Царские дни; 3) при всех торжественных крестных ходах; 4) при всех встречах Августейших лиц; 5) во все кавалерственные дни, смотря по тому, кто какой имеет орден442. При всех этих Богослужениях, действительно, выражалось бы во всей полноте как значение самых Орденов наших Православно-Русских, как изображений священных, так и самое совмещение воздаяния, яже Кесарева – Кесареви, и яже Божия – Богови, так как и читается на всех Царских молебнах и Св. Евангелие именно об этом, а равно и в Апостольском чтении слышат все единую нераздельную святую заповедь, –творити молитвы, моления, прошения и благодарения за Царя и за всех, иже во власти суть, – во власти ли церковно-духовной или во власти государственно-общественной, – сие бо добро и приятно пред Спасителем нашим Богом. Да и вообще св. Церковь освящает равно все власти и значение их, что видит всякий, особенно например, на Великом Выходе, где возглашается: Да помянет Господь Бог во царствии своём: Благочестивейшего Государя и Государыню и Наследника Цесаревича и весь Царствующий Дом, и Святейший Правительствующий Синод, и всех Православных Митрополитов, Архиепископов, Епископов и Архимандритов, и Протоиереев и Иереев, и весь причет церковный, а нераздельно и Правительствующий Синклит, и Военачальников, Градоначальников и всех, иже во власти суть, и Христолюбивое воинство и всех до единого, Православных христиан».

«Так вот, примолвил Владыка, какие бывали, по временам, у меня желательные мысли относительно значения и употребления орденских крестов наших Православно-Русских. А что касается до драгоценных украшений этих орденских крестов, то это есть собственно благоволение Государя Император – и, всеконечно, выражаемое во Имя Того, в Руце Коего сердце Царево и от Которого всякое даяние благо и всяк дар совершен свыше исходяй на пользу и благоуспение духовное во спасение, – как и благоизволил Благочестивейший Государь выразить это в Всемилостивейшем ко мне грешному, недостойному Своём Рескрипте, а именно, – «дабы я и в последней маститой моей старости одушевляясь теми же священными чувствами, какими сподобил меня Господь руководиться в продолжение всего моего поприща служения, – приобретал свыше новые силы в духовных подвигах неугасимой ревности по Бозе»443. «А потому-то, чтобы сподобиться до последних дней моей жизни, благожелаемого Государем, воодушевления священными чувствами и укрепления, свыше даруемыми, новыми силами для духовных и служебных подвигов, я и желаю самые-то драгоценные знаки сего Государева благоволения принести Тому, Кто есть действуяй в нас, еже хотети и деяти, во благоволении».

«Так-то, ещё повторяю тебе, о. Наместник, – сказал Владыка, – постараемся исполнить это святое желание и чем скорее, тем лучше. Я и прежде вседушевно радовался, когда сподобился исполнить свое желание принести в дар к Чудотворной Иконе Успения Пречистой Богородицы бриллиантовый крест, пожалованный мне на клобук при возведении меня в сан Митрополита Киевского, с тем, чтобы он находился тут навеки, и отнюдь не был положен на хранение в Лаврской ризнице. Да это самое приношение я возжелал в свое время444 сделать именно в тех чувствах, чтобы Сама Пресвятая Царица Небесная прияла сей дар не яко от меня токмо, но и от Пожалованного его мне Блаженной памяти Государя Николая Павловича, который, сколько я знаю, глубочайше свято чтил эту Святую Чудотворную Икону, равно как и Государь нынешний и Государыня, хотя Она и не зрела ещё её ни разу. От того-то Они и пламенеют теперь желанием, чтобы при первой возможности, прибыть на поклонение сей Святыне и всем Угодникам Киево-Печерским, – о чем и я имел дерзновение выразить пред Их Величествами вседушевное молитвенное моё благожелание в моих двух письмах, отдельно – и Государю и Государыне, и сам, – теперь удостоился отраднейшего утешения, что, хотя бы и через год, буду лицезреть Их Порфироносных, по смирению благовейных Поклонников древнейшим Святыням града Киева, наименованного и Самим Государем Иерусалимом земли Русской445. И я, от сего времени, буду немолчно, и предлагаю и завещеваю и вам всем, отцы и братия, едиными усты и единым сердцем глаголати и воспеватиизбранные Псалмы Царя-Пророка о всех Царях-Помазанниках Господних, которые Сама Св. Церковь, по особенному глубокому знаменованию, установила в чинопоследовании читать ежедневно и в самом начале утреннего Богослужения446. И, тут же, Владыка сам повторил, так называемые, речитативом все те стихи из этих Псалмов, которые по содержанию и значению своему ближайшим и точнейшим образом выражали его собственные чувствования и относились к предмету его речи, именно о желании и непременном намерении Их Величеств посетить Киев, – совместно же и об Их, недавно бывшем пожертвовании драгоценной лампады к раке св. Князя Владимира. Владыка так и начал именно со стиха: »Помянет всяку жертву Твою..., и далее: «Даст Ти Господь по сердцу Твоему и весь совет Твой исполнит... Услышит Εго Господь с небесе святого Своего. Яко предварил еси, Господи, Его благословением благостынным и положил еси на главе Его венец от камене честна... Яко даси Ему благословение во век века и возвеселиши Его радостию с лицом Твоим... Яко Царь уповает на Господа и милостию Вышняго неподвижится... Да обрящется Рука Твоя, Господи всем врагом Его... И иже уклониша на Него злая и помыслиша советы на Него, да не возмогут составити... И да будет велия слава Его спасением Твоим... Силою Твоею да возвеселится Царь и о спасении Твоём возрадуется зело... О Господи! Спаси Царя и услыши ны, в он же аще день призовем Тя»... Все эти стихи, – говорил высокопр. Антоний, – отчасти перефразированные, были полураспевом произнесены Владыкою, (а нами – присутствовавшими в полголоса подпеваемы), как бы скомпотизированные им экспромптом, но оказалось, они составляли для него постоянную его собственно личную молитву447.

«Вместе с последними словами: »Господи, спаси Царя и услыши ны, в онь жеаще день призовем Тя, – Владыка встал и благословил всем, приготовленные уже бокалы и, за возглашением заздравицы Государю и Государыне и Чадам Их и всему Царствующему Дому, сам же первый запел, дрожащим от умиления с показавшимися в очах его слезами, старческим голосом: «многая лета». Наконец, тут же за столом, Владыка приказал подать Высочайший Рескрипт, в котором Государь изволил выразить Свое твёрдое намерение и обещание совершить вместе с Государынею путешествие в будущем 1857-м году. По прочтении этого Рескрипта о. Иоанном-Наместником вслух всех, Владыка сказал: «Да вот, Господь дарует мне ещё прожить годок, чтобы дождаться лицезрения Дражайших Царственных Гостей; а иначе пора-пора до вечного двора... Зато когда уж я наслаждусь этим лицезрением, тогда уже никто и ничто не удержит меня на земле... Обаче буди во всем всеблагая воля Господня, Ей же и сами себе, и друг друга и весь живот наш предадим. На сию-то всеблагую Волю Господню я и уповаю, что доживу до обещанного посещения Их Величеств».

«Такое упование, – читаем в «Последних днях жизни высокопр. Филарета» – действительно по слову Апостола, не посрамило его, но оправдалось во всей полноте, соответственно его чувствованиям и ожиданиям. Правда, новый 1857-й год Владыка встретил на болезненном одре и, чаще прежнего, повторял, что этот год, верно, уже последний для него. Недуги его, в самом деле, чаще повторялись и силы всё более и более ослабевали. Не чувствовал он, обычного прежде, оживления их и в Голосеевой Пустыни весною и летом. Редко мог совершать там и прежние прогулки; всё казалось ему, что проводит там последнее лето, и говорил, что души его уже не занимает ничто в этом, столь любимом, месте. Сильно озабочивала его только мысль об обещанном в сём году посещении Киева Императорскими Величествами, и он испытывал живейшее желание дожить до этого времени и принять, как можно лучше, вожделенных Гостей. Желание это исполнилось. С каким нетерпением и заботливостью он ожидал Царственных Поклонников, с такою же потом радостью и пламенным усердием встретил Их, и с удивительною по летам его и состоянию здоровья, бодростью и неутомимостью руководил по святым местам Лавры и Киева. А по отбытии Высочайших Гостей, долго самым приятнейшим предметом бесед его было воспоминание о Них. С живейшим восторгом всегда говорил он о глубоком благочестии Царственных Богомольцев, какое явили Они во время пребывания в Киеве, и радовалась душа его при мысли, – какой прекрасный пример в этом подан Ими всей Православной Руси и как благословлять будет Их за сие благочестивый народ Русский. Утешался он и мыслию о чрезвычайной благости и внимании, каких удостаивался сам он от Их Императорских Величеств. «Больно хотелось, – говорил он, – непременно дождаться и видеть в Киеве Их Величества, и вот, это исполнилось».

Как же это и когда именно исполнилось, – об этом и будет наша речь.

«Государь Император и Государыня Императрица изволили благополучно прибыть в Киев 3-го числа Октября – в четверг, в 3 1/2 часа пополудни, и немедленно же прибыли в Лавру на поклонение Святыням, находящимся в Великой Церкви и, во главе их, – св. Чудотворной Иконе Успения Божией Матери. Это немедленное же посещение сделано было, – как говорили тогда за достоверное, – потому, что Государыня Императрица во весь этот день не вкушала ничего в дороге и желала, впервые ещё в Её жизни, поклониться и облобызать Святыни непременно в состоянии говения... Торжественную встречу Их Величеств совершил сам высокопр. Владыка Филарет; он же, по обычаю, подводил Их к каждой Святыне. При поклонении Их Величеств перед ракою Св. В. К. Владимира, он сказал те же самые слова, что и Великому Князю Михаилу Николаевичу, именно – что Их священный дар – лампада будет неугасимою навсегда. Их Величества, по выходе из Великой Церкви, Сами изволили выразить желание посетить высокопр. Филарета, хотя только на самое краткое время, – где Государь изволил ему высказать, – сколько Они намерены пробыть в Киеве и когда и где быть; Государыня же изволила выразить желание – быть вместе с Государем же 5-го числа – в Субботу – в Пещерах, для поклонения святым мощам, а предварительно выслушать и раннюю Литургию в 8 часов в одной из церквей над Пещерами. Государь изволил, между тем, высказать высокопр. Филарету, чтобы он не утруждал себя являться для встречи Их в Софийском Соборе и в Михайловском Монастыре; но высокопреосв. Филарет, напротив, имел дерзновение испросить себе соизволение на это; – и на следующий день, действительно, он встречал Их Величества в обоих храмах. Затем 5-го числа, в Субботу в предназначенное время, высокопреосв. Филарет встретив Государя и Государыню на паперти, без всякой, «по Их личному желанию», официальной церковной церемонии, сопроводил Их в церковь над ближними Пещерами и оставался на Литургии в алтаре. После же Литургии он сопровождал Их Величества на всём шествии Их по ближним и дальним Пещерам для поклонения св. Мощам Угодников Печерских, произнося сам вслух Их имя и звание каждого Угодника. На всем этом шествии находились при высокопр. Филарете, в качестве прислужников, Архимандрит Антоний, бывший тогда Ректором Академии и Наместник Лавры – Архимандрит Иоанн, который и совершал раннюю Литургию в присутствии Их Величеств. По окончании поклонения св. Мощам Их Величества изволили выразить высокопр. Филарету, что Они теперь же посетят его в его келлиях.

«Высокопр. Антоний, как бывший непосредственным личным очевидцем и участником всего описываемого, рассказывал некоторые частные подробные сведения, а именно. «Когда Владыка Филарет, провождая Государя и Государыню по св. Пещерам, по старческой своей немощи вследствие очевидной усталости, возымел нужду помощи в поддержке его под руку, чтобы взойти на возвышенность в одном месте в Пещерах, вдруг обратился ко мне: «ну-ка, чадо Антоние, пособи мне взойти-то... И остановясь для передышки, сказал пред Их Величествами: «да, вот, старый что малый... Я его-то нянчил сам, когда он был ещё малюткой; – зато теперь он пусть нянчиться со мною»448. Затем о самом посещении Государем и Государынею Владыки Филарета в его келлиях высокопр. Антоний подробно рассказал следующее, – что помещено мною и в его биографии449. «Их Императорские Величества, непосредственно после поклонения св. Мощам в Пещерах, благоизволили посетить Владыку Филарета запросто, чтобы откушать чаю в его покоях… Но Владыка Филарет предварительно ещё приказал, чтобы, в известные минуты был вынесен ему поднос с бокалами шампанского. Когда же это было выполнено, то Владыка сам взял в руки поднос и, обратившись к Их Величествам, стал говорить самым задушевным старческим тоном. «Ваши Величества! Сегодня у всех нас на святой Руси, а тем паче у Вас в Вашей святой семье, праздник... В этот момент Их Bеличествa заметно переглянулись... Владыка продолжал: – Да, вот сегодня день благословенного рождения Вашей возлюбленной Дщери Марии Александровны… Итак, за благословением Господним, – (Владыка сделал обращение к св. иконам) благоволите Ваши Величества принять всерадостнейшее поздравление и выкушать за здоровье Виновницы нынешнего празднества в чувствах Вашей благочестиво-родительской радости о Вашей единственной Дщери!...» Приняв бокал, Государыня Императрица держа одною рукою свой бокал, другою изволила перенять из рук Владыки самый поднос, и обратила к нему самому третий бокал и сказала: «примите же и вы, преосвященный Владыка, участие в нашей радости»! Владыка, с преклонением приняв в руки бокал, возгласил тост; затем продолжал: «да, вот теперь Её Высочество ещё больно махонькая у Вас450; но зато ведь в этих-то годах и дороги детки сердцу родительскому, особливо материнскому... А как она у Ваших Величеств единственная дочка, то и тем более Вы, конечно, радуетесь не нарадуетесь, глядя на неё... А вот дай-ко Бог Вам вырастить её и потом ещё более порадоваться, когда Господь пошлёт хорошего доброго женишка». Второй тост предложил Владыка за Их Величества... и тут же сказал: Вот истинно слава, хвала и благодарение Господу, что я таки дождался, чтобы удостоиться здесь лицезрения Вашего здесь на земле..., да иначе я и не хотел умереть без этого счастья». Государь Император изволил напомянуть Владыке, что действительно он писал прежде ещё в прошедшем году о своём намерении быть в Киеве, – и что отложено было это до нынешнего, и что Он рад, что это, наконец, исполнилось по молитвам Владыки... С этими словами Государь Император изволил выразить с новым тостом за здоровье Владыки, свои желание и надежды, чтобы и ещё скоро же увидеть его... Государыня же Императрица изволила присовокупить, что у Неё, действительно, есть желание приехать в Киев весной и со всеми детьми на следующий же год... Владыка Филарет, благоговейно преклонясь пред Их Величествами и воззревши на св. иконы, сказал: «Нет уж довольно и этой преизбыточествующей милости Божией, что я сподобился дожить и до настоящего счастья. Пожить в Киеве подольше и помолиться с Вашими детками, – обратился он Государыне Императрице, – дай Господи Вам в будущее или иное лето; нужно только бы для этого иметь здесь собственно императорский Дворец; – а воля и желание Ваши, хотя и царственные, да подчинятся воле Царицы Небесной... Проводивши Вас, я уже одно и одно должен буду сугубо твердить себе: »Ныне отпущаеши Владыко с миром«... Когда же ещё в последний раз Их Величества удостоили своим посещением Владыку Филарета и когда он стал провожать Их из своих покоев, – то перед самым выходом, почти перед порогом, вдруг остановил Их словами: «Ваши Величества! Ещё и ещё разочек дайте мне взглянуть на Вас и в эти минуты заструились слезы по сединам его... Государыня Императрица изволила сказать: «Я буду стараться писать вам часто... только вы будьте здоровы»...

И, действительно, Государыня Императрица в Рескрипте Своём, из Царского Села, от 30-го того же Октября, – изволила писать Митрополит Филарету так: «Приношу сердечную благодарность вашему Преосвященству за икону Пресвятой Богоматери. Этот верный список с чудотворного Лика, составляющего одну из древнейших святынь Киева, послужит Мне живым воспоминанием краткого пребывания Моего в древнем граде, посещение которого, столь обильное глубокими ощущениями, доставило Мне так много душевной отрады.

С прискорбием узнала Я о болезни, постигшей вас вскоре после Нашего отъезда: надеюсь, что кратковременный недуг не будет иметь последствий, и молю Бога, да сохранит Он дни ваши, украшенные столь многолетними заслугами».

«Поручая всех Нас усердным вашим молитвам, пребываю навсегда искренно вам доброжелательная

«МАРИЯ».

«В это же почти время, – говорится в дневнике о. Наместника, – как Владыка имел утешение получить Рескрипт Государыни Императрицы, было прислано письмо от Татьяны Борисовны Потемкиной к духовнику её – Лаврскому Иеросхимонаху Антонию, в котором, между прочим, она пишет: «Государыня Императрица осталась очень довольна своей поездкой в Киев и много мне говорила об удовольствии Своём, что познакомилась с Митрополитом». В это же время Фрейлина Тат. Алекс. Муханова из Москвы писала к Владыке: «Нынешний раз лично я удостоилась слышать от Государыни Императрицы следующие изречения, сказанные Ею с приятным выражением: «Во время краткого пребывания Нашего в Киеве, как погода благоприятствовала и с каким радушием нас приняли!!. Преосвященный Митрополит был »трогателен«, – а Государь Император прибавил: »и по своим летам удивителен, а вообще поучителен»451.

«Далее, – читаем в «последних днях», – 1-го Декабря, в день Ангела Владыки Филарета, прислана была телеграмма от Государыни Императрицы с поздравлением и вопросом о состоянии его здоровья. Наконец, когда болезнь его сделалась явственно предсмертною, и когда стало известно об этом Их Величествам, то Им угодно было повелеть, чтобы на телеграфной станции в Киеве ежедневно были получаемы сведения о ходе болезни и ежедневно же были доставляемы депеши в кабинет Его Величества». И когда с этого времени, со дня на день, болезненное состояние Владыки Филарета усиливалось и в предпоследние дни стал посещать его ежедневно сам Г. Генерал-Губернатор Князь Васильчиков, чтобы лично узнавать о ходе болезни и доставлять от своего имени депеши в Кабинет Его Величества, – то Владыка сам продиктовал ему одну депешу в таких словах: «надежды нет никакой, и болящий готов к смерти и умрёт с пламеннейшею молитвою в душе о Благочестивейшем Государе, Государыне и о всем Августейшем Их Доме и по смерти будет молиться о Них».

Все, доселе изложенные, истинно умилительные для сердца всякого, сведения о столь великом благовнимании и, – справедливо сказать, – истинном благорасположении Государя и Государыни к достойно заслужившему это в Бозе почившему Первосвятителю, а равно и о его столько пламенной и беспредельной любви и всепреданности Им, закончим словами одной из надгробной речи: «Твое, незабвенный Архипастырь наш, благочестие преимущественно обращало и на град наш особенное благовнимание самих Венценосцев, столь явственно для всех выразившееся и в недавнем посещении Ими града и в личных отношениях Их к Тебе. И вот хотя Ты от маститой преутружденной старости и спутников её недугов, посещавших Тебя нередко сильно, начинал видимо склонятся ко гробу, но мы надеялись, что вожделеннейшее для всех, особенно для Тебя, всегда любившего беспредельною любовью Царственный Дом, недавнее посещение Их Величеств укрепит Тебя ещё надолго... И, казалось, Ты укрепился и обновился юностью орлею... Но, увы! это были последние ярко вспыхнувшие искры жизненных сил Твоих!»...452

По порядку времени и по содержанию повествования нам следовало бы теперь же начать речь о последних днях жизни, о блаженной кончине и погребении в Бозе почившего; но мы не желаем допустить в нашем повествовании пробела, не представивши еще некоторых, имеющихся у нас, биографических данных. Это – во первых об отношениях, в каких находился высокопр. Филарет к Иерархическим лицам Православного Востока, – и последние взаимно к нему, хотя эти сведения, – о чем мы наперёд должны сказать, – представлены будут весьма кратко; и во вторых те данные, содержание которых составляют сказания и записи (по преимуществу в дневнике о. Наместника) о разных действиях и суждениях высокопр. Филарета, которые не могли войти в целостное повествование по их разнообразному содержанию и по тому, что они проявлялись и выражались отрывочно по поводу разных случаев и в виде, так называемых, афоризмов; но эти данные весьма характеристичны и полны глубокого значения453. Изложение всего этого будет в сейчас следующей главе; а в настоящей выскажем ещё одно сведение, – относящееся собственно к вышеописанному посещению города Киева Государем и Государынею.

Накануне отъезда из Киева Их Императорские Величества, 6-го числа Октября в воскресенье, Киевское Дворянство и представители города имели счастье дать Их Величествам бал, который продолжался до половины первого часа ночи. Когда высокопр. Филарету сообщили об этом его приближённые, он, – по рассказам высокопреосв. Антония, – выслушал это сообщение с особенным удовольствием и, по этому поводу, разговорился тогда же очень много... «Ну, вот и прекрасно и приятно это слышать!.. Только одно здесь неладно и неверно, как вы передаёте мне, что-де дан был бал... Нет, это по моему, вовсе не бал, как понимается обыкновенно это самое название и как совершаются самые балы и банкеты вообще... Это – Царско-народная радостно-семейная вечеря … где Царь и Царица являются и как Дражайшие Гости, и как Главные Хозяева, и ещё более, как Отец и Мать в кругу Своих чад – Своих верноподданных и именно так, как и Св. Церковь молит о сём: »Сотвори Его – Царя-Отца о чадех веселящася»454, а сами, окружающие их тут, верноподданные, должны чувствовать и выражать от глубины души тоже, что и древние Израильтяне к возлюбленному своему Царю Давиду: се кости Твоя и плоть Твоя ми есмы455. Да именно так... И я когда, бывало, слыхивал подробные рассказы от лиц высоких, имевших счастье обыкновенно присутствовать на Царских этих вечерях, или даже когда прочитывал в газетах подробные описания, то всегда сердечно чувствовал и представлял так, а не иначе... И, действительно, по всем рассказам и описаниям как всё происходит тут именно по чину и благообразно, и как и Государь и Государыня Своими личными обращениями ко всем и ко многим в частности, приветливо-ласковыми привлекают сердца всех и восторгают, и располагают всех к взаимному и общему сочувствию и расположению, да и самые-то удовольствия, хотя бы танцы, оказываются здесь совсем иными, нежели на других, хотя бы и дворянских и общественных, танцевальных и пиршественных собраниях – или балах, где подчас, кто как и во что горазд..., а потому и толковня всякая на все голоса, и пляски чуть не до упаду, и игры картёжные, и угощение с возлияниями и, наконец всё это, начатое с известных часов вечера, длится до той поры, когда в церквах Божиих не только бывает благовест к утрени, но и отпуст последней... А, вот, как и здесь, так и всегда все Царские вечери оканчиваются не позже часа ночи... А наконец, и то самое, как вы говорите, что огромнейшие и многочисленные толпы всё время окружали дом и в среде их то и дело раздавались радостные восторженные клики в честь Дражайших Гостей, и была иллюминация самая блистательная, – то, право же, негрех назвать это, в своём роде, как бы всенощным бдением, а судя по освещению, почти как бы пасхальным… и где, несомненно, были и стар и млад, и целыми семьями... да и все будут долго-долго толковать о всём виденном во всё время пребывания Их Величеств в нашем городе, так как те же многочисленные толпы непрестанно и повсюду следовали и бегали за Ними, или предупреждали Их прибытие во всех местах, особливо при посещении Ими св. храмов. И дивно, в самом деле, как у Них всё совершается истинно по Царски и чисто по христиански. Вот, и побывавши вчера на празднике ночью, Они уже ранним утром сегодня изволили прибыть опять в Храм Божий, откуда, напутствованные молитвою, и отправились в путешествие... Да и вообще кто не знает по газетным частым описаниям, как у Них всегда и во всем строго и точно расчислены и время, и действия, особенно по части напр. парадов и смотров, и манёвров военных. Иногда с самых ранних часов уже Сам Государь и другие Царственные Лица, как есть, все на месте и бывают там по нескольку часов..., а затем опять в тот же день читаешь ещё о посещениях Ими тех или иных мест и всё в определенный точный срок времени... Да, отцы и братия, – не знаю, как вы, а я всегда в подобных случаях говорю сам себе: «о, когда бы и мне ленивому монаху поревновать и подражать всему этому в исполнении своих правил в такой же точности и исправности... А напоследок всего, что сказать о том состоянии Государей, какое недавно пережито Ими во время последней войны... Если справедливо сколько-нибудь сказание древнеисторическое о «Дамоклесовом мече», то, конечно, оно идёт сюда для определения этого состояния: но зато я знаю достовернейшее свидетельство, – как блаженной памяти Государь Император НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ не под висением Дамоклесова меча, а под ниспосланным Ему от Господа Крестом испытания и страдания, в конце особенно Крымской войны, иногда почти целые ночи проводил в подвигах молитвы, прочитывая, как мне передавали за святую правду, почти все акафисты; а если Сам не мог успевать прочитывать их, то заставлял попеременно и даже днем прочитывать их в полголоса, вблизи Его кабинета находившихся при Нем, любимых Им, служак-ветеранов... Да и Сама Государыня АЛЕКСАНДРА ФЁДОРОВНА и нынешняя МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА тоже неустанно молились и, с тем вместе, Своими Царственными руками приготовляли корпию и бинты, чувствуя, всеконечно, при этом, как истинные Матери Отечества, всю страшную тяжесть страданий, проливавших кровь, верных сынов России на поле брани за Веру, Царя и Отечество... Поэтому, столь высокому Царственному, примеру занимались этими же трудами и высшестепенные придворные Дамы, – а наконец, как известно, это же делали и по городам почти все барыни. Но, о когда бы эти же самые барыни возревновали подражать примеру Царственных Лиц и в образе ведения себя и всех действий и на так называемых балах, чтобы не увлекаться им, – иногда уже и очень не молодым и вообще замужним и имеющим детей, плясами и проч., едва ли, иногда, не более и не хуже самых детей и, таким образом, не подавать примера последним... Да и господам – то барам мужьям и отцам, иным уже седым и беззубым…, ох! пора бы пора тоже перестать приметатися в домах и бальных, и клубных и не коротать своих старческих дней ночными и заполночными там засиживаньями и пр. Иначе же остается на их долю только горькая пословица: «каков от колыбелки, таков и в могилку»... Охма! охма! А, ведь, хоть стыдно сказать, но и грех утаить правды перед собою..., что и мы-то иночествующие нередко тоже коротаем, только иным образом, дни жития нашего... Жених же сё грядёт в полунощи… и... блажен раб, его же обрящет бдяща, недостоин же, его же обрящет унывающа»... После этой, видимо, законченной уже совсем речи Владыки, Аскоченский сказал: «Ваше В-ство я знаю за подлинное, что Государыня Императрица не изволила вчера танцевать». Владыка умиленно перекрестился и сказал: «Ну, вот, этой-то ещё радости мне только и недоставало... Ты ведь помнишь, – (было обращение к Наместнику), что я тебе говорил»... (В дневнике о. Наместника действительно значится под 21-м Сентября стр. 22): «Взгляд Владыки на бал, предназначенный Государыне (как в первый ещё раз явившейся в Киеве – Гостье): «Владыка говорил: «Государыня едет Богу молиться, а они (т. е. предназначающие бал) хотят развлекать её... Я или сам решусь, или попрошу, кого нужно, доложить Ей и просить Её, чтобы Она не танцевала». Так вот, значит, и сбылось не по моему только, конечно, а по Божьему... Да я, впрочем, так и был уверен в этом, особливо, когда имел счастье в Субботу удостоиться речей Её со мною... Уж так Она Матушка казалась мне благоговейною, что я и выразить-то не могу; да и одно то, что Она Сама изволила назначить Литургию в день рождения Её, любимейшей несомненно, как единственной, Дочки, чтобы усердно помолиться об Ней, – меня истинно умилило, потому-то и я возжелал приготовить у себя поздравительное для Их Величеств учреждение456, которое Они и изволили принять с истинно-родительским чувством, какого в других я и не видывал, особливо в барынях матерях, из которых многие и не помыслят, чтобы помолиться в подобных случаях о своих детках, а скорее накупят только им каких-либо гостинцев-безделушек, или устроят детский вечер, чтобы самим-то иметь случай повертопрашничать»... По рассказам высокопр. Антония, разговор на эту тему об образе поведение житейского лиц светских – женщин и мужчин, Владыка продолжал ещё, представляя при этом опять в образцовый пример Государыню же Императрицу в разных Её действиях и отношениях; но мы отлагаем содержание этого разговора к следующей главе, в которой преднамечено уже нами изложение всех подобных рассуждений высокопр. Филарета о многообразных предметах.

«На доблестного Архипастыря нашего с благоговением взирали Святители и Цареграда, и Иерусалима, и Дамаска и Александрии. Его щедротами вспомоществовались и укреплялись и мудростью его поучались пастыри и чада Церкви Греческой и племён Славянских. Его подвигам, его правде и кротости дивились и, созревшие в подвигах благочестия, дивные старцы Афонские»457.

«В личных беседах с Тобою и мудрые умудрились, и в частных изречениях Твоих почерпали все, могущие уразумевать, глубокое ведение; видели мы в Тебе истинно-духовный вкус и взгляд на всё в предметах и явлениях даже, по видимому, простых и обиходных; – ведали Твою во многом великую прозорливость»458.

Выше было сказано, что сведения об отношениях высокопр. Филарета к Иерархическим Лицам Православного Востока и последних взаимно к нему будут изложены кратко. Это мы должны сделать – volentes-nolentes, собственно потому, что хотя у нас и имеется весьма значительная коллекция подлинных посланий и писем от Иерархов и других духовных лиц Православного Востока, а равно и Греческих и Славянских, и хотя они переведены на Русский язык, но дело в том, что содержание ответных посланий и писем самого высокопр. Филарета не известно; так как они, по словам высокопр. Антония, не сохранились, или как-нибудь, не попали к нему при разборе бумаг, часть которых взял себе о. Иоанн – (бывший тогда Наместник). В силу этого очевидно само собою, что мы и не можем излагать содержание сказанных подлинных документов с необходимыми при сём комментариями. Приведём, между прочим, здесь сказанное нами в биографии высокопр. Антония относительно самого происхождения бывших сношений между высокопр. Филарета и Восточными и другими Иерархами и разными лицами, вследствие которых и сам высокопр. Антоний стал, преемственно, быть известным на Востоке и имел, по временам, свою переписку с такими же лицами, – так что наконец приобрел столь почетную известность, что при первом известии (по телеграфу) о кончине его, в Иерусалиме была совершена архиерейским служением заупокойная Литургия и Митрополитом панихида по нём на самой Голгофе, и имя его внесено в Диптихи на вечное поминовение. Прочтем несколько строк из биографии высокопр. Антония, взятых нами из его же личных рассказов.

«Владыка – дядя хотя и сам очень хорошо знал по Гречески, но не мог и по слабости зрения, и по самому почерку подлинников, в большинстве очень вычурному, прочитывать их и потому, тогда же поручал мне не только переводить, хотя и не дословно, но иногда и отвечать за него от лица его за собственным моим подписом. Некоторые лица, приезжавшие из св. мест Востока и бывавшие в Киеве у Владыки, тоже знали лично и меня и затем писали иногда прямо на моё имя, если что нужно было сообщить Владыке. Равно и наши Киевопечерские старцы, когда отправлялись, по временам, и на Афон, и в Иерусалим, то через них я тоже входил в некоторые сношения и делал посылки туда и от Владыки, и от своего лица. Таким-то путем и образовались мои сношения и переписка с некоторыми старцами на Афоне и лицами святительскими на Востоке».

«Сам же Владыка-дядя, – говорил высокопр. Антоний, – сколько я знал из всей его подлинной переписки с Восточными Иерархическими лицами, имел самую почётную известность, – о чем прекрасно и вполне правдиво высказал в своей надгробной речи бывший Ректор Киевской Семинарии Архимандрит Петр. А он имел особенное право свидетельствовать об этом, собственно, потому, что сам долгое время путешествовал по Востоку и лично слышал отзывы тамошних Иерархических лиц о Владыке. Указываемое в речи, свидетельство заключалось именно в тех словах, которые поставлены нами в эпиграфе. «На доблестного в Бозе почившего Архипастыря нашего с благоговением взирали Святители и Цареграда, и Иерусалима, и Александрии и Дамаска. Его щедротами вспомоществовались и укреплялись, и мудростью его поучались и пастыри, и чада Церкви Греческой и племён Славянских. Его подвигам, его правде и кротости дивились и, созревшие в подвигах благочестия, дивные старцы Афонские... Таким образом, и настоящую скорбь духовного сиротства нашего понесёт не одна паства его – Киевская, но глубоко и болезненно воспримут её и чада, страждущей за Православие, Церкви Восточной и Вселенской»459. Что действительно в таких чувствах и выражениях глубокого и благоговейного почитания относились к высок. Филарету указываемые Иерархические лица, начиная с самых Патриархов, для свидетельства об этом, мы приведём здесь выписки из некоторых подлинных писем, частью переводных, частью писанных на Русском языке.

Ещё в 1839 году Святейший Патриарх Иерусалимский Афанасий писал к высокопреосв. Филарету, между прочим, так460: «Высокопреосвященнейший и Пречестнейший Митрополите Киевский, во Христе прелюбезный и превожделенный брате и сослужебниче нашея Мерности, Κиρ Филарете! Пречестное Ваше Высокопреосвященство из глубины сердца братски целуя, прерадостно приветствуем. И первее по слуху узнав светлые и редкие добродетели священноначальническиея особы Вашего Высокопреосвященства, дивились и чтили и благославным языком возносили мы хвалебное и досточестное Ваше имя, и яко на звезду ярко сияющую на тверди Православныя Греко-Российския Церкве взирали, радующеся о Вашем Высокопреосвященстве».

«Когда же ещё от живого гласа во Христе любезного брата нашего, Священнейшего Архиепископа Фаворского Κиρ Иерофея обстоятельно о них провозглашавшего нам и хвалебно поведавшего о Вас, мы услышали похвалы целой пленицы высоких добродетелей пречестные Вашея особы... и пр., то невозможно стало пречестный священно-начальниче и прелюбезный Брате! выразить по долгу, коликия радости быхом причастницы, коликую глубокую признательность восприяхом к Божественной Особе Вашей и колико глубоких благодарений воссылали мы к Богу, спасающему Вас в здравии и путеводстве Своею благодатию и пр... И если искать образца добродетелей, то не обрящешь инаго совершеннее, чем Ваше Высокопреосвященство. Достойно, убо, повсюду благослывется и гремит Священное Ваше имя. Достойным и мы долгом судили принести настоящим братским нашим посланием и вседушевные благодарения за братолюбные чувствования священной Вашей души, и венец похвал досточтимым Вашим добродетелям, каковый и возлагаем на Венечную Вашу Главу с поданием во Святом Духе братского и Святого целования, а оные просим принят яко воздаяние за благодеяние к нам и за любочестное радение к Пресвятому Гробу Спаса нашего. Но как побуждения на последующие заступления и благотворения, коих непрерываемо надеемся от Вашего Высокопреосвященства, приносим Вам Крест Честный украшенный и частицу носящий подлинного Честного Древа Животворящего Креста Господа нашего, да носите оный на лоне Вашем яко орудие на всякую належащую силу, приводя непрестанно на священную Вашу память страдания Православной Церкви Иерусалимской, и да предстательствуете делу и пользе ея, когда присутствуете в Святейшем Правительствующем Синоде и собственным примером поощряя и в других Честных Членах любочестие к заступлению всечтимых мест Иерусалимских, сохранение коих и от тяжких долгов свобождение ожидается от благородного предстательства Богопрославленной Российской Державы, тако Божию предопределивши Промыслу. В братской любви оканчиваем. Преосвященные же Вани лета да изобилуют с небесе должайша, всесчастна и всеблагодушна!

Пречестного Вашего Высокопреосвященства во Христе брат любящий и усердный

† Иерусалимский Афанасий.

«1839-года Июлия 17-го дня».

Писал послание к высокопр. Филарету и Патриарх Антиохийский Мефодий. Послание это приводим во всём подлиннике (в переводе с Греческого), потому что по содержанию своему, оно невольно вызывает и глубокие мысли и чувства сострадания к тяжко-страдательному состоянию Православных Сирийцев.

«Ваше Богодарованное и досточтимое нами Высокопреосвященство! Любезно обнимая Вас совершеннейшею любовью, братски о Господе приветствуем. Неизреченною духовною радостью исполнилось унывающее сердце наше, когда мы известились от пребывающего в Москве нашего Архиерея Илиопольского и горы Ливана-Неофита об очевиднейших доказательствах пламенного усердия, делом и словом оказываемого Вашим Высокопреосвященством в великом и священном деле вспомоществования, искушаемомувсякими нуждами, несчастному Антиохийскому Престолу и нравственной пользе пасомых его – многострадальных бедствующих Православных Христиан Сирии. То истинно, что добро всегда добро, когда и каким бы образом оно не совершалось: но несомненно и то, что в сём случае бывают исключения, например, не всё одно – одеть нагого, накормить алчущего и сделать тоже самое не нуждающимся в таковой помощи. Угнетённые обстоятельствами, Православные Сирияне принадлежат к чину первых; почему и милость к ним есть деле самое справедливое, столько же и необходимое; и опять – сколько оно необходимо, столько и благодарность за него есть наичувствительная и незабвенная. Божие Всемогущество, как беспредельное по Своей Природе, без сомнения, могло наделить всех людей равным достатком: но по Божественному смотрению, Оно благоволило допустить неравенство с тою целью, дабы одни щедрою общительностью, а другие благодушным терпением и благодарностью стяжали себе в награду спасение; или же по другой равно весьма важной причине – дабы сохранялась между теми и другими должная братская любовь, как главнейшее между прочими условие спасения во Христе, без Которого невозможно приблизиться к Неприступному и получить спасение души, по богодухновенным несомненным словам Божественных Писаний.

Итак, если всё сие справедливо и нужды наши так очевидны: то прежде всего приложим Вашему Высокопреосвященству глубочайшую признательность за благожелательство и благорасположение Вами к нам и усердную готовность вспомоществовать нам, проистекающую первее всего из сердца Вашего, от природы братолюбивого и любообщительного.

Вместе с тем усердно и братски молим Вас, да благая сия ревность Ваша приумножится, возбуждая к тому же и благочестивых Сановников в Вашей духовной Пастве и народ; молим, дабы Вы, как один из главнейших Членов Православной Российской Церкви, украшенный добродетелью и мудростью делом и именем, что всюду громко проповедует истинная слава о Вас, – особенно же как Член Святейшего Правительствующего Синода, объясняли другим, обстоящую наш Антиохийский Престол, крайнюю бедность и тяжкие бедствия, нравственно и политически страждущих чад его, представляя всем, что старейшая Церковь Антиохийская, уже утомленная многолетними страданиями, вопиет к возлюбленной Сестре своей – Церкви Российской, прося её, да подаст помощь и прострёт ей братскую руку свою.

Итак, в ожидании от известной всюду великой и пламенной ревности Вашей вящего и большого, чем сколько мы просим в настоящем кратком послании, и испрашивая Вам у Бога здравия и долгоденствия и благополучия по внутреннему и внешнему человеку, пребываем на всю жизнь нашу –

Вашего Высокопреосвященства возлюбленный во Христе Бозе брат Патриарх Антиохийский Мефодий».

1844-го года Августа 6-го дня в Дамаске.

Приводим ещё краткую выписку из переводного (с Греческого языка) писания к высокопр. Филарету от «всех, иже на святей горе Афоне в священной Царской и Патриаршей и Ставропигиальной Киновии – Есфигмене подвизающихся смиренных отцов».

«Из письма Преподобнейшего Архимандрита нашего Отца Господина Агафангела известились мы, что среди минувшего Ноября месяца ходил он принять Преосвященные Ваши молитвы и благословения и путеводствоваться от Вашего Высокопреосвященства мудрыми Его советами и полезными сведениями, как от имеющего обширные ведения и порядки разных вещей и дел и как от знающего удобнейшие способы к исходу успешного их конца и совершенства, чтобы сим будучи пользован, усмотрел он интерес бедного монастыря нашего.

И когда сие было тако, то и мы, смиренные и наималые рабы Вашего Высокопреосвященства, спешим просить Вас тепле, да не оставите нас лишенных мудрыми Вашими советами и полезными водительствами, при намерении нашем обновить и исправить одну часть монастыря нашего, так как это нужно и неизбежно. Но не только всё, что мы сказали просительно, да подадите нам, но и священный монастырь наш, яко собственный Ваш, да почтёте и самого себя яко сего монастыря Киновиатом и новым Ктитором да положите и нас яко чад и рабов Его да считаете (ибо по Бозе надежду нашу имеем мы на Ваше Высокопреосвященство) и да поможете нам и иным всяким образом, дабы возможно было в такой великой нужде уготовление монастыря, чтобы не быть ему посмеянием видящим его...

Извещается при сём Ваше Высокопреосвященство, что Церковь Преподобного Отца нашего Святого Антония Печерского свершена и в 5-й день минувшего Июля месяца бдением и совершённою Божественною Литургиею обновлена и на последующее всякое время будем поминать Вас Владыку Святого Киевского, яко сокиновиата. С поклонением кончаем. Да будут от Бога Вам лета честна, множайша, благополучна и всесчастна: душам же нашим Преосвященные Ваши Богоугодные молитвы и благословения да будут спасительным средством. Писано во святей Горе Афоне. 27-го Иануария 1851 г.»

Все, иже в Священной Царской и Патриаршей и Ставропигиальной Киновии – Есфигмене, подвизающиеся смиренные отцы, – Вашего святочтимого нами Высокопреосвященства дети покорные и рабы смиренные.

Представим ещё письмо, писанное собственноручно на Русском языке, от Патриарха Константинопольского Константия I461.

Ваше Высокопреосвященство

Милостивый во Христе брат!

«от архимандрита Екатериногреческого монастыря Кирилла узнавши, что Вы благоволите иметь один экземпляр с описания Египта, то есть исследование об Географии от Нубии до Средиземного моря, о древностях на обеих берегов славной реки Нила, о Иероглифов, надписах, религии и истории от фараонов до Александра Македонского и Его после, с отменным удовольствием отправляю один экземпляр, и вместе с ним препровождаю и другой моего подробного описания константинополя как древнего, тоже и нового.

«зная же что отпуск книг за границу печатанных не позволительным, просил я Его превосходительства посланника и полномочного министра при отоманской порте Владимира Павловича Титова, который с удовольствием приложит старание отправить и доставить оба к Вашему Высокопреосвященству в незапечатанном пакете.

примите сие изъявление моего чистосердечного уважения, коим исполнено моё сердце.

Вашего Высокопреосвященства во Христе брат и покорный слуга Патриарх Константий I.

1845-го года января 20-го дня Константинополь».

Что же касается до переписки между Святителями Славянских земель и высокопр. Филаретом, то читающие уже видели одно из писем к нему Митрополита Молдавского Вениамина по поводу назначения и присылки одного из воспитанников Молдавских – Василия Попеску-Скрибана для образования в Киевской духовной Академии462.

В числе многих, рассматриваемых теперь, писем представим ещё одно письмо, ставшего в последнее время столь известным и возбуждающим самое высокое уважение и живое сочувствие к нему в нашей России, – Иерарха Сербского – Митрополита Михаила. Письмо это писано было им к высокопреосв. Филарету от 2-го Декабря 1854 г., когда он только что был, на родине, посвящён в Епископа Шабацкой епархии. Вот что писано было им от слова до слова.

Ваше Высокопреосвященство,

Высокопреосвященнейший Владыко,

Милостивейший Архипастырь!

По неисповедимым судьбам Божиим и дивным делам Его Святого Промысла, мне суждено, ещё неопытному в делах духовных, стать на высоту духовного правления святой нашей Церкви. Дивно мне сие тем более, что я не думал о сём, ни искал сего, а всячески удалялся от столь трудной и не по силам моим обязанности. Уповая на силу Божию, в немощах являющуюся, принял столь тяжелое для меня бремя единственно потому, что не смел прекословить убеждениям моего Владыки и желаниям Правительства. Надеюсь и прошу св. молитв Ваших, Высокопреосвященнейший Владыко и Отец, чтобы сие моё новое служение, для которого истинно христианское и отеческое старание Вашей любви к св. нашей Церкви подготовило меня, было на спасение моей паствы и моё. Как постриженец Вашей св. Лавры, прошу общения молитвенной любви её для трудного моего немалого подвига в управлении Епархиею, в которую уже я, по милости Божией, приехал и которою начал управлять.

С истинно душевным уважением и сердечною преданностью навсегда пребываю

Вашего Высокопреосвященства Милостивейшего Архипастыря признательный воспитанник Епископ Шабацкий Михаил.

Вообще же по отношению к Славянским единоверным народам высокопр. Филарет питал и выражал самые глубокие скорбно-молитвенные чувства, особливо, когда ещё только приготовлялась и начиналась и продолжалась война 1853–1856 г. Об этом встречаются нередкие заметки в дневнике о. Наместника. «Владыка святый рассуждал: (говорится в дневнике). Ах! как тяжко страждут наши бедные единоплеменные и единоверные Христиане, особенно Болгары... тяжело даже и читать в известиях... Но такова доля всех сынов Христовой Церкви, как и самой Церкви на земле, воинствующей под Крестом Христовым среди всяких напастей от мира и духа злобы... Но всё препобеждается терпением и молитвою... Да, крепко накрепко нужно нам теперь молиться»...463. «Военные обстоятельства, – сказано в дневнике – возбудили Владыку к особенно-усиленной молитве и, с тем вместе, он возжелал было, как некогда св. Патриарх Цареградский Тарасий, служить каждодневно; но как этот подвиг был совершенно неудобоисполним, по его годам и немощам, то он стал служить как можно чаще, а приобщатся Св. Таин ежедневно»464. «Рассуждая часто о состоянии Государя во время Крымской войны, – Владыка однажды сказал: «Да Он – Государь теперь, как агнец посреде волков... В Варшаве, говорят, был Он особенно грустен, о суд Божий близ есть и не закоснит... Пусть мечтает Наполеон, что он восторжествует и будет верховствовать над всеми и пусть мечтают, до поры до времени, и все клевреты его... водворить равновесие и мир во всех государствах... Нет и нет!.. Егда рекут: мир и утверждение – тогда внезапу нападёт ни них всегубительство (1Фес. 5:3). Я недавно рассуждал об этом с Графом», – (разумеется, – Ал. Петр. Толстым, находившемся в Киеве со своим ополчением)465.

Наконец по отношению к заграничным – Восточным делам мы изложим здесь факт, состоявший в учреждении, с Высочайшего утверждения, по определению Св. Синода, Епископской кафедры при нашей Иерусалимской миссии. Ещё при самом начинании этого дела, (читаем в дневнике) Владыка сказал: «совершенно напрасно это... ни пользы, ни толку даже никакого из этого не выйдет»... И в другом месте: «Св. Владыка в самых резких выражениях заметил, как нехорошо сделал, новопосвящённый в Иерусалимскую миссию, Епископ Кирилл, что отправился в Иерусалим, не заехавши в Киев – свой отечественный Иерусалим»466. В подробности же сведения об этом факте помещены были нами в биографии высокопр. Антония, так как с преосв. Кириллом он имел близкие знакомственные отношения467.

«Преосвященный Кирилл, как только посвящён был в Епископы, писал мне, – говорил высокопр. Антоний, – в Мае месяце 1857 г., что он скоро прибудет в Киев, и чтобы я к его приезду в Киев, на пути в Иерусалим, озаботился подыскать особенно благонадёжных лиц из студентов нашей Академии, желающих поступить в его миссионерскую свиту. Все это тотчас же было сообщено мною и Владыке Филарету. Но нужно знать, что Владыка, ещё при самых первых известиях о новом составе Иерусалимской миссии под главенством Епископа Кирилла, относился к этому делу весьма несочувственно. Относительно этого он высказывался так: «Уж коли приспело время и открывалась бы действительная надобность в образовании такой миссии – епископальной, то нужно бы прежде и крепче всего подумать о лице, избираемом на такой пост. Там потребен не Доктор, а тем паче человек не таких лет и не таковой опытности, каков преосв. Кирилл. Мне даже наперёд его жаль и вот, когда даст Бог увидеть его лично в проезд через Киев, я потолкую с ним о многом, как должно. Его бы – Кирилла всего лучше и полезнее оставить при Академии и для науки и для службы ректорской, к которой он как раз теперь подготовился, и к тому же он свой доморощенный в тамошней Академии». Но вдруг пронёсся слух, а вскоре и верное дошло известие, что преосв. Кирилл направит свой путь помимо Киева прямо из Харькова на Одессу. Сильно поскорбел я об этом и ещё сильнее наперед смущался, что Влад. Филарет взглянет на это известие не просто, а крутенько. Предчувствие моё сбылось даже в большей мере. С первых моих слов Влад. Филарет напустился было прямо на меня: – «ты смотри у меня, чадо моё..., ты не услужился ли, по доброте твоей и откровенности, сообщить ему велико-спесивому то епископу Иерусалимскому что-нибудь из моих прежних рассуждений и отзывов... Эта услуга, брат, не больно статна». Получив же уверение в совершенно отрицательном смысле, он сказал: «Ну этого-то только и не доставало, чтобы убедиться мне окончательно, что не будет ни проку в новосоставленной миссии, ни добра и самому главе её. Помяни моё слово, а коли хочешь, это даже напиши ему – Кириллу, чтобы он знал и твёрдо помнил... Посуди сам, – слыханное ли дело даже и между мирскими благорассудливыми людьми, чтобы отправляясь в дальний древний Иерусалим, не побывать прежде в своём отечественном Иерусалиме и не принять напутствие от Сиона под благодатною сению здешних святынь; а он то, Епископ, вот что учинил, бывши отсюда не за горами и морями. Истинно говорю, не узрит он благая там в Иерусалиме! Небось ему, – Кириллу, и самому-то лестно было выйти в таких молодых годах в архиереи..., куда бы и то ни было, – но недаром есть стариковская пословица: «больно рано пташечка запела, как бы кошечка не съела». К тому же если он писал и к тебе, чтобы ты подобрал ему лиц не более, как из студентов, то, наверное, и там набрал он или насовали ему тоже стрыганов и разных любителей путешествий заграничных... По моему от этих-то всех свитников прежде всего придётся ему жутко... Конечно, здесь виноваты не ваши молодые учёные головушки, а те, кои должны бы тут гораздо-гораздо сообразить всё с умом-разумом и со значением самого дела: а у них, видно, вышло всё как бы по щучьему веленью... тяп-ляп... да и вышел корабль».

По отношению собственно к преосв. Кириллу так и сбылось; он не только не узрел благая в Иерусалиме, подвергшись там разным неблагоприятным обстоятельствам по делам миссии и личному своему положению; но и здесь в отечестве, уволенный от миссии, он был назначен на жительство в Казань без всяких определённых прав, где и скончался в Спасском монастыре 10 Февраля 1866 года, за 10 месяцев до назначения на Казанскую кафедру преосв. Антония, своего земляка по Калуге. Также сбылись буквально, предречённые высокопр. Филаретом, слова относительно и самой миссии с Епископом во главе, т. е. что «в этом новоучреждении не будет пользы, да и толку не выйдет никакого»... По удалении преосв. Кирилла, (по каким бы то ни было причинам, которые остались тогда прикровенными) – из Миссии, не только никто вместо него не был назначен в Иерусалиме на Епископство, но как с ним оно началось, так с ним же и окончилось... В течение вот уже двадцати пяти лет не возникало, сколько известно, даже и вопроса об этом; тогда как в течении этого времени учреждены епископства в миссиях Японской и Американской в Сан-Франциско, а по последним известиям предполагается назначить Епископа из Русских Православных даже в Абиссинию.

Переходим к другого рода сведениям, намеченным нами ещё прежде для изложения в настоящей главе468. Мы разумеем взгляды и суждения высокопр. Филарета, высказываемые им иногда при общих беседах довольно подробно или при случайных разговорах, и даже в кратких выражениях, в роде афоризмов. Начнем именно с тех бесед, – которые прерваны были нами в известном месте469, и предметы которых были уже нами обозначены, – а именно: о наградах лиц духовных орденами, о чинах гражданских вообще, о звании Протопресвитеров, о митрах Архимандритских, Епископских, Архиепископских и Митрополитских сравнительно с Киевскими, о преимуществах Митрополитов Киевских при Богослужениях.

О наградах духовных лиц орденами и о чинах гражданских, хотя передавал нам высокопр. Антоний в связи с прочими предметами, о которых беседовал высокопр. Филарет во время преждеописанного обеда; но мы встретили и в дневнике о. Наместника тожественную запись об этом предмете, а потому и воспользуемся изложением в последнем, – где упоминается и высокопр Антоний, как соучастник в беседе470.

«В разговорах о том, о сём перешли к орденам и чинам Владыка спросил: что?! в Лавре есть кого представить?.. – «Не кого, отвечал я, (т. е. Наместник) да и не нужно много занимать этим монахов, чтобы не возбуждать в них тщеславия и суетной гордости; да в Лавре это особенно, кажется, не на пользу и не нужно... Пусть лучше будут монахами, и украшают себя смирением». «Так-то так, сказал Владыка – но что делать, – для человеческой немощи есть и в этом своего рода опора». «Чинобесие этим возбуждается...» – сказал о. Антоний... «Да, – сказал Владыка, – это слово любил употреблять покойный Митрополит С.-Петербургский Серафим. Но однажды Наместник его Архимандрит Палладий, когда был ещё в силе, сказал Митрополиту: «да, Владыка, – чинобесие... хорошо тебе так говорить, когда ты всё уже получил... какие тебе ещё награды?! – А вот их-то, – указывая на находившихся при этом ученых молодых монахов, – нужно чем-нибудь поощрять и награждать за труды. Когда вы были в их летах, конечно, так же об этом думали». «Раз мы были вместе, – продолжал св. Владыка, – Серафим покойный, Московский и я разговорились так же об орденах – Laqueus diaboli – петля на шею, сказал Серафим, – эти ордена, но так затянута, что снять её трудно и думать»... И это правда, отчасти, – сказал Владыка, – но только отчасти. Награждённый иной может и тщеславиться, – за то и обойдённый невольно скорбит..., но отменить ордена и вообще награды и для духовных, по моему, не следует"…

«Говорят, что думают отменить чины, сказал о. Антоний; будут одни должности, как у Американцев». – «Как же это... заметил Владыка; нет, этого не должно быть и не возможно. Америка не пример, – да разве там хорошо? Чины и на небе, в мире духов, и там – Престолы, Господствия, Начала, Власти и проч. И вообще чин, порядок, постепенность во всем мироздании. – На низшей степени бездушные камни, прозябающие растения, потом животные на земле, в воде, в воздухе, потом человек, затем Ангелы. И в Церковной Иерархии, по образу небесному, также чины и степени: сперва Диакон, потом Пресвитер, потом Епископ. И Апостол говорил: вся вам благообразно и по чину да бывают; так в церкви, так в обществе. Везде должны быть власти, начальства и подчинённые; и в семействе глава – отец, или и мать, дети, и старшие, и младшие и прислуга. Одни повелевают, другие исполняют; одни учат, другие слушают; одни приказывают, другие повинуются. – Без этого невозможно, на этом основываются и самые чувства уважения и все подобающие взаимные отношения».

Но кроме, записанного в дневнике, рассуждения высокопр. Филарета о наградах духовных лиц и в ряду их монашествующих, состоящих на должностях служебных, высокопр. Антоний передавал ещё следующее. «Награды орденами, – говорил Владыка, – нельзя не признавать нужными и для лиц духовных, коль скоро орденам присвоено известное значение по статуту Правительственному и по рангу служебному в среде лиц светских и военных. Св. Апостол говорит: »Прилежащии же добре пресвитеры сугубыя чести да сподобляются, паче же служащии в слове и учении (1Тм. 5:17). Но какую же сугубую честь можно воздать лицам духовным и притом такую, которая бы имела значение в общем служебном ранге и была бы наглядно ведома и для всех, дабы последние могли и обязаны были воздавать, как говорится, честь честью не в отношении только к церковно-служебному званию лица, и не в среде только духовного сословия, но и в ряду всех служащих чиновников. – А ордена действительно, только и могут иметь это значение, которое на практике весьма важно и полезно именно в отношении к положению лиц духовных в обществе. Если с исстари времен и доднесь ещё остаётся известная кличка духовенству – «кутья», или в последнее время почитают духовное сословие – «кастою» и хорошо ещё, если жреческою, это просто напросто почти плебейскою, – да и самое служение его относят только как бы к колокольному звону..., то понятно, что священник и протоиерей, или архимандрит и самый Архиерей, коль скоро являются где должно с Государственно-Правительственными знаками чести и достоинства, в орденах наравне со всеми, начиная от Членов Правительствующего Синклита до Исправника и Городничего и т. п. – должны быть почитаемы и по самому значению, имеющихся на них, орденов в уровень со всеми прочими, к какому бы сословию и служебному ведомству последние ни принадлежали. На это я знаю достоверные факты из быта духовенства в уездах, когда напр. священник, или протоиерей, или благочинный является в среде общества или даже по делам службы, напр. при следствиях, и когда тут же бывают и уездные чиновники – Исправник, или кто-нибудь, и при этом духовное лицо имеет напр. орден 3-й ст. Анны, а Исправник Станислава 3-й ст., а иной чиновник и вовсе не имеет, – то какая разница во всех их отношениях взаимных и со стороны других присутствующих... Иначе будь духовное лицо хоть бы в камилавке и даже с наперсным крестом, – тогда опять другое; награды собственно духовного ведомства не имеют почти вовсе веса в глазах светских лиц. Да вот напр. ты, Иван Михайлыч, получил в Коронацию митру, ну что же? Ты в ней только в Церкви или где-нибудь при Богослужениях; – кто видел тебя в ней при Богослужениях, тот знает, а кто не видел, для того ты тот же Протоиерей в камилавке; а будь ты пожалован орденом 1-й степени Анны, и явись где хочешь, хотя и без ордена, а с одною звездою, тогда небось... тут же тебе особый достойный почёт. Да в этом отношении может, кажется, служить примером и Св. Апостол Павел, который, когда являлся и действовал на сонмищах и всюду, как христианин и как Апостол, то его несколько раз били и помоцами, а когда он же в известном случае, т. е. когда повёл тысящник отвести его в полк, рек, ранами истязати его… и когда уже протягоша его вервми... св. Апостол Павел только что заявил, что он «Римлянин есть» абие убо отступиша от него хотящии его истязати, и тысящник же убояся, уразумись, яко Римлянин есть, и яко бе его связал, и разреши его от уз... (Деян. 22:24–30). Таким образом, если Св. Апостол воспользовался по закону правами государственными Римского статута, по которому наименование «Romanus civis sum» означало тоже, что по нашему – столбовой потомственный дворянин, то, значит, и духовному лицу по закону же должно пользоваться своими правами, так как, действительно, с пожалованием ордена известной степени даруется и духовным дворянство потомственное, переходящее и на детей родителей духовных...

А что́ вот вы-то, – Владыка обратился ко мне (Антонию) и к отцу Иоанну – Наместнику) толкуете, т. е. будто награды вообще порождают тщеславие и гордость, или что ордена, по выражению Митрополита Серафима, составляют «laqueus diaboli», то несте ли чли николи же, что вещает св. Апостол о подобныхвозгордениях и о самой – laqueus (петле)... Подобает быти Епископу, учит св. Апостол, не новокрещенну... и свидетельство добро имети от внешних, – и далее что же?... да не возгордевся в поношение впадёт и в сеть диаволю... (1Тим. 3:6–7). А так как в подлиннике Греческом слова – в сеть диаволю читаются ἐις παγὶδα του διαβόλου, а слово παγὶς – сеть означает, точь в точь, и петлю, то и выходят здесь буквальные слова, сказанные Митропол. Серафимом об орденах – названных им laqueus diaboli. Значит, не одни ордена могут быть сетью илипетлею диавольскою, ... а даже и звание Епископское, аще кто безумно имвозгордится или недостойно примет, а, пожалуй, и по так называемойсимонии... – или приимет того только ради, чтобы быть, по изречению Апостола Петра, яко обладающим над причтом, а не быть образом стаду... и пасти стадоради неправедных прибытков (1Пт. 5:2–3). Да и Сам Господь наш Иисус Христос, все дни земной Своей жизни проведший в самоуничижении и претерпевший все поношения от всех и пред всеми, благоволил, однако, явить Себя Царем во входе Своём в Иерусалим и восприять все почести Царские и неумолкаемые возглашения «Осанна Сыну Давидову!!; тогда как наоборот; когда Ап. Петр начат пререцати Ему… не имать быти Тебе сие, т. е. и страдание и убиение (Мф. 16:22...), Он же – Господь Спаситель наименовал Петра сатаною, представлявшим Ему соблазн, т. е. ту же петлю подобо-сатанинскую...

«Да, вот так-то я понимаю и смотрю по-своему на значение орденов Православных – Русских… и не согласен именовать их laqueus diaboli... А если и бывает тут подобная петля, то это уже от нас самих... А в частности, пожалуй, укажу ещё на то, в чем действительно заключается, по крайней мере, петелка...; это титулование нас духовных и в особенности Архиереев Кавалерами и даже Кавалерами разных орденов... И эта-то петелка образовалась даже прямо вопреки статуту. Всем известно и преизвестно, что в Высочайших грамотах буквально во всей подлинности выражается пожалование нам орденов такими словами: «Мы сопричислили вас такого-то к ордену такому-то такой-то степени», тогда как при пожаловании светских лиц выражается это иначе, именно, что они жалуются Кавалерами такого-то Ордена..., а потому и употребляется и во всех документах и вообще деловых бумагах титло «Кавалер». Вот эту-то петелку и следовало бы нам отринуть и не позволять писать и в прошениях и рапортах в титуле нашем слово – «Кавалеру… Правда, это писалось прежде даже и в указах св. Синода не только Архиереям, но и Архимандритам471, Протопресвитерам и Обер-Священникам; но в последнее время это уже прекращено... Пора, значит, и нам прекратить и в епархиальных делопроизводствах... А-то, ведь, было даже и так, что и при Богослужениях, напр. на многолетствованиях, возглашаемо было: «Господину нашему Преосвященнейшему (такому-то) и »Кавалеру» или «разных орденов Кавалеру».

После этого заведена была речь о митрах. Владыка начал именно с того, что обратился к Ив. Михайловичу, как бы с недоумением: «а что, – у тебя пожалованная то митра, ведь без креста на ней?!. Да, – был ответ. «А здесь-то у нас все Архимандриты, даже и третьеклассные и, не в обиду будь сказано, иные слишком малоучёные, носят митры с крестом на верху её... Таким образом, может быть, и тебе нужно бы подпариться... хотя, строго говоря, этого никак не должно быть... Да я, впрочем, и не знаю хорошенько, – откуда и как произошло, что Архимандритские митры здесь с крестами... Хорошо было бы это исследовать... А мне кажется, что не лишне было бы изменить это... Ведь самые Архиереи все – Великорусские да, наконец, и самые Митрополиты Петербургский и Московский472 не имеют креста на своих митрах... Правда, я страх не люблю проектировать что-либо, – но признаюсь, не раз подумывал на счет этого порядка. По-моему выходило бы так, чтобы Архимандритам нашим вовсе воспретить иметь крест на митре, а всем Архиереям дать право иметь крест на митре, что и составляло бы прямое и существенное отличие от митр архимандритских. Кресты эти собственно Епископские должны бы быть серебренные, вызолоченные и, пожалуй, и золотые гладкие; кресты же для Архиепископов могли бы быть, в отличие от Киевских, хотя бы тоже металлические, но фигурные или, пожалуй, из камней, но определённого цвета напр. зеленого под цвет изумруда, – а, наконец, кресты для Митрополитов из алмазных камней, – какие и теперь им жалуются. Да и на клобуках Архиепископам статно было бы, в отличие их сана, дать право ношения крестов из камней того же изумрудного цвета одинакового с крестом на митре. Наконец для всех Митрополитов, разумею штатных, а не пожалованных только титулом Митрополита, как напр. был Митрополит Иона, бывший Экзарх Грузии, – почему бы не присвоить права те же самые, что и Митрополиту Киевскому, т. е. чтобы при Богослужении надевать две панагии и чтобы при входе в храм был предносим им крест... Говорят, что это принадлежности или привилегии Патриаршеские; да, ведь, и Митрополиты Киевские – не Патриархи... Скажут: Киевским Митрополитам даны-де эти привилегии Патриархом... Да, ведь, и у нас Св. Синод равен Патриарху; если же Патриарх чужестранный имел право даровать эти привилегии Митрополитам Киевским, то и Св. Синод так же полноправно может ходатайствовать перед Государем Императором о даровании этих самых иерархических привилегий обоим Митрополитам С.-Петербургскому и Московскому, как Первосвятителям столичным и непременным Членам Св. Синода. И это, кажется, не было бы отнюдь новшеством... а дело состояло бы лишь в том: что теперь жалуется Государем как награда, это самое перешло бы в обычный порядок, в церковно-иерархический статут473. Иначе случись бы так, что прибыл бы сюда Митрополит – или Петербургский или Московский и стал бы служить в Лаврской ли Церкви или в Софийском Соборе. И что же подумал бы народ и даже лица образованные, когда бы увидели, что им и креста не предносят, и панагию надевают на них одну, и на митре-то у них нет креста?! Очевидно, вышли бы недоумения или какие-либо толкования на разные лады... Или случись бы ещё так, что я стал бы служить вместе с Митрополитом напр. Петербургским; встреча при входе в храм, конечно, должна бы быть нам обоим общая, – спрашивается: был ли бы тут предносим крест?.. Далее, – когда бы мы облачались среди Церкви, на меня надели бы две панагии и митру с крестом, а на Петербургского нет... Опять тоже была бы молва и тем более, что Митрополит Петербургский, как Первенствующий Член Св. Синода, по праву первенствовал бы и в Священнослужении. – Обо всем этом, помнится, у меня был разговор и с Графом А.П. Толстым (разумеется в Крымскую войну). Коли бы знать, что он будет Обер-Прокурором Св. Синода, то можно бы тогда же рассудить с ним и гораздо посерьёзнее. Правда, он был одних со мною мнений, и благо бы, если бы он сам всё воспроизвёл, что было говорено мною и им; а напоминать мне, конечно, не подстать; да уже и не об этом теперь мои помышления. Вот разве ты, Иван Михайлыч, как великий знаток Церковной Каноники и вообще Церковной Истории, поразмыслил бы об этом хорошенько и написал что-нибудь... «Да и я готов с удовольствием, – вызвался Аскоченский...» «Ну, брат, тебе и не кстати, как мирскому человеку; а с тем вместе ты, ведь, не утерпишь, чтобы не покраснобайничать и не поострить... да, пожалуй, набрешешь на свою же голову и других втянешь, подобно как твоею недавнею статьёю об Университете...; а тогда уж тебя потянут не в гауптвахту в здешней крепости, а засадят в Суздальский Спасо-Ефимов монастырь474.

Со своей же стороны, высокопр. Антоний, закончивши всю, нами изложенную с его рассказов, беседу высокопр. Филарета, присовокупил. «Да, и я, как теперь помню, в Смоленске, когда у меня прожил всю первую неделю великого поста Князь Сергий Николаевич Урусов, бывший тогда Товарищем Обер-Прокуpopa Св. Синода, имел разговор с ним обо всём, что говорил Владыка-дядя; Князь тоже был во всём согласен. Потому-то не лишне будет и тебе (мне – пишущему) поместить, хотя вкоротке, эту беседу Владыки в его Биографии, равно как и другие, которые я тебе, по временам, передавал с этою именно целью, чтобы ты, с одной стороны, возможно хорошенько изучал вообще дух и характер Владыки-дяди, а с другой уразумевал и самые его взгляды и суждения, которые сколько были, отчасти, как бы простодушны, столько же, без лести сказать, весьма назидательны даже в самых частностях или почти в мелочах. И замечательно: – скажи это же самое другой кто-нибудь, вышло бы, пожалуй, ни так, ни сяк... – а у него наобοрот... Это замечали и чувствовали, бывало, все даже и на экзаменах в Академии или в Семинарии, да и все кто только имел случай слышать его подобные беседы»... Эти слова высокопр. Антония, действительно, совершенно тождественны с теми, которые поставлены нами во втором эпиграфе в настоящей главе, – взятые из надгробной речи, а именно: «В личных беседах с Тобою, наш незабвенный Архипастырь, и мудрые умудрялись, и в частных изречениях Твоих почерпали все, могущие уразумевать, глубокое ведение; видели мы в Тебе истинно-духовный вкус и взгляд на всё в предметах и в явлениях, по-видимому, простых и обиходных; ведали Твою во многом великую прозорливость»475.

Обращаемся же к указываемым данным и в ряду их, прежде всего, к прерванному нами на время разговору высокопр. Филарета о религиозно-нравственном и вообще житейском состоянии лиц в образованном обществе476. Разговор этот был передан в подробности высокопр. Антонием; но главные положения суждений высокопр. Филарета мы встречаем и в дневнике о. Наместника477. Так в дневнике под заглавием – «Взгляд Владыки нашего на состояние человечества, и в частности, общества в среде наших Русских», читаем следующее. «Чего ожидать в настоящее время в отношении к Религии и христианской жизни вообще?.. Если самое Христианство оказывается как бы бессильным, чтобы сделать людей лучшими, то кто же и что их исправит?! Ах! как скорбно, как больно видеть и слышать, до какой степени всё портится, всё опускается, небрежётся (развращается...) в отношении и спасительной Веры и жизни Христианской!!! Хвалятся напр. ныне филантропией... Но что в этой филантропии?! Это – служение не столько Богу, даже вовсе не Богу, а сатане, т. е. если не прямо ему, то своим похотям, ... которые суть порождения сатанинские... Самым даже счастьем мы не умеем пользоваться... Благословляет нас Господь Бог миром, – а мы вдаемся в роскошь... в распущенность нравственную... (распутство...). А что сказать о христианских обязанностях – о посте, о молитве? Поститься, говорят открыто, мы-де не можем..., а молится нам-де некогда».

Прочитав вместе со мною эту запись в дневнике, высокопр. Антоний сказал, что эти же рассуждения были высказаны дядею и в его известном разговоре. Он, помню, говоря, что самое Христианство оказывается как бы бессильным, чтобы сделать людей лучшими, выразил это словами из великого канона св. Андрея Критского: «Закон Божий изнеможе, Евангелие празднует, Писание же всё в тебе, о душе, небрежено бысть»478... А что касается слов его: «Самым счастьем мы не умеем пользоваться... Бог благословил нас миром, а мы вдаёмся в роскошь, в распущенность нравственную... «(Буквально было сказано: »в распутство« – и это выражение, – прибавил высокопр. Антоний, – нам слушавшим было понятно даже и в том, – к кому оно намекательно относилось...) Из этих-то слов – «Бог благословил нас миром, а мы вдаемся в роскошь и пр.» – Владыка и начал развивать все свои взгляды и суждения о современном религиозно-нравственном и вообще житейском состоянии общества, указывая с удивительною меткостью на многообразные стороны мирской светской жизни – общественной и семейной479, представляя при этом не раз примерный образец в лице Государыни Императрицы, – о Которой, главным образом, и была ведена им речь под влиянием, с благоговением воспринятых им, впечатлений и чувствований при бывшем посещении Их Величеств.

«Да, – говорил Владыка, – вот Бог благословляет нас миром... и что же стоим ли мы, сей милости мира?! Во время войны-то будто было что-то похоже на всеобщее вразумление и некое остепенение... И лично я слышал, и в газетах-то печатали, что вот-де наши барыни дают себе зарок, чтобы не носить платьев и всяких нарядов роскошных, – а тем более не покупать материй и проч. заграничных и, в особенности, французских; а мужчины-де отрекаются покупать и пить вина заграничные и курить сигары заграничные и пр. ... А что ж?... Спроси их теперь об этом... наверное, и из памяти уже вышло всё – а иные, пожалуй, ещё сами же насмеются над тем, что было говорено и печатано... Не хотели также в наших великосветских семьях и нанимать гувернёров и гувернанток французских и английских и др.; и даже, помнит, думаю, каждый из вас (присутствовавших) тот, пропечатанный в газетах, факт, – как в двух семействах великосветских оказались гувернерам – один из бежавших с галер, а другой, говоря по-нашему, битый кнутом на торговой площади...480. Хотели тогда же бросить и танцы под разными названиями французскими, – и даже не учить детей французскому языку, – а заменить это обучение языку Новогреческому..., который даже расхваливался было и за самый его говор нежный и приятный по звуковыражениям... И я, было, порадовался этому в особенности потому, что через этот язык, если бы, действительно, стали обучать этому языку с детства, как доселе французскому, то, несомненно, вместе с ним входило бы, по самому коренному сродству, весьма большее ознакомление и с языком славянским, – которого чураются, как чумы... Но всё это, если и было, зато вдруг как будто ливнем смыло... И что же после всего этого остается, как разве приложить к нам слова Св. Пророка Исаии: »Увы, язык грешный, людие исполненнии грехов, семя лукавое, – отвратистеся вспять от Святого Израилева... Что убо ещё уязвляетеся, прилагающе беззаконие?!». А, ведь, эти-то последние слова означают по нашему выражению: «Во что бить ещё вас, продолжающих такое своё отступление и упорство?!. (Ис. 1:4–5)481. Правда Господь, по неизреченному милосердию Своему, бил нас в недавнюю войну не больно, не так, как в двенадцатом году, – а сказать-то по истине, едва ли мы не заслуживали бы того же... По крайней мере не мы ли, или точнее – Сама Св. Матерь Церковь, и доднесь ежегодно молимся тою же молитвою покаянною, какою молились наши деды и отцы в оную страшную войну... и притом так, что исповедуем и теперь сами же о себе: «и мы ведехом и ведаем, яко прииде оное страшное посещение на отцы наша по беззакониям их, – обаче (однако) оного посещения Твоего, Господи, не убоявшеся и о милосердии Твоём вознерадивше, и мы оставихом, (яко же и отцы), путь правды Твоя, и, ещё же отеческие предания ни во что же вменивше, прогневахом Тя... Сего ради тако и нас объят лютое обстояние»... И, что замечательно, это лютое, как прежнее, так и недавнее обстояние произошло именно от тех, как изречено буквально в молитве, и о их же ревновахом наставлениих, сих-то именно врагов и имеяхом – буиих и зверонравных... т. е., те-то и французы и англичане, которым мы до ослепления и обезумления ревнуем во всем подражать, были и в последнюю войну буиими и зверонравными врагами... А наконец, что относится к отечественным преданиям и родным Русским обычаям, то их-то не только ни во что же мы вменихом, но как бы в посмешище обратихом и собственно ради того, чтобы не отстать от оных наставлений буиих и зверонравных..., и притом в такой степени, что иные, – это я знаю по опыту, – даже выражают недовольство и чуть не негодование на то, что такие, дескать, грубые выражения употребляются доднесь при торжественном молебствии... Значит, вон куда пошло... т. е. что и молитвы-то церковные нужно изменить482... и ради кого же, – ради тех, кои никогда и не молятся... и в Церкви лба не перекрестят, а для преклонения колен, даже и на молебне, и ноги-то у иных, как бы слоновые, вовсе не сгибаются... А вот повидели бы хоть разочек и поучились, как и Государь и Государыня и крестное знамение творят и как усердно покланяются; да ещё и то приняли бы в ум разум, что Они же принесли и приношение – драгоценную лампаду к св. Главе Великого Князя Владимира; а Государыня ещё и в прошлом году, вскоре же после Коронации, принесла и возложила драгоценный покров на св. мощи Св. Преподобного Сергия Радонежского; и этот покров, кроме вещественных драгоценностей, особенно драгоценен тем, что Она – Матушка, Сама вышивала его по особенному на это Своему обету... А нынешним-то боярам и боярыням придёт ли это и на мысль, или хоть бы во сне пригрезилось... О Государыне за достоверное свидетельствуют, что Она вообще занимается каким-нибудь рукоделием, находясь не только в Своих покоях, но и в среде семейных и приближённых. Наконец и ещё я знаю лично от достовернейших лиц придворных, что у Государыни Императрицы есть отдельная моленная комната, в которой несколько киотей с великим множеством св. Икон всякого вида, и перед ними деннонощные лампадки горят... А у наших-то боярынь что?! Столько же за достоверное знаю я, что и все Августейшие Дети не отходят ко сну и не являются утром к Своим Родителям иначе, как получивши благословение Их осенением крестного знамения над главою ... Вот где бы поучиться мужьям-отцам и жёнам-матерям в нынешнем светском роде всему истинно-христианскому Православному правилу домашней семейной жизни!!. Но, впрочем, что я говорю, – когда ныне в частую встречаешь мужа Православного, а жену или лютеранку или католичку, и наоборот... Чего же тут и ожидать и в отношении к ним самим, и к самым детям, хотя последние и должны воспитываться по Православному» ...

Относительно этих разноверных Супружеств и вообще о лютеранстве и католичестве, и папстве у Владыки бывали, – говорил высокопр. Антоний, – нередкие рассуждения с самыми лицами, его посещавшими, из которых по преимуществу бывали жёны лютеранки; равно как он же не опускал всякого удобного случая заводить речь с посетителями из образованных относительно молитвы, крестного знамения и посещения Богослужения и говения. В дневнике о. Наместника действительно имеются многие записи этого рода, из коих некоторые мы здесь и приводим в подлиннике, с присовокуплением некоторых дополнений или объяснений, деланных высокопреосв. Антонием.

«Явился Жандармский Полковник Рыбновский. Я имею особенную веру к Владыке; могу ли принять его благословение? Я доложил; Владыка изволил сказать: пусть придёт. Я ввёл Полковника. Благословляя с полным священным благоприличием, Владыка сказал: Здравствуйте... Полковник, поклонясь низко, поцеловал руку. Садитесь, посидите со мной. Полковник сел у головы Архипастыря, а он продолжал: Я отхожу в жизнь вечную, а вы поживите; желаю вам здоровья, благополучия временного и блаженства вечного... Да помните Бога, не ограничивайте ваших желаний, вашей службы одними временными видами; а старайтесь получить и царство небесное. Вот я прожил восемьдесят лет и говорю по опыту: жизнь ваша ограничивается одним настоящим, временным, ничтожна и одна пустая бесполезная суета... Но когда живёшь и употребляешь жизнь для блаженства вечного, это совсем другое дело. Так и вы живите по-христиански и с женою и семейством. «Нет, я только с сестрою». Ну хорошо, так живите и с сестрою, любите и оберегайте друг друга. Скажите и ей моё благословение и передайте мои слова, и чтобы Богу молилась хорошенько и исполняла и пост и говение...483

«Привет и ласки малютке – кадету (сыну Майора Павловского) от Владыки за то, что он хорошо стоял во время Божественной Литургии и правильно и усердно делал на себе крестное знамение... А как тут же в гостиной находились многие отцы и матери, то Владыка всем внушал, чтобы они своим родительским примером старались научать детей своих совершать крестное знамение и в церкви, и при домашних молитвах с полным благоговением, а не бессмысленным маханием руки, – и в подтверждение своих внушений ссылался на слово Св. Златоуста, читанное в этот день в Церкви за Литургиею»484.

«Супруга Генерал-Лейтенанта Тучкова была у обедни и у Владыки, – причём о муже своём сказала, что он очень жалеет, что не мог быть в Церкви по множеству занятий. Владыка заметил: «ну этому-то я не поверю; – можно делать дело и быть в церкви, и такой порядок лучше; помолясь, всегда и самое дело сделаешь и скорее и спешнее. Вот Генерал, (указывал на Главнокомандующего Панютина) нашел же время. Так и Супруг ваш мог бы быть в церкви, и потом успеть делать дело. Так и скажите ему от меня»485.

«Генеральша Т... говела вместе с детьми и, желая приобщится Св. Таин в Пещерной церкви св. Преподобного Антония, просила меня (Наместника), чтобы, по её немощи, обедня была в 9-ть часов (вместо обычного времени в 7 часов). На мой доклад о сём Владыка сказал: «Если бы и в 10-т часов, – Бог да благословит... Да, надобно вообще оказывать всякое снисхождение к немощам немощных в духовных их нуждах»486. «Да слава Богу, что исполняют этот святейший долг; и при немощах есть усердие поговеть... А то иным из подобных лиц никоим образом не втолкуешь в голову: когда здоровы-то как будто не имеют надобности поговеть… и даже ещё что приводилось мне от некоторых слышать по искреннему их признанию...; они стыдятся и боятся даже говеть и приобщаться, когда здоровы и когда не великий пост..., что де подумают и скажут другие об их говении не вовремя... А когда действительно заболеют, то опять ссылаются на самые немощи болезненные, по которым-де не в состоянии ни говеть, ни молиться... И выходит, что враг-то диавол то рогами, то хвостом так и запинает души христианские на пути спасения»487.

«Директор Коммерческого Банка прибыл со своею женою и объяснил, между прочим, что жена его Лютеранского исповедания, но она учится Православному закону и желает принять Православие. Владыка сказал: «Бог вас благословит, и советую тебе (жене) исполнить это. Так и должно... Между мужем и женою не должно быть ни в чём разделения, тем паче в деле Веры... Им должно единомысленно держаться одного благочестия, чтобы вместе и здесь содевать спасение и вместе предстать и пред Господа в Царствии небесном. – У вас есть дети? Нет. – Так будут, когда ты, жена, присоединишься к Св. Православной Церкви, а я это не только советую тебе, но и приказываю, исполнить непременно... Жаль, что это не могло совершиться при мне; но Бог устроит и без меня488.

«Бывали и другие факты этого же рода, – говорил высокопр. Антоний; и Владыка-дядя с особенною готовностью рассуждал с подобными лицами, разноверно-брачными; при этом он указывал как на примерные образцы в нашем Царственном Роде, начиная с самого Великого Князя Св. Владимира, который хотя был самый закоренелый и рьяный идолопоклонник, принял, однако, Христианскую Веру вместе с рукою и законным браком с Греческою Царевною, – и принял именно Веру Православную, иначе, Боже упаси, что было бы с нашим Отечеством и всем Русским народом, если бы он принял Католическую – Папскую веру... Пример не далекий на глазах – бедная жалкая Польша. Да если бы была тогда и Лютеранская вера, и он принял бы её, и тогда не легче... При подобных рассуждениях о Лютеранстве и Папстве Владыка выражался иногда слишком резко и, можно сказать, беспощадно в силу его беспредельной ревности о Православной Христовой Вере и Церкви»... Действительно, и в дневнике находятся многократные записи указываемых рассуждений именно в самом резком духе и значении и о Лютеранстве и ещё более о Католицизме и в частности о Папстве... «Православная Христова Вера только и есть единый и единственный Царский путь ко спасению и временному и вечному, – говорится в одной записи в дневнике, – а лютеранство что?!. Это – вовсе и не христианство, а антихристианство»...489 По рассказам высокопр. Антония, высокопреосв. Филарет и на экзаменах выражался так, и не соглашался на самоё название «Лютеранская церковь»... Какая тут церковь?! Церковь Божия истинная единственная есть та, юже Господь Иисус Христос стяжа честною Своею Кровию и которой Он есть Глава, а Церковь Его тело... А если и называется Лютеранство церковью, то это одна кличка, или, пожалуй, церковь, но в том же значении, в каком именуется и в слове Божием церковь лукавнующих, т. е. собрание, сборище, – или языческая неплодящая церковь, как выражается это в церковных песнопениях. По моему, – да так и должно быть, лютеранствоещё осуждено Св. Апостолом в Послании к Коринфянам: «Кийждо (из) вас глаголет: аз убо есмь Павлов, аз же – Аполлосов, аз же – Кифин, аз же –Христов... Но еда разделися Христос? еда Павел распястся по вас, или во имя Павлово крестистеся?! (1Кор. 1:12–13). Не эти ли же самые изречения св. Апостола приложимы во всей силе значения и к нынешним Немцам и другим..., которые тоже буквально глаголют: аз лютеров, аз кальвинов, аз цвинглиев, аз же и не знай чей… а просто протестантовский... И что же?... не значит ли, что у них Христос разделися, и не только разделися, но вовсе упразднися... А Лютер-то или Кальвин значит за них и распялись, – да и крестились – то они кто во имя Лютера, кто во имя Кальвина, а иной просто во имя К°... А наконец кто их и крестил, когда они не признают самого Таинства Священства, т. е., когда у них нет и священников, как единственных по благодати Христовой совершителей всех Таинств... А пасторы их – кто, – да и самые супер, или генерал-супер – интенденты?! Не обижу, если скажу, что первые тоже, что старшины в сфере религиозного ведомства, а вторые окружные управляющие... И замечательно даже, что в литературе ли, в разговоре ли эти лица обыкновенно именуются «вероисповедания лютеранского или протестантского» – и только... но без слова – христианского»... А не так ли и пишется и говорится о татарах – «вероисповедания магометанского» такого толку суннитского или шиитского«... Итак, какая же разница в наименованиях и у первых исповедников, и у вторых?!. Да напоследок всего сказать: – я не могу даже и понять, – как это люди, по преимуществу именуемые образованными и философствующими... не уразумевают дела и истины, чтобы увидеть и разоблачить перед самими собою своих заблуждений... Не довольно ли для этого даже одной истории самого происхождения лютеранства в лице и действиях самого первого коновода – Лютера?! Так нет! толкуют они себе одно, да и наши-то отчасти историки и, пожалуй, богословски подлыгают тоже, – что Лютер-де был прав и что он избавил де свою нацию от папства, как зла и пагубы кромешной... Но не выходит ли в сущности дела, что избавивши от огня, Лютер перетащил своих последователей в поломя... А потому и читая трактаты о Папизме и Лютеранизме, являющиеся в последнее время, там и видишь одно, что хотят грязь вычистить грязью»... «Да, – говорил высокопр. Антоний, – для дяди бывало это самое больное место, когда заходила речь о лютеранизме и папском католицизме... и при этом, если не было пощады первому, то ещё более второму; высказываться же так Владыка не стеснялся отнюдь и перед лицами, принадлежащими и тому и другому вероисповеданию».

В самом деле, о Католицизме и в частности о папизме, разумея собственно Папу и всё духовенство, высокопр. Филарет рассуждал и чаще и резче. Это доказывается самими записями в дневнике о. Наместника. Впрочем, последнее объясняется тем, что самые рассуждения высокопр. Филарета были во время Крымской войны, в которой католический элемент, в лице врагов воюющих, был самый главный, да и вообще из папско-католичества исходили постоянно пропагандистские стремления в отношении к России, и в особенности к юго-западному краю, – каковые видел и против которых должен был действовать и сам высокопр. Филарет, – о чем читающие знают из многих фактов.

Относительно пропаганды и даже более со стороны Папы мы встречаем суждение высокопр. Филарета, между прочим, и в одном из писем его к высокопр. Иннокентию-Херсонскому (от 16-го Декабря 1852 г.). Высокопр. Филарет писал: «Усерднейше приношу Вашему Высокопреосвященству благодарность за сообщение мне любопытной книжки, которую прочитав, возвращаю к Вам. Надивиться нельзя дерзости, гордыне и бесстыдству, с какими «Pontifex» располагает городами Русскими и жалует им титулы епископских кафедр, – как напр. Вашему Херсону... Немудрено, что эта «Вавилонская блудница», согласившаяся «со зверем», сделавшимся властителем французов, великие беды причиняет Православию и всему христианству...»

В дневнике же читаем. – «Мысль Владыки при разговоре с Генералом Парканелли »о духе Папства«. Говоривши многое, Владыка заключил: «Дух Папства ничем нельзя точнее определить и выразить, как словами св. Евангелия: »Сия вся тебе дам, аще пад поклонишися...» (Мф. 4:9)490. И ещё. «У кровати Владыки, где был и о. Антоний, – была речь о замечательном признании убийцы Сабурова, что всему злу в католичестве причиной безжёнство священников. Это точно, – прибавил Владыка, – самое страшное зло в Римской церкви. Кто поверит целомудренной чистоте их священников? Они и сами не обращают на это внимания и преступлений против целомудрия у них не судят и никогда по таким случаям не заводят дел. Епископы тогда только восстают всею силою власти на священников, когда последние нанесут им какую личную обиду, а всё прочее позволительно у них. Между тем как и телесная чистота – одно из существенных требований во священстве. Сам Сатана только мог измыслить безжёнство священников, и всё это для одной политики. Папы сильно боятся умаления своей власти над католичеством при брачном священстве, и потому никогда и не согласятся отменить зловредный обычай. А Православная Вселенская церковькак премудро поступила в сём деле; одно это её правило о брачности Православных священников служит самым ясным и непререкаемым свидетельством, что она точно состоит под благодатным руководством Самого Духа Божия, наставляющего её на всякую истину и преисполняющего её всеми спасительными дарованиями и соответствующими постановлениями в св. Церкви для всех членов её»491.

По поводу приведённых и других записей высокопр. Антоний, как лично знавший содержание их, вспоминал и живо воспроизводил многое и другое из рассуждений Владыки относительно папизма. «Владыка, – говорил он, – при речи о безжёнстве католических священников серьёзно рассуждал и о том, что, по-видимому, дело совершенно внешнее, а именно – о стрижке волос и, в особенности о бритье наголо, т. е. без оставления и бакенбардов и даже усов. Этому обычаю, введённому у католиков в церковную канонику, Владыка придавал большое значение в связи именно с безжёнством... О самых Папах, тоже стригущихся и бреющихся наголо, Владыка рассуждал однажды, почти до забавности... «Дивлюсь не надивлюсь я этим Папам; ведь они, в самом большинстве, восходят на свой, именуемый ими Христонаместнический престол, уже в далеко не молодых годах, а доживают на них свой век, как есть старыми хрычами…, а потому тут ли бы ещё стричься и голиться?!492. А главное ещё здесь и непонятное то, что если они – Папы – суть наместники Христа, то ведь Христос Господь не был стриженным и бритым... да и Апостолы если были, хотя и не все, со стриженными волосами, то уже отнюдь не бритыми... И на иконах ихних же – католических – Господь Спаситель изображается так же, как и у нас. Значит, для поддержания даже значения своего наместничества нужно бы Папам придти к мысли не стричься и не бриться... Но нет видно, по пословице, «папа своё, а бес своё… и последний настоял на своём. А если и не он сам – настоял, то те, о которых говорится, что «где и в чём сам бес иногда не успеет, там непременно успеют последние»...493 Да срамно есть – по слову св. Апостола – иглаголати бы о сём, – по истории не скроешь и совести не подкупишь…, а что будет там и тогда, егда приидет Господь, иже во свете приведёт тайная тьмы и объявит советы сердечные?!. (Кор. 4:5). Говоря всё это, хотя и спокойным тоном, но с чувством совсем иным... Владыка-дядя потому-то так резко и выразился о самом безжёнстве католического духовенства, т. е. что сам сатана только мог измыслить папский закон о безжёнстве, а с тем вместе и оженоподобности и моложавости в лицах... «Вот бы на кого, – примолвил Владыка, – напустить наших рьяных раскольников..., а то наших священников они укоряют и преследуют даже и за то, если увидят, что и усы только несколько подрезаны; – а не токмо раскольники закоренелые, но и самые единоверцы тоже».

К слову о единоверцах мы встретили в дневнике такое суждение высокопр. Филарета, которое так или иначе представляется выдающимся против общепринятого взгляда и понятия о значении единоверия. «Этою мерою, – сказано буквально в записи – раскол только задерживается и увековечивается... Я много видел и знаю раскол, переходивших в единоверие... Ихнее единоверие – одно лицемерие... и добра ожидать нельзя и, по крайней мере, трудно... Быть может, без этой уступки со стороны Православной Церкви, или пришли бы когда-нибудь и скорее в раздумье и, искренно сознав свое заблуждение, присоединились бы, безусловно, к Православной Церкви»494. «Говорю и готов утверждать это на основании тех опытов, что и сами раскольники так рассуждают и благомыслящие из них всегда решаются, если присоединиться, то не к единоверию, а прямо к Православию. Да опыты же показывают, что вступившие в единоверие больше тяготеют к прежнему раскольническому состоянию, чем к Православному, в котором наоборот всегда стараются подыскивать что-нибудь до процеживания комаров»495. – Вообще относительно раскольников Владыка был иных понятий, нежели как в большинстве смотрят на это... «Уступка, а тем паче – поблажка в отношении к раскольникам опасна и может отозваться последствиями горькими, каких не предвидит наш Синод и Правительство. Зло и горе, между прочим, от того, что светские местные власти много мирволят им и прикрывают их иногда явно; а в тоже время светские же по преимуществу подают им соблазн действительный своим образом жизни и действий, начиная от крайнего небрежения к уставам церковным и к духовенству и оканчивая тем... что у самих же раскольников, в особенности в некоторых их сектах, признается за не-грех и входить почти в круг их богомольственных действий... грубочувственных и самого развратного свойства. Видя подобное в среде наших Православных, каковы напр. дома терпимости, а в сущности омерзительнейшей отвратительности, – раскольники естественно, сколько злорадствуют, столько же находят в этом опору и для своих действий... А что сказать о прикровенных – хотя шила в мешке не утаишь..., – подобных действиях и где же и в ком?! Увы! – там и в тех, кои поставлены бывают на всей высоте представительной местной власти, – и такого образа жизни, которых нельзя не ведать и нам – Архипастырям, – и молчание о которых означало бы покрывательство... против и чувства совести и святительского звания … от чего избави Господь»!...

Это последнее рассуждение, – как объяснял высокопр. Антоний, – высказывалось Владыкою не раз и, между прочим, тогда, – что припомнят и читающие, – когда высокопр. Филарет высказывал мысль о распущенности (и разврате...) и где было замечено самим же высокопреосв. Антонием, что это выражение (в скобках поставленное) было понятно для слушавших...496. И действительно, мне – пишущему – приводилось слышать, ещё в бытность студентом в Киевской Академии, а затем и в последствии, а наконец, услышать и от высокопр. Антония тот факт, – как высокопр. Филарет однажды в своей беседе на воскресное Евангелие «о званных на вечерю» (Лк. 14:16–24) особенно остановился на изъяснении слов: «И другий рече: жену поях – имей отреченна(Лк. 14:20). Изъясняя эти слова, высокопр. Филарет особенно выразительным тоном и с прямым обращением взора своего на предстоящих именно представительных лиц, с самым высшим во главе..., говорил: «Как же это так?! Человек был позван на вечерю в тот день, когда он только что жену поял – и конечно законную..., и потому, естественно, имел и законную и, во всяком случае, уважительную причину, чтобы сказать посланному, звавшему на вечерю, – имей мя отреченна... А между тем, что же вышло? Когда и о нём наряду с другими, отказавшимися от вечери, поведа посланный господину своему, – тогда разгневася дому владыка и на него, как и на всех, а потому и рече: »глаголю вам, яко ни один (из) тех мужей (лиц) званных вкусит моея вечери... О Господи, Господи! Не Ты ли милосерд и премилосерд еси: – но почто же и сего мужа не пощадил еси ради его законной и благословенной причины, а подверг одинаковому осуждению?! Но, предстоящие слушатели, суд Господень всегда праведный и неумытный. Помыслим убо, каков же суд ожидает тех, кои поемлют не только законную жену, но имея законную, поемлют ещё другую?! Из таковых если бы кто и не отрёкся явиться на званную вечерю, – то что ожидало бы его?! Всеконечно то, что речено в другой притче Господа Спасителя о званных на брак царский: «И виде Царь в числе возлежащих человека, не облечена в одеяние брачно... и рече: како вшел еси семо, и глагола слугам: свяжите ему руце и нозе, возмите его и вверзите во тму кромешую... (Мф. 22:11–13)... Сказав эти обличительные слова, Владыка вдруг тут же и закончил свою беседу изречением: «Имеяй уши, да слышит и имеяй сердце разумети, да разумеет»!? Об этом факте рассказывал нам очевидец, один из здешних Казанских помещиков, служивший тогда в Киеве полковым адъютантом, который, по близкому знакомству с высокопр. Антонием497, вспоминал не раз это же при беседах с последним: а равно вспоминал и о том, что Владыка Филарет особенно любил и приближал к себе из всех светских, если кого, то преимущественно военных, – которых всегда с особенным удовольствием принимал после обедни на чай и завтраки.

Касательно личных отношений высокопр. Филарета к лицам военным и вообще к военному ведомству имеются и в дневнике многие записи и, преимущественно, во время продолжавшейся Крымской войны. Это естественно проистекало из чувств патриотизма вообще и из самых понятий о звании и служении воинов, о которых высокопр. Филарет говаривал буквально: «Это – Христовы мученики» – а потому и св. Церковь именует воинствоХристолюбивым и многолетствует их и совершает об них, «на поле брани живот свой положивших», особые по уставу Церкви заупокойные Литургии и панихиды общественно-торжественные. Со своей стороны и сами военные, начиная от высших Генералов, истинно до благоговения почитали Владыку и преданы были ему с сердечною сыновнею любовью. «Генерал-Квартирмейстер Князь H.С. Голицын, – сказано в дневнике498, – был у Владыки на беседе. Благоговение и любовь его к Владыке; он не находил, кажется, слов, чтобы и высказаться... зато у него лились слезы во свидетельство его чувств о Господе; а смотря на такого мужа, также чувствуешь есть ещё, значит, добродетельные люди на свете и в среде светских великознатных»...

Выписываем далее следующие отрывочные записи в дневнике о. Наместника499. «Скорбь Владыки, что болезнь не позволяла ему самому служить молебен по случаю взятия Карса». – «Озабоченность душевная Владыки, что не может встречать сам Московские дружины... Лежит в болезни тяжкой, а всё спрашивает ещё: а мне нельзя встречать ополченцев»?! – «Нижегородское ополчение в Лавpе принимает в благословение от Владыки Икону Божией Матери и Евангелие, которые приняты самими ополченцами под управлением их офицеров. Пение при этом молитв, как то: Достойно есть, Заступнице усердная, Помилуй нас Господи, Царю Небесный, Спаси Господи люди Твоя, Тебе Бога хвалим и пр. Владыка по болезненности своей с трудом, но вышел сам благословить ополченцев, неожиданно к нему пришедших. Этою встречею с ними он был особенно доволен; а бывшие тут не раз трогались до слез». «По поручению Владыки, при письме его, доставлено мной к Начальнику Нижегородского ополчения Графу Толстому 300 р. с., Архипастырем пожертвованные на угощение ратников». – «Ополченцы принимают благословение Владыки. Он им говорит о нынешней войне»... В заключение даёт наставление: «Служите Царю и Отечеству верою и правдою. Все наши тяжкие труды, лишения, кровь, проливаемая вами, – всё есть святая, приятная Богу жертва, по мере вашей христианской веры и любви ко Господу. Смотрите же – подвизайтесь на святой брани мужественно, а зверю не покланяйтесь... Тяжело, но агнец зверя победит»...

Сделаем ещё выписки из дневника о разнообразных изречениях и действиях высокопр. Филарета, относящихся к религиозно-нравственным и практическим предметам и наставлениям.

«Владыка хотя с великим трудом, но имеет силы совершить Божественную Литургию. Пение Господи помилуй и Херувимской песни собственно – Лаврским напевом приводило его в слёзное умиление... Беседа об этом пении в гостиной при посетителях500; и вообще было рассуждение, – говорил высокопр. Антоний – об органной музыке в костёлах католических и в кирках лютеранских; «это, – говорил Владыка, – почти что бессловесие»...

«Замечание двум Иеродиаконам, служившим на Литургии с Владыкою. «Мне-то вы уж больно усердно кадили по трижды три раза и низко покланялись, а святым-то иконам и по три только раза совершали каждение и поклонение не ахти то... Впредь внемлите сему». – «На молебне, перед ракою св. Михаила Митрополита, Владыка вдруг берёт своими руками у Архидиакона Антония его камилавку... Камилавка была на нём крайне безобразна от ветхости»...

«У Владыки после обедни один Архимандрит, говоря о своих обидчиках, примолвил: – «ну на том свете за всё ответ, и я скажу тогда: вот вы мои обидчики..., – а св. Владыка сказал: «зачем отец отлагать так надолго до того света, – ты прости их теперь же здесь – и делу конец»...

Вразумление Владыки молодому монаху, явившемуся прямо к нему с просьбою о позволении поехать в село по приглашению родственника больного: – «если желаешь быть монахом, не езди; а если не желаешь, – ступай. Монах не поехал». «Чтобы уметь начальствовать, надобно прежде хорошо научиться послушанию, и уметь и быть исправным подчиненным». «Слова Архиерея, хотя бы он был и нехороший, как человек, нужно выслушивать со вниманием и исполнять, что повелевает... Архиерей иногда говорит и приказывает не своё и не от себя».

«Служение Владыки во Флоровском женском Монастыре и обед у Игуменьи... Одна старица обратилась к Владыке со скорбным вопросом: «что-де делать на случай опасности от нашествия на Киев врагов?.. (это было 22-го Октября 1854 г.). Прежде чем Владыка успел что-либо сказать, – Игуменья сказала вопрошавшей: «куда мать убежишь от Господа?!». Владыка же заметил: «не то, что некуда бежать, – да и следует не бежать от Господа, а нужно прибегать и припадать к Нему Единому, – тогда убежишь всяких врагов и напастей... да и те и другие сами убегут»...

«В гостиной при посетителях. Была речь о госпоже..., что она совершенно ослабела зрением, почти ослепла и просит молитв Владыки. Владыка сказал: глаза её довольно или, пожалуй, слишком много видели суеты земной, пусть теперь поучится зреть сердцем к небесному... а молится я буду за неё».

«Келарь допустил одну оплошность, по-видимому, незначительную; случайно узнал Владыка... и особенно, чего небывало, сильно погневался на него и пожурил его... Келарь признался впоследствии, что если оплошность его действительно была немаловажная, за то он сознавал себя виновным в другом, – неизвестном никому, проступке, – а потому и чувствовал в душе, что гнев и журение Владыки были именно за последнюю вину, а не за первую..., а потому он особенно глубоко и принял в сердце слова Владыки... Проступок Келаря состоял в том, что он поскупился особенно почему-то выдачею разных припасов для Лаврской странноприимницы по случаю предстоящего праздника св. Пасхи».

«Замечание Частному Приставу и полицейским, отстранявшим и даже, буквально, отталкивавшим народ, теснившийся для принятия благословения Владыки; – «Вместо порядка вы производите только беспорядок; сами-то ни один и не перекреститесь в Церкви и не принимаете благословения и других лишаете. Впредь чтобы этого не было»! Вообще Владыка, – говорил высокопр. Антоний, – не любил и положительно не одобрял, находя неуместным существовавший в оно время, порядок, что в высокоторжественные дни становились строем около кафедры и далее к солее жандармы и полицейские. «Это производит нехорошее впечатление при Богослужении в храме, – и будто под конвоем, так как жандармы обыкновенно с саблями… Если же это нужно бы для тишины и благочиния, то пожалуй, только в среде стоящих в самых первых рядах, где действительно происходят и разговоры, и неуместные движения при взаимных обращениях, как-будто они век не виделись... Замечал я уже это не раз, но всё им неймётся... Для них нужен «кажется, швейцар с булавой, как в костёлах»...

«Обычай Владыки праздновать день своего Ангела (1-го Декабря) в совершенном уединении. Он всегда на целый день удалялся на ближние Пещеры и возвращался уже после вечерни»... «Владыка считает себя всех старше и по монашеству и по священству... Вот уже без году шестьдесят лет… и во всей России-то таких много ли найдётся, а в Киеве и во всей епархии нет». – «Извините, Владыка святый, подхватил В.И. Аскоченский, Вы ошибаетесь. Киево-Подольский Успенский Протопоп старше Вас... по годам... «Нет, брат, я не ошибся, а отца-то Протопопа только я в счёт не клал, потому что он и сам-то потерял уже счёт своим годам, заевши давно, как говорится, чей-то чужой век... А мне-то он, пожалуй, дорогу загораживает... Передай-ка ты ему, чтобы хорошенько усердно молился, да и с миром ко Господу; уж за ним-то и мне откроется прямой и скорый исход»... Этот о. Протоиерей (Максимович), действительно, вскоре скончался501.

«Взгляд Владыки на собственную болезнь. «Я смотрю на собственную болезнь как на особую милость Божию и готов терпеть и терплю. Перед смертьюза год, за два хорошо поболеть; тело похудеет и освободится от излишних соков, а душа очистится и заблаговременно отрешится от земных привязанностей. Так и всегда умирали добрые старички. Я боялся и боюсь умереть слишком скоро и нечаянно, а поболеть готов; это значит, и умереть на кресте, – я готов. Видно так нужно на очищение дел моих. Буди воля Божия»502.

«Рассуждения о звании докторов и о лечении. Доктора-медики нужны, и их нужно почитать за советы и действия лечебные. И в Писании сказано: «почти врача»?! И лечится нужно и самые вещества лекарственные от природы, Богом сотворённой на всякую потребу и пользу… И св. Апостол Павел лечил св. Тимофея, Златоуст и Василий Великий лечились».

«Слова, сказанные докторам. «Ваше служение – великое, – оно, в некотором значении и отношении, как бы священнодействие…; зато всякий врач должен быть глубоко верующий и благочестивый, тогда несомненно и Бог благословляет и дарует силу и действие и научным познаниям и действиям врача и самым лекарствам. Смерти я не боюсь и теперь бы желал отойти ко Господу, но когда стал уже лечиться, то я должен быть вашим послушником. Что знаете и находите потребным, – приписывайте; я согласен принимать всё; и самое горькое, и противное для меня не противно и сладко». «Владыка рассудил полезным для него побывать в баньке... Доктора отрицали... А он: ну, уж как хотите и что вы ни толкуйте, а я побываю в баньке... Как же не понежить и своё тело... И в Писании написано: »никто же когда плоть свою возненавиде, но питает и греет ю»... Потому-то я погрею и понежу плоть свою за то, что она столько лет мне послужила и теперь ещё служит... – Последствий, действительно, не было вредных, а наоборот – облегчение». Владыка рассказывал мне с о. Антонием, и потом повторил и докторам. «Вот я часто по ночам вижу не то во сне, не то в дремоте, что будто читаю св. Евангелие или Акафисты по книге»... Это, – ответил один доктор, – воображение или даже просто бред». – «Ну дал бы Господь и во всю жизнь так бредить» – сказал Владыка503.

«Сны Владыки. «Видится ему нива или поле зрелой густой пшеницы. Владыку радует этот вид; он идёт по этому полю и слышит голос: «ступай, ступай с Богом»! Куда же это идти, – спрашивает он, – неужели в житницу Божию или пришло уже время?!? Не получив ответа, проснулся»504. – «Видел во сне покойного старца и Иеросхимонаха Парфения, который будто бы служил вместе с ним Литургию. Когда же старец подошёл к Престолу и Владыка, держа св. Чашу, полную св. Крови Христовой, причастил его, то он сказал ему: «потерпи, Владыко святый, и тебя Господь скоро возьмет к Себе505. «Сон этот, – сказано в дневнике, – имел то значение для Владыки, что он приготовил было прошение к Государю об увольнении его на покой. Но вследствие этого сновидения Владыка отложил посылать прошение. «Может быть, – говорил он – и в самом деле исход мой недалеко. Да жаль теперь и беспокоить Государя, без того много озабоченного ... Другим – прибавил Владыка – об этом не говорите, а вам-то (мне и о. Антонию) нужно знать506. Впоследствии же Владыка говаривал: «ну верно там, на небе-то, время не так исчисляется, как здесь на земле: Батюшка Парфений сказал, что скоро, а выходит не скоро». В числе бумаг сохранилось подлинное собственноручное прошение, написанное вчерне без всяких поправок самим высокопр. Филаретом. Приводим его здесь от слова до слова.

Благочестивейший Самодержавный Государь!

Свыше пятидесяти лет прохожу я в духе послушания посильное служение Святой Православной Церкви и Отечеству. Ныне в глубокой старости моей, при истощении сил и расстроенном на службе здоровье, чувствую себя не в состоянии исполнять, возложенные на меня, обязанности.

Почему всеподданнейше прошу Ваше Императорское Величество уволить меня от управления Киевскою Епархиею и Киевопечерскою Лаврою, и дозволить мне пребывание в принадлежащей Лавре уединённой Голосеевой Пустыне.

Всемилостивейший Государь!

Не отвержи мене во время старости моей. – Не отрини смиренного желания сердца моего – малейший остаток дней моих окончить в молитвенном безмолвии по данному мною пред Богом обету.

Причём к окончательной решимости не посылать прошения, – говорил высокопр. Антоний, – послужило для дяди и ещё то, о чем он вспоминал особенно в это же самое время... Это именно письмо высокопр. Антония, бывшего Архиепископа Воронежского... Были отчасти намёки, что он, должно быть, видел и его во сне; по крайней мере с этой поры Владыка стал особенно часто повторять и самоё выражение о несхождении со креста, доколе снимет сам Господь... – каковое выражение буквально выражено в изложении сновидения, сообщённого при письме Святителя Воронежского Владыке507. После же этой решимости оставаться до конца жизни на кресте и не помышлять уже об увольнении на покой, Владыка, – как это видно и по многим записям в дневнике, – стал особенно озабочиваться мыслью о том, кто-то будет ему преемником. Об этом было уже сказано нами в своём месте508, именно кого он желал и предназначал, и кого нет, и как это сбылось в действительности. Но здесь дополним ещё некоторые сведения. Так в дневнике (1-го Ноября 1856 г. вечер) записано: «Желание Владыки для Лавры. – Желаю и молюсь, чтобы Господь даровал Лавре Архиерея благочестивого, благоговейного, который бы управлял св. Лаврою по правилам св. Отец и сохранял свято древние обычаи и прежние отеческие, а не позволял бы себе изменений и нововведений и вообще не был бы роскошным и затейливым. Я писал уже Преосвященному Исидору, что молю Бога, чтобы ему быть моим преемником... А Иннокентия не дай Бог»!! Иннокентий здесь разумелся Архиепископ Херсонский и Таврический. Почему было такое решительное отрицание по отношению к этому Святителю, хотя, действительно могшему иметь, так называемые, шансы и, можно сказать, заслуженные права на занятие митрополитской кафедры Киевской, – высокопр. Филаретом не было высказано ничего, по крайней мере, нет и в дневнике ни слова, ни намека об этом. Зато сохранился рассказ достоверный, помещённый нами и в биографии высокопр. Антония509, следующего содержания. «Когда была получена телеграмма о кончине Иннокентия510 и прочитана Филарету, он перекрестился и сказал: «ну, слава Богу! и я теперь умру спокойно». Видевшие и слышавшие это недоумевали. Он же проговорил: «Я ведь часто думал и боялся, как бы он после меня не был митрополитом Киевским». Это вызвало новое удивление... а он продолжал: «да! тогда бы досталось, небось, всему – даже и святым пещерам и самим-то св. Угодникам. Я знаю, как он и мне однажды планировал, что и что нужно бы сделать в пещерах, какие устроить разные новые входы и выходы, трубы, вентиляции и пр. пр. И что же?! Случись бы быть ему здесь Митрополитом, небось, он напланировал бы и ещё, не знай чего... Я помню, и тогда насилу урезонил его и даже в глаза ему посердился на него за такие неуместные его проекты и просто напросто фантазии; в конце же концов сказал я: «станем, Преосвященный, лучше помнить пословицу, что »бодливой корове не даром и Бог не даёт рог».

Была ещё речь о переводе. Владыка говорил: «да, прежде-то и сам Граф был близок к мысли о необходимости перевода, и ссылался на доводы Московского... но затем вскоре же он совершенно убедился иначе. Наконец вот и письмо его, последнее по этому предмету, убедило и утешает меня более, чем даже я думал... Впрочем надобно бы ещё ему написать… Избави Бог, если от перевода Библии дойдут и до перевода Богослужебных книг... содержание которых, между тем, на Славянском-то языке по преимуществу и является преисполненным и наставления и благодатного одушевления... На эту тему вообще было говорено весьма много... И Владыка сказал и нам: вот и вы принимайте эти слова справедливыми не потому только, что я их вам говорю; хотя я говорю их именно, как последнее моё предсмертное завещание всякому, а потому и вы говорите это, с кем будете иметь случай…511 В частности, по словам высокопр. Антония, была речь о Псалтири. «Возьмите хоть напр. Псалтирь, которую, как известно, наш Русский Православный народ особенно чтит и любит, и многие знают её твердо, а иные псалмы совершенно наизусть... Ну что же, если они услышат чтение кафизм на Русском языке в самых храмах?! Это просто, как говорится, ударит их по ушам... А сказать ещё более: что, – если любящие читать Псалтирь и дома, возьмут Русскую Псалтирь и, как знающие твердо Славянскую, будут встречать в первой многие и большие, по местам, изменения и отступления и в выражениях, и в мыслях, и в самих истинах?!. А это всё, естественно и неизбежно, будет... Тогда-то что?!. Да... будет то, чего избави Господи!.. Тогда уже не раскол только, а в роде лютеранства и разного сектанства... Читывали и вы, конечно, Псалтирь-то на Русском языке, – и что же... разве не встречали вы разности весьма важной и в богословском отношении?! Да, вот ты, отец Наместник, сам ведь знаешь, что хотя у нас и имеются Псалтири на Русском языке, – а много ли их продано?... И я, сказать по правде, подумывал сказать тебе, чтобы Русские Псалтири вовсе исключить из лавочной продажи, если не из самых каталогов... «Была высказана мною, – говорил высокопр. Антоний, – мысль, – что не лучше ли было бы, чтобы издавать Псалтирь в два столбца – в обоих текстах – Славянском и Русском, чтобы читающие по Славянски и встречающие по местам неудобопонятные выражения и не ясно уразумеваемые истины могли тут же обращаться к выражениям Русским»... «И добро ты говоришь, и худо, – сказал на это Владыка... В чем здесь худо-то, я уже сказал, т. е. при таком образе печатания двух текстов, где будут совершенно наглядны и резки разности в выражениях и в самом их смысле, и произойдет то, чего Боже упаси... А что касается того, чтобы неудобопонятные слова и выражения делать более понимаемыми, то и в моем мнении прямо сказано, что для этого нужно или на полях, или внизу под чертою печатать славянскими же буквами слова и выражения более понятные, и только"…

Все эти мысли высокопр. Филарета относительно Псалтири, именно, что при сравнительном и притом особенно внимательном чтении двух текстов её – Славянского и Русского непременно будут прямо бросаться в глаза многие и резкие разности, могущие приводить к недоумениям по части самого содержания истин, – эти мысли, мы хотим сказать, представились нам особенно знаменательными по поводу следующего факта. Факт этот подлинный, документальный. В бытность мою в 1884 и 1887 гг., в Киеве я имел случай узнать об издании512 в Лаврской Типографии – Псалтири точь-в-точь в том виде, как сказано было выше, т. е. в два столбца, в двух текстах – Славянском и Русском, новопереводном – именно том самом, на котором издана вся Библия в Русском переводе по благословению Святейшего Синода в 1872-м году. Издание это заинтересовало меня в высшей степени в виду, имевшихся уже у меня, вышеприведенных данных; мне подумалось, что вот-де мысль, высказанная высокопр. Антонием Владыке Филарету, хотя прямо не одобренная последним, всё-таки оправдалась и осуществилась на самом деле... и полагать должно, в том же именно значении и цели, чтобы дать читающим непосредственно сверять выражения и уразумевать смысл чего-либо неудобопонятного в Славянском тексте по тексту Русско-переводному. Немедленно же я постарался узнать, где и от кого следует, о самом происхождении этого издания. Но тут-то и оказалось, что хотя Псалтирь в указываемом виде и была напечатана в Лаврской Типографии назад тому более года (в 1883 г.), но выпуска этого издания не сделано было... Это меня заинтересовало ещё более, – так как у меня родились другие уже мысли, именно: не значит ли, что здесь оправдывались вполне слова высокопр. Филарета, решительно отрицавшего подобное издание Псалтири... Это-то последнее действительно и оказалось. По просьбе моей мне позволено было прочитать подлинное делопроизводство по настоящему предмету, имеющемуся в Архиве Лаврского духовного Собора, где оно числится, однако, не вполне ещё оконченным за неполучением определенного, или точнее сказать, никакого решения оттуда, куда об нём давно уже было представлено – именно от Святейшего Синода. Между тем по решению Лаврского духовного Собора, утвержденному Высокопреосвященнейшим Митрополитом – Платоном, всё издание Псалтири (в количестве 1200 экз.) воспрещено к выпуску и хранится в кладовой запечатанным, – а с Бывшего Начальника Типографии положено взыскать деньги по стоимости всего издания. Значит результат тот, что этого издания как бы и не было... и вероятнее всего, оно и не будет выпущено никогда... Не имевши права, да и в силу личной моей скромности и осторожности, я даже и не просил себе позволения сделать выписку из делопроизводства, хотя мною от слова до слова прочитанного в Канцелярии Собора; – не решился просить себе и экземпляра изданной Псалтири, как находящейся под запрещением; – но тем не менее, я имел возможность восполнить всё это из устных сообщений от многих достовернейших лиц, из коих некоторые, – что для меня было особенно важно и дорого, – передавая во всей подробности о ходе дела об издании Славянско-Русской Псалтири, припоминали и то, что известно было им, – иным лично, а другим по преданию, относительно рассуждений высокопр. Филарета, именно тех самых, какие приведены нами выше. Не указывая поименно на многих других лиц, состоящих Членами – самого Лаврского духовного Собора и, следовательно, участвовавших во всём делопроизводстве и решении по этому предмету, я позволяю себе и нахожу более и авторитетным, и уверительным для меня самого сообщение моего бывшего духовного отца, всеми глубоко чтимого в св. Лавре Игумена-схимника отца Агапита, пользовавшегося ещё и при жизни высокопр. Филарета его благорасположением духовным. «У меня есть – говорил мне сей духовный старец – и самая эта Псалтирь... и я начинал было её читать, но не возымел желания прочитать всю, – а только по местам... Эту Псалтырьку я вам, батюшка, сейчас и отдам... Доставши книжку, он примолвил, – вот можете и сами увериться, что как мало я её читал; гораздо более половины листов в ней остаются и теперь не разрезанными... Человек-то я не учёный и судить, и говорить что-либо особенное я не могу, как другие, от которых мне приходилось слышать кое-что об этой Псалтирьки, которая, поэтому, и была воспрещена для выпуска. Скажу только, что напечатанная по Русскому-то переводу, она сбивает как-будто с мыслей должных, какие наоборот прямо идут к душе, когда читаешь тот же самый Псалом, или стихи отдельные по Славянскому тексту... Раскрывши Псалтирь наудачу между неразрезанными и, следовательно, не читанными ещё им самим, страницами, именно на Псалме 76. – Старец, как бы с изумлением, увидел в стихе 4-м слова по Славянски читаемые так: »Помянух Бога и возвеселихся... а в Русском: «Вспоминаю о Боге и трепещу... и ещё в стихе 6-м: по Славянски:Помыслих дни первыя и лета вечная помянух, и поучахся... а по Русски: »Размышляю о днях древних, о летах веков минувших... Ну вот, сами видите вы, батюшка мой, какова тут разница... По славянски читая, я чувствую, – что явозвеселихся, – а читая по Русски – должен чувствовать я же – что я трепещу... И ещё по Славянски сказано: помянух лета вечная и поучахся… ну значит, я действительно и должен поучаться от воспоминаемых лет вечных, а не временных только и суетных…», а по Русски то и помину нет, чтобы я поучался... и о вечных-то временах нет и намёку... Так вот, значит, я истинную правду вам сказал, что по Русскому то переводу очень многие слова сбивают с мыслей и чувствований должных, а не идут к душе так, как в Славянской Псалтири... Так, Бог же с ней, этой Псалтирькой; – возьмите её себе навсегда и, пожалуй, поверьте и меня, – правду ли я говорю... Да, недаром и приснопамятный блаженный наш бывший Владыка Филарет, сколько я знаю, несомненно, больно не одобрял Русский-то перевод Псалтири, которая была и при нем у нас в изданиях и в продаже, только в отдельных книжках без Славянского текста. Владыка-то Филарет даже и самую-то гражданскую печать не позволял употреблять напр. в молитвенниках или в кратких житиях св. Угодников, которые начали было печатать отдельными книжечками гражданскою печатью... И будь бы он жив, избави Бог и подумать, чтобы издать такую-то Псалтирь, как вот эта. Да, впрочем, и эта-то теперешняя Псалтырька, кажется, так и истлеет в кладовой, где всё издание её даже запечатано... Её напечатали-то на обоих языках потому, что и вся Библия в последнее время издана по благословению Синода в Русском переводе; значит оставалось только перепечатать Псалтирь Русскую в одной книжке со Славянскою, но вышло иначе... Сначала здесь возникли недоумения и несогласия на счёт того, имеет ли де право здешняя Типография и самый духовный Собор делать такое издание; а потом Владыка Митрополит входил об этом с представлением в Св. Синод, и сам-то лично, там бывши, докладывал, – но дело доднесь осталось неразрешённым и, верно, никогда не разрешат издание такой Псалтырьки..., да и Бог бы с ней… Недаром же и блаженной памяти Владыка Филарет был против издания Библии на Русском языке, – о чем много-много толковали все в своё время, – да и теперь по поводу этой новоизданной Псалтырьки, тоже все, кто знает, – толкуют одно, что-де сбывается слово Владыки Филарета, который даже дал об этом будто бы особое завещание, – о чем конечно, вы знаете, если это было действительно так»... После этого, собственно, устного сказания старца – Игумена-схимника, несомненно, никто не потребует ещё каких-либо разъяснений, чтобы окончательно убедиться, насколько был прав в Бозе почивший Владыка Филарет в своём мнении относительно и ненадобности, и неуместности, и даже, в своей мере, не безвредности предначатого при нём дела о переводе всей Библии на Русский язык. Закончим всю эту историю следующими словами дневника: «Чувство душевного успокоения Владыки после того, как подписал он своё мнение (посланное на имя Обер-Прокурора Графа А.П. Толстого) о переводе св. Писания, Владыка перекрестился и сказал: «Слава Богу! Теперь я исполнил свой долг; более за мною ничего не остаётся. Как бы хорошо теперь и умереть... прибавил он»; – это бы ещё больше дало весу слову истины». (Дневник. 1856 г. 22-го Декабря стр. 23 на обороте).

Наконец скажем несколько слов о другом деле, которое появлялось тогда, – как замечено выше, – только ещё на заре, и относительно которого высокопр. Филарет пламенел вседушевным сочувствием и молитвенным благожеланием: «Дай Бог, чтобы это дело, – читаем его слова в дневнике о. Наместника, – как-нибудь только бы скорее сделано было...; а ошибки некоторые, при этом неизбежные, исправит время»513. Указываемое дело мы разумеем «об освобождении крестьян от помещиков». Из вышеприведённых слов (из дневника), очевидно, что, хотя это дело совершалось в особенном секрете и совершилось окончательно спустя уже четыре года, высокопр. Филарет знал о ходе его, а потому и желал, и ожидал скорого исполнения... Откуда же и как он мог знать и уверяться в этом, об этом было сказано нами ещё прежде, когда была речь о «Воссоединении Униатов»514, а именно. Так как, известный главнейший деятель по воссоединению Униатов, Граф Д.Н. Блудов и высокопр. Филарет были в самых всеискреннейших, в христианском духе и значении, взаимных чувствованиях и отношениях, и так как этот же Граф Блудов, а с ним и Я.И. Ростовцев были в числе главнейших же деятелей по крестьянскому вопросу, то от них – особливо от первого, – бывшего Председателем Государственного Совета в последние годы царствования Императора Николая Павловича, высокопр. Филарет и ведал, в возможной для тогдашнего времени верности, о ходе этого дела ещё при жизни Императора Николая Павловича515, а не только уже по воцарении Императора Александра Павловича, хотя он открыто выражал свои молитвенные сочувствования и благожелательствования собственно последнему, как имевшему увенчать это великое из великих дел новым успехом, преднарекая Ему, от преизбытка чувств патриотизма и Царёволюбивости, даже Имя «Преблагословенного» – о чём увидим сейчас же.

Как действительно пламенела душа в Бозе почившего молитвенными чувствованиями и благожеланиями по отношению к делу об освобождении крестьян, доказательством служит одно уже то, что менее чем за день до своей кончины, он не только вспоминал, но и возжелал узнать о ходе этого дела по самым последним известиям. Прибыл к Владыке, – читаем в дневнике под 20-м числом Декабря – Г.И. Галаган с женою для принятия последнего благословения. Рескрипта же Государя о крестьянстве он не привёз с собою, потому что не получил моей (Наместника) записки, в которой я просил его об этом. Но когда только прибывшие приняли благословение Владыки, он сам начал: «Хотя временным и не должно уже мне теперь заниматься, однако я желал бы слышать, как идет дело о крестьянах». Г.П. Галаган начал рассказывать содержание предложений, изъяснённых в Рескрипте Государя и в Циркуляре Министра Внутренних Дел; но Владыка всё-таки сказал: «Нельзя ли доставить мне самые эти бумаги?... Хотел бы прочитать я, пока ещё дышу... я буду молиться и там пред Господом о благоуспешном совершении этого дела»... О! поистине какое великое дело совершит Государь»! Тогда Он прославит Себя паче всех, – будет не только Благословенным, как Император Александр Павлович, ноПреблагословенным»...516. Нельзя не заметить об этом изречении в Бозе почившего, что оно, хотя было келейное при немногих, трех-четырех лицах, перешло, между тем во всеобщую известность – литературную и притом в самом веском значении. В таком именно значении оно употреблено в статье известного современного писателя, хотя из духовных лиц, но отличающегося своими взглядами и суждениями и в области публицистики, достоинство которых признаётся за ним бесспорно. Этот Автор в своей статье «по вопросу о духовенстве» – в частности «о положении и пристройстве детей духовного происхождения», коснувшись статьи г. Щебальского (Русск. Вести, Сентябрь 1869 г.), сказал: «Странно читать в этой статье г. Автора (Щебальского), вообще злоупотребляющего фактами ради своих целей... «что духовенство, при разрешении крестьянского вопроса, блистало своим отсутствием и безучастием»... Но мы думаем и утверждаем, – говорит достопочтенный Автор – Протоиерей A.М. Иванцов-Платонов, что для опровержения такого мнения Г. Щебальского вполне достаточно и того предсмертного слова Киевского Первосвятителя Филарета (Амфитеатрова), которое, в своё же время, облетело всю Россию, – слово, – что «Александр II будет »Преблагословенный«, когда уничтожит крепостное состояние»517.

Настоящее сказание относилось, как выше замечено, к самому последнему времени жизни в Бозе почившего: переходим и мы к повествованию об этом времени.

«После весьма тяжелой болезни, постигшей высокопреосвященного Владыку Филарета в самом конце 1855 г., он видимо стал изнемогать, подвергаться частым недугам, которые и встречал каждый раз, как предвестников своей кончины, но переносил их с изумительным терпением и благодушием и радовался всегда при мысли, что они приближают, вожделенный для него, час преселения в жизнь вечную! Как зрелый плод сам собою спадает с дерева, готовый для житницы, так и душа Архипастыря, созревшая в подвигах веры и благочестия, естественно стремилась в житницу небесную"…518.

В повествовании нашем о последних днях жизни, о кончине и погребении в Бозе почившего высокопр. Филарета мы, главнейшим образом, воспользуемся содержанием, изложенным в отдельной книжке, составленной и изданной в самые же первые месяцы после его кончины. С нашей стороны будет восполнено только то, что не могло войти в содержание указываемой книжки, сколько по самой скорости составления и издания её, столько и потому, что некоторые данные открывались уже впоследствии постепенно до настоящего времени519.

В описании «Последних дней жизни» высокопр Филарета читаем следующее.

«Имев от природы крепкое телосложение и сохранив свои физические силы от всякого преждевременного расстройства и истощения строгою, воздержною и правильною жизнью, какую всегда вёл от самого раннего детства, в Бозе почивший незабвенный Архипастырь Киева – Высокопреосвященный Митрополит Филарет, в схимонашестве Феодосий (Амфитеатров), и в глубокой старости был неутомим как в трудах Святительского служения, так и в подвигах иноческой жизни, и выносил эти труды и подвиги с удивительною бодростью, укрепляемый помощью свыше и необычайною силою духа в немощах плоти, изнурённой преклонностью лет. Только с 1853 года, и в особенности, после весьма тяжкой болезни, постигшей его в Декабре месяце 1855 года, он видимо стал изнемогать, подвергаться частым недугам, которые каждый раз встречал как предвестников кончины, но переносил с изумительным терпением и благодушием, и радовался при мысли, что они приближают вожделенный для него час переселения в жизнь вечную. Как зрелый плод сам собою спадает с дерева, готовый для житницы: так и душа Архипастыря, созревшая в подвигах веры и благочестия, естественно стремилась в житницу небесную, подобно душе Псалмопевца, который говорит: имже образом желает елень на источники водные, сице желает душа моя к Тебе, Боже. Когда прииду и явлюся лицу Божию? (Пс. 41:2–3), или душе великого Апостола, который писал: желаю разрешитися и со Христом быти. Мне еже жити – Христос, а еже умрети приобретение есть (Флп. 1:21–23). «Кто это держит меня здесь»? – говорил часто Архипастырь в постигавших его недугах; или же обращался к приближённым своим с такими словами: «не держите меня, отпустите меня; ведь я совсем уже приготовился отойти ко Христу Спасителю. Я не хочу умирать, а хочу вечно жить. Храмина тела моего видимо разрушается. Вот и ноги отказываются ходить и руки делать, и голова работать, а душа радуется, и желала бы хоть сейчас разрешиться. Слава Богу за всё! Довольно было с меня пожить. Уповаю на милость Его, что там будет мне хорошо. Дух мой стремится из уз плоти, и всё земное для меня уже чуждо; от того и тело моё так утончилось и исхудало. Как жених с нетерпением ждёт брачного дня для соединения с невестою, так и я жду и желаю разрешиться от этой жизни. Я также поступил бы со смертью, какИгнатий Богоносец, который, быв приговорён к съедению зверями, говорил: если звери пощадят меня, я нарочно раздражу их».

«Впрочем, при столь пламенном желании разрешиться от уз плоти, преданный вполне в волю Господню, в руках Коего жребий наш и у Коего исчислены месяцы и дни жизни нашей, Архипастырь был готов и ещё нести тяжкое для него бремя сей временной жизни, если то Господу угодно и, потому никогда не отвергал медицинских пособий, но принимал все средства, предписываемые ему в болезни врачами с совершенною покорностью. «Вы делайте своё дело, – говорил он им, – и я готов и буду всё исполнять. Душа моя жаждет разрешения, и никто мне не воспретит сего: но я готов и жить ещё – из послушания, если то Господу Богу угодно». Сила духа его, подкрепляемая благодатною молитвою и причащением св. Таин, с 1-го Августа 1854 года ежедневным520, всё ещё торжествовала над немощью плоти, восстановляла его здоровье, и он снова старался по прежнему и делами заниматься неопустительно, и часто служить, и не оставлять своего обычного келейного правила. Как укрепляли и придавали ему жизни молитва и причащение св. Таин, это сам он высказывал приближённым с особенным чувством умиления. «Меня поддерживает теперь, – говорил он, – и в физических силах только молитва. Встанешь поутру и через силу движешься; но возьмешься за молитву, и оживёшь, станешь бодрее и сильнее. Прежде я вставал в четыре часа, потом в три, в два, а теперь встаю уже в час. Нет сна, но зато я имею занятие самое приятнейшее для меня, молитвенное правило моё, которое продолжается три часа. После чего утомившись, я отдохну несколько перед обеднею, а там обедня и причащение св. Таин. Эти часы так отрадны мне, что я не променяю их и ни на какое царство. И скуки нет для меня в бессонницу. Затем пойдут уже, тяжелые для меня, часы земных занятий и суеты». «Вот что поддерживает мой дух: это причащение Божественных Таин Тела и Крови Христовых. О, какое это дивное руководство к Богословию, к истинному уразумению истин веры и спасения! Можно о всем читать, доходить до познания истины размышлением: но это всё не то... Божественные Тайны очищают, освящают и просветляют душу; в них тайна спасения самым делом совершается и как бы воплощается521. Вот, слава Богу, я уже сорок месяцев дознаю это ежедневным опытом. Это жизнь души; а без этого я не знаю, как бы и жить в такие лета». Опасаясь, чтобы по немощи его не было какого опущения в делах епархиального управления, – хотя до последних дней он всегда твердо держал их в руках, – он иногда приходил к мысли просить увольнения на покой. «Тяжело, – говаривал он, – до крайности носить мне бремя службы. Так мне всё наскучило. Отрадного так мало во всём. Итак бы хорошо совсем удалиться в Голосеево и посвятить себя единому Христу Спасителю! Вкусив сладости общения с Ним, крайне горько отрываться от Него какими бы то ни было житейскими делами. Я вступил уже на этот путь; сходить с него уже не могу, да и не захочу ни за какие блага». Не раз приготовлял он и прошение об увольнении на покой. Но сперва тяжкие обстоятельства Отечества с 1853 по 1856 год, а потом – уверенность, что и без того Господь позовет его скоро на вечный покой, удерживали его от исполнения сего намерения. «Нет, – говорил он, – видно уже до конца висеть мне на кресте. И Христу Спасителю говорили: сниди со креста, но Он не сошёл, а оставался на нём, пока Его сняли. Так и я часто слышу эти слова: сниди со креста – вопиют иногда дела, а иногда собственное нетерпение. Но я положил уже висеть, пока снят буду. Теперь уже не к чему; быть может недолго. Я вижу, Господь скоро позовет меня к Себе»522.

Такая уверенность Архипастыря не обманула его. Настал 1857 год. Он встретил его на болезненном одре и чаще прежнего повторял, что этот год верно уже последний для него. Недуги его, в самом деле, чаще повторялись и силы всё более и более ослабевали. Не чувствовал он обычного прежде оживления их и в Голосеевой Пустыне весною и летом. Редко мог совершать там и прежние прогулки; всё казалось ему, что проводит там последнее лето523; говорил, что душу его уже не занимает ничто и в этом, столь любимом, месте. Сильно озабочивала его только мысль об обещанном в сём году посещении Киева Их Императорскими Величествами, и он высказывал живейшее желание дожить до этого времени и принять, как можно лучше вожделенных Гостей. Желание это исполнилось. С каким нетерпением и заботливостью он ожидал Царственных Поклонников, с такою же потом радостью и пламенным усердием встретил Их и с удивительною, по летам его и состоянию здоровья, бодростью и неутомимостью руководил по святым местам Лавры и Киева. А по отбытии Высочайших Гостей долго самым приятнейшим предметом бесед его было воспоминание о Них. С живейшим восторгом всегда говорил он о глубоком благочестии Царственных Богомольцев, какое явили Они во время пребывания в Киеве, и радовалась душа его при мысли – какой прекрасный пример в этом подан Ими всей Православной Руси и как благословлять будет Их за сие благочестивый народ Русский. Утешался он и мыслию о чрезвычайной благости и внимании, каких удостаивался сам он от Их Императорских Величеств. «Хотелось, – говорил он, – непременно дождаться и видеть в Киеве Их Величества: это и исполнилось. Теперь можно бы и «Ныне отпущаеши» пропеть мне». Так и совершилось! Труд, подъятый во время сие Архипастырем, и изумительная бодрость, с какою он понёс сей труд, были напряжением последних жизненных сил его, после которого настал совершенный упадок их. В том же месяце заболел он, и хотя скоро оправился, но так сделался восприимчив к самым малым переменам воздуха, что выезд из дома на самое краткое время и при всех предосторожностях подвергал его простуде. Потому он до самой уже кончины не выезжал никуда решительно. Впрочем, во все воскресные дни и праздники служил неопустительно в теплой церкви.

В таком положении Архипастыря наступило 1-е Декабря – день Филарета Милостивого, его ангела. Издавна он имел обычай проводить день сей в молитвенном безмолвии, уединяясь почти каждый год в Голосееву Пустынь и уклоняясь от всех приветствий и приёмов. Теперь не мог он отправиться туда; притом день был воскресный. Предложено было ему общее желание видеть и приветствовать его в этот день всем. Но он не согласился. «Буду, – говорил, – праздновать день своего Ангела по прежнему обычаю в совершенном уединении и для сего удаляюсь на весь день на ближние пещеры к св. Преподобным: это лучше, – ибо сказано: »с преподобным преподобен будеши«. Так и было: отслужив в св. Пещерах в церкви св. Преподобного Антония, а потом, поклонившись св. Угодникам в ближних и дальних пещерах, он провел остальное время дня до вечера в келлиях покойного старца иеросхимонаха Парфения и только к вечерней службе возвратился в Лавру в свои покои. После службы, когда ближайшие к нему лица приветствовали его со днём ангела и изъявляли обычные желания, чтобы Господь дал пастве Киевской ещё впредь праздновать день сей,  он отвечал: «Нет, благодарю за такое желание. Не хочу, чтобы оно исполнилось. Ведь это в 60-й уже раз я праздную нынешний день. Может быть в целой России нет такого монаха, который бы сравнялся со мною летами в монашестве. Нет, этот день уже не повторится для меня. Да признаться, выходя из святых пещер, и припав ко гробу св. преподобного Антония, так усердно помолился ему, чтобы он принял меня к себе в небесные обители, что, думаю, он услышал и исполнит мою молитву». В самом деле, в это время, по всей вероятности, положено было начало в нём той болезни, которая впоследствии оказалась смертельною, хотя и не вдруг обнаружилась в своей силе. И сам он чувствовал это и высказывал, что точно 1-го числа получил болезнь и её послали ему св. преподобные Отцы. Утром на другой день вручена была Архипастырю телеграфическая депеша с поздравлением ко дню Ангела от Её Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Александровны, и с вопросом о состоянии здоровья524. С живейшим чувством благоговения и благодарности за такое Высочайшее благоволение, прочитал он депешу и сказал при этом: «чудное дело! я и во сне видел, что получил депешу и был рад. Какое сочувствие! Но я же и молюсь много за Государя, Государыню и Чад Их». Тогда же надиктована была им и отправлена ответная депеша, с изъявлением всеподданнейшей благодарности и присовокуплением, что и последние силы посвящает служению, священнодействию, молитве, службе.

6-го числа, в день святителя Николая и Тезоименитства Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Николая Александровича, Архипастырь в последний раз совершал божественную Литургию в теплой церкви. После неё, по обычаю, принимал посетителей, и никакой особенной перемены в состоянии его здоровья не было заметно.

Но 7-го числа, с самого утра он почувствовал простуду, жаловался на кашель, головную боль и озноб, и слёг в постель. В прежние болезни свои, сделав уже различные распоряжения благотворительные, он и теперь первее всего занят был мыслью: чтобы ещё сделать доброго. «Хочу, – говорил он,  – тысячу рублей серебром передать Лавре с тем, чтобы проценты с этой суммы были раздаваемы всегда нищим в день моей кончины. Думаю, что это будет хорошо. Кто получит хоть малую частицу из этого, всё перекрестится и скажет: дай Бог ему вечную память! Упокой душу его»! Распоряжение сие было немедленно исполнено.

8-го числа, в воскресенье, не мог служить и после ночи, проведённой без сна, продолжал быть в постели, но не оставил обычного своего молитвенного правила, хотя и не сам читал оное, а слушал от иеромонаха: к ранней же литургии выходил сам в церковь для причащения св. Таин. Приглашённые врачи нашли, что у него катарр и прописали нужные средства. Болезнь уступила им и здоровье Архипастыря видимо восстановлялось, хотя предчувствие, что конец его близок, не оставляло его и становилось сильнее и сильнее. Чаще прежнего повторял он слова: «храмина тела моего разрушается... Не удерживайте меня, отпустите меня... Возьмите себе землю и дайте мне небо. На что я вам? Кому нужен? Когда заметили ему, что жизнь его ещё нужна и драгоценна для многих, особенно для бедных, вдов, сирот, – он отвечал: «Да, правда, многие кричат за меня, особенно бедные. Заболю, – начинают молиться. Видно, вопль этот доступен к Богу и имеет он силу. Видно, Господь, слышит этот вопль... Когда я выхожу, и они видят, что я едва двигаюсь, то начинают кричать – поддержи тебя, Господи! Продли твою жизнь, Господи! Вот я взял к празднику жалованье, всё пятачками, гривенниками, четвертаками, полтинниками, – до праздника все разойдутся». Видно было, что душа его чувствовала живейшую отраду в творимой им ежедневно милостыне, и ещё здесь предвкушала то блаженство, которое обещано в Евангелии милостивым. Занятый мыслью об отшествии, он высказывал тогда же различные распоряжения на случай своей кончины. Имея правилом ежедневно читать св. Евангелие и отдыхать душою на сём чтении между обычными занятиями дневными525, Архипастырь и в болезненном, полусонном забытьи видел себя за этим, любимым для него, занятием. «Я обыкновенно читаю Евангелие, говорил он; теперь и во сне часто будто вижу перед собой Евангелие, читаю будто и, окончив чтение, хочу поцеловать слова св. Евангелия, где имя Иисуса Христа или другое из Имен Божественных. Но только что стану наклоняться, тотчас просыпаюсь, и смотрю – Евангелия нет. Иногда представляю, будто служу, молюсь». Так – что душа любит наяву, тем занята бывает и во сне.

12-го числа Архипастырь был уже в состоянии сам совершить келейное правило своё, а 13-го и 14-го утром занимался делами обычными, принимал с докладами, подписывал бумаги и чувствовал, что болезнь его как будто совсем прошла.

Но – это был не конец болезни, а краткое время, на которое она уступила остаткам жизненных сил, ещё бывших в его организме и дала им вспыхнуть в последний раз при помощи принятых благовременно медицинских пособий. Скоро вслед за тем она возобновилась со всею силою и сделалась смертельною, продолжавшись ровно семь дней. И это была истинная страстная седмицаАрхипастыря, в которую он, – любя во всю жизнь ежедневно и еженощно воспоминать молитвенно спасительные страсти Христовы, – ближайшим и преискреннейшим образом приобщился оных и, по собственному выражению его, как жил всегда на кресте, так и умер на кресте526. И изумительны были его терпение, благодушие, младенческая кротость и безропотность, с какими он переносил предсмертные страдания до последней их минуты, не обнаружив ни тени какого-либо неудовольствия, или ропота на кого-либо, или на что-либо; поразительна была и сила духа его, сила веры и упование, с которыми он бестрепетно встречал смерть лицом к лицу и, несмотря на всю болезненность её, ждал её как ангела утешителя. Нельзя было не удивляться также и тому, как сохранилась у него до последнего часа вся сила сознания, самого ясного и бодрственного, и даже целость чувств зрения и слуха, при всем том болезненном сотрясении, какому подвергся организм его в сём тяжком недуге.

Того же 14 числа вечером Архипастырь подвергся сильнейшему припадку болезни: он вдруг почувствовал крайнее стеснение в груди, кашель, боль в желудке, сильный жар во всем теле до того, что был весь в огне и по временам забывался, – спрашивал: «не был я ныне в пещерах»? воображал утро, тогда как был вечер. Но и при этом забытье, несмотря на тяжкие страдания, помнил существенное: когда прибывшие врачи предлагали принять лекарство, он долго отказывался, говоря: «не стану; вот приобщусь, тогда стану принимать лекарства». И только тогда, как уверили его, что ещё вечер, а не утро, и лекарства не помешают причаститься, принял оные. Ночь проведена без сна и тяжело, хотя медицинские пособия, оказавшие вскоре свои действия, и облегчили несколько болезнь. Впрочем после полуночи выслушано им правило ко святому Причащению, а утром 15-го числа в обычный час (7-й) он оделся и вышел с великим усилием к Литургии, и причастился, по обычаю, в малом архиерейском облачении, в олтаре. После Литургии чувствовал себя несколько лучше, но потом во весь день был очень слаб и пищи не принимал никакой, требуя только питья для утоления, палившей его, жажды. С приходившими для посещения его почти не мог говорить и только повторял: «человек яко трава... Отпустите меня... кто меня удерживает?!.. Желал бы скорее пропеть: Ныне отпущаеши ... Душа стремится... Но – воля Божия»! А ближайшим домашним своим говорил: «готовьте меня к погребению; я отойду от вас». К вечеру того дня жар, по видимому, уменьшился; но всю ночь на 16-е число провел без сна; после полуночи опять слушал правило ко Причащению, а утром опять для Причащения св. Таин выходил на Литургию и причащался в олтаре в полуоблачении. Прибывшие вскоре, врачи нашли, что болезнь усилилась и внутренний жар стал сильнее: оказались признаки воспаления в правом легком. Были прописаны и употреблены немедленно надлежащие средства, а между тем видя, что напряженные движения больного для слушания Литургии и причащения, а также то, что с 12-го часа ночи, готовясь ко причащению, он не принимал не только лекарств, но никакого питья, ни даже простой воды для утоления палящего его жара, врачи просили его поберечь себя всячески от малейшего движения с постели и утолять жажду после полуночи, хотя святою водою. Тяжелы были душе Архипастыря эти требования, по первому он покорился, чувствуя и сам, что не в состоянии уже ходить в церковь для причащения и решился причащаться с сих пор во внутренних своих покоях. Впрочем, с заботливостью душевною говорил: «как же это мне причащаться здесь на постели?! Быть может, хотя в кабинете, где занимаюсь. Меня могут перенести туда на кровати». Когда замечено было ему, что Господь готов всюду, во всяком месте посещать болящих, даже в темницах, – он сказал: «Да посетит больного, где бы он ни был, – это любимое дело Спасителя». А на второе требование решительно не согласился; изъявил только желание, чтобы Литургия, вместо 6-ти часов, начиналась ранее, в 5-ть, дабы сократилось, хотя несколько время, которое он томился жаждою без утоления её. Принятые лекарства оказали некоторое действие, но по-прежнему больной сна не имел ни днем, ни ночью, и пищи не принимал, а предчувствие близкой кончины переходило у него в решительное убеждение. «Зачем они будут беспокоиться? – говорил он о врачах. Ведь не помогут; пожалуй, ещё помешают, а в нашем звании это не хорошо. Не перестать ли принимать лекарства? Буду питаться одними св. Тайнами: это одно и нужно ещё теперь». Продолжал и распоряжения делать касательно погребения. «Положите на меня во гроб, – говорил, – панагию Московского Митрополита527. При погребение и поминовении устроить всё, как прилично».

Ночь на 17-е число Архипастырь провёл без сна и тяжелее прежних ночей. Впрочем, правило обычное выслушал; для причащения же не выходил к Литургии, а благословил Наместнику принести св. Дары в кабинет. Перед окончанием Литургии он оделся, облачился в мантию, малый омофор и епитрахиль и с великим трудом переведён был в кабинет и посажен в кресло. Когда принесены были св. Дары и поставлены перед иконами на особом столике, Архипастырь, поддерживаемый иподиаконами, пал перед ними на колена и в таком положении, с глубочайшим благоговением, приял отдельно Тело, а потом Кровь Христову. Отдохнув несколько после сего и выслушав благодарственные молитвы, он отведён в постель, и хотя душою утешен и укреплён был принятием св. Таин, которых не чаял дождаться, но телом крайне изнемог. Видя с часу на час усиливающуюся слабость его, предложили ему, не благословит ли завтра совершить над собою елеосвящение. «Хорошо, – отвечал он, – распорядитесь. Пригласите преосвященного Стефана, архимандритов, старцев. Сперва приобщусь, а потом Елеосвящение». Принесена была почта; прослушал некоторые письма и потом спросил: «что в газетах? Нет ли чего особенного? Каково – Англичане в Индии». Ему отвечали согласно с содержанием газет. Но говорить ему было трудно. По временам он как бы забывался для сна; потом тяжело кашлял; иногда приказывал себя поднять и посадить на несколько минут в кресла; но сна настоящего не было и пищи тоже не принимал. После всенощной, которую во все эти дни и после до кончины, совершали в кабинете его, а он слушал оную с постели или же сидя близ неё в креслах, Архипастырь чувствовал себя несколько легче, дыхание было свободнее и кашель легче. Только сильно жаловался на боль в правом боку и жар внутренний по прежнему палил его. Врачи, не скрывавшие опасности положения больного, ещё не теряли, впрочем, надежды и просили его продолжать прежние средства, и в особенности не тревожить себя ничем. Вследствие этого предложено было ему: не отложит ли Елеосвящение? «Нет, – отвечал он, – отлагать не следует».

В ночь с 17-го на 18-е число, проведённую как прежде без сна, Архипастыря озаботила мысль, что в завещании его, написанном ещё в 1851-м году, есть обращение к почившему в Бозе Государю Императору НИКОЛАЮ ПАВЛОВИЧУ, и при чтении оного и новом подписе в последний раз, в настоящем году, он оставил это место без перемены. Призвав Наместника и Екклесиарха, он говорил им: «не переписать ли вновь завещание»? Но когда ему заметили, что теперь трудно будет ему подписать его, и притом для Лавры дорого особенно завещание, писанное собственною рукою его, а Государь Император слова, обращенные к Его Августейшему Родителю, конечно, примет, как бы сказанные к Нему Самому, то он успокоился и принесённый уже пакет с завещанием велел опять отнести в ризницу. Между тем о своём положении говорил: «плохо моё здоровье; перемены нет никакой на лучшее: грудь и бок крепко болят. Хотя врачи усердно заботятся обо мне, но как они дадут мне то, чего сами не имеют? Один Иисус Христос есть жизнь наша: но если Он ничего не делает, то, что они сделают? Да и смерти я не страшусь. Это может казаться для иных странным; но таково настроение души моей. Желаю отойти ко Господу. Боюсь одного – как бы не остаться ещё в живых. Врачи делают своё дело. Нужно было отдать честь науке и их искусству и усердию, и удовлетворить желанию паствы и Лавры, а теперь пора предаться в волю Божию. Попрошу их оставить меня без лекарств».

Время приближалось к утру и Архипастырь, выслушав правило, ожидал Литургии. К причащению не мог сам уже идти даже в кабинет, но не захотел и в постели причащаться, а его вынесли в креслах в кабинет, и облачившись в мантию, он, как и вчера, причастился, пав на колена перед принесёнными св. Дарами. Перенесённый опять в постель, он просил ускорить совершением Елеосвящения, и оно совершено было в девятом часу Преосвященным Епископом Стефаном528 и собранными архимандритами и иеромонахами Лавры. Архипастырь, во время священнодействия, был в постели, в левой руке держал свечу, а правою часто полагал на себе крестное знамение. Зрелище было глубоко трогательное и умилительное... Лицо больного было спокойно и светло, как бы совершалось над ним что-либо торжественное и радостное, но на лицах предстоящих были слёзы, и они едва удерживали рыдание... По совершении таинства, больной всем присутствовавшим преподал прощение и благословение, и у всех взаимно просил себе прощение и молитв. «Простите меня, – говорил, – и молитесь за меня. Намеренно я никого не оскорбил, но, по должности и службе, быть может, кто и оскорблён мною. Поручаю вас Божией Матери и св. угодникам. Желаю, чтобы Господь дал вам после меня пастыря доброго и учительного». Долго продолжалось прощание; ибо Архипастырь приказал всех допускать и никому не воспрещать приходить к одру его и всех благословлял, кто желал принять благословение. И потому, пока принял он всех приходивших, чрезвычайно утомился и был в крайнем изнеможении. После некоторого отдыха опять продолжал принимать приходивших за благословением. Прибыл посетить его г. Киевский Военный Губернатор, Князь Васильчиков529. На вопрос его о здоровье Архипастырь сказал: «какое моё здоровье? время моего отшествия наста», и потом просил его написать по его кончине Государю Императору, что «если обрящу там дерзновение пред Господом Богом, то первая молитва моя будет за Его Императорское Величество, Его Августейшую Супругу, Чад, Братьев, и весь Царствующий Дом и за всю Россию. Буду молиться и за вас, и за семейство ваше». Вечером, после всенощной, прибывшие врачи нашли, что болезнь идет вперёд и надежды осталось менее; впрочем, прописали ещё лекарства и больной согласился ещё принимать их, хотя и просил в начале оставить его без лекарств. Когда они в ближайшей комнате советовались с собою и довольно долго разговаривали, он сказал окружавшим его: «доктора думают долгую думу, но не помогут; это я чувствую; пришло моё время. Ныне вы ходили около меня в беленьких (т. е. ризах при Елеосвящении), походите скоро и в черненьких... Готовьте меня к погребению». А врачей отпуская, сказал: «простите и благословите; быть может, не увидимся». После того, оставаясь по прежнему без сна и пищи, продолжал делать ещё последние распоряжения, сказывал, кому что дать на память о нём и кого чем наградить за службу ему, кому быть при погребении его, изъявив желание, чтобы, ради болезни преосвященного Викария, приглашён был Преосвященный Подольский Евсевий и проч.530.

Выслушав молитвы к св. причащению рано утром 19-го числа, Архипастырь, чувствуя, что не может уже и в кабинет перенесён быть для причащения, говорил: «как же это причастится мне»? «Благословите, отвечали ему, с одним св. Потиром придти к вам, к постели». «Хорошо, – сказал он, – меня здесь посадят в кресла и я буду ждать. Да как бы поскорее? Поспешите начать обедню. Теперь всякая минута величайшее для меня благодеяние». Обедня начата в начале пятого часа, а в начале шестого принесены св. Дары. Больной, облачившись как прежде в мантию, сидя в креслах близь самой постели, прочёл перед св. Потиром «Верую Господи» и приобщён лжицею; но потом, обняв руками своими Потир, приобщился из него сам до трех раз Пречистой Крови и, целуя его, в живейшем душевном восторге произнёс: «о жизне моя! о свете мой! о надеждо моя»! Когда после сего он несколько отдохнул и успокоился от сделанного им напряжённого движения при облачении и потом разоблачении его, на вопрос: «вам как будто легче теперь», – отвечал: «Нет! это вот радуют меня св. Тайны и разливают жизнь по всему телу; от того я чувствую себя в это время несколько легче». Прибывшие врачи нашли, что болезнь в прежнем положении, но он видимо слабеет более и более. Несмотря на то, приказано было им допускать всех, приходивших за благословением и, принимая их с удивительным терпением, он беседовал с ними и отпускал, благословляя малыми иконами; а иным преподавал и приличное их званию и состоянию наставление. Так говорил он одному посетителю: «Я отхожу в жизнь вечную, а вы поживите. Желаю вам здоровья и благополучия временного и блаженства вечного. Да помните Бога и не ограничивайте своих желаний и своей службы одними временными видами, а старайтесь получить Царствие небесное. Вот я прожил восемьдесят лет и говорю по опыту, что жизнь наша, – если ограничиваться одним настоящим, временным, крайне жалка и ничтожна и одна совершенная пустота и суета, и не стоило бы жить из-за этого. Но когда живем и употребляем жизнь для блаженства вечного, – это совсем другое дело. Так и вы живите». Врачи, кроме прежних лекарств, просили было его принять пластырь на грудь; но он, вспомнив, что подобный пластырь, когда то употреблённый им, крепко наскучил ему, не согласился принять, просил оставить его, хотя на этот день, и без прочих лекарств. «Что они мне помогут? – говорил он. Только помешают природе производить свой процесс... Оставьте ей довершить своё дело, т. е. отделить душу от тела. На что мне теперь лекарства? Мое лекарство – Иисус Христос». «Слава Богу, – продолжал он, – перекрестившись при этом, что дождался приобщиться св. Таин! Вот моя пища... Все другое мне несвойственно». «Но мы ещё ожидаем кризиса вашей болезни» – возразил врач. «Какого кризиса? – отвечал он, я ожидаю разрешения от тела: вот мой кризис».

В двенадцатом часу дня явился офицер с телеграфической станции с вопросом о состоянии здоровья Архипастыря, для доставления депеши о сём в кабинет Его Императорского Величества по особому оттоле повелению, и с прошением ежедневно для сей цели присылать на станцию нужные сведения. Узнав о сём, больной надиктовал сам ответ в следующих выражениях: «здоровье преосвященного митрополита очень слабо, и он спокойно готовится к отшествию из жизни временной в вечную». Прибыл проститься с ним преосвященный Викарий, сам тоже больной и доживавший последние дни. Видя его тяжелое положение и уверенный, что скоро встретится с ним за гробом, Архипастырь скоро отпустил его531. Входили и многие лица за благословением и все были принимаемы до самой всенощной, после которой с особенною заботливостью повторял часто: «дал бы Бог завтра дождаться причащения св. Таин»! На вопрос: не прикажет ли начать обедню ещё раньше, – отвечал: «чем раньше, тем лучше». А о положении своём говорил: «тяжелое, ужасное, мучительное томление! Много испытал я болезней и тяжелых: но такой ещё не бывало у меня. Да, правда, я как жил на кресте, так видно и умереть ныне надо на кресте». По временам впадал в дремоту на несколько минут, но потом опять тяжело откашливался; жар внутренний палил его по-прежнему. «Это природа совершает свой процесс, – говорил он, – переплавляет и претворяет мое тело». Однажды, после минутной дремоты, до четырех раз перекрестился с молитвою, и потом сказал: «как имя Священномученника, которого завтра память совершается? Хочу вспомнить, и никак не вспомню. Да вот, как Архиерей Кавказский»? – Игнатий, – сказали ему. «Да Священномученник Игнатий, великий угодник! И начало предпразднества Рождества Христова. А праздник, Бог даст, я там буду праздновать»! Прибыли некоторые лица с семействами принять благословение. Дозволил войти и на приветствие их сказал: «время отшествия моего приблизилось; и я ничего не желаю на земле, а желаю только разрешиться и со Христом быть». «Ваша жизнь в руках Божиих, – сказали ему, – и как Богу угодно». – «Конечно, как Богу угодно, – отвечал он, – но желать позволительно и должно». Благословляя, всем дал по иконке и прибавил: «желаю вам благополучия временного, а в жизни вечной Царствия небесного. Наипаче будьте благочестивы, преданы св. Православной Церкви и верны Царю». Бывшие в тот же вечер, врачи нашли, что в местном поражении легких у больного нет перемены, но больной, видимо слабнет и надежды весьма мало. «Разве один Творец Всесильный, – сказал один из них, – совершит какую-либо необыкновенную перемену»!

Ночью на 20-е число Архипастырь, как и прежде, не имел сна, а только по временам легко забывался на несколько минут; принял ещё некоторые лекарства. Душа его, видимо, была занята мыслию о предстоящей ему скорой кончине и жизни загробной. «Я помышляю, как буду лежать во гробе», – проговорил он однажды окружавшим его, приняв на постели точно такое положение, какое обыкновенно дают усопшим, – и видно было, что это помышление не тяжело и болезненно, а радостно и отрадно было для него. Потом, около полуночи, вдруг запел тихим и прерывающимся, но ещё довольно внятным голосом песнь: «зряще мя безгласна и бездыханна прележаща», и пропев её всю до конца, сказал: «вот вам последняя моя песнь. Какая прекрасная песнь»! Вслед затем, прочитал также вслух всю до конца молитву из субботней полунощницы: «Величая величаю Тя, Господи, яко призрел еси на смирение моё, и неси мене затворил в руках вражиих»532. Спустя несколько времени сказал: «чувствую себя несколько легче во всем теле», и жар уменьшился, и грудь и бок как будто не так болит, и мокрота не так давит. Не приготовляет ли это мне перехода в другую жизнь»? Хотя таким образом душа его постоянно занята была горним отечеством, в которое стремилась и уже готова была воспарить, но притом с живейшим сочувствием обращалась ещё и к дольнему отечеству и озабочивалась мыслию о предстоящих ему судьбах. До болезни не случилось ему читать, только что вышедшего, Высочайшего Рескрипта Дворянству некоторых губерний Западного края и отношение Министра Внутренних Дел касательно нового устройства быта помещичьих крестьян. Теперь он вспомнил об этом. «Нельзя ли достать тех бумаг? – сказал он: хотел бы прочитать, пока дышу. О! какое великое дело сделает Государь! дал бы ему Господь успешно совершить этот подвиг! Тогда и Россия вступит в новую эпоху... Тогда и Государь Александр Николаевич прославит Себя паче всех; будет не только Благословенным, как Государь Александр Павлович, но »Преблагословенный».

Вскоре после полуночи Владыка слушал обычное правило ко св. Причащению и благословил Иеромонаха, читавшего оное всегда во время болезни, иконою. Пред обеднею на вопрос, – как ему угодно причаститься, – сказал «Придти с одним св. Потиром. После непродолжительного спокойствия во всем теле, опять у меня мучительное страдание». Обедня начата в пятом часу. Для причащения, облачившись по обычному, он посажен в кресла около постели. Св. Дары, как и вчера, преподаны лжицею, но после того он опять, обняв св. Чашу, ещё трижды причастился Пречистой Крови и, отслушав молитвы благодарственные, часто повторял: «слава Богу, что сподобился и ныне принять св. Тайны! Не знал, как дождаться сего блаженного времени». Прибывшие в 10-м часу, врачи нашли, что хотя ночь проведена немного спокойнее, но больной очень ослабел, и дыхание сделалось труднее и, потому опасность возрастает с каждым часом. Нужно было отправить депешу на телеграфическую станцию для доставления в Императорский Кабинет. Это самое и написано было, с присовокуплением, что врачи мало подают надежды. Он прослушал и сказал: «написать не так, а «что надежды нет никакой». Отпустив врачей, он объявил, что хотя они и прописали ему ещё лекарства, но он принимать их не станет; будет утолять только жажду тем питьём, какое они указали, и только. Между тем окружавшим опять сказал: «приготовляйте меня к погребению. Вот там шкатулка со св. схимою, приготовленною мне во гроб. Пожалуй, её можно и посмотреть теперь. Не послать ли теперь же и за гробом»? Отперли шкатулку и нашли там новую схиму. По собственному указанию его, собрали и другие принадлежности к погребению новую власяницу, подрясник простенький, пояс и всё прочее, и положили вместе со схимою в шкатулку.

Пришли вновь многие за благословением. Принимал всех, несмотря на тяжкие страдания и крайнюю слабость, с любовью и радушием благословлял всех иконками и преподавал почти каждому краткие, но приличные и назидательные пастырские наставления, и все, в последний раз целуя руку его, отходили со слезами и долго не могли осушить их. У всех видна была искренняя и глубокая скорбь о Святителе, у всех усердное желание, чтобы Господь продлил ещё драгоценную жизнь его, и никому не хотелось верить, что последний час его близок. «Посылайте поклон о. Парфению, – сказал он одним, бывшим ближайшим духовным детям сего старца: – я скоро там увижусь с ним». С особенною живостью говорил он с одним господином об устройстве в сельских приходах казённого ведомства, сколько возможно более, благолепных храмов, – чего требует как вообще святость священнодействий, совершаемых в них, так в особенности местные обстоятельства сего края. Одной жене лютеранке, пришедшей с мужем Православного исповедания, сильно внушал принять Православие. «Бог да благословит, – говорил он, – исполнить тебе это. Я непременно советую и даже приписываю. Между мужем и женою не должно быть ни в чём разделения, тем паче в вере, чтобы и здесь вместе исполнять все обязанности христианские, и там предстать пред Господом в Царствии небесном».

Принесена была почта. Он прослушал некоторые письма. Когда сказали ему, что в Пчеле, в одном из последних №№ напечатано известие о Высочайшем посещении Киева, он рад был сему и просил прочитать эту статью. Выслушав её всю до конца, сказал: «вот этой-то славы дай Им Бог более! Всякой другой славы у Них много, а слава благочестия особенно и всего более нужна Им (разумея Их Императорские Величества). Это всякому Русскому приятно будет прочесть». Выслушав также со вниманием Рескрипт Государя Императора и циркуляр министра касательно крестьян и повторив при этом желание, чтобы дал Господь успешно совершиться сему великому делу, обещался, что это будет и там предметом усердной его молитвы пред Богом. В полдень посетил его опять Князь Васильчиков. Беседуя с ним, он опять просил его написать Государю Императору, что умирает с пламенною молитвою в душе о Нём и о всём Августейшем Доме и по смерти молиться будет о Них. «Я жил на кресте и умру на кресте, – между прочим, говорил он Князю. Много я получил, правда, и отличий и почестей, но всё это мало меня занимало. Везде мне много было скорбей. Но благодарю за всё Господа»! Потом просил Князя продолжать своё доброе расположение к Лавре, к Академии и ко всей пастве. Прощаясь с ним, благословил его иконами и изъявил желание видеть детей его. Вследствие сего Князь вновь посетил Владыку с детьми своими вечером, и Владыка ещё довольно побеседовал с ним и, благословив детей иконами с приличными благожеланиями и пастырскими наставлениями им533, простился с Князем в последний раз.

«С часа шестого до девятого длилось его страдательное состояние… С чтением первых тропарей келейного канона Богоматери он успокоился, благоговейно слушал и непрестанно осенял себя крестным знамением, а из померкавших уже и полузакрывшихся очей струились слёзы… При чтении тропарей хвалитных движение рукою прекратилось и дыхание становилось редкое. В руку его была дана зажжённая свеча, на грудь положен крест; движения не было заметно, но свеча в руке держалась…а из очей, уже совсем закрывшихся, продолжали струиться слёзы… При начатом последнем чтении кафизмы:блаженны непорочнии в путь ходящии… исходили уже последние дыхания и, наконец, блаженная душа Святителя воспарила ко Господу, оставив на лице почившего совершенное спокойствие праведника»534.

Последние часы жизни, видимо для всех, приближались... В обычное, впрочем время была совершена и выслушана умиравшим всенощная. Врачи прибыли ещё и составили такую депешу: «больной не принимал пищи; дыхание затрудняется и становится более поверхностным. Силы ещё упали. Сознание полное. Надежды нет». Прослушав сию депешу, Владыка велел поправить так: «больной не принимал пищи и лекарств». «Отпуская врачей, он благодарил их за усердие и заботы о нём, простился с ними и просил не беспокоиться посещать его, сказав, что верно завтра уже не увидится с ними. Между тем, ещё прежде всенощной он сделался так слаб, что можно было опасаться каждую минуту, – не настаёт ли последний час его». «Простите, отцы и братия, – сказал он однажды приближённым своим, стоявшим около болезненного одра его; я уже отхожу от вас». «Но прежде благословите нас», – отвечали ему, – и он приказал подать св. иконы, благословил каждого особою иконою. Дано было знать начальствующим в духовных учебных заведениях, в Лавре и в других некоторых ведомствах. Вечером явились и они к одру умирающего и все приняли последнее благословение и одарены иконами, которые он сам выбирал и указывал каждому. Ночь проведена в крайне мучительном томлении от внутреннего жара и стеснения в груди. Около полуночи Архипастырь просил, чтобы принесены были запасные Дары на случай, если смертный час настанет ранее обедни, и выслушав правило в два часа, беспрестанно спрашивал: который час и скоро ли обедня и повторял: «о, как бы дождаться мне причащения св. Таин»! Обедня начата в три часа. Он опять спрашивал постоянно: «что поют, скоро ли кончится»? К причащению он не мог уже подняться с постели, чтобы сесть в кресло по прежнему, однако же и оставаясь в постели, оделся и облачился по обычаю и, поддерживаемый иподиаконами, ожидал св. Даров. Они принесены в начале пятого часа. Как и прежде, с пламенною любовью и благоговением принял он св. Тайны сперва лжицею, потом, обняв Чашу, ещё причастился Крови и долго не выпускал Чашу из рук, многократно ее лобызая... Выслушав молитвы и сняв облачение, он непрестанно повторял: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко! Господи, приими дух мой»! и, как бы, имев какое-либо обетование свыше, ожидал конца своего с совершенною уверенностью, что он настал.

«Но Господу угодно было к прежним болезням его ещё приложить болезнь, и ещё очистить и более усовершить избранника своего, продолжив несколькими часами предсмертные страдания его, достигшие, между тем, высшей своей степени. Успокоившись несколько после Причащения, он приказал позвать духовника своего, и когда он явился, побеседовал с ним несколько, выслушал от него правило к исповеданию и исповедался и, отпуская его, благословил Евангелием и потом просил подать ещё икону – Трех Радостей. Когда домашние затруднялись найти её, он сам сказал, где она стоит в молитвенной комнате. Простился ещё с некоторыми лицами, келейными своими монахами, послушниками и служителями, и тоже всех благословил иконами, а некоторым и преподал наставление. Затем начались самые тяжкие страдания Архипастыря. Это была последняя борьба жизни со смертью, силы духа с немощью плоти. С шестого часа до десятого длилось его страдательное состояние... Он был весь как в огне и остатки жизни догорали в нём с чрезвычайною силою; внутренний жар так был велик, что пульс его делал до 130 ударов в минуту; дыхание с трудом исходило из груди его. «Что ж это такое? – говорил он много раз самым болезненным голосом; много перенёс я болезней, но такого мучения ещё не испытывал. Но видно так угодно Богу, послать мне такую трудную кончину, видно до конца надобно претерпеть! Буди воля Божия». Думая облегчить страдания, он то переменял непрестанно положение своё, приказывая себя или поднять или положить на бок; то раскрывался и снимал с себя платье и приказывал открыть трубы в комнате и окна, то опять одевался и закрывался, часто требовал питья для утоления палившей его жажды.

«При телесных тяжких страданиях, видимо, болела и душа его; он как будто чувствовал, что Господь как бы оставил его, и что чаяние веры и упование его как бы не сбывается... Это точно были тяжкие минуты того оставления на мало время от Бога, которому подвергает Он самых избранных Своих, дабы после того вскоре с милостью великою помиловать их (Ис. 54:7), и которое испытал на кресте и Сам Божественный Страдалец... Великим испытанием были эти минуты и для окружавших одр умирающего Святителя и по их неопытности в жизни духовной душа страдальца не могла обрести в них для себя достаточной опоры. Наконец, Господь вразумил их, что теперь суетно спасение человеческое, и настало время призвать к одру болящего единую помощь от другого мира. Предложили страдальцу прочитать у одра его молебный канон Богоматери535. «Хорошо, – сказал он болезненно, – вы действуйте, как чувствуете». Зажжены были свечи перед иконами близ одра его и начат канон. С чтением первых тропарей страдания утихли, он успокоился, благоговейно слушал и осенял себя крестным знамением каждый раз, когда читавший произносил: «Пресвятая Богородице спаси нас», а из померкавших уже и полузакрытых очей постоянно струились слёзы... При чтении тропарей хвалитных движение рукой прекратилось и дыхание стало редкое, показывались уже ясные признаки скорой кончины. По окончании канона Богоматери начали читать канон на исход души. В руку умирающего, уже почти охладевшую, дана была зажжённая свеча, на груди положен крест. Движения не было заметно, но свеча в руках держалась твердо, а из закрывшихся очей продолжали струиться слезы... К одру собиралась братия Лавры и собирались извещённые уже другие чада паствы. Окончен канон; дыхание, хотя всё реже и реже становилось, но продолжалось. Стали читать 17-ю кафизму: блажени непорочнии. Жизнь ещё не угасла и тихо, без заметных уже страданий, догорала. Прочитали 17-ю и начали читать 18-ю кафизму – песни степеней. При чтении исторгались последние, уже очень редкие дыхания, и наконец – с последним, тяжелым вздохом, в первую четверть девятого часа блаженная душа Святителя воспарила ко Господу, оставив на лице совершенное спокойствие Праведника...

«Большой колокол Лаврский возвестил Киеву, что любимого Пастыря его уже не стало. С трепетом ожидали известия о сём в городе и потому народ при первом ударе колокола спешил в Лавру поклониться останкам Почившего; страдальческое же тело его облечено в новое, им самим назначенное, одеяние. Когда собралась к почившему осиротившая паства: г. Военный Губернатор со свитою, Члены Консистории, Начальники заведений учебных и многие другие из духовенства и светских сановников, – принесён был пакет с духовным завещанием, хранившийся в ризнице. На нём собственною рукою усопшего было написано, чтобы прочитать завещание прежде всякого другого действия. Вследствие сего оно и прочитано было тогда же с двумя приложениями к нему, и тогда только сделалось известным Киевской пастве, что её Пастырь под святительскими ризами скрывал великоиноческую схиму, и был молитвенником за неё и как Первосвятитель и как ещё Схимонах. Между тем в кабинете приготовлена была архиерейская кафедра со всеми другими принадлежностями архиерейского служения и новым собором лиц, обычных при сём служении. Почившего Архипастыря вынесли со смертного одра, посадили на кафедру и иподиаконы по чину, с обычным возглашением: «да возрадуется душа твоя о Господе» и пением, – облачили его в архиерейское облачение, приготовленное также им самим заранее, а потом сверх малого омофора возложена была на него, согласно с завещанием его, св. схима, новая, но давно уже хранившаяся у него в тайне536. В сём виде Архипастырь-схимник вынесен был в приёмный зал и положен на столе с крестом в руках и Евангелием на груди, также им самим приготовленными, и покрыт, вместо обыкновенного покрова, архиерейскою мантиею. Вслед затем совершена Преосвященным Стефаном с собором сослужащих первая торжественная панихида по усопшем и начато чтение Евангелия. 22 числа вечером в 4-м часу останки почившего положены во гроб, приготовленный тоже им самим ещё за 17 лет пред сим, сделанный из кипариса и хранившийся дотоле в Голосеевой пустыне, в домовой церкви, в алтаре в особом ящике. Тогда же сделан и вынос гроба из покоев в великую Лаврскую церковь, – для чего, собрав последние силы, прибыл и Преосвященный Викарий, чтобы отслужить последнюю службу Архипастырю, которому более двенадцати лет помогал нести крест Первосвятительского служения и, чтобы потом и самому пойти вслед за ним в жизнь вечную. Великим утешением для себя всегда считал почивший Архипастырь служить в большой Успенской, небеси подобной церкви Лаврской, и потому особо завещал и просил совершить чин погребения его в сей именно церкви; и вот семь дней почивали там останки его к радости и утешению блаженной души его, бывшей уже в руце Божией, но конечно ещё сочувствовавшей живо всему, что совершалось с храминою его земною, которая только что оставлена ею.

«Неисповедимый в судьбах Своих Промысл, судивший г. Киеву радость светлых дней Рождества Спасителя мира растворить скорбью о кончине глубоко-почитаемого и любимого Архипастыря, не лишил утешения видеть ещё в эти дни честные останки Почившего и в самых останках иметь утешение веры и надежды христианской.

Сквозь слёзы скорби и печали, у гроба почившего Архипастыря, во дни явления в мире Источника жизни, очам нашим ясно представлялось знамение не тщетного упования в блаженное бессмертие, дарованное нам о Христе Иисусе. Эти дни радости и вместе печали были поистине для Киева торжеством Веры христианской. Во всё время, от 22 до 29 Декабря, Лаврская Церковь и двор день и ночь наполнялись народом. Люди всех сословий и состояний, не только живущие в Киеве, но и приезжавшие из окрестных весей спешили воздать последнее целование Почившему; стены великолепного дома Царицы Небесной были оглашаемы почти непрерывным пением панихид за упокой Архипастыря, которые совершались собором два раза – в 12 часу дня и в 7 часов вечера, и кроме того во всякое время по усердию и просьбе посетителей непрерывно.

О последовавшей кончине в Бозе Почившего немедленно же посланы были телеграммы – а именно, в Кабинет Его Величества и в Св. Синод, и Митрополиту Московскому Филарету и многим другим. Не имея сведений, в каком буквальном содержании были посланы все телеграммы и какие были ответные, мы обратимся лишь к одной из последних – к телеграмме от высокопр. Филарета Митрополита Московского. Он в тот же день537 ответил телеграммою такого содержания: «Разделяю печаль не только Киевской паствы, но и Российской Церкви, а потом и Вашу. Припадите к стопам в Бозе почившего Владыки с мыслью о мне и с последним на земли от меня целованием благоговения и любви, да помолится, да иду по нём в мире – Филарет М. Московский». Затем А. Антоний немедленно, по переносе тела в Бозе почившего в великую Лаврскую церковь, отправил к тому же Московскому Митроп. Филарету письмо следующего (буквально) содержания538.

«Высокопреосвященнейший Владыко, Милостивейший Архипастырь и Отец! – Настаёт всерадостный Праздник Святыя Церкви – Воплощения Господа нашего Иисуса Христа, принёсшего спасительное обновление человеческому роду и всему миру. С сыновним дерзновением поставляю себя мысленно перед Святительское лицо Ваше и вместе с ближайшими и присными чадами Вашими, присущими Вам, приношу Вашему Высокопреосвященству всеусерднейшее поздравление и вместе благожелание, да Господь, воплотившийся нас ради, подаст Вам от неистощимого сокровища благодати Своея вся потребная к временной и вечной жизни и обновит Ваши силы в наступающем новом году к новым трудам и подвигам на пользу всей Святой Церкви».

«Живейшую благодарность приношу Вашему Высокопреосвященству, что подали скорое утешение нам, сирым, в постигшей нас печали, которая и наступающий светлый Праздник превращает для нас в жалость. Земной поклон Ваш я передал гробу Почившего в Бозе, передал и желание Ваше, – но признаюсь, – с прибавлением своего собственного желания, чтобы Ваше желание ещё долго не исполнилось, – да светит нам и да радует нас светом своим хотя Московский Светильник, когда Киевский уже погас. Послужите подольше хотя Вы, Святый Владыко, когда наш Владыка оставил и осиротил всех нас! Сего желал Вам и Почивший, который во время последней болезни своей среди тяжких страданий своих, часто обращался мыслью своею к Вам и высказывал свою глубокую преданность и живейшее сочувствие к Вашему Высокопреосвященству и тесный духовный союз души своей с Вашею. Он рассказывал мне и поручил писать Вам, по своей кончине, свой сон, виденный им в самом начале болезни539. «Видел я, – говорил он, – будто я прихожу в покои Московского Владыки; в руках у меня Казанская Икона Богоматери, вся сияющая лучами. Выходит ко мне Владыка и я встречаю его умоляющим тоном произнесенными словами: «Владыко Святый, помолись Господу Богу, чтобы принял дух мой с миром». Вслед за сим Владыка (Московский) будто бы бросился ко мне, заплакал с горьком рыданием, и я проснулся». Верно, – прибавлял он, – это последняя моя болезнь и мне больше не встать». Так и исполнилось. Незадолго перед кончиною он достал панагию, подаренную ему Вами, ещё в бытность его Ректором Московской Академии, когда Вы приезжали ревизовать эту Академию. Панагию сию он приказал положить с собою в гроб, что и исполнено. Заболел он 7-го Декабря катаром. Но поправился в начале, так что 14-го занимался уже делами, а вечером вдруг страшно заболел и едва пережил ночь. Медицинские пособия ему помогли несколько. Воспаление, поразившее у него правое лёгкое, было не по его уже летам. Ровно неделю страдал он тяжко и во все дни причащался литургийными Дарами, облачаясь сам в малое облачение и оставаясь сперва в Церкви, а потом в спальне в креслах и только последний раз причастился на постели, но всё же в облачении. Надобно было видеть, как обнял он принесенную ему св. Чашу, как целовал её и прильнул к ней устами. Страдания его ещё продолжались после того, «от шестого часа до девятого». Но при воспоминании обо всём этом у меня нет сил писать... Завещание его дало нам знать, что он давно уже принял схиму и наречён в ней «Феодосием». Облачив его, сперва в архиерейское облачение, мы согласно воле его сверх облачения возложили на него схиму; 22-го вынесли в Церковь, а 26-го или 27-го540 думаем совершить погребение, ожидая для сего Преосвященного Подольского. С глубочайшим сыновним смирением и преданностью повергаю себя к стопам Вашим и лобызаю Вашу десницу. Вашего Высокопреосвященства нижайший послушник, Ректор Киевской Академии Архимандрит Антоний».

«В день погребения, 20 Декабря, заупокойная литургия началась в 8 часов утра. Её совершали Преосвященный Евсевий, Епископ Каменец-Подольский и Брацлавский и Преосвященный Епископ Стефан с 8 архимандритами, 2 протоиереями и 2 иеромонахами. Перед окончанием Литургии произнесено надгробное слово541. Отпевание тела по чину священническому совершено теми же Преосвященными при сослужении всего духовенства градского и лаврского. По прочтении Евангелий перед каноном произнесена надгробная речь, после канона – другая. Перед начатием последнего целования наместником Лавры прочитано трогательное и назидательное духовное Завещание в Бозе Почившего. По окончании отшествия, в 3-м часу по полудни, последовал вынос тела на ближние пещеры, где – в надпещерной церкви Воздвижения Креста Господня, – сам Высокопреосвященный назначил своим останкам место вечного упокоения. Погребальное шествие совершилось из церкви святыми лаврскими воротами, через крепость, по предварительно составленному для сего церемониалу. Гроб, содержавший в себе тело Архипастыря, несён был архимандритами, протоиереями и иеромонахами в предшествии градского и лаврского духовенства, в сопутствии властей города военных и гражданских и несметного множества жителей всех званий и состояний, при пении митрополичьими певчими и лаврскими клирошанами сначала выносного канона (Помощник и Покровитель), а потом «святый Боже», и при печальном звоне как на лаврской колокольне, так и при всех градских церквах. Но время шествия от святых ворот до церкви Воскресенской останкам Усопшего отдана была воинская честь отрядами войск, расставленными в линию по всему означенному пространству. По внесении гроба в надпещерную церковь Воздвижения Креста Господня, отпета лития; в заключение её произнесены две прощальные речи. Затем гроб снесён в могилу при пении обоими клирами певчих и всем духовенством «вечная память».

«Так скончал незабвенный Архипастырь Киева своё долголетнее течение, ознаменовал добрым подвигом и важными заслугами Церкви и Отечеству! Так он соблюл, возрастил и плодоносну показал в себе, в скончании жития своего, святую Веру Христову! Всеконечно, соблюден для него и светлый венец правды, его же воздаст ему Господь, в день онь (2 Том 4, 7, 8) в небесном Царствии Своём. Но и здесь – не отъидет память его и имя его поживет в роды родов, и хвалу его исповесть Церковь и память его во благословениих!.. (Сир. 39, 12–13, 45:1)».

После этого изложения, взятого нами из книжки, изданной под заглавием: «Последние дни и пр.» и по местам дополненного, следуют по порядку: во первых, речь, сказанная о. Наместником Лавры перед чтением Духовного Завещания в Бозе Почившего, – затем самоё Завещание с двумя приложениями; потом надгробное слово, сказанное во время Литургии и все прочие речи – вчисле пяти542 и наконец, Церемониал выноса и погребения. Мы не помещаем ни здесь, ни в особом приложении сейчас сказанных речей, так как существенное и более всего характерное содержание их было изложено нами по местам, где подобало. Приведём здесь одну лишь речь (и то в сокращении) о. Наместника, сказанную им перед чтением Духовного Завещания, – а затем во всей буквальной подлинности и самоё Завещание с двумя приложениями.

Впрочем, предварительно этому изложению, мы не можем не уделить несколько строк для выражения тех чувствований, которые преисполняли нашу душу при личном предстоянии гробу в Бозе Почившего во время Литургии и отпевания. «Мы – студенты Академии – стояли в рядах, примыкая буквально к самому гробу (с левой стороны), а я – пишущий, – благодаря своему, выше всех, росту стоял во главе самого первого ряда. Умилительны до глубины души были иные моменты, особливо под влиянием Лаврского погребального пения... В особенности таково было пение Антифонов и песни »Покой Спасе наш с праведными«… Довольно сказать только, что пение этой песни прерывалось несколько раз от того, что буквально все служащие, певшие её вместе с певчими, пели не столько голосом, сколько рыданием, от порывов которого и не могли её сразу продолжать. Столько же трогательно было и самоё последнее целование... Наконец не могу я, в частности, умолчать здесь и о том, что сказано было мною и в Биографии высокопр. Антония, – а именно. «Бывший тогда Ректором Академии А. Антоний, по понятному для всякого его личному родственному чувству, перед самым уже выносом гроба позволил себе приподнять воздух, лежавший на лице в Бозе Почившего, чтобы воззреть на него в последний раз... и тут-то и я, как стоявший ближе всех, имел отраднейшее и навеки незабвеннейшее для меня утешение узреть лик Святителя Божия... сохранившийся во всей полноте спокойствия и светлости, как лик Праведника... Об этом не раз приводилось мне впоследствии с душевным услаждением воспоминать вместе с высокопреосв. Антонием, высказывавшим со своей стороны свои личные самые глубокие чувствования и назидания»...543.

Обращаемся к указанной выше речи и Завещанию, – заимствуя изложение из «Последних дней».

«По окончании чина погребения, перед последним целованием Усопшего, Наместник Лавры приблизился ко гробу и, держа свиток, в коем начертано было Завещание, произнес следующую речь:

«Вот и настал для Тебя, дражайший наш Отец и Архипастырь, давно желанный Тобою, час Твоего отшествия ко Господу. Моления сердца Твоего услышаны. Господь принял дух Твой. Гроб, который семнадцать лет таил Ты от нас, как некую драгоценность и святыню, и у которого в часы богомысленного уединения любил Ты поучатся памяти смертной, упокоил наконец в своих недрах крестоносное тело Твоё, там долго и неутомимо потрудившееся ради Господа, – тело, преукрашенное столькими подвигами Первосвятительства и, в духе древних времён, иноческого по Бозе труженичества; – тело, освященное столькими постами, целомудрием, деннонощными молитвенными воздыханиями, слезами, бдением, предстоянием, коленопреклонениями, священнодейственным рук воздеянием, милостыни подаянием, повседневным благоговейным чтением и слышанием слова Божия, и – наипаче – ежедневным в течение многих лет, живым и действенным общением с самим Источником жизни и святыни в пречистых и животворящих Тайнах Христовых».

«И какое глубоко-трогательное и вместе глубоко-отрадное видение денно-нощно видим мы, вот девятый уже день, в сём небеси подобном, так много любимом Тобою, хpаме! Он денно-нощно полон был во все дни сии верными чадами паствы Твоея, спешившими отдать последний долг своему любимому Пастырю. У нас теперь скорбь, но – она растворена радостью; мы льём слёзы, но эти слёзы наши не горьки. И теперь понятно нам, почему так часто Ты наперёд утешал себя и нас этою любимою Твоею мыслию: – как будешь лежать Ты во гробе... Понятно и то необычайное спокойствие, тот дивный восторг, которого, ещё за два дня до блаженной кончины Твоей, полна была душа Твоя, когда в час полуночный, после долгого молчания, Ты неожиданно проговорив нам: «я помышляю, как буду лежать во гробе», через несколько минут, среди глубокого безмолвия, тихим и прерывающимся, но ещё вполне внятным, глубоко растроганным и умиляющим голосом пропел, к удивлению, всю до конца надгробную песнь «зряще мя безгласна и бездыханна предлежаща, восплачите о мне братие и друзи... и сказал: «вот вам и последняя песнь! – Какая прекрасная песнь, – самая лучшая, кажется, из всех песней!»

Но вот, – эту предсмертную, издавна любимую песнь Твою возгласит над Тобой сама святая Церковь и мы отдадим Тебе последнее целование. Земля, соблюдшая во глубине пещерной святые гробы Богоносных Отцов наших, житию которых поревновал Ты, готова хранить и Твои драгоценные для нас останки на месте, которое Ты сам избрал ещё за двадцать лет до блаженной кончины Твоей. Что ж ещё оставляешь в залог любви Твоей, богоспасаемой пастве Твоей, и столько возлюбленной Тобою Лавре и всем предстоящим Твоему гробу? Какое от Тебя ещё нам наследство? Какое последнее Твоё к нам слово?

Велико-иноческая святая схима, семнадцать лет уже Тобою втайне носимая, и ныне, вместе со святительскими одеждами покрывающая тело Твое, явила уже нам одну из заветных таин Твоего святоподвижнического по Бозе жития. Благослови же Владыко святый исполнить нам и последний завет Твой: – открыть всем последнюю Твою волю, Tвоё последнее, предсмертное, к нам завещание! Внемлем братие и отцы».

Вслед за сим прочитано было самоё завещание с двумя особыми к нему приложениями.

«16-го Апреля 1847 года. Прошу и смиренно умоляю Епархиальное и Лаврское начальство, по кончине моей, совершить погребение в соборной Киевопечерской Лавры церкви Успения Божией Матери и предать бренное и грешное тело моё на ближних св. пещерах, в Крестовоздвиженской церкви, на правой стороне у стены, против чудотворной Казанской иконы Божией Матери. Памятника прошу не делать, а только в стене утвердит доску с приличною надписью. Тело моё прошу положить в приготовленном мною гробе, который хранится в домовой церкви преподобного Иоанна многострадального в Голосеевой Пустыни. Смиренный Филарет, недостойный Митрополит Киевский собственноручно подписуюсь и именем Господа нашего Иисуса Христа прошу и молю исполнить сие моё завещание».

Тоже повторяю 17 Ноября 1851 года.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, Аминь.

«По сокровенному и неизглаголанному желанию и влечению сердца моего дан мною пред Господом Богом обет восприять на себя великий ангельский образ – святую схиму. Обет сей исполнен мною пред всевидящими очами Господа Бога и Спасителя моего Иисуса Христа, с наречением имени преподобного отца нашегоФеодосия Печерского. Посему прошу и молю Духовный Собор святыя Киевопечерския Лавры, по кончине моей, облечь грешное моё тело в святую схиму, хранящуюся в келлии моей, в особом ящике, которую и возложить сверх одежды новой, приготовленной на погребение моё. Паки и паки прошу и молю и завещаю именем Господа и Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа исполнить сие смиренное желание сердца моего неизменно. Смиренный Филарет, Митрополит Киевский».

28 Сентября 1857 года

В день памяти Преподобных Отец наших Печерских.

Окончив чтение, читавший заключил оное следующими словами: «Святителю Божий, – Архипастырю и Отче наш! – слышим слухом сердца драгоценные, отеческие заветы Твоя, с любовью приемлем и лобызаем их и, Богу содействующу, будем свято хранить их. Этим только и можем мы достойно почтить навсегда драгоценную для нас память Твою».

«В Бозе Почивший Архипастырь наш завещал не ставить никакого памятника над его могилою. Но принадлежа к числу тех, коих »память во благословенних«, он всею своею жизнью оставил неизгладимую память в сердцах всех и каждого, кто только видел его и ведал об нем. Эта память будет несомненна жива в потомстве вместе с памятью о тех, которых в Бозе Почивший избрал для себя и самоё место посмертного покоища»548.

«При сей знаменательной усыпальнице в Бозе Почившего достоблаженного Святителя и Отца нашего не нужно наше скудное слово. Для души и сердца эта усыпальница сама говорит и много и поучительно. Буди же благословен Учителю благий! Ты наставляешь нас на путь истины и спасения и по успении Твоём»549.

В Завещании в Бозе Почившего читающие видели, выраженные им, смиренное желание и прошение: «предать бренное и грешное тело моё на ближних св. пещерах в Крестовоздвиженской Церкви на правой стороне у стены против св. Чудотворной Казанской иконы Божией Матери; памятника же не делать, а только в стене утвердить доску с приличною надписью». Избрание в Бозе Почившим этого именно, а не иного места для своего покоища, – скажем словами одного из Преемников его, – «красноречивее и действеннее всякого слова вещает и нам – всем и каждому столько глубокознаменательного и поучительного, что возможно только более воспринять сердцем и чувствовать, нежели рассуждать и выражать словами.– Да! Если он сам – Почивший и зде ныне предлежащий безмолвствует, – то одно присутствие гроба его именно при самом входе в пещерные виталища мужей Праведных, нетленно и чудодейственно почивающих550, более внятно и выразительно, нежели членораздельные звуки человеческого голоса, говорит всем и каждому, переступающему через сей священный праг: приидите и видите... и пр.»

Избрание высокопр. Филаретом описываемого места для своего погребения, действительно, кроме духовно-назидательного значения, замечательно и в том отношении, что до сего времени никто из Первосвятителей Киевских не был погребён вообще в Лавре; – равно как никто из них не имел и постоянного жительства в Лавре. В лице высокопр. Филарета положено, таким образом, самое первое начало и тому и другому. Но замечательно, что все один за другим Преемники его последовали этому примеру неизменно; высокопреосвященные Митрополиты – Исидор, Арсений, Филофей имели постоянное жительство в Лавре, равно как тут же постоянно жительствует и нынешний высокопреосв. Митрополит Платон. Наконец двое из почивших Преемников – Митрополиты – Арсений и Филофей избрали себе и места для своего погребения, по примеру же высокопр. Филарета, нигде, как совместно с его могилою; – равно как и самые могилы их, подобно, как и могила первого, тоже не имеют никаких памятников, а над каждой из них в стене утверждены только металлические небольшие доски с надписями, подобные доске над могилою высокопр. Филарета. Представим самое описание последней.

Доска, утвержденная в стене над могилою высокопр. Филарета, довольно значительной толщины, медная позолоченная. Длина её (поперёк стены) двенадцать вершков, а ширина (сверху вниз) девять вершков. В верхней части этой доски сделаны рельефные изображения следующие: на самой средине – митра с крестом; с правой стороны её клобук Митрополитский, а с левой – куколь Схимнический. Несколько повыше этих предметов рельефно же изображены по обеим сторонам – с правой – рипида и трикирий, с левой – рипида и дикирий. Под этими же изображениями сделана вырезная, крупными буквами, надпись следующего содержания:

«Здесь покоятся останки Синодального Члена Высокопреосвященнейшего Митрополита Киевского и Галицкого и Священно-Архимандрита Киево-Печерския Лавры Филарета, в схимонасех Феодосия. Родился 17-го Апреля 1779-го года; пострижен в монашество 7-го Ноября 1798-го года; рукоположен во Епископа 1-го Июня 1819-го года; Митрополитом Киевским и Священно-Архимандритом Киево-Печерские Лавры пожалован18-го Апреля 1837-го года; принял схиму 13-го Августа 1841-го года. Скончался 21-го, погребен 29-го Декабря 1857 года».

Доска с надписью укреплена в стене в расстоянии от пола на два аршина с четвертью. Над этою же доскою, – выше на три четверти аршина, – находится киоть, устроенная в виде равноконечного креста, в которой размещены пять икон, кои все одинакового размера – в вышину девять вершков, а в ширину семь вершков. Иконы эти следующие и расположены в крестообразной киоти в таком порядке: в самой средине – икона Покрова пресвятыя Богородицы в ряд с нею – с правой стороны Икона св. Священномученника Симеона Епископа Персидского, – а с левой Св. Преподобного Феодора Сикеота; наверху же над иконою Покрова – Икона св. Праведного Филарета милостивого, а внизу – икона св. Преподобного Феодосия Киево-Печерского. Относительно устройства и этой киоти с иконами, сколько нам известно, за несомненное, не было никакого распоряжения и даже намека со стороны самого высокопр. Филарета. Мысль об устройстве её возникла уже впоследствии и собственно в том значении, чтобы всеми этими иконами изобразительно представить следующее: Иконою Покрова Пресвятыя Богородицы то, что в Бозе Почивший родился при церкви во имя Покрова и питал, – как известно читателям, – особеннейшие чувствования веры к Покрову Пресвятыя Богородицы; – иконою же – Священномученника Симеона – то, что он родился в день памяти сего Святого – 17 Апреля; – иконою же третьею, – что он наречен был при св. Крещении Феодором; – иконою св. праведного Филарета милостивого – обозначит имя его, принятое в монашестве, – а наконец, последнею иконою – имя его в схимничестве. Все поименованные иконы одного письма и простой работы, равно как и киоть сделана простая без всякой резьбы и украшений. Внутренность же самой могилы устроена так, что в неё есть сход до самого нижнего уровня её, а в ней на правую сторону к самой стене сделана, так называемая, ниша на высоте от самого низу на аршин с четвертью, длиною же и шириною в размере самого гроба, поставленного в этой нише551. Закров над всею могилою сделан из обыкновенных досок и наложен совершенно в уровень с полом церковным; он покрыт обыкновенно бывает простым ковром, на котором находится постоянно аналойный столик невысокий, а на нём значительной величины крест на небольшом пьедестале. Перед этим аналойным крестом и совершаются обыкновенно панихиды, как соборные, назначенные в известные времена по определению Лаврского Начальства, так и все, которые совершать просят усердствующие. При одном взгляде на всю эту обстановку места покоища в Бозе почившего Иерарха, отличающуюся такою смиренною простотою, так и чувствуется и зрится то же самое, что и там, куда прямо от сего места ведёт открытый вход, – т. е. «в пещерных виталищах нетленно и чудотворно почивающих святых Божиих Угодников»... Потому-то, и перед входом для благоговейного святого поклонения последним и при выходе от них, так и влечётся и взор, и сердце для отдания долга молитвенной памяти с подобающим поклонением и на месте покоища первого...

И действительно, нужно быть только личным непраздно-мысленным очевидцем, чтобы признать и убедиться в истинности и искренности всего, что бывает, в среде вообще богомольцев и всех приходящих, на описываемом месте покоища в Бозе почивающего Иерарха-Схимника Филарета – Феодосия!... При виде же всего этого, так и вливаются в самую глубину души те мысли и истины, которые выражены были, между прочим, в одной из надгробных речей. «Приникнем, братие, благоговейною мыслию в святилища таин Всевышняго и увидим, что предел жизни земной для избранных Его не есть предел служения последних, но начало нового и вящего молитвенно-ходатайственного за всех земнородных... Так и наш Архипастырь, яко истинно избранный, если оставил нас здесь, то в сердце своём он перенёс нас всех туда... дабы там еще сосредоточеннее молить о нас Отца Небесного яко о присных чадах своих и ближе у самого Престола Его выну ходатайствовать о сугубых дарах всеспасительной благодати в укрепление нас при немощах наших и в преуспеяние во всём том, в чём и чем он сам подвизался и преуспевал вседейственною благодатию Божиею, взем ярем Господень от самой ранней юности своея и не озираясь вспять, дóндеже управлен был в Царствие Небесное. О! Пастырю наш благий! укрепи же нас Твоим последним богословением в сих утешительнейших и священных чувствованиях верования и упования нашего, и сохрани, и возрасти во многоплодии всё, посеянное Тобою в пастве твоей и в сердцах всех ведавших Тебя и послушавших слово истины из уст Твоих, всегда спасительное, живое и действенное для всех и каждого»! А кто же – эти ведавшие и послушавшие!.. Ответ на это мы встречаем в другом надгробном слове552 – ответ, к которому приклонит слух свой, всеконечно, и всякий не только лично ведавший и послушавший, но – позволим себе сказать, – и прочитавший всё настоящее наше посильное повествование, в котором фактически изображено всё то, что выражено в нижеследующих поучительнейших словах церковного проповедника.

«Отцы и матери семейств! напечатлейте неизгладимо в сердцах своих, что стремление к доброму подвигу в первый раз возникло в сердце Почившего Архипастыря нашего при чтении глубокознаменательных повествований о жизни Святых Божиих. Не забывайте, что он с радостью сердечною вспоминая об этом, с болезнью сердца отзывался о теперешнем обычае – учить детей всему и полезному и бесполезному, кроме только единого на потребу, так что дитя, выучившись всему, не только не знает, но часто не умеет и читать книг церковных».

«Мужи именитые, почтенные величием и славою! Поучитесь из жизни Почившего, стоявшего на свещнице святительского служения старейшей кафедры Церкви Poссийской, – как можно и на высоких степенях славы и величия не забывать о высшем звании христианина и ходить достойно сего звания».

«Мужи богатые, наделённые от Господа в изобилии всеми благами мира! Научитесь из примера Почившего, – как во спасение своё употреблять избытки достатков своих».

«Юноши, крепкие силами телесными, не растратившие и даров духовных! Смотрите, – какое ещё здесь на земле благо для человека в летах зрелых, а особенно в летах преклонной старости, если он от юности своей неуклонно следует заповедям Божиим; что же будет там – на небе»?

«А для всех же вообще мне слышится, – и да услышится каждым, – от гроба сего такое наставление: «Блюдите веру Православную, яко зеницу ока; неуклонно держитесь св. Церкви, как спасительного Ковчега Божия: стяжите память смертную, как охранение от всех искушений и соблазнов греха; старайтесь воспитать в сердце любовь к Сладчайшему Господу Ииcycy Христу, сколь можно чаще соединяясь с Ним в св. Тайнах Его; стяжите терпение и благодушие в скорбях и напастях, преданность в волю Божию во всех житейских обстояниях. Если исполните сие, не далече будете отстоять от царствия Божия».

Впрочем, если бы кто помыслил, что в приведённых словах проповедовавших могла быть принесена, так или иначе, дань, так называемого, панигиризма и самые проповедовавшие лица были более или менее не независимы от общих и своих личных впечатлений и чувствований, по причине самой поразительности факта и трогательности всех действий при отдании последнего церковно-молитвенного долга в Бозе Почившему Архипастырю, – то развернём два других свитка, в которых содержатся вещания тех, которые предстали гробу в Бозе Почившего спустя долгое время, – один через год, а другой через три и предстояли перед ним, как высшедостойнейшие Иерархи и Преемники его Первосвятительского служения. И что же услышим мы в этих вещаниях самих Первосвятителей?! Услышим то, чему труднее всего может верить наш маловерный век, способный и готовый, скорее и более всего, по изречению св. Апостола, влаяться всяким ветром учения, навеваемого, по выражению одного из упоминаемых теперь нами Первосвятителей, духом времени излишне прихотливого, своенравного, мудрствующего паче, неже подобает мудрствовати и не о том, ο чем подобает»... Да! мы услышим в вещаниях обоих Первосвятителей или точнее увидим в лице и собственном состоянии их то, что свойственно только истинно смиренномудрствующим о Господе!! В самом деле трудно определить, – при всем вожделеннейшем вникании в содержание двух этих речей, сказанных Первосвятителями на месте самого покоища в Бозе Почивающего их Предместника – желали ли они поучать здесь своих пасомых и всех предстоявших или более всего чувствовали и сознавали духовную потребность в поучениях для самих себя, и не в поучениях только, но и в самом восприятии, – как изрек один из них, – «того великого и высокого духа и той благодатной силы, с которыми так благоуспешно и благоплодно управлял их Предместник бывшею его паствою и им теперь, преемственно, вверенною от Господа».

Представляем благовниманию читающих подлинное содержание указываемых речей553, из коих первая была сказана бывшим непосредственным Преемником высокопр. Филарета – Высокопреосвященнейшим Исидором, назначенным из Экзархов Грузии на Киевскую Митрополию в 1858 г., и вторая – Высокопр. Арсением, поступившим на Киевскую Митрополию из Архиепископов Варшавских в 1860-м году. Обе эти речи были произнесены после служения Литургии и панихиды в день ангела в Бозе Почившего– 1-го Декабря на месте самой его могилы.

Речь Высокопреосвященнейшего Митрополита Исидора, нынешнего Первосвятителя С.-Петербургского.

«Вечная память Тебе, достоблаженный Святитель и Отец наш! Она не умрет во устах и в сердцах наших. Отдалённые роды будут воспоминать имя Твоё с благоговением.

При сей благознаменательной усыпальнице в Бозе Почившего, не нужно наше скудное слово. Для души и сердца она сама говорит и много и поучительно.

Не будем нарушать его покоя суетными похвалами. Смиренномудрый не искал их в жизни, – не требует и по смерти. Его похвала у Бога и слава в Бозе!

Преклонив главу свою под сению св. образа Христа Спасителя и Царицы Небесной, Обители Коей посвящены были многолетние труды его, Святитель как бы говорит нам: «вот моё упование и покров! В милосердии Господа и заступлении Матери Его и вы обрящете и утешение в скорбех, и силу в немощех, и врачевание недугов душевных и телесных».

Сколько назидательных мыслей внушает самоё место, избранное им для упокоения бренного телесе своего. Благочестивая душа, любившая уединятся в сии св. пещеры и молитвенно беседовать с друзьями Божиими, в глубоком смирении избрала себе жребий как бы придверника у входа в сей чертог Праведников, богатно украшенный сокровищами духовными и славою нетленных Мощей их. Не внятно ли для сердца это смирение говорит нам: «сюда-сюда обращайте ваши мысли и желания. Возьмите свои светильники веры и любви и идите за мною; – я вам поведаю дела Угодников Божиих и они дадут вам дух умиления, согреют сердце любовью ко Господу, вдохнут соревнование к подвигам благочестия. Буди же благословен, Учителю благий! Ты наставляешь нас на путь истины и спасения и по успении Твоём. Вечная память Тебе, Пастырю Добрый! Помяни нас в молитвах Твоих»554.

Речь Высокопреосвященнейшего Арсения, бывшего Митрополита Киевского.

«И так сбылось Твоё слово предвещательное, Иерарх приснопамятный, и совершилось желание Твое давнее... Я, по судьбам Божиим, здесь – на том самом месте, которое, назад тому несколько лет, Ты сам лично указал мне, как место своего посмертного покоища до дне великого и просвещенного... Я в Твоей любимой Обители, о которой Ты, в продолжении всего своего пребывания в ней, так усердно и ревностно заботился, – на той самой Кафедре, на которой столько лет восседал Ты с толикою славою. Но где тот великий и высокий дух и та благодатная сила, с которыми Ты так благоуспешно и благоплодно управлял вверенною Тебе паствою? Почто Ты не оставил их своим Преемникам?! Для чего, по крайней мере, меня немощного и духом и телом не предварил Ты, подобно Илии, о времени Твоего отшествия из сей юдоли земной, дабы и я, подобно Елисею, мог испросить у Тебя милоть Твою и с нею дух сугубый, иже в Тебе, столь нужный и благопотребный и по обстоятельствам настоящего времени, излишне прихотливого и своенравного, и по всеобщему настроению умов к переменам неизведанным, к нововведениям не всегда безопасным?.. И ты по любви своей к благу человечества, верно, не отказал бы мне.

Но нет ответа на наши воззвания; нет гласа послушания на наши вопрошения: безмолвно почивает Тот, который не любил молчать, когда призывали его к слову, благо Церкви и польза ближних; – неумолимая смерть на веки сомкнула уста его благоглаголивые.

Сомкнула, – бесспорно; но только для нас, а не для Бога. Там он и ныне, как прежде, вопиет ко Господу об нас и о нашем спасении; и мы веруем, что молитвенный вопль его и по ту сторону гроба не останется бесплодным.

Он безмолвствует, – но его безмолвие не громче ли и не красноречивее ли всякого другого слова, взывает к нам: «сюда, сюда – к подножию Спасителя, при котором мне ныне так отрадно и радостно в чаянии жизни вечноблаженныя покоится, – сюда придите вси труждающиися и обремененнии грехами и скорбми многими, и в нём обрящете покой душам вашим; оставьте суету мирскую и кладенци мира сокрушенные, не могущие содержати воды спасительныя...

Он – Архипастырь и отец наш безмолвствует, – но присутствие гроба его при самом входе в пещерные виталища мужей праведных, нетленно и чудодейственно зде почивающих, разве менее внятно и выразительно, нежели членораздельный звук человеческого голоса, говорит всем и каждому, переступающему через сей священный праг: «придите и видите, коль благ и милостив Господь ко всем воистину любящим Его и соблюдающим заповеди и оправдания Его, в самом тлении украшая и увенчивая их нетлением и в смерти бессмертием, их же взирающе на скончание жительства, подражайте их вере?

«Утешимся убо, возлюбленные братия, в утрате нашей и возблагодарим в Бозе Почившего Святителя Отца нашего за дарование нам столь великого утешения в самом избрании им для себя покоища на сём месте, в сей ограде благоухающей святыни… Будем от времени до времени приходить сюда и при его гробе поучаться его добродетелям; возобновляя в памяти светлые стези его на разных поприщах его высокого служения, будем приучать себя ходить по ним с такою же непоколебимою верою в Бога и любовью к ближним, с таким же благодушием и терпением в скорбях и напастях, с какими он прошёл весь свой многолетний путь жизни от начала до конца, и вместе молится об нём, да сопричтет его Господь к сонму Избранных Своих, с которыми он любил молитвенно беседовать при жизни и жаждал верою упокоиться купно с ними и по смерти, а потому и возжелал возлечь в мертвенных своих останках не где-либо, как при самом входе в их, благоухающие святынею, виталища».

Итак, если для кого-либо не довлело бы свидетельство приведённых выше слов в надгробных речах, то при двою сих свидетелех – самих Преемниках в Бозе Почившего – Первосвятителях Российской Церкви, да станет глагол истины, изреченной Премудрым: – «Не отъидет память Его – в Бозе Почившего, – и имя поживет в роды родов. Премудрость его поведят людие, и хвалу егоисповесть Церковь». (Сир. 39:12–13). Потому-то и мы поставили в самом начале нашего труда555 это изречение, как оправдавшееся во всём житии и деяниях в Бозе Почившего.

Этими отраднейшими и поучительнейшими мыслями и истинами мы и готовы были бы закончить все наше повествование, в том вожделенном и несомненном убеждении и уповании, что и все, со вниманием прочитавшие его, признают эти мысли и истины во всём их значении. Но за нами остается ещё недосказанное слово именно о том, что выражено нами, вслед же за вышеприведённым изречением Премудрого, в следующих словах:

«Сто слишком лет протекло от рождения и тридцать – уже после блаженной кончины Высокопреосвященного Филарета, бывшего Митрополита Киевского; но доселе не явилось в нашей литературе цельного и полного жизнеописания этого Святителя Божия, бывшего истинно светильником и украшением не для Киевской только паствы, но и для всей Православной Русской Церкви»556.

Эти слова не наши только, как собственные; мы встречали их, хотя и не в тожественных выражениях, и на страницах современной литературы. Нашими же признаём мы их в том смысле и в той мере, насколько, естественнее всего, должны были быть присущи нам самые мысли и намерения и желания, когда только мы благословлялись предпринять свой труд составления Биографии в Бозе Почившего Первосвятителя. Скажем более, – эти слова были выражаемы и самим тем, кто благословлял нас на сей труд и, наконец, завещал выполнить его. Мы разумеем в Бозе почившего высокопр. Антония, бывшего Архиепископа Казанского, который, – о чем сказано было нами в предисловии к его Биографии, – сильно озабочивался этим делом и положительно укорял себя, что прошло столько уже лет по кончине его дяди, завещавшего лично ему составление своей Биографии, а он не мог собраться и приступить к этому... и что, пожалуй, дело выйдет слишком опоздалым и, таким образом, и самая память о в Бозе Почившем может значительно ослабиться... Такие и подобные мысли и чувствования высокопр. Антоний высказывал в особенности по поводу двух фактов; во первых – когда скончался (19-го Ноября 1867 г.) высокопр. Митрополит Московский Филарет; и во вторых, – когда исполнилось, в 1879-м году 17-го Апреля, столетие со дня рождения высокопр. Филарета Киевского. В первом разе высокопр. Антоний, как бы в чувстве ревности, в отношении к своему дяде высказывался так: «вот, видишь, как торжественно совершено погребение Московского Владыки, – сколько собралось Святителей и в том числе из Членов Св. Синода… и Св. Синод не замедлил распорядиться о повсеместном во всей России совершении заупокойных молений и о поминовении Усопшего в течение целого года». Затем же, – как только вышла, немедленно по кончине высокопр. Митрополита Московского Филарета, книга г. Сушкова, – Владыка Антоний ещё более приложил это к сердцу. «Вот видишь, – говорил он, – какие добрые люди нашлись, что смертные останки Московского Владыки не успели ещё, как говорится, и остыть, а уже о нём создана такая огромная книга, как есть – почти целая биография... и нет сомнения, с каким особенно живым сочувствием она будет прочитана всеми и всюду»... Наконец, в самый же день исполнившегося столетия своего дяди-Владыки Филарета, высокопр. Антоний всего более восчувствовал всю свою виновность... «Ах! как бы вот было особенно благовременно издание Биографии Владыкиной – «к нынешнему дню столетия его»!! Но увы! я теперь вижу ясно, что и сам-то первый не доживу, чтобы увидеть исполнение, возложенного на меня, дядею долга по его завещанию...» (высокопр. Антоний спустя семь месяцев после этого скончался). При этом же выражено было высокопр. Антонием и то чувство прискорбия, что самый день столетия дяди его остался как бы никем не замеченным?! О! как бы Господь благословил и благопоспешил хотя тебе исполнить твой труд, который я тебе теперь окончательно завещеваю... ты этим снимешь и с меня хоть половину виновности моей перед Владыкою-дядей». Да, вот почему вышеприведённые слова мы и признаём и по праву и по долгунашими, так как и самые мысли и чувствования высокопр. Антония были и обращены прямо лично к нам.

Впрочем, прилагая к себе, выраженные лично высокопр. Антонием, мысли и чувствования, мы тем не менее, позволяем себе сказать, что разделяем их не все и вообще не во всей полноте и точности их значения. И в своё время мы разумели эти мысли и чувствования не иначе или, по крайней мере, более всего в том отношении и смысле, что они были совершенно естественны в приложении к личному состоянию выражавшего их, как ближайшего родственника и по плоти и по духу, ... почему они и отзывались, – как замечено нами, – похожими и на ревность и самоукорение. Правда, нам приводилось слышать не раз и от довольно многих лиц, в роде и смысле таких же рассуждений относительно напр. оставшегося совершенно неизвестным, дня столетия высокопр. Филарета Киевского, особливо, когда совершилось особенно торжественно во всей Империи празднование дня столетия высокопр. Филарета, Митрополита Московского (26-го Декабря 1882 г.) и, отчасти, относительно торжественности погребения последнего и повсеместного поминовения его; таковые же бывали рассуждения и относительно того, что о высокопр. Филарете Киевском почти что нигде и ничего особенного не напечатано... и что имя и память его, таким образом, сразу сокрыты как бы под спудом... А впрочем, присовокупляли некоторые, – и писать-то о Митрополите Киевском Филарете можно и должно разве только одно, – что он был-де, действительно, истинный и монах и великий подвижник, а от того-то он принял даже и схиму, хотя и потаённую».

Все эти мысли и рассуждения, начиная с выраженных покойным высокопр Антонием, конечно, имеют под собою своего рода и в своей мере почву и основание. На некоторые из этих мыслей есть указания даже и в литературе. Так напр. относительно мнения о высокопр. Филарете, как исключительно о монахе-аскете, читатели припомнят, конечно, приводимые нами в своём месте557, такие буквальные слова, – взятые со страниц Исторического Вестника: «Не безызвестно, что высокопр. Филарета, Митрополита Киевского обыкновенно считали и считают исключительно монахом-аскетом и по убеждениям, и по жизни, и потому как бы чуждым совершенно всяких земных дел и проч.; – между тем как эти дела (о которых сказано в указанном месте) изображают и освещают личность его с такой стороны, о которой меньше всего известно и в печати, и даже для лиц, достаточно знавших его, именно со стороны и его дальновидности, и житейской мудрости, и опытности и проч.»558 Так точно и другой Автор, нами прежде упоминавшийся, рассуждает в этом же отношении о высокопр. Филарете так: – «Как высоко стоял высокопр. Филарет, Митрополит Киевский в общественном мнении, каким почётом окружено было его имя, – это можно видеть из тех, хотя и немногих биографических сведений о нём, какие можно встретить в разных духовных журналах. Все с глубоким уважением относились к нему, пока он жил и действовал; когда же его не стало, повсюду скорбели о нём. Между тем должно сказать, что доселе он не возбудил ещё к себе и своим трудам должной внимательности. Доселе не только не имеется в печати хотя бы и краткого, но цельного жизнеописания его, не сделано и оценки его деятельности административной и в прочих отношениях; нет даже отрывочных, более или менее полных и подробных, биографических о нём сведений. Его скорее и более всего считают только за аскета и консерватора»...

Что же касается тех мыслей и чувствований, которые по преимуществу выражал высокопр. Антоний по ревности о чести и славе своего дяди, т. е., что и к кончине и погребению его отнеслись как бы безучастно Святители Русской Церкви, и что самый день столетия в Бозе Почившего прошёл совершенно незамеченным, то ответом на это да послужит и нам самим и всем, истинно почитающим ими память в Бозе Почившего, истинно богомудренные слова Того, Кто наименовав его «достоблаженным Святителем и Отцом своим и нашим» рек: «Не будем нарушать его блаженного покоя земными похвалами!.. Он – Смиренномудрый не искал их в жизни своей, – не требует и по смерти. Его похвала у Бога и слава вся в Бозе»...559.

Наконец, что сказать о том, о чём так сильно сокрушался и в чём сам себя укорял и винил покойный же Владыка Антоний, когда только представлял себе, что на слишком долгое время задлилось составление Биографии его Дяди?! Употребить ли в ответ на это обыкновенное выражение «хотя и поздно, но лучше чем никогда, – или повторить слова Премудрого: »всему своё время» или, что всего точнее и справедливее, признать здесь истину, изреченную тем же Премудрым: «В Руце Господни власть земли, и потребного (мужа) Он воздвигает во время на ней» (Сир. 10:4) и следовательно, остается доказать, – Он же Сам Единый вο время же благопотребное воззывает и являет на земле и имя, и память, и житие, и деяния всех таковых мужей, по реченному: «Блаженни умирающии о Господе. Ей, глаголют Дух: да почиют от трудов своих; – дела бо их во след их грядут» (Откр.). И не так ли поступает и сама История, разумеемая во всей строгой точности её значения, как по выражению самого слова Божия, –книга бытия человека (Быт. 5:1)? История не спешит вносить в свои вековечные скрижали и имена, и деяния лиц, и самые события и факты, как говорится, по горячим следам, а собирает их до времени только на страницах своих летописей, предоставляя и право, и задачу окончательного суда и оценки потомству и вообще самому времени. Время же, разумеемое историческое, и есть лучший ипробирщик и оценщик... даже самых исторических сказаний и, в особенности, тех в них взглядов, какие установляются по ближайшим только соображениям и с одной феноменальной стороны, а не в цельной, так сказать, панораме всех, и предшествующих и последствующих, данных, более или менее непосредственно относящихся к самим предметам повествования, как неотъемлемых, так называемых, атрибутов и аксессуаров, личных ли, или фактических; – одним словом – когда установляются указываемые взгляды вне времени – в значении его духа и status-quo и притом, простирающихся на целый, более или менее целостно сложившийся и определившийся в своём характере и значении, период, повременно переживаемого «бытия человека» (Быт. 5:1). И вот в силу этого-то, так сказать, аксиоматически-исторического требования мы и вели свой труд не иначе, как в указываемом смысле и виде, – а потому и озаглавили наше биографическое повествование так:

«Высокопреосвященный Филарет, в схимонашестве» Феодосий (Амфитеатров), Митрополит Киевский и Галицкий, и его время».

***

Благословившись издать в свет настоящий свой посильный труд, мы питаем одно всеискреннейшее чувство желания и упования, «дабы, – скажем поучительнейшими, прежде приводимыми, словами нашего, знаменательнодолгоденствующего Маститейшего Первосвятителя Царственного града, – в Бозе почивший достоблаженный Святитель и Отец наш, как во всём житии своём оправдал на себе слово Господне – »Иже сотворит и научит, сей велий наречется в Царствии небеснем» (Мф. 5:19)560, поучая житием своим, так и по блаженном успении своём, да наставляет на путь истины и спасения всех, ревнующих шествовать по благим стезям жития и всех деяний его, какие кто узрит и найдет приложимыми и благоисполнимыми для себя и по званию, и состоянию своему в предлагаемом для назидания подробном жизнеописании его. В этих собственно, Богу свидетельствующу, чувствах и помышлениях, и целях, был принят на себя и выполнен нами настоящий труд наш, весь посильный успех в котором мы приписываем, по вере нашей, благословению и молитвам самого же достоблаженного в Бозе Почившего Первосвятителя, предстательством и ходатайством которого пред Престолом Всевышнего да управится и прочее время живота нашего по стезям его, столько назидательным и богоспасительным, насколько могли мы чувствовать и воспринять это в глубине души нашей во всё продолжение труда нашего. Сего молитвенно братски о Господе благожелаем и всем читающим!

***

Аще кто изъ чтꙋщихъ каѧ либо въ писанїихъ нашихъ писательскаѧ, иои инаѧ погрѣшенїѧ и неисправленїѧ обрѧщетъ, любовїю ксѧ да покыетъ, могїй е исправити да исправитъ.561.

Конец и Богу слава.

Автор – Архимандрит Сергий.

Казань, Зилантов Успенский Монастырь.